стр. 1
(всего 2)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

Тихонравов Ю.В.
Т 46 Геополитика: Учебное пособие. - М.: ИНФРА-М, 2000. -269 с. - (Серия "Высшее образование").
ISBN 5-16-000130-1


Геополитика - наука на стыке политологии и географии. Она получила широкое призвание как среди политиков, так и в системе образования России. Учебное пособие освещает основные грани геополитики в виде строгой системы. Дан подробный обзор главных геополитических теорий.
Для студентов высших учебных заведений.




































СОДЕРЖАНИЕ
ПРЕДИСЛОВИЕ
5
ВВЕДЕНИЕ
7
1. НАЧАЛА ГЕОПОЛИТИКИ
10
§ 1 . Взаимосвязь природы и политики как предмет
познания

10
§ 2. Определение геополитики: идеология или наука
13
Дефиниция геополитики
13
Проблема научности геополитики. Геополитика
в системе знания

18
Геополитика и экзистенциальная география
22
Методология геополитики
25
Геополитика как идеология
30
Геополитика и биополитика: связь геополитики
с расовой теорией

33
§ 3. Предыстория геополитики
(географическое направление в социальной мысли)

34
II. КЛАССИЧЕСКАЯ ГЕОПОЛИТИКА
51
§ 1. Антропогеография (Ф. Ратцель)
51
§ 2. Система геонаук (Р. Челлен)
62
§ 3. Концепция "Срединной Европы"
68
§ 4. Концепция "Морской силы" (А. Мэхэн)
70
§ 5. "География человека" (П. Видаль де ла Блаш)
76
§ 6. Геоистория (X. Маккиндер)
81
§ 7. Имперская геостратегия (Н. Спикмен)
93
III. ГЕОПОЛИТИКА И НАЦИЗМ
106
§ 1. Имперская геоидеология (К. Хаусхофер)
106
§ 2. "Журнал геополитики". 1924 - 1944
(А. Хаусхофер, Э. Обет, О. Маулль, К. Вовинкель)

117
§ 3. Геоюриспруденция (К. Шмитт)
127
§ 4. Геометодология (А. Грабовски)
135
IV. РЕВИЗИЯ ГЕОПОЛИТИКИ
144
§ 1 . Англо-американская геополитика
147
Атлантизм
149
Неоатлантизм
156
Мондиализм
164
Полицентрическая геополитика
169
Консервативная геополитика
179
§ 2. Немецкая геополитика
182
Новый "Журнал геополитики"
182
Геомарксизм
197
§ 3. Новая европейская геополитика
199
Геополитика "новых правых"
201
Неомондиализм
210
Географическая идеология
212
Журнал "Геродот"
215
География как альтернатива геополитике
219
§ 4. Русская геополитика
230
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
256
ПРЕДИСЛОВИЕ
Изложение геополитики в рамках пособия, предназначенного для общезначимых учебных целей, нуждается сегодня в специальном оправдании не меньше, чем аналогичное изложение, например, основ марксизма или оккультных наук. Относительно геополитики возникает целый комплекс сомнений: во-первых, не является ли данная отрасль знания общественно опасной и внутренне связанной с чудовищными событиями времен второй мировой войны; во-вторых, если даже можно доказать относительную независимость геополитики от политического учения и политических акций нацизма, то является ли геополитика наукой в строгом смысле слова; наконец, в-третьих, если даже удастся доказать возможность существования геополитики как науки среди прочих наук, то стоит ли преподавать ее как учебный предмет.
На каждое их этих сомнений следует ответить отдельно.
Что касается связи геополитики с нацизмом, то лучший способ дискредитировать рассматриваемую науку - это пытаться замолчать данную связь. Изучение геополитических истоков идеологии нацизма и нацистской версии геополитики столь же важно и полезно, как изучение самого нацизма. Таким образом мы можем не только усвоить исторический урок и понять опасность некоторых научных или не совсем научных теорий, но и, что называется, "отделить зерна от плевел", то есть вычленить из комплекса идей, осужденных сообществом, те идеи, которые могут быть этому сообществу полезны. Возможность такой процедуры обусловлена тем, что геополитика появилась раньше нацизма, существовала вне нацизма одновременно с ним и продолжает развиваться в разнообразных формах после крушения нацизма.
Разнообразие форм геополитики оставляет открытой проблему ее научности. Мы можем встретиться и с оккультными, и с позитивистскими, и с крайне идеологизированными, и с беллетристическими, и даже со скрытыми версиями геополитики. В общем потоке есть немало концепций с признанием неких общих тезисов и подходов, но и есть и такие, которые полностью отрицают подобные подходы, претендуя на созидание совершенно новых форм этой дисциплины. Наконец, в наши дни распространено мнение, что геополитика вообще устарела, поскольку большинство ее выводов, сформулированных еще в первой половине нашего века, неприменимы к ядерно-космической эре. Однако геополитика продолжает развиваться и выдвигает уже собственные, техницистские версии. Такая "живучесть" геополитики позволяет надеяться, что ее приобщение к сонму академических наук вполне возможно. Это значит, что геополитику нельзя отбрасывать как псевдонауку, а пока строго научная линия в ней не определена, целесообразно рассматривать геополитику сквозь призму истории мысли - как череду концепций, вдохновленных одной и той же реальной проблемой.
Объективное существование такой проблемы - проблемы связи и взаимодействия пространства и политики, служит лучшим доказательством необходимости преподавать геополитику. Геополитика - это не только отрасль знания на стыке географии и политологии (каждая из этих наук уже давно и прочно обрела свое место в системе образования), но попытка осмыслить глубокие духовные факторы человеческой истории через физически ощутимые вещи. Такая постановка вопроса, помимо своей чисто практической значимости, может быть полезна и как школа мысли. Видеть в географическом пространстве не только пустое и случайное соотношение масс суши и воды, но некие знаки человеческого духа - это навык, который еще, к сожалению, нельзя отнести к заметным достижениям современного образования.
Ю.В. Тихонравов
ВВЕДЕНИЕ
Прежде чем приступить к изложению основ такой странной и такой модной науки, как геополитика, необходимо выразить авторскую оценку этой науки, ее проблематики, а также основанные на данной оценке принципы подачи материала. Геополитика возникла не на пустом месте, и источником ее существования явился не только и, по-видимому не столько какой-то социальный заказ, сколько реальное существование определенной проблемной сферы, не затронутой в должной мере другими науками. Поэтому оценка геополитики как перспективная, так и ретроспективная должна основываться на знании данной сферы. Это, однако, не освобождает от необходимости занимать четкие позиции в отношении к геополитике как к "набору напечатанных текстов", поскольку в этих текстах мы находим независимые решения поставленных проблем, которые могут быть предметом отдельного рассмотрения. Характер такого рассмотрения в формальном плане предопределяет его структуру, а в содержательном - взгляд на будущее исследуемой науки. Именно в этом порядке мы и сформулируем авторскую позицию, что позволит избежать безотчетности оценок каких бы то ни было проявлений геополитики.
1. Достаточно часто главная задача геополитики формулируется как выявление зависимости политических решений и их последствий от географического положения стран и народов, которых эти решения касаются. Для многих геополитических концепций это действительно так, однако для геополитики в целом ситуация складывается гораздо сложнее. Проблема, которая подвигла геополитиков на создание своих специфических теорий, состоит во взаимном влиянии политики и пространства. С одной стороны, свойства пространства, в котором предпринимаются те или иные политические акции, не могут не влиять на их характер и резонанс, но, с другой - политика как результат подчинения единой воле усилий множества людей не может не влиять на само пространство, не преображать его в соответствии сданной волей. Пространство, таким образом, становится политическим не только метафорически, но и реально; пространства становятся резонаторами политических импульсов. А поскольку политика в большинстве своих проявлений является итогом и слепком более глубоких пластов человеческого духа, можно говорить об отношениях духа и природы, представленных в отношениях политики и географии. Именно эта проблема, по нашему мнению, является подлинным, глубинным основанием геополитики.
2. В связи с этим смена геополитических концепций должна рассматриваться как судьба осознания исходной проблемы. Ее первоначальный импульс оказал на содержание первых вариантов геополитики влияние непосредственное и нерефлектированное. Авторы этих вариантов строили свои решения и оформляли свои тексты, безоговорочно следуя открывшимся им "вопросам бытия", которые диктовали им и стиль, и терминологию, и даже политическую позицию. Только так можно объяснить, почему геополитика столь разительно отличается от естественнонаучных штудий Века Просвещения (Монтескье, Тюрго и др.), искавших именно зависимость социальных и духовных феноменов от простых и доступных наблюдению материальных факторов, комбинирующихся в географической среде. На принципах непосредственного, даже в известном смысле наивного, восприятия проблемы и ответа на нее строится вся классическая геополитика (Ратцель, Челлен, Мэхэн, Маккиндер, Спикмен и др.). Она не осознает специфику своей темы, но и не уходит от нее, чего, однако, уже нельзя сказать о наследниках классики - школе Карла Хаусхофера (Обст, Маулль, Вовинкель, А. Хаусхофер и др.), абсолютизировавшей роль бездушного пространства и поставившей его на место духа. Направления англо-американской геополитики, синхронные школе Хаусхофера, закономерно продвинулись в сторону позитивизма с его отрицанием самой постановки проблем духа и заменой этих проблем технически разрешаемыми эмпирическими задачами: что нужно сделать, чтобы покорить данное пространство; как параметры данного пространства влияют на поведение тех, кто его занимает, и т.п. Это, конечно, привело к выявлению практической значимости геополитики (сформировалась целая прикладная дисциплина - геостратегия) и достижению определенных реальных результатов, которые и сегодня порой служат аргументом в пользу реабилитации геополитики. Однако фактически геополитика подверглась влиянию методологии географического детерминизма, достигшей своих высот еще в XVIII столетии. И только ближе к концу XX века, когда уже в саму географию проникают так называемые "гуманистические" установки, геополитика начинает принимать во внимание духовный и "человеческий" фактор. Этот шаг, конечным итогом которого является формирование экзистенциальной географии, следует считать важнейшей ступенью на пути возвращения геополитики к самой себе.
3. Из сказанного ясно, что массив геополитических концепций далеко не однороден. Здесь возможны самые различные критерии систематизации материала, однако всякий раз подобные критерии будут зависеть от общей позиции систематизатора. Поэтому имеет смысл воспользоваться вышеизложенной авторской позицией и в данном случае. Таким образом, материал геополитики укладывается в следующую схему: 1) начала геополитики, включающие в себя введение в проблематику (определение границ рассматриваемой науки, ее методологии и категориального аппарата), а также ее предысторию, выраженную в отдельных концепциях древности и в упомянутых теориях географического детерминизма; 2) классическая геополитика; 3) отношения геополитики и нацизма; 4) послевоенная ревизия геополитики, выразившаяся в создании ее техницистско - позитивистских и гуманистическо - антропологических версий.
4. Общий ход развития геополитики непосредственно наталкивает на оценку ее перспектив. Главным событием последних десятилетий истории этой науки является ее "антропологический поворот". Однако инерция предшествующих подходов, не утративших своего влияния, а также идеологическая двусмысленность существования геополитики не позволяют твердо рассчитывать на успешное развитие данного подхода. Вместе с тем просто-таки гигантский рост интереса к геополитике в постсоциалистическом мире вносит свежую струю в жизнь уже существующих традиций. От того, в каком русле будет развиваться геополитика в этом регионе и, особенно в России, зависит вся ее дальнейшая судьба. Данное обстоятельство можно считать одним из мотивов публикации настоящего пособия.
I. НАЧАЛА ГЕОПОЛИТИКИ
§ 1. Взаимосвязь природы и политики как предмет познания
В современных гуманитарных и даже социальных науках стало модно для объяснения смысла какого-либо термина обращаться к его этимологии. Такой подход, конечно же, удачен далеко не всегда, но в отношении геополитики он помогает разобраться в сути этой дисциплины. Само объединение слов "гео" и "политика" должно обратить внимание на существенную связь между землей, географическим пространством и политикой государств. Однако таким определением сторонники геополитики не удовлетворяются - они хотят выразить при помощи понятия "геополитика" взаимообусловленность политики государств и географических факторов, таких, как географическое положение, климат, полезные ископаемые и др.
Если смысл первой части "гео" примерно понятен, то смысл слова "политика" нуждается в специальном разъяснении. Политика есть активность, направленная на достижение и осуществление максимально возможной власти над людьми в данном обществе и в мире вообще. Под это определение подпадает и муниципальная деятельность, и предвыборные кампании, и закулисные интриги, и дипломатия. Право есть только одна из форм осуществления политики; политика может осуществляться на основе чистого произвола, вне всяких правил.
Политическая деятельность, будучи весьма тесно связанной с деятельностью экономической и другими сферами общественной жизни, обладает, вместе с тем, значительной степенью самостоятельности. Это открывает путь для политических акций, противоречащих законам естественного социального развития или, что встречается несколько чаще, учитывающих действие этих законов не полностью, частично. Относительная самостоятельность политики открывает широкие возможности для различного рода произвольных воздействий на естественный социальный процесс и вообще на ход истории.
Политика предполагает наличие системы специфических императивов поведения людей, называемых политической целесообразностью. Политическая целесообразность - самостоятельная регулятивная система, наряду с религией, моралью, культурой, правом и т.п.; и если именно эта система преобладает для данного человека в данный момент его жизни, то можно говорить о политическом человеке. Суть политической целесообразности состоит в следующем: должны предприниматься любые усилия, способствующие приобретению, осуществлению, укреплению или расширению власти. При этом религиозные, нравственные, культурные, правовые и прочие ограничения подобных усилий выступают лишь как технические условия политической деятельности.
Если сопоставить политическую целесообразность с другими регулятивными системами, то можно определить, что политика есть определенная ступень, или форма, духа. Дух есть стремящаяся к определенности и непротиворечивости система императивов, а также связанных с ними представлений, откуда бы они ни исходили и чем бы они ни были подкреплены. К представлениям, связанным с императивами, относятся представления о причинности, а также представления о наилучших доступных результатах. В ходе истории той или иной человеческой общности дух деградирует от состояния напряженной чистоты и абсолютной .независимости от опыта к состоянию ни на чем не основанного произвола. В политике выражается не только абсолютный произвол чистой субъективности, но и иррациональное животное стремление к власти. Это стремление уже не имеет никакого смысла, помимо самой власти; зачем нужна сама власть, уже неизвестно. С одной стороны, в политике мы видим абсолютную концентрацию и синтез биологических и экономических устремлений, здесь экономика и природа предельно сближаются и становятся верховной доминантой; с другой стороны, эти устремления, наталкиваясь на промежуточный этап - власть как абсолютный гарант их осуществления, - теряют самих себя. Власть становится главной целью, важнее всех благ мира, ею доставляемых. Человек становится рабом влечения, которое уже не дает ничего не только его духу, но и его телу. Это влечение ведет в никуда. Его предел - обладание абсолютной властью над миром - фактически совпадает с пустотой, поскольку, достигнув его, человек уже не будет знать, что делать со своей властью. Именно поэтому политический человек есть наихудшее из животных. Ему не нужно ничего, кроме власти, и ничто не может его остановить или хотя бы отвлечь на пути к ней. Нет никаких правил или закономерностей, нет никаких иных целей или благ. Обращаясь в абсолютный произвол, дух окончательно теряет самого себя и по своему характеру сливается с природными влечениями. Однако в этом виде дух хуже любой самой низменной природы, поскольку он совершенно беззаконен и лишен всякой определенности.
Пока политика есть лишь средство осуществления идеи либо раздел экономических или правовых отношений, нет смысла говорить о ней как о форме духа; здесь она есть лишь необходимая профессия в рамках войны, экономики и права. Но когда она превращается в самоцель, политика уже есть некая ступень духа, на которой дух вырождается до неузнаваемости, окончательно разлагается. Истинным историческим и социальным парадоксом является тот факт, что в большинстве обществ порядок поддерживается носителями власти, которые, в свою очередь, утратили всякий порядок внутри себя, поскольку условием всепоглощающего стремления к власти и достижения ее у них явился полный внутренний хаос, называемый волей к власти, разрушающей всякую систему духа и направляющей человеческую активность в беспредельную пустоту.
На уровне политики как формы (точнее, лишенности формы) духа все - и религия, и мораль, и культура, и право, и даже экономический интерес - превращается в идеологию, то есть в средство достижения и осуществления власти. Таким образом, для политического человека и общества, в котором господствует этот тип людей, религия, мораль, культура, право и экономика - все превращается в идеологию. Человеку, одержимому волей к власти, важно, чтобы те, от кого может зависеть осуществление этой воли, знали, что этого требуют религия, мораль, обычай, закон и их экономический интерес. Стремящийся к власти апеллирует ко всему, что только может затронуть сердца людей, кем бы эти люди ни были.
Итак, политика есть не только сфера деятельности, но и своеобразная форма духа. Геополитика должна установить связь этой формы духа с землей, то есть со стихиями природы в их географическом проявлении и единстве. Сама по себе природа в ряде концепций также рассматривается как форма духа. Если можно назвать императивы, существующие в природе независимо от наших представлений, или хотя бы прямо выводимые из непосредственных наблюдений о природе, то можно говорить о духе природы или даже отождествлять природу и дух. Именно так поступает идеалистическая натурфилософия, некоторые направления которой (например, витализм) достаточно влиятельны и в наши дни.
Следовательно, отношения между природой и политикой могут быть истолкованы как отношения между двумя формами духа. Если дух природы есть непротиворечивая система естественных императивов и врожденных представлений, а политика есть форма, в которой дух теряет сам себя как систему, то между природой и политикой должны быть такие же отношения, как между исходной системой и ее полной деградацией, между строгой спонтанностью, выражающейся в инстинктах, и искусственным хаосом, выражающимся в воле к власти. Немецкий мыслитель Фридрих Ницше (1844 - 1900) считал волю к власти самым что ни на есть естественным влечением, характерным для любого живого существа и свидетельствующим о его здоровье и жизнеспособности. Однако любая естественная потребность связана с некоторым недостатком или избытком в живом организме; если недостаток восполнен или избыток устранен, потребность удовлетворена. Иначе с волей к власти: чем больше власти, тем больше стремление к ней. Жажда власти никогда не может быть удовлетворена, ничто не может унять ее. Если у вас чего-то в излишке, вы избавляетесь от этого; если вам чего-то не хватает, вы это приобретаете. Это можно в принципе назвать природной целесообразностью на уровне индивида. Констатировать подобную целесообразность на иных уровнях (коллектива, общества, мира в целом) уже проблематично. С властью совсем иное дело. Даже если поначалу она является средством к удовлетворению естественных потребностей или достижению религиозных, нравственных, культурных, экономических целей, то затем она превращается в самоцель.
Очевидно, что в этом плане, то есть на уровне духа, природная целесообразность (если таковая существует) не имеет ничего общего с целесообразностью политической. Однако политический человек может пытаться подчинить природную целесообразность политической. Политика может апеллировать к природным, географическим императивам, дабы оправдать самое себя. Иными словами, то, что выводится в качестве системы природных географических императивов ("императивы земли", "территориальные императивы" и т.п.), в рамках политики превращается в идеологию - идеологию особого рода, которую можно назвать "натуральной идеологией", то есть идеологией, апеллирующей к "натуральным" императивам и ценностям. Между тем свойство идеологии как знания состоит в том, что она может выполнять свои функции независимо от соответствия действительности. Для нас же важно в принципе, может ли быть знание, связующее природу и политику, истинным.
§ 2. Определение геополитики: идеология или наука
Дефиниция геополитики
Сегодня геополитика вызывает повышенный интерес почти повсеместно, особенно в Восточной Европе. Ренессанс геополитики вовсе не означает возврата к старым концепциям, многие из которых связаны с достаточно негативными ассоциациями. Пристальное внимание к теории Маккиндера, предвоенным концепциям "Срединной Европы", истории колониальных концепций геополитики в целом, ко всему позитивному, что в них содержалось, сочетается с поисками новых подходов и попытками построить новую теоретическую основу геополитики. Несмотря на то, что термин "геополитика" весьма часто используется в политической риторике, не всеми осознается, какие источники, модели и кодексы стоят за этим термином. Опасность восприятия геополитики только как идеологии пространственного расширения столь же велика, как и опасность ее игнорирования.
Геополитика часто прибегает к объяснению как внешней, так и внутренней политики государств с точки зрения географических факторов: характера границ, обеспеченности ископаемыми и другими природными ресурсами, островного или сухопутного расположения, климата, рельефа местности и т.д. Ключевым системообразующим отношением в геополитике еще в большей степени, чем в географии, долгое время являлось расстояние в физическом и географическом пространстве. Традиционную геополитику можно рассматривать как науку о влиянии геопространства на политические цели и интересы государства. Постепенно геополитика перешла к более сложному пониманию пространства как среды, преобразующей экономические, политические и прочие отношения между государствами. С ростом взаимозависимости в мире все большую значимость в геополитическом анализе приобрел характер межгосударственных отношений и его взаимодействия с геопространством, которое становилось уже не только поляризованным вокруг центров силы, но все более стратифицированным, иерархически организованным.
Самоопределение геополитики как науки имеет свою историю. Рудольф Челлен, автор термина "геополитика", определял ее как "доктрину, рассматривающую государство как географический организм или пространственный феномен". Целью геополитики, по мнению ее родоначальников, является осознание фатальной необходимости территориальных захватов для развития государств, так как "пространство уже разделенного мира может быть отвоевано одним государством у другого лишь силой оружия"1. Ведущий немецкий геополитический журнал "Zeitschrift fur Geopolitik" ("Журнал геополитики"), основанный Карлом Хаусхофером, дал следующее определение, наиболее, кстати, часто цитируемое в работах по геополитике: "Геополитика есть наука об отношениях земли и политических процессов. Она зиждется на широком фундаменте географии, прежде всего географии политической, которая есть наука о политических организмах в пространстве и об их структуре. Более того, геополитика имеет целью обеспечить надлежащими инструкциями политическое действие и придать направление политической жизни в целом. Тем самым геополитика становится искусством, именно - искусством руководства практической политикой. Геополитика - это географический разум государства".
В том же примерно духе, но с некоторыми важными дополнительными акцентами геополитика определяется и Отто Мауллем. Геополитика, считает он, имеет своим предметом государство не как статическую концепцию, а как живое существо. Геополитика исследует государство главным образом в его отношении к окружению - к пространству и ставит целью решить проблемы, вытекающие из пространственных отношений. Ее не интересует, в отличие от политической географии, государство как явление природы, то есть его положение, размеры, форма или границы как таковые. Ее не интересует государство как система экономики, торговли или культуры. С точки зрения геополитики простой анализ государства (физический или культурологический), даже если он имеет отношение к пространству, остается статичным. Область геополитики, подчеркивает Маулль, - это пространственные нужды и требования государства, тогда как политическую географию интересуют главным образом пространственные условия его бытия. Заключая, Маулль еще раз отмечает принципиальное различие между политической географией и геополитикой: первая удовлетворяется статическим описанием государства, которое может также включать изучение динамики прошлого его развития; вторая же есть дисциплина, взвешивающая и оценивающая данную ситуацию; геополитика всегда нацелена на будущее.
Карл Хаусхофер определял геополитику как учение "о географической обусловленности политики"2. В другом месте Хаусхофер совместно с Эрихом Обетом, Отто Мауллем и Германом Лаутензахом характеризовал геополитику как "учение о зависимости политических событий от земли"3. В меморандуме "Геополитика как национальная наука о государстве", появившемся в связи с установлением нацистского режима в Германии, геополитика определялась как "учение о взаимоотношениях между землей и государством"4. В "Журнале геополитики" геополитика характеризовалась как "наука о политической форме жизни в жизненном пространстве в ее зависимости от земли и обусловленности историческим движением"5. Совместно с издателем "Журнала геополитики" Куртом Во-винкелем Хаусхофер отмечал, что сама геополитика является "не наукой, а подходом, путем к познанию"6. Несколько позднее Вовинкель написал статью под заголовком "Геополитика как наука"7. Альбрехт Хаусхофер объявил сутью геополитики "взаимоотношения между окружающим человека пространством и политическими формами его жизни"8.
В "Словаре философских терминов" геополитика характеризуется как "учение о зависимости политических событий от особенностей поверхности земли, пространства, ландшафта, страны"9. Американский исследователь Л. Кристоф полагает, что геополитика покрывает область, параллельную и лежащую между политической наукой и политической географией. Признавая все трудности определения геополитики, Кристоф, тем не менее, рискует сделать это. "Геополитика, - считает он, - есть изучение политических явлений, во-первых, в их пространственном взаимоотношении и, во-вторых, в их отношении, зависимости и влиянии на Землю, а также на все те культурные факторы, которые составляют предмет человеческой географии... в ее широком понимании. Другими словами, геополитика есть то, что этимологически предлагает само это слово, то есть географическая политика; не география, а именно политика, географически интерпретированная и проанализированная в соответствии с ее географическим содержанием. Как наука промежуточная она не имеет независимого поля исследования. Последнее определяется в понятиях географии и политической науки в их взаимосвязи". Кристоф считает, что не существует принципиальной разницы между геополитикой и политической географией как в самой области исследования, так и в методах исследования. Единственное реальное различие между той и другой состоит, по его мнению, в акценте и фокусе внимания. Политическая география, будучи преимущественно географией, делает акцент на географических явлениях, давая политическую интерпретацию и анализ политических аспектов. Геополитика, будучи преимущественно политикой, наоборот, концентрирует свое внимание на политических явлениях и стремится дать географическую интерпретацию и анализ географических аспектов этих явлений10.
В рамках самой геополитики различают два достаточно четко обозначенных направления:
геополитика предписывающая, или доктринально-нормативная (к ней можно причислить, не боясь ошибиться, всю немецкую школу, связанную с именем Хаусхофера);
геополитика оценочно-концептуальная (типичные представители - Маккиндер, Спикмен, Коэн).
Отчетливую грань между той и другой не всегда, конечно, можно провести, но все же она существует, как существует в более общем виде между нормативной и концептуальной политической наукой.
В современной политической и справочной литературе понятие "геополитика" трактуется порой настолько широко и многопланово, что в итоге она лишается специфических черт, делающих всякую область исследования научной дисциплиной. Геополитика используется для оценки международно-политических позиций государств, их места в системе международных отношений, условий их участия в военно-политических союзах. Важное значение придается исследованиям комплекса экономических, политических, военно-стратегических, экологических, ресурсных и иных вопросов, играющих важную роль в сохранении или изменении общемирового и регионального баланса сил.
Разумеется, в той или иной мере все перечисленные аспекты имеют отношение к геополитике, но в этом случае не может не возникнуть вопрос: чем же геополитика отличается от общетеоретических исследований международных отношений и внешней политики, также рассматривающих все эти вопросы? Мало что проясняют в этом смысле и имеющиеся энциклопедические разъяснения. Энциклопедия Britannica, к примеру, ссылаясь на мнения авторитетов, связывает геополитику с использованием географии в интересах правительств. Наиболее распространенная точка зрения такова: геополитика служит определению национальной политики с учетом факторов воздействия на нее естественной среды. В энциклопедии Americana геополитика рассматривается как наука, изучающая и анализирующая в единстве географические, исторические, политические и другие взаимодействующие факторы, оказывающие влияние на стратегический потенциал государства. Советский Философский энциклопедический словарь (1989) определяет геополитику как западную политологическую концепцию, согласно которой "политика государств, в особенности внешняя, в основном предопределена различными географическими факторами: пространственным расположением, наличием либо отсутствием определенных природных ресурсов, климатом, плотностью населения и темпами его прироста и т.п.".
Несмотря на чрезвычайное разнообразие тематики, подходов, территориального охвата геополитических исследований, в них можно выделить общее ядро, включающее анализ зависимости между любыми изменениями в отдельных странах и регионах (в структуре хозяйства и его ресурсообеспеченности, внедрении новых технологий в экономике вообще и военном производстве в особенности, телекоммуникационных связях, количестве и качестве населения, его политической и идеологической сплоченности и т.д.) и внешнеполитическими и стратегическими проблемами. Раньше в число "независимых переменных" геополитического анализа входили главным образом такие традиционные параметры, как географическое положение, наличие и ограниченность минерально-сырьевых и других природных ресурсов, особенности территории страны (рельефа, гидрографической сети, удаленности от границ жизненно важных центров и др.). Значение этих факторов изменилось, но они далеко не полностью утратили свою роль. Геополитика как наука главное свое внимание направляет на раскрытие и изучение возможностей активного использования политикой факторов физической среды и воздействия на нее в интересах военной, экономической и экологической безопасности государства. В сферу же практической геополитики входит все, что связано с территориальными проблемами государства, его границами, с рациональным использованием и распределением ресурсов, включая и людские.
Исходя из вышеизложенного, геополитику можно определить как отрасль знания, изучающую закономерности взаимодействия политики с системой неполитических факторов, формирующих географическую среду (характер расположения, рельеф, климат, ландшафт, полезные ископаемые, экономика, экология, демография, социальная стратификация, военная мощь). Геополитика традиционно подразделяется на фундаментальный и прикладной разделы; причем последний, иногда называемый геостратегией, рассматривает условия принятия оптимальных политических решений, затрагивающих вышеперечисленные факторы.
Проблема научности геополитики. Геополитика в системе знания
Теоретически геополитика может выступать в двух ипостасях - как наука, познающая закономерные связи между географическими условиями и политикой, и как идеология, то есть как средство, оправдывающее достижение, осуществление, сохранение, укрепление и рост власти. Необходимо установить практически, во-первых, в какой ипостаси геополитика реально существует, во-вторых, может ли геополитика вообще быть наукой.
В качестве идеологии геополитика может использовать любые аргументы, связанные с географической средой, без всякой системы - лишь бы как можно более эффектно оправдать те или иные политические акции. В этом плане геополитика составляет лишь специфический компонент идеологии вообще - ее "географическую" часть.
В качестве науки геополитика должна быть свободна от необходимости как бы то ни было оправдывать какую-либо власть в любых ее проявлениях. Власть может воспользоваться плодами геополитики как науки, превратив ее выводы в идеологемы. Однако это далеко не единственное применение достижений геополитики. Конечно, наиболее заметные и значительные прикладные последствия геополитика может иметь именно на уровне власти, но, как всякая наука, она может быть полезна познанию как таковому. В этом плане геополитика может получить универсальное образовательное и исследовательское значение.
В целом ряде собственных модификаций геополитика пытается проследить связь между двумя совершенно далекими друг от друга группами стихий - географическими стихиями и стихиями человеческой субъективности, выражающимися в хаосе политических решений. И политика, и география сами по себе являются феноменами хаотическими: география включает в себя взаимодействие самых разнородных сил - геологических, космических, социальных и т.д., политика является истинным выражением непредсказуемости и иррациональности человеческой природы, подсказывающей абсолютно неожиданные решения в бесконечно многообразных политических ситуациях. Геополитика же стремится обнаружить строгую закономерную связь между указанными феноменами. Такая смелость познавательных претензий геополитики ставит ее в один ряд с философскими дисциплинами.
Если рассматривать геополитику как часть философии истории, то на ее долю выпадают все сферы исторической случайности, поскольку именно география и политика вносят в исторический процесс случайность: география - потому что ее законы носят совершенно иной характер, нежели законы человеческих отношений, политика - потому что она является предельным выражением субъективного произвола в этих отношениях. Если рассматривать геополитику как часть философии политики, то, во-первых, следует отметить наиболее общие закономерности и наиболее глобальные проблемы политики, а также планетарный феномен в контексте более общих проблем истории человечества. Наконец, если рассматривать геополитику как часть философии природы, ее специфическим предметом становится зависимость природы от непредсказуемой активности человека - существа природного, но отделившегося от природы и преобразующего саму основу собственной жизни в соответствии с прихотями своей, зачастую иррациональной, воли.
Рассуждения геополитического характера о расширении границ и присоединении новых земель мирными и военными средствами на основании предварительной сравнительной оценки реальной мощи государств, о сохранении господства над вновь приобретенными территориями посредством создания колоний, переноса туда столиц и их изоляции от влияния соседних стран, о создании региональных военно-стратегических альянсов встречаются еще в работе "Государь" итальянского мыслителя и политического деятеля XVI века Пикколо Макиавелли1. Необходимо также указать на классические работы по международным отношениям прусского историка и генерала Карла Клаузевица (XIX в.), которые подчеркивали необходимость выхода государства из опасного положения с позиции силы. Государствоведение также внесло свою лепту в формирование геополитики. В конце XIX - начале XX веков при исследовании триады атрибутов государства "территория - население - власть" многие государствоведы отдавали приоритет территории12. Крупный немецкий государствовед Георг Еллинек, в частности, считал: "Территория, как элемент государства, имеет решающее влияние на весь жизненный процесс государства"13. Широкую популярность получила циклическая теория развития государств14, методологической основой которой является органицистская концепция эволюции общества.
Традиция геополитического анализа международной обстановки тесно связана с историей возникновения и развития западной политической географии. Их формирование шло параллельно и связано с именами одних и тех же ученых и политиков. "Это... течение, участвовавшее в рождении политической географии, является... традиционным: именно оно стало результатом военной мысли и имеет отношение к стратегии", - считает известный французский географ П. Клаваль15.
Характеризуя отличие геополитики от политической географии, один из учеников и последователей К. Хаусхофера - Отто Шефер - писал: "Политическая география является наукой о пространстве. Поэтому политическая география направлена на прошлое, тогда как геополитика направлена на настоящее. Политическая география раскрывает картину того, как пространство воздействует на государство и, если так можно выразиться, поглощает его. В отличие от этого геополитика изучает вопрос о том, как государство преодолевает условия и законы пространства и вынуждает его служить намечаемым целям"16.
Политическая география, как известно, хронологически предшествовала геополитике, хотя ее зарождение также связано с эпохой Великих географических открытий. Необходимо было систематизировать огромное количество данных, описать новые земли, характер политических правлений и т.п. Речь шла, таким образом, о создании политической карты мира. Другими словами, политическая география была в то время как бы "регистрирующей" наукой. Определяя соотношение между этими двумя направлениями, на эту особенность указывали и сами геополитики. В фундаментальном труде под редакцией К. Хаусхофера "Основы, сущность и цели геополитики" отмечалось, что политическая география "гораздо больше удовлетворялась, хотя и не должна была удовлетворяться, чисто регистрирующей работой"17.
На Западе в политической географии долгое время видели всего лишь направление, изучающее пространственные аспекты политических процессов, что, по сути, выводило ее из сферы географии. К длинному ряду такого рода определений относятся и многие дефиниции, данные сравнительно недавно: по мнению Р. Касперсона и Дж. Минги18, политическая география - это пространственный анализ политических явлений, К. Кокса, Дж. Рейнолдса и С. Роккана - "размещенческий подход к изучению власти и конфликтов"19, Р. Беннетта и П. Тэйлора - "политические исследования с пространственной точки зрения". Геополитик X. де Блай20 назвал предметом политической географии лишь пространственные аспекты международных отношений, еще больше сузив его. Более конкретны определения, в которых целью политической географии названо изучение политических единиц, то есть, прежде всего, государства. Все эти определения, так или иначе, опираются на опубликованные в начале 50-х гг. работы крупного американского географа Р. Хартшорна, считавшего задачей политической географии изучение политических единиц (районов), задаваемых государственными или политико-административными границами, а также пространственных сходств и различий между такими единицами. Так, С. Коэн и Л. Розенталь21, Дж. Филдинг22 определяли политическую географию как науку о динамике и пространственных проявлениях политического процесса, под которым они понимали действия, направленные на установление и поддержание контроля над политической единицей. Н. Паундс23 указывал, что предмет политической географии - государство с точки зрения его генезиса, эволюции, обеспеченности ресурсами, обусловленности конкретных географических форм. Вслед за К. Риттером и А. Геттнером Хартшорн и его последователи фактически призывали своих коллег к изучению политической дифференциации пространства, причем лишь дифференциации де-юре, полагая, что только юридически закрепленные политические единицы объективны. Тем самым политическая география превращалась в "политическую хорологию". Отказ от принципа историзма, а нередко и от исследования причинно-следственных связей привел политическую географию к застою в теории, а затем и к упадку в целом. Ряд географов стремился "географизировать" политическую географию, найти ей такую "экологическую нишу" среди наук, где она не могла бы быть подменена. Для этих географов типична точка зрения Дж. Прескотта, считавшего, что политическая география изучает географические последствия политических решений, а также географические факторы, учитываемые при принятии таких решений24 . Несколько раньше группа видных американских географов определила политическую географию как науку, изучающую взаимодействие географических ареалов и политического процесса25.
В целом, политическая география занимается исследованием закономерностей формирования политического пространства, то есть системы таких пространственных условий, которые непосредственно заданы политическими решениями. Как видим, политическая география и геополитика имеют различную направленность, хотя теснейшую связь этих дисциплин отрицать нельзя. Эта связь проявляется в известной синхронности их развития. Новые веяния в равной степени касаются обеих наук, что проявилось, в частности, в почти одновременном возникновении антропологических и гуманистических установок политической географии и геополитики. Так, Р. Хартшорн главной задачей политической географии считал поиск соотношения между "центростремительными" и "центробежными" силами, действующими в каждом государстве и способствующими его целостности и могуществу или дезинтеграции. По мнению Хартшорна, политико-географ должен также выявить ту "ключевую идею", без которой государству не удалось бы сохранить лояльность большинства граждан. Вместе с тем геополитику можно считать дисциплиной, которая обобщает данные политической географии.
Геополитика и экзистенциальная география
Экзистенциальная география ведет свое происхождение из гуманистической географии, установки которой нередко использовались и геополитиками последних десятилетий. Гуманистическая география ставит во главу угла изучение устремлений, ценностей и целей социальных групп и отдельных людей в зависимости от их положения в геопространстве. В политической географии гуманистическое направление нашло отражение в концепции жизненного, или освоенного, пространства, определяемого как сфера непосредственного опыта, предшествующего принятию человеком рациональных решений и детерминирующего его мотивацию. Сторонники этого подхода считают фундаментальной категорией геополитики чувство самоидентификации с территорией, принадлежности к какой-либо социально-территориальной общности, "государственную идею" (здесь, как мы видим, происходит возврат на новом витке к классическим положениям Хартшорна), исторический опыт жизни в общине и общинного самоуправления.
В прикладной геополитике подходы гуманистического направления применяются, в частности, при изучении приграничных зон, политического прошлого других территорий с помощью обновленной концепции "политического ландшафта". Под ним понимается отражение нынешней и былой политической принадлежности-территории в характере землепользования, планировке и архитектуре зданий, поселений, памятниках, облике улиц и площадей. Элементы-символы политического ландшафта влияют на социализацию людей и формирование регионализма26.
Хотя геополитика имеет дело с пространством и географическими факторами, ее нельзя считать строго позитивной естественной наукой. И в объективно существующих текстах геополитики, и в идеальных задачах этой дисциплины мы обнаруживаем стремление выявить духовные основы пространственной жизни и политических решений. Геополитика, часто претендуя на статус прагматичной науки, сама по себе весьма далека от чистого прагматизма: она вольно или невольно одухотворяет не только континентальные и океанические массы, которые в геополитических теориях обретают собственную императивную активность и становятся непосредственным вместилищем духа, но и саму политику, которая из прозаического управления, решения текущих задач и удовлетворения самолюбия руководителей превращается в орудие планетарной борьбы, определяющей судьбы мировой цивилизации. В противоречие с таким своего рода романтизмом вступает редукционистский пафос большинства геополитических концепций - их авторы видят особый полет мысли в сведении причин многообразного движения народов к характеру их месторасположения. Благодаря этому противоречию геополитика вырождается либо в умозрение оккультного характера, либо в позитивистский статистический учет фрагментарных зависимостей географии и политики.
Подобная судьба может миновать геополитику только в том случае, если ее представители не будут игнорировать бытийственный, экзистенциальный фактор своего анализа. Геополитика по своей сути и по своему исконному замыслу является экзистенциальной наукой, частью экзистенциальной географии, которая рассматривает целостность бытия человеческих общностей с точки зрения лежащего в основе этих общностей объединяющего и вдохновляющего смысла, а также того, как этот смысл сказывается в характере времени и пространства их существования.
Мы не можем познавать природу и использовать ее, не применяя к ней наших априорных представлений. Однако, применяя эти представления, мы неизбежно интерпретируем природу как дух: закономерные связи между вещами мы истолковываем как категорические или гипотетические императивы (соответственно динамические или статистические закономерности), более или менее строго "предписывающие" вещам их "поведение".
Дух определяет пространство как на уровне представления, поскольку содержание представления о пространстве зависит от содержания духа, так и на физическом уровне, поскольку носители духа физически преобразуют пространство своего существования в соответствии с этим содержанием. Если в пространство, конституированное определенной экзистенциальной идеей, вторгаются носители иной экзистенциальной идеи, они вынуждены считаться с инерцией этого пространства, хранящего в себе чуждые императивы. Даже если некий народ заселяет территорию, уже давно оставленную его предшественниками, все равно сама почва, хранящая в себе сотни лет жизнедеятельности, будет оказывать незаметное и таинственное влияние на жизнь поселенцев.
Каждая экзистенциальная общность занимает определенный ландшафт, определенную географическую среду, не в силу случайностей своего передвижения или игры природных стихий, а в силу того, что та же идея, которая объединила данную общность, заставляет ее создавать специфическое пространство вокруг себя. И это пространство, будучи творением духа, начинает жить своей жизнью, в известной мере определяя не только судьбу своих создателей, но и судьбу тех, кто приходит им на смену. Место жизни отдельных народов и цивилизаций продолжает жить и действовать после их гибели; его невидимые центры и границы сохраняют свою силу и для носителей иных идей.
Уже эта, так сказать, археологическая значимость пространств не может быть проигнорирована геополитикой, так что же говорить об актуальных преобразованиях пространства, которые в данном ключе рассматриваются как преобразования самого бытия народов? Ради решения своей главной задачи экзистенциальная география прослеживает размещение и движение экзистенциальных общнос-тей в географической среде, а также специфику преобразования данной среды отдельными экзистенциальными общностями. Для экзистенциально-географического анализа характерны такие понятия, как "экзистенциальный центр", "экзистенциальная провинция", "экзистенциальная граница". Ярким примером значимости этих категорий могут служить отношения России и Запада, послужившие поводом для многих геополитических изысканий.
Запад издавна характеризуется чрезвычайной экзистенциальной экспансивностью. Он распространил сферу своего духа на всю Центральную Европу, последовательно включив в свою орбиту Чехию, Польшу, Словакию, Словению, Хорватию, Литву и т.д. Эти страны не без сопротивления, порой достаточно упорного и кровавого, стали, по сути, экзистенциальными провинциями Запада, так как если какой-нибудь народ присоединяется к уже сложившейся экзистенциальной общности, причем делает это не вполне добровольно, он должен слушать тех, кто пришел к лежащим в основе этой общности истинам первым, в результате оригинального, абсолютно самостоятельного поиска. Поэтому чехи, поляки, хорваты, литовцы и иже с ними должны внимать французам, итальянцам, англичанам, немцам и следовать их идеям, вкусам, привычкам, моде как образцу. Та же'участь была предназначена Западом и России, примером чему могут служить Псковская и Новгородская республики. Однако Россия оказала сопротивление куда более мощное, ибо она опиралась на многочисленных и грозных союзников из степей Евразии. Россия сохранила свою экзистенциальную самобытность, однако непрерывная экспансия Запада принесла свои плоды в виде широкого движения западничества, постепенно набиравшего силу внутри русской культуры. Культурная победа русского западничества обернулась грандиозными политическими последствиями, проявление которых пришлось на XX век.
Методология геополитики
Методология геополитики во многом зиждется на увязке явлений и процессов государственного уровня с уровнями макрорегиональным и глобальным, например размера, конфигурации и начертания государственных границ, сорасположения экономических районов, климата страны и др., с внешнеполитическими конфликтами. Геополитический подход можно использовать как рамку для подачи страноведческой информации под определенным углом зрения. Не менее важен для геополитики и взгляд "сверху вниз": от анализа региональных систем государств, сдвигов в распределении экономической и военной мощи - к изучению влияния этих процессов на геостратегию конкретного государства, внутриполитические конфликты, от анализа глобальных геополитических факторов, например численности и влиятельности диаспор, ограниченности какого-либо ресурса в глобальном масштабе, - к изучению влияния этого фактора на внешне- и внутриполитическое "поведение" конкретного государства.
Для методологии очень многих концепций геополитики характерны крайняя эклектичность и размытость, склонность к абсолютизации влияния какого-либо фактора или группы факторов на внешнюю политику, упрощению ситуаций, стремление заимствовать из смежных наук модные теории и концепции. Так, в конце 70-х и начале 80-х гг. модными были "гуманистические", бихевиористские и экзистенциалистские трактовки, основывавшиеся на объяснении связи внешней политики с географической средой через ее восприятие политическим деятелем, его жизненный опыт, психологически освоенное им пространство.
Кроме того, методы геополитики в принципе чрезвычайно разнообразны - от умозрительных размышлений до использования сложного математического аппарата. Применение количественных методов далеко не всегда повышает значимость результатов: напротив, "качественный" геополитический анализ в духе традиций французской школы может быть гораздо богаче идеями, чем итоги громоздких расчетов. Методы многомерной статистики чаще всего используются в геополитике при межстрановых сопоставлениях, многочисленных попытках геополитического районирования мира, путем анализа разнообразных и сопоставимых сведений по всем странам, при конструировании "показателей мощи", призванных количественно отразить влиятельность государств в разных сферах жизни. Еще одна область приложения количественных методов в геополитике - поиск закономерных соотношений между потоками в пространстве (прежде всего внешней торговлей) и политической связностью региональных группировок стран, внешнеполитическими и стратегическими проблемами. В последнее время, с появлением многочисленных программ построения анаморфированных изображений, возникло особое направление - геополитическое картирование, цель которого - найти адекватные пути отражения на карте мирового геопространства. Другой прием в геополитическом картировании, позволяющий получать интересные модели политического геопространства, - изменение центров проекции, "игра проекциями".
Система категорий, сложившаяся в геополитике, ныне, с обогащением и изменением ее проблематики, быстро расширяется. Помимо старых понятий - сфера влияния, баланс мощи, буферная зона, страны-сателлиты, устрашение, маргинальный пояс - теперь в научный оборот вошли новые категории: интеграция-дезинтеграция, национальные интересы, динамическое равновесие интересов, введенное известным американским геополитиком С. Козном27 понятие "страна-ворота", под которым подразумевается небольшое государство с выгодным географическим положением на стыке крупных стран и их блоков, с переходной по функциям и структуре экономикой, способное играть роль посредника в сближении своих крупных партнеров.
Одной из важнейших категорий геополитики является геостратегия - обоснованное геополитикой направление деятельности государств на международной арене. Опираясь на геополитические концепции, власти отдельных стран проводят политику аннексий территорий военным и дипломатическим путями, создания альянсов, установления сфер влияния, строительства военных баз, противодействия революционным процессам - "делают пространство", если выражаться языком западных геополитиков, для ТНК и ТНБ. В связи с географическими особенностями пространства геостратегию можно классифицировать как сухопутную, морскую, воздушную, космическую. Масштаб геостратегии может быть глобальным, макрорегиональным, страновым.
"Новая геостратегия" администрации США строится на биполярном (консервативном) подходе к международным отношениям и ставит своей задачей заново утвердить американское господство в мире. Она исходит из необходимости подавления экономическими, политическими и военными методами освободительных движений, свержения прогрессивных правительств в странах третьего мира на основании геополитического представления о всемирном характере интересов США. Любые изменения, местные конфликты в несоциалистическом мире оцениваются через призму глобальной, а не региональной перспективы, а революции в традиционных сферах влияния США - как угроза национальной безопасности28 .
Масштабы "новой геостратегии" связываются ее создателями с размещением лазерного оружия с ядерной накачкой в космическом пространстве29. Технико-технологические возможности этого оружия срабатывать в течение секунд обусловливают приоритет космического направления в "новой геостратегии" и, соответственно, космического пространства над сухопутным, морским, воздушным. "Новая геостратегия" призвана обеспечить как глобальное, так и региональное превосходство США.
С конца XIX века США уделяют исключительное внимание макрорегиональной геостратегии, нацеленной на определенные группы стран. В отношении Центральной и Южной Америки макрорегиональная геостратегия традиционно опирается на доктрину Монро, основой которой является тезис о "пространственной близости"30. Сегодня военно-географическое положение стран Центральной Америки и Карибского бассейна, через которые проходит около половины торговли и две трети импортируемой США нефти, а через Панамский канал и Мексиканский залив - более половины ввозимых полезных ископаемых31, оценивается как "жизненно важное". События на Кубе и в Никарагуа рассматривались администрацией Р. Рейгана как прямая угроза этой коммерческой артерии США. Президент Соединенных Штатов объявил, что через Центрально-Американский и Карибский регионы проходит "третья граница" США32.
Наряду с положением о "пространственной близости" "новая геостратегия" США в Центральной Америке и Карибском бассейне использует так называемую "теорию домино"33. Государства этого региона рассматриваются как пластинки известной игры: изменение числа очков на поле одной пластинки ведет-де к изменению числа очков на поле соседней. "Теория домино" является интерпретацией известной концепции экспорта революции, утверждающей, что революция нуждается в "подталкивании", что социализм можно навязать населению других стран с помощью военной силы.
Многие американские геополитики активно участвуют в военных приготовлениях этой страны. На это в свое время обращал внимание Н.Н. Баранский34. Геостратегия США в отношении отдельных стран (страновая геостратегия) наиболее показательна на примере Вьетнама. Те, кто разрабатывал стратегию и тактику бомбардировок, продемонстрировали глубокое значение географической информации и географическое мышление35. Американские стратеги вели "географическую войну", разрушая с воздуха сети плотин, предохраняющие от наводнения многомиллионное население равнин, уничтожая и генетически изменяя при помощи химического и бактериологического оружия органическую среду обитания людей. "Война в Индокитае, - пишет Лакост, - обозначила в истории войны и географии новый этап: впервые методы разрушения и изменения географической среды одновременно в природных и социальных аспектах были приведены в действие для упразднения необходимых для жизни нескольких десятков миллионов людей географических условий"36. Сегодня существует опасность, что "географическая война" может быть применена в массовых масштабах империалистическими державами в любой стране несоциалистического мира.
В прогнозировании очагов возникновения и возможных направлений эскалации повстанческих движений на территории той или иной страны стратеги империалистических держав видят одну из главных своих задач. Геостратегические исследования территории страны имеют избирательную направленность. В первую очередь проводится политико-географическое изучение, в частности составление крупномасштабных карт, тех районов, в которых возникновение повстанческих движений и формирование партизанских отрядов, ведение партизанской войны (guerilla) представляется наиболее вероятным. Тщательно исследуются территории, которые могут стать опорными базами революционной борьбы. Разрабатываются рекомендации для подавления повстанческих движений в городах и сельских местностях, горных районах и джунглях, на заболоченных территориях и в дельтах рек.
Морская геостратегия наряду с сухопутной является важным направлением во внешнеполитической деятельности государств. Морские территориальные притязания империалистических держав реализуются в установлении военно-политического контроля над имеющими международное значение морскими путями, портами, которые в результате из географических артерий и пунктов превращаются в стратегические.
Дж. Прескотт, отъединяющий нацистскую геополитику (Geo-politik) от геополитического анализа международной обстановки в современной политической географии Запада (geopolitics, geo-politique), выступая с позиций морских стратегов Пентагона, пишет в своей "Политической географии океанов": "Морские государства, вероятно, почувствовали, что использование канала более безопасно при американской администрации по сравнению с панамской"37. Тем самым американское военное присутствие в зоне Панамского канала, являющегося юрисдикцией США, объявляется гарантом возможности его использования всеми государствами.
Современная геостратегия США распространяется на малоосвоенные и труднодоступные морские районы. Пристальное внимание уделяется Арктике. "Этот регион, - считает американский географ Ж. Роусек, - исключительно редко населен, но он имеет всевозрастающее значение как в отношении обороны, так и относительно использования природных ресурсов"38. По его мнению, в настоящее время Арктика представляется более богатой нефтью, газом и другим сырьем, чем Антарктика, и в противоположность последней является наикратчайшим коридором для нанесения первого ядерного удара по СССР как по воздуху, так и посредством использования подводного флота. Энергетическим ресурсам Арктики придается стратегическое значение, поскольку они потенциально способны уменьшить зависимость США от импорта нефти из арабских стран. Милитаризация Арктики оказывает негативное влияние на внешнюю политику стран Запада, фасады которых обращены к Северному Ледовитому океану. Бюджеты таких государств, как Норвегия, Дания, Исландия, Канада, оказываются обремененными значительными военными расходами на нужды американской геостратегии.
Великие державы в период распада колониальных империй и формирования территорий суверенных, политически независимых государств приложили максимум усилий, чтобы затормозить процессы их дальнейшего развития. Одним из следствий такой политики стало образование в Африке четырнадцати государств, не имеющих выхода к морю39. Получение коридора к морю государством, удаленным от него, тесно связано с проблемой транзита. Решение вопроса осложняется трайбализмом - этим "микронационализмом" современной Африки, накладывающим свой отпечаток на отношения между государствами континента. Между соседними африканскими странами может сложиться следующая конфликтная ситуация: одна не имеет выхода к морю, другая препятствует транзиту либо взамен на право транзита требует уступок - политических, территориальных, связанных с национальными и племенными проблемами. Подобный "остаточный колониализм" вносит раскол в единый фронт борьбы государств третьего мира против политики неоколониализма.
По-видимому, не следует ставить знак равенства между морской геостратегией империалистического государства. и развивающейся страны, хотя и та и другая могут аргументировать свои притязания сходными мотивировками. Притязания некоторых развивающихся стран на значительные районы прилегающего континентального шельфа, объявление ими двухсотмильной зоны нередко являются вынужденными действиями в ответ на хищническую эксплуатацию ТНК морских прибрежных ресурсов, на экологические катастрофы, связанные с крушением нефтевозных танкеров в прибрежных зонах интенсивного международного судоходства. Морская геостратегия ряда новых индустриальных стран связана с присоединением обширных районов континентального шельфа. Например, Аргентина претендует на так называемое "Аргентинское море" ("Жидкую Пампу") с его островами и на часть Антарктиды, выделенные на основании секторального принципа40. Сходные проекты выдвигаются и в некоторых других странах Латинской Америки41.
Геополитика как идеология
Идеология - это любая система идей, которая используется для того, чтобы оправдать перед другими достижение или осуществление власти. Идеология всегда ориентирована на группу людей, она должна объяснить обществу, почему эта группа берет на себя инициативу и действует именно так, а не иначе. Первостепенная задача идеологии состоит в том, чтобы оправдывать общественно значимые действия тех или иных групп людей. Для выполнения этой задачи создатели соответствующей системы оправданий - идеологи - должны обращаться к высшим ценностям, разделяемым всем обществом, в котором та или иная группа собирается действовать. Глупо было бы Муссолини в Италии апеллировать к авторитету Вед, а Мао в Китае - к библейским десяти заповедям; напротив, Муссолини формирует фашистскую идеологию, опираясь на господствующие в его стране религиозные (католицизм) и секулярные (индивидуализм, империализм и даже социализм) учения, а Мао развивает коммунистическую идеологию, апеллируя не только к идеям Маркса, Энгельса и Ленина, но и к основополагающим мыслям Конфуция и Лао-Цзы. Однако идеология только использует различные системы ценности, но никогда не совпадает с ними.
Любопытно отметить, что практически все представители геополитики были более или менее крупными чиновниками и государственными деятелями, они имели серьезный вес в обществе и оказывали существенное влияние на принятие политических решений не только через свои идеи, но и непосредственно. Эта закономерность прослеживается от Ибн Халдуна до Хаусхофера. В декабре 1993 г. Государственная Дума Российской Федерации учредила Комитет по геополитике. Научный консультант книги А.Г. Дугина "Основы геополитики" (1997) - начальник кафедры стратегии Военной академии Генерального штаба России генерал-лейтенант Н.П. Клокотов. Все эти факты, а также характер содержания и методов геополитики дают основания многим геополитикам считать свою отрасль знания прежде всего идеологией. "Геополитика, - пишет А.Г. Дугин, - это мировоззрение власти, наука о власти и для власти. Только по мере приближения человека к социальной верхушке геополитика начинает обнаруживать для него свое значение, тогда как до этого она воспринимается как абстракция. Геополитика - дисциплина политических элит (как актуальных, так и альтернативных)... Не претендуя на научную строгость, геополитика на своем уровне сама определяет, что обладает для нее ценностью, а что нет. ...В современном мире она представляет собой "краткий справочник властелина", учебник власти, в котором дается резюме того, что следует учитывать при принятии глобальных (судьбоносных) решений - таких, как заключение союзов, начало войн, осуществление реформ, структурная перестройка общества, введение масштабных экономических и политических санкций и т.д. Геополитика - это наука править"42. И хотя отдельные геополитики заявляют, что "геополитика в своей основе антиидеологична"43, трудно не согласиться с утверждением, что "геополитик не может не быть ангажирован"44.
Если задаться вопросом, к какой же разновидности идеологии относится геополитика, напрашивается ответ, что геополитика тесно связана с империализмом. Империализм (от лат. imperium - власть, господство) в его позднейшем значении понимается как историческая ситуация раздела сфер власти на земле между большими империями или как характеристика политики больших империй, направленной на захват власти над всей землей. Между тем циничная активность империй может быть возведена к особой идеологии - империализму, понимаемому как позиция людей, созидающих империи и вкладывающих свои жизненные силы в их существование и развитие. Согласно положениям этой идеологии, безразличный к человеку естественный порядок заставляет человека бороться за обретение земных благ. Однако риск проиграть в этой борьбе слишком велик, чтобы посвящать этому свою жизнь. Поэтому, если человек хочет избежать поражения в борьбе за земные блага, он должен принадлежать к группе людей, чьи организованные усилия постоянно направлены на их захват и эффективно противостоят аналогичным усилиям соперников. Если такая группа существует, человек должен стремиться примкнуть к ней; если такой группы нет, он должен стремиться создать ее. Сохранение и укрепление единства империи может быть обеспечено либо родством входящих в нее людей, либо общим смыслом существования, требующим такого единства. Поэтому империи чаще всего складываются, во-первых, на основе наций, а во-вторых, на основе исповедания единой веры, из которой следуют объединяющие социальные выводы. Отношения между империями складываются, не только на основе реального соотношения сил, но также на основе специфики господствующих в них идей.
В XIX столетии история человечества вошла в ту фазу, когда развитие империй привело к разделу между ними всего мира. С тех пор они, хотя и провели множество войн за передел мира (включая две мировые войны), все время ищут приемлемую форму компромисса. Однако очевидно, что такой компромисс может быть только временным перемирием, если только все до единого "хорошие политики" не исчезнут с лица земли.
С точки зрения империалистов, все иные группы людей также являются империями. Основой организации империй может быть не только территория, этнос, род, но и идея. Империи могут быть открытыми и тайными; открытые империи (Германия, Россия, Америка и т.п.) опасаются проникновения в свой организм тайных империй, не имеющих четких границ, и поэтому стремятся держать на виду мафиози, масонов и других, которые с империалистической точки зрения объединены общим признаком в единую силу, поддерживают друг друга и противостоят открытым империям либо паразитируют на них. Кроме того, можно выделить закрытые и внутренне справедливые империи, не стремящиеся к постоянному расширению, но справедливо распределяющие завоеванное внутри себя, и открытые и внутренне несправедливые империи, жертвующие внутренним порядком ради непрерывного наращивания своей силы.
Для того чтобы геополитика могла появиться на свет, "должна была наступить эпоха империализма, в которой как в области политики, так и в области экономики господствует стремление к пространству"41, - заметил немецкий геополитик профессор Грабовски. Для того чтобы дело дошло до теории о "плановой пространственной экономике", "плановая пространственная экономика империалистической эпохи" должна была занять место прежней, "основанной на произволе политики расширения". Империалистическая эпоха живет "целиком под знаком пространства, и возникла необходимость детально изучить пространство в его отношении к политике. Следовательно, к геополитике пришли также, исходя из пространственной экономики империалистической эпохи"46.
Еще в Римской империи было введено понятие "terrae nullius sedit primo occupanti" ("ничейные земли принадлежат тем, кто их первым захватит"), причем ничейными признавались все территории, которые можно было завоевать, население при этом вообще не принималось в расчет и либо истреблялось, либо обращалось в рабство. Этот термин был воспринят в средние века и прочно вошел в так называемое "международное право цивилизованных народов". До конца прошлого века правовым основанием для захвата колоний признавалась так называемая первоначальная оккупация ничейных земель. В период империализма возникла необходимость утвердить право на колониальные захваты. На Берлинской конференции (1884- 1885) 14 государств пытались "упорядочить" раздел Африки. Было решено считать "законными" колониальные захваты земель, если они "реальны, эффективны и о них доведено до сведения остальных держав"47. Само собой разумеется, что эти земли далеко не были ничейными. Но права населявших их народов вообще не учитывались и эти территории объявлялись ничейными на том лишь основании, что они не принадлежали какой-либо колониальной державе и считались законными объектами территориальных захватов и колониальных грабежей.
Ватикан, который на протяжении веков пытался сохранить не только духовную, но и светскую власть над всем миром, воспользовался ожесточенными спорами между Португалией и Испанией, чтобы еще раз выступить в роли верховного арбитра в международных делах. С этой целью уже в 1493 г., то есть всего через год после первого путешествия Христофора Колумба, папа Александр VI "в соответствии с полученной им просьбой разделил Новый Свет между двумя соперницами - Португалией и Испанией, отдав при этом львиную долю своей родине. В ряде булл папа наметил линию, проходившую с севера на юг в 100 лигах западнее к востоку от этой линии, а Испании - к западу"48. Раздел как уже открытых, так и могущих быть открытыми в будущем земель между двумя державами был юридически закреплен в Тордесильясском договоре от 7 июня 1494 г., заключенном представителями Испании и Португалии и утвержденном Александром VI.
Идеологическая связь геополитики с империализмом создала устойчивую ассоциацию этой дисциплины с оправданием военной агрессии и территориальных захватов. Поскольку же пространства в большинстве случаев не являются ничейным, а заселены народами, не желающими расставаться со своей землей, геополитика как часть идеологии вступает в тесную связь с иными "натуральными" компонентами.
Геополитика и биополитика: связь геополитики с расовой теорией
Итак, поскольку в качестве идеологического направления геополитика апеллирует к природным началам, ее можно отнести к так называемой "естественной (натуральной) идеологии". Сюда же можно отнести течение, родственное геополитике, также акцентирующее внимание на естественных основаниях политических решений, - расизм, который по аналогии можно назвать "биополитикой".
Естественно, что территориальные притязания одних государств неизбежно вступают в конфликт с интересами самообороны других государств. Как агрессоры, так и жертвы выдвигают аргументы для обоснования своей позиции и ссылаются на международное право для обработки общественного мнения в свою пользу всеми доступными им средствами. Особое значение всегда придавалось ссылкам на историческую и географическую обусловленность территориальных притязаний, а также национальному составу населения "спорной территории", нередко относимой агрессором к низшей расе, с которой якобы можно вообще не считаться.
Уже в древних государствах к расизму широко прибегали для оправдания института рабовладения, а также для подогревания враждебных чувств в отношении народов, с которыми собирались воевать. В древнегреческих полисах некоторыми правами пользовались только выходцы из соседних древнегреческих городов-государств (в Афинах они назывались метеками). Прочие иностранцы объявлялись абсолютно бесправными. "Эллинская народность, - писал Аристотель, - занимающая в географическом отношении как бы срединное место между жителями севера Европы и Азии, объединяет в себе природные свойства тех и других; она обладает и мужественным характером, и развитым интеллектом; поэтому она сохраняет свою свободу, пользуется наилучшей государственной организацией и была бы способна властвовать над всеми, если бы только была объединена единым строем".
Расовая или национальная исключительность - важная установочная позиция при геополитическом анализе международной обстановки. Ее зачатки содержатся в работах французского философа и дипломата Ж.А. де Гобино49 (1816-1882) и английского социолога Х.С. Чемберлена50 (1855-1927). Расовый и национальный состав населения "спорных территорий"51 тщательно учитывается правительствами при планировании внешней, а иногда и внутренней по-литики52 .
К. Хаусхофер до прихода нацистов к власти не только воздерживался от поощрения концепции расового превосходства немцев, но и в первом номере основанного им журнала даже высмеивал ее53. Однако концепции "жизненного пространства" и "естественных границ" Германии основаны на постулате о расовом превосходстве немцев, и вскоре после прихода нацистов к власти на страницах "Журнала геополитики" начали появляться статьи, в которых обосновывались понятия "кровь и почва", "кровь сильнее паспорта" и др. Один из последователей К. Хаусхофера писал: "Судьба завещала германскому народу роль посредника между Востоком и Западом, Югом и Севером. Она присвоила ему право на пространство, которое проходит через всю историю"54. Другой его последователь считал, что на нацистскую Германию возложена миссия культурного воздействия на народы Востока, так как она якобы является "самой культурной и передовой страной мира"55.
§ 3. Предыстория геополитики (географическое направление в социальной мысли)
Суждения относительно того, что жизнь государств и народов во всем ее разнообразии в большой степени обусловлена географическим окружением и климатом, сопровождают социальное бытие человека на протяжении всей его истории. Еще до Фридриха Ратцеля многие философы, ученые, политические мыслители обратили внимание на воздействие географических факторов на политические процессы и события. Сами геополитики часто утверждали, что Монтескье, Гердер, немецкие географы Карл Риттер, Фердинанд фон Рихтхофен и другие видные ученые являются их предшественниками. Развернутые социологические системы в русле географической школы были созданы в XIX веке такими авторами, как Г.Т. Бокль, В. Кузен, Э. Ренан, И. Тэн и др.
Между тем существует разительное отличие прежних, часто фрагментарных, представлений, знаний и суждений о влиянии географических условий на жизнь человеческих ассоциаций, как бы порой глубоки и важны они ни были сами по себе, от качественного скачка в их осмыслении на рубеже XIX-XX веков. Скачок этот не был случайным; в его основе лежал не только переход количества разрозненного знания в его новое интегральное качество - он был во многом предопределен глубокими и существенными изменениями в самом объективном мире, перешедшем на изломе двух столетий от состояния разрозненности отдельных своих частей и регионов к единому, взаимосвязанному и взаимозависимому миру в масштабах целой планеты. Вместе с этим переходом не связанные друг с другом и растянутые на протяжении многих веков различные частные концепции географического детерминизма, как бы сгущаясь наряду со сгущением физического, земного пространства, обрели сначала вид науки политической географии, а затем и геополитики - порождения XX столетия56.
Таким образом, история развития идей географического детерминизма отражает историю постепенного пространственного "уплотнения" Земли с той поры, когда пространство было во многих своих частях еще свободно, не обжито, не поделено, через этапы постепенного его заселения, освоения, завоевания и разделения между государствами и народами вплоть до нынешнего времени, когда все заселено, все обжито, нес поделено, когда государства не могут уже позволить себе роскошь решать свои демографические проблемы путем свободного выплеска избыточного населения в отдаленные земли, а недостаток сырья или рынков - путем аннексии отдаленных земель.
В соответствии с классическими, восходящими к глубокой древности представлениями географического детерминизма считалось, что развитие человеческого общества зависит исключительно от географических факторов, а установление государственных границ основывается на праве сильного и целиком зависит от завоеваний. Вопрос о влиянии географической среды (в первую очередь климата) на обычаи, нравы, образ правления и некоторые общественно-исторические процессы рассматривали уже античные авторы - "отец медицины" Гиппократ, "отец истории" Геродот, римский историк Полибий и многие другие.
Древние греки первыми обратили внимание на влияние географической среды на социальное существование человека. И это был отнюдь не умозрительный интерес - он диктовался сугубо практическими соображениями. Вместе с развитием цивилизации, ростом числа городов-государств и их населения возникали и чисто геополитические проблемы: необходимость расширения жизненного пространства для увеличивающегося населения, колонизация свободных территорий по всему периметру Средиземноморья с целью сброса избыточного населения, пограничные проблемы и др. Решать их приходилось нередко путем войн с соседями. Известный им мир они стали делить в соответствии с климатическими условиями. Древнегреческий мыслитель Парменид (VI в. до н.э.) выдвинул теорию пяти температурных зон или поясов: один жаркий, два холодных и два промежуточных. Опираясь на теорию Парменида, Аристотель (384-322 до н.э.) утверждал силовое превосходство промежуточной зоны, заселенной греками. Уже в наше время теория климатических поясов приобрела новое звучание. Широкое распространение получила точка зрения, что история создавалась в пространстве между 20- и 60-м градусами северной широты, то есть в Северном полушарии, где расположена большая часть земной суши. Политическая энергия мира генерировалась в основном в умеренных климатических зонах, и исторические центры притяжения сдвигались в направлении с юга на север, но опять-таки только в пределах этой зоны. Речные цивилизации Месопотамии и Египта сменились городами-государствами Греции, затем Римской империей. Все древние цивилизации располагались в границах между 20- и 45-м градусами северной широты. Культурные и политические центры Европы, России, Соединенных Штатов и Японии размещаются между 45- и 60-м градусами северной широты в прохладно-умеренной зоне.
Гиппократ (ок. 460-ок. 370 до н.э.) в сочинении "О воздухе, водах и местностях" проводил идею о влиянии географических условий и климата на особенности человеческого организма, свойства характера жителей и даже на общественный строй. Позднее в географические концепции стали добавлять понятия пространства суши и моря как важные характеристики для сравнения положения одних государств по отношению к другим. На них обратил внимание еще Аристотель. В своей "Политике" он дает весьма примечательную геополитическую, сказали бы мы сейчас, оценку достоинств Крита, позволивших ему возвыситься. "Остров Крит, - пишет он, - как бы предназначен природой к господству над Грецией, и географическое положение его прекрасно: он соприкасается с морем, вокруг которого почти все греки имеют свои места поселения; с одной стороны, он находится на небольшом расстоянии от Пелопоннеса, с другой - от Азии, именно от Триопийской местности и Родоса. Вот почему Минос и утвердил свою власть над морем, а из островов одни подчинил своей власти, другие населил..."57.
Значение географических условий для внутренней и внешней жизни государств отмечали Платон, Полибий, затем римляне Цицерон и особенно Страбон. Последний как географ разделил весь мир на четырехугольники и в рамках одного из них поместил обитаемый мир, который состоял из Европы, Ливии и Азии. Любопытно суждение Страбона о том, что необитаемые страны не представляют для географа интереса. "Не служит никаким политическим целям, - считал он, - хорошее знакомство с отдаленными местами и населяющими их людьми, особенно если это острова, чьи обитатели не могут ни помешать нам, ни принести пользы своей торговлей"58 . Данное суждение можно уже назвать геополитическим в современном смысле этого слова. В нем Страбон во главу угла выносит политические соображения и с их высоты оценивает значение тех или иных географических реалий. Оно прямо перекликается со взглядами современных ученых школы политической географии. Для иллюстрации приведем мнение одного из известных современных специалистов в этой области - Жана Готтмана. Наш политический мир, отмечает он, простирается только на пространства, доступные человеку. "Доступность есть детерминирующий фактор; места, куда человеку нет доступа, не имеют никакого политического значения и не составляют проблемы. Суверенитет Луны вовсе не представляет сегодня политического значения, так как люди не могут ни достичь ее, ни взять оттуда что-либо. Антарктика не имела политического значения до той поры, пока ее не стали осваивать; но зато с того времени, как она сделалась доступной, ледовый континент был разделен на порции подобно яблочному пирогу, и все эти порции представляют ныне совершенно определенные политические ячейки, которые уже породили ряд международных инцидентов"59.
Античная политическая и географическая мысль была унаследована мусульманским Востоком. Огромное значение влиянию природы на человеческую историю придавал арабский историк и мыслитель Абд ар-Рахман Абу Зейд Ибн Халдун (1332-1406) - общественный деятель, игравший видную роль в политической жизни мусульманских государств Северной Африки.
Главный фактор, определяющий влияние природы на общественно-политическую жизнь, по теории Ибн Халдуна, - климат. Только в странах с умеренным климатом люди способны заниматься культурной деятельностью, а жители юга (то есть стран, прилегающих к экватору) не имеют побудительных причин для развития культуры, так как они не нуждаются ни в прочных жилищах, ни в одежде, а пищу получают от самой природы к готовом виде; жители холодных северных стран, наоборот, затрачивают всю свою энергию на добывание пищи, изготовление одежды и постройку жилищ; следовательно, они не имеют времени для занятия науками, литературой и искусствами.
Ибн Халдун изложил также свою теорию исторических циклов, согласно которой в странах с умеренным климатом наиболее активной силой истории являются кочевники, обладающие физическими и моральными превосходствами перед оседлым населением, особенно перед горожанами. Именно поэтому, с точки зрения Ибн Халдуна, кочевники периодически захватывают страны с оседлым населением и образуют обширные империи со своими династиями. Но через три-четыре поколения потомки утрачивают свои положительные качества; тогда из степей и пустынь появляются новые волны кочевников-завоевателей, и история повторяется.
В этих весьма логичных построениях нетрудно уловить отпечаток тех идей, которые уже в XX веке оказали влияние на русских "евразийцев" и на теорию Л.Н. Гумилева.
В Новое время одним из первых, кто приступил к систематическому изучению взаимосвязи географии и политики государств, был французский политический мыслитель Жан Бодеп (1530-1596), депутат от третьего сословия в Генеральных штатах в Блуа. В сочинении "Метод легкого изучения истории" (1566) он изложил свой взгляд на общество как на сумму кровно-хозяйственных союзов-семей, формирующееся независимо от воли человека под влиянием естественной среды. Среди географических факторов Боден выделял в качестве наиболее значимого климат, приписывая его действию физическое превосходство северных народов над южными и горных над долинными. Он обращал внимание государственных и политических деятелей своего времени на необходимость принимать в расчет в административной и законодательной деятельности помимо социальных также и климатические условия. В своих взглядах Боден подошел к созданию широкой концептуальной системы географического детерминизма ближе, нежели любой из его предшественников. Его утверждение, что сила и развитие суверенного государства прямо зависит от влияния окружающих его природных условий, совпадает, по существу, со взглядами современных геополитиков.
После Бодена проблема влияния географических факторов на политику долгое время оставалась вне поля зрения философов и политических мыслителей. Только в XVIII веке она вновь становится объектом внимания, на этот раз у Монтескье в его труде "О духе законов" (1748). Шарль Луи де Секонда, барон де ла Бред и де Монтескье (1689-1755) занимал наследственный пост президента парламента в Бордо. Отказавшись в 1726 г. от официальных государственных должностей, он занялся изучением французского и европейского искусства, для чего предпринял в 1728 г. путешествие по Европе.
Вслед за своим соотечественником Боденом Монтескье сделал упор на влияние климата, также отметив значение пространства, почвы, культуры и экономики в качестве формирующих историю элементов. Монтескье не ограничился суждением о значимости условий физической среды, но прямо указал на необходимость того, чтобы законы страны соответствовали этим условиям60. Иными словами, он ввел в свою концепцию нормативный элемент, который в более поздней геополитике, особенно немецкой, приобрел приоритетное значение. Семнадцатую книгу своего сочинения он почти полностью посвящает исследованию влияния климата и топографии на особенности государственного устройства и политическую природу различных народов, сопоставляя в этом смысле Европу и Азию.
В исследованиях истории геополитики часто можно встретить утверждения, что Монтескье один из первых провозгласил чисто географический фактор (климат) определяющим в общественном развитии и доказывал в своих трудах, что географическая среда и в первую очередь климат - решающая причина различия форм государственной власти и законодательства. Например, он утверждал, что "в жарких климатах... обыкновенно царит деспотизм..."61. В качестве главного подтверждения географического детерминизма, как правило, приводится его известное высказывание: "Власть климата есть первейшая власть на земле"62. У Монтескье действительно есть такое утверждение, но дело в том, что он никогда не определял климат как фактор, непосредственно влияющий на жизнь общества. Климат, по мнению Монтескье, оказывал свое прямое влияние на физиологическое состояние организма и прежде всего на психологию людей, а через нее уже на общественные и политические явления. Именно эта особенность давала ему право заявлять, что "малодушие народов жаркого климата всегда приводило их к рабству, между тем как мужество народов холодного климата сохраняло за ними свободу"63. Это была первая попытка с помощью вульгарного географического детерминизма объяснить различие форм государственного правления.
Данная точка зрения Монтескье была использована в свое время немецкими геополитиками. Правда, в качестве исходного пункта был взят не климат, а "жизненное пространство", и его влияние на психологию людей из физиологической области было перенесено в социальную. Нечто аналогичное проповедуют геополитики Германии и сейчас. При этом сохранился принцип подхода к решению задачи. В геосоциологической концепции западногерманские геополитики также пытаются через человека и его психологическое восприятие окружающей действительности объяснять историческое развитие. Изменился лишь объект исследования. Главное внимание сейчас уделяется самому сознанию, его преобразованию и воспитанию в реваншистском духе. Именно этим объясняется повышенный интерес к учению Монтескье геополитиков в Западной Германии.
Последним заметным представителем французской географической школы в общественной мысли XVIII века был Анн Робер Жак Тюрго (1727-1781) - философ, экономист и государственный деятель, с 1751 г. - чиновник Парижского парламента, в 1761-1774 гг. - интендант в Лиможе, в 1774-1776 гг. - генеральный контролер финансов.
Начиная с XIX столетия, постепенно, школа географического детерминизма перемещается в Германию, получив там полное свое развитие на стыке двух веков - девятнадцатого и двадцатого. У ее истоков были Александр фон Гумбольдт и Карл Риттер. Они придерживались взгляда о тесных взаимоотношениях между человеком, государством и миром окружающей природы. Их непосредственным предшественником и учителем, одним из первых немецких ученых, кто внес заметный вклад в развитие географического детерминизма, был Иоганн Готфрид Гердер (1744-1803). Движущей силой развития цивилизации, по его мнению, выступают внешние и внутренние факторы. К внешним факторам ученый относил физическую природу и в первую очередь такие ее элементы, как климат, почва, географическое положение.
Последователем Гердера можно считать Карла Pummepa (1779- 1858), одного из выдающихся представителей немецкой научной школы географического детерминизма. Для него бесспорным фактом было то, что развитие народов идет по пути, предписанному им окружающей средой, существенной частью которой являются природные условия. Сама же Земля и все находящееся на ней было сотворено, по его мнению, божественным Провидением. Следуя за античными авторами и своими предшественниками И.Г. Гердером и А. Хеереном, Риттер приходит к выводу о том, что "Европа счастливым своим климатом и умеренностью времен года обязана ограниченности своего пространства"64.
Именно у Риттера были взяты схемы и конструкции, которыми оперировал впоследствии и Ратцель, развивая свою политическую географию. Риттер, в частности, разработал иерархическую систему регионального деления мира в рамках единого глобального пространства. Он разделил Землю на сухопутную (континентальную) полусферу и полусферу водную (морскую). Границу между ними он представил в виде большого полукруга, проходящего в Южной Америке через Перу и затем через южную часть Азии. В рамках континентальной полусферы он выделил два больших региона: Старый Свет и Новый Свет. Первый, вследствие своего распространения с востока на запад, обладает заметным климатическим однообразием. Второй же, наоборот, по причине своего расположения с севера на юг отличается большим климатическим разнообразием. Это различие, по его мнению, оказало существенное воздействие на характер населяющих каждый регион народов и на их взаимоотношения, поскольку природа влияет не только на труд и стереотипы мышления (Бокль), не только на мораль человека (Гумбольдт), но и на каждый аспект человеческой жизни.
Современник Риттера Александр фон Гумбольдт (1769-1859) в своих изысканиях основывался на использовании громадного эмпирического материала и успехах естествознания своего времени. Он настойчиво проводил мысль, что география должна давать целостную картину окружающего мира и служить конкретным социальным, политическим и экономическим целям человека. Одним из первых Гумбольдт отказался от хорологического понимания сущности географии, подчеркивая комплексный и в то же время единый характер ее объекта. "...Созерцание телесных предметов, - писал он, - в виде одного, внутренними силами двигающегося и оживленного целого, как отдельная наука имеет совершенно самобытный характер"65 . Гумбольдт своими трудами заложил основу сравнительного метода в географии. Деятельность Гумбольдта высоко оценена прогрессивной научной общественностью. Его имя по праву сейчас носит Берлинский университет - один из старейших учебных и научных центров страны.
На тесное взаимодействие человеческой цивилизации и природы, их влияние друг на друга указывали и другие немецкие ученые-философы, среди которых следует назвать И. Канта, Г.В.Ф. Гегеля и Л. Фейербаха.
Иммануил Кант (1724-1804) в своих лекциях по географии развивал мысли о влиянии физической географии на "моральную географию" (национальный характер), на политическую географию, на "торговую географию" (экономику) и на "теологическую географию" (территориальное распространение религий) отдельных народов.
Георг Вильгельм Фридрих Гегель (1770-1831) в своей "Философии истории" прямо указывает на детерминированность истории разных народов географическими факторами. В специальном разделе лекций по философии истории, озаглавленном "Географическая основа всемирной истории", немецкий философ усматривает в жарком и излишне холодном климате "те естественные свойства стран, которые раз навсегда исключают их из всемирно-исторического движения..."66. Гегель одним из первых в истории социальной мысли совмещает географический детерминизм с расизмом, объявляя лишь страны Западной Европы и США носителями исторического прогресса и обосновывая, в частности, порабощение исконных жителей Мексики и Перу европейскими колонизаторами ссылкой на то, что индейцы якобы "во всех отношениях, даже в отношении роста, стоят ниже европейцев"67.
Гегель выделяет три "географических различия" земной поверхности: 1) безводное плоскогорье со степями и равнинами, 2) низменности, переходные страны, орошаемые реками, 3) прибрежная страна, непосредственно прилегающая к морю68. Из этих трех "географических различий" Гегель выводит тот или иной общественный строй.
Гегель писал, что "скотоводство является занятием обитателей плоскогорий, что земледелием и промышленным трудом занимаются жители низменностей; наконец, торговля и судоходство составляют третий принцип. Патриархальная самостоятельность тесно связана с первым принципом, собственность и отношение господства и порабощения - со вторым, а гражданская свобода - с третьим принципом"69. Этими софистическими ссылками на природные условия Гегель стремился замаскировать истинных виновников эксплуатации народов, "доказать" якобы вытекающее из географии "превосходство" прибрежных стран, то есть прежде всего западноевропейских и США, над всеми другими странами.
В XIX веке сторонники географической школы уже не ограничиваются исследованиями влияния только климата на общественное развитие. Сама жизнь, успехи науки и техники ставили под сомнение господствующие в то время взгляды прошлого. В общей системе географической школы формируется второе направление, представители которого пытаются установить значение не только климата, но и плодородия почв, влияние транспортных магистралей и т.п. .на жизнь общества. Особенно яркое воплощение данное направление получило в трудах англичанина Генри Томаса Бокля (1821 - 1862).
Профессор географии Лондонского университета Бокль был разносторонним ученым. Работы Бокля дают право отнести его к сторонникам географической школы, хотя он и не был типичным ее представителем. В своей книге "История цивилизации в Англии"10 Бокль, дополняя учение Монтескье о климате, выдвинул идею о совокупности условий географической среды, влияющей на жизнь общества71. В результате он выделил четыре группы: "климат, пищу, почву и общий вид природы". По Боклю, коренная причина цивилизации в древнем мире - плодородие почвы, в Европе - климат72. Однако он не ограничивался данными компонентами и признавал, например, влияние развитого человеческого разума на исторический процесс и т.п.
Бокль, в отличие от Монтескье, подчеркивал основное влияние не климата, а ландшафта. Уделяя первостепенную роль географическим условиям (климату, плодородию почвы, ландшафту) как стимулу общественного развития, Бокль, вместе с тем, подчеркивал, что достигнутый уровень экономического благосостояния "зависит не от благости природы, а от энергии человека", которая безгранична в сравнении с ограниченностью и стабильностью естественных ресурсов73. От климата, пищи, почвы и ландшафта зависит первоначально "история богатства": "почвой обусловливается вознаграждение, получаемое за данный итог труда, а климатом - энергия и постоянства самого труда"74. Плодородная почва через избыток продовольствия увеличивает народонаселение, а это, по Боклю, ведет к уменьшению заработной платы каждого работника. На юге пища более дешевая и требует меньших усилий для ее добывания. Отсюда - громадное население, нищета работников, невиданное богатство правителей. Ландшафт, значение которого Бокль особенно подчеркивает, "действует на накопление и распределение умственного капитала"75. Бокль различает ландшафты, возбуждающие воображение (различные виды "грозной природы"), и ландшафты, способствующие развитию рассудка, логической деятельности. Первый тип характерен для тропиков и прилегающих к ним регионов. Это - места возникновения всех древнейших цивилизаций, в которых преобладающее воздействие имели силы природы. Одни из них вызвали неравное распределение богатства, другие - "неравномерное распределение умственной деятельности, сосредоточив все внимание людей на предметах, воспламеняющих воображение. ...Вот почему, принимая всемирную историю за одно целое, мы находим, что в Европе преобладающим направлением было подчинение природы человеку, а вне Европы - подчинение человека природе" 76.
Основателем географической школы во французской социологии следует считать Фредерика Пьера Гийома Ле Пле (1806-1882). Ле Пле - экономист и социолог, с 1840 г. - профессор Горной школы, сенатор при Наполеоне 111 (1867), организатор Международного общества практического изучения социальной экономики (1885), издатель газеты "Социальная реформа" (1881).
Французская социально-географическая школа получила столь широкое распространение, что оказала влияние даже на эстетику: историком Жаном Батистом Дюбо (1670-1742) была создана так называемая "теория среды". Дюбо основным фактором развития искусства считал климатические условия страны; Монтескье, который также придерживался этой теории, таковыми считал экономические и социальные факторы, обусловленные, в свою очередь, географической средой и климатом; Ипполит Адольф Тэи (1828-1893) расширил понятие "среды" (milieu), рассматривая ее как совокупность различных факторов. Это, с одной стороны, неизменные климатические и географические условия страны, с другой - характер расы, государственного устройства и "моральная температура", или "состояние умов и нравов" данной эпохи. Географическая среда определяет, например, характер живописи: "линейный" на юге и "колористический" на севере.
Французский социолог Эдмон Демолен (1852-1907) в 80-х гг. на основании изучения социальных условий жизни различных групп сельского населения, а также сравнительного исследования быта горняков и фабричных рабочих разных стран (например, Франции и России) выдвинул идею социографии (социальной географии) - ответвления социологии, которое изучает влияние местных условий жизни на образование "общественных типов".
Социогеография - социологическая дисциплина, которая анализирует географический аспект социальной жизни конкретных общественных групп: их территориальную дифференциацию, пространственное распространение, влияние деятельности человека на окружающую среду. Термин, близкий по смыслу, был введен в научный оборот в 1913 г. Р. Штейнметцем, предложившим выделить в качестве особой социологической дисциплины социогеографию, или "социальную географию", которая в противоположность абстрактно-теоретической социологии должна дать полное описание жизни народа той или иной эпохи. Социогеография сформировалась под влиянием географического направления во французской социологии; один из первых представителей Видаль де ла Блаш усматривал цель социальной географии в анализе ландшафта, представляя его как "открытую книгу", которая позволяет выявить способ жизни тех или иных человеческих коллективов. Существенный вклад в социогеографию внесла Амстердамская социологическая школа, представители которой, критикуя географический детерминизм, делали главный акцент на исследовании связей между социологией и географией. Задачу социогеографии они видели в изучении географического контекста жизни социальных групп, считая, что различие между нею и географией ландшафта состоит в том, что последняя изучает не группы, а ландшафт. Л. Февр обращал внимание на отличие социальной морфологии, изучающей то, как географически выражено социальное состояние, от географии, анализирующей действия человека на географическое окружение. Близкой точки зрения придерживался М. Сорр, считавший, что хотя Социогеография, так же как и социология, исследует активность социальных групп, однако ее предметом является экстериоризация (овнешнение) деятельности человека в предметах ландшафта. Не ограничиваясь исследованием влияния человека, его деятельности на природный ландшафт, социогеография включает в круг своих проблем социальное пространство, отношения между населением и территорией, зависимости социальной жизни от окружающего природного мира, влияние освоения природы на развитие внутриобщинных и межобщинных связей, а также отношения человека и пространства, роль пространственно-географических факторов в социальной жизни.
Всплеск развития русской школы географического детерминизма приходится на XIX - начало XX века. Следует отметить, что русские исследователи не занимались простым компилированием и переводом на родной язык идей западноевропейских ученых.
Анализ природных и географических факторов в их связи с социальным бытием русского человека и его историей широко использовали историки Б.Н. Чичерин, С.М. Соловьев, В.О. Ключевский, А.П. Щапов и др. По мнению Чичерина, громадность территории России, ее малая заселенность, однообразие и простота занятий населения, постоянная угроза внешних нападений обусловили жизненную потребность в крепкой центральной власти. Особое внимание географическим условиям в развитии России уделил и С.М. Соловьев. Так же как и Чичерин, он отмечал географическую предопределенность зарождения русской государственности и наиболее интенсивного хозяйственного освоения земель в центре Среднерусской возвышенности. Историк показал, что возглавить объединение русских земель и создание крепкого централизованного государства суждено было Москве именно благодаря особенностям ее географии и природы. В природно-климатических условиях центрального пространства России Соловьев увидел и решающий фактор, повлиявший на характер деятельности и форму организации населения. "Скупая на дары", природа этих мест приучала жителей к упорству и твердости, не обещая скорой награды за вложенный труд. В сравнении со средой обитания западноевропейских народов суровую природу Центральной России Соловьев называл "мачехой", а не "матерью" для коренных ее жителей. В неравенстве изначальных условий развития он видел и естественные причины отставания России от Западной Европы. Русскому народу пришлось вести жестокую борьбу за выживание и в полном смысле слова отвоевывать жизненное пространство у природы. Это наложило особый отпечаток на весь уклад его жизни77. Идеи географического детерминизма весьма заметны и в исследованиях другого выдающегося русского историка Ключевского. "Начиная изучение истории какого-либо народа, - писал он, - встречаем силу, которая держит в своих руках колыбель каждого народа, - природу его страны"78.
К. Бэр впервые обстоятельно показал значение рек в распространении цивилизации. Последователем Бэра и наиболее видным представителем русской географической школы социальной мысли был
Лев Ильич Мечников (1838-1888) - географ, социолог, публицист и общественный деятель, брат известного биолога И.И. Мечникова. Л.И. Мечников родился в семье обрусевших выходцев из Румынии. Высшее образование не закончил из-за участия в студенческом движении. В 1858 г. Мечников уехал за границу, жил на Балканах и Ближнем Востоке, был волонтером в знаменитой "тысяче" Дж. Гарибальди. В 60-х гг. Мечников сблизился с кругами левой русской эмиграции, совместно с Н.П. Огаревым и Н.А. Шевелевым опубликовал "Землеописание для народа" (1868), принимал участие в делах 1 Интернационала. В 1874-1876 гг. Мечников читал лекции в Токийском университете. В 1883-1888 гг. занимал кафедру в Невшательской Академии наук (Швейцария), участвовал в подготовке девятнадцатитомного издания "Новая всеобщая география. Земля и люди" (1876-1894) Э. Реклю.
Главное произведение Мечникова "Цивилизация и великие исторические реки. Географическая теория развития современного общества" было опубликовано посмертно в 1889 г. Именно в нем изложены геосоциологические идеи Мечникова. Ученый видел основу исторического развития прежде всего в гидросфере. Водные пути, по Мечникову, являясь как бы синтезом географических условий, оказывают гораздо большее влияние на развитие общества, чем другие компоненты среды. В соответствии с тем, что именно составляет основу цивилизации - река, море или океан, - Мечников разделил историю человечества на три периода:
1) речной, охватывающий четыре древних цивилизации (Египет на Ниле, Месопотамия на Тигре и Евфрате, Индия на Инде и Ганге, Китай на Янцзы и Хуанхэ); отличительные черты этого периода - деспотизм и рабство;
2) средиземноморский, или средневековый (с основания Карфагена до Карла Великого), характеризующийся крепостничеством, подневольным трудом, олигархическими и феодальными федерациями;
3) океанический, охватывающий Новое время (с открытия Америки); этот период, по Мечникову, только начинается; в нем должны осуществиться свобода (уничтожение принуждения), равенство (ликвидация социальной дифференциации), братство (солидарность согласованных индивидуальных сил).
II. КЛАССИЧЕСКАЯ ГЕОПОЛИТИКА
К отцам-основателям классической геополитики конца XIX - первой половины XX века можно отнести таких авторов, как ф. Ратцель (Германия), Р. Челлен (Швеция), А.Т. Мэхэн, X. Маккиндер, Дж. Фейргрив, дополнивший схему Маккиндера (Великобритания), И. Боумен и Н. Спикмен (США). Свое геополитическое видение мира в первые десятилетия XX века предлагали также Л.С. Эмери, лорд Керзон, И. Парч и др., хотя в целом их работы носили скорее эпигонский характер и не внесли ничего качественно нового по сравнению с классиками геополитики.
Традиционные представления о международных отношениях основывались на трех главных китах - территории, суверенитете, безопасности государств - то есть на факторах международной политики. В трактовке же отцов-основателей геополитики центральное место в детерминации международной политики того или иного государства отводилось его географическому положению. Смысл геополитики виделся в выдвижении на передний план пространственного, территориального начала. Первоначально геополитика понималась всецело в терминах завоевания прямого (военного и политического) контроля над соответствующими территориями. Не случайно одним из первых, кто предпринял попытку связать между собой политику и географию и изучить политику того или иного государства исходя из его географического положения, занимаемого им пространства, был германский географ, зачинатель политической географии конца XIX - начала XX века Ф. Ратцель.
§ 1. Антропогеография (Ф. Ратцель}
Своим возникновением классическая геополитика обязана немецкому мыслителю Фридриху Ратцелю (1844-1904). Фридриха Ратцеля можно считать подлинным "отцом" геополитики: "Без Ратцеля развитие геополитики было бы немыслимо, - писал Отто Маулль, - поэтому Челлен, например, или кто-либо другой не может быть назван, как это иногда случается по невежеству, отцом геополитики. Им является Ратцель"1 . Однако сам Ратцель этого термина в своих трудах не использовал, а писал о "политической географии". Следует отметить, что Ратцель действительно является одним из основоположников политической географии в современном понимании содержания данной науки.
Ратцель закончил Политехнический университет в Карлсруэ, где прослушал курсы геологии, палеонтологии и зоологии. Свое образование он завершил в знаменитом Гейдельбергском университете. В 1870 г. Ратцель отправился добровольцем на войну, где получил Железный крест за храбрость. После войны он продолжил свои академические занятия, уже в русле демографии. В 1876 г. Ратцель защитил диссертацию об эмиграции в Китае. В этот период он предпринял ряд путешествий по Европе и Америке, результатом которых стали исследования по этнологии. Ратцель преподавал географию в техническом институте Мюнхена, а в 1886 г. перешел на кафедру географии в Лейпциге. В 1886-1904 гг. Ратцель - профессор географии Лейпцигского университета. Наряду с наукой Ратцель интересовался и политикой, занимая националистические позиции. В 1890 г. он вступил в "Пангерманистскую лигу7" Карла Петерса.
В Гейдельберге Ратцель стал другом и учеником профессора Эрнста Геккеля (1834-1919), который ввел в научный оборот термин "экология". Сам Геккель был прямым учеником Чарльза Дарвина, поэтому неудивительно, что при разработке своего учения Ратцель использовал многие дарвиновские идеи, оказавшие, как известно, большое влияние на общественные науки, в частности в форме "социалдарвинизма". Под влиянием дарвиновских идей Ратцель рассматривал государство как живой организм, борющийся за свое существование2 . В этом плане Ратцель является также прямым продолжателем всей школы немецкой "органической" социологии, наиболее ярким представителем которой был Фердинанд Тённис (1855- 1936) - один из родоначальников профессиональной социологии в Германии, называвший расизм "современным варварством" и демонстративно ушедший с поста президента Немецкого социологического общества после прихода нацистов к власти.
Творя на стыке двух веков, Ратцель во многом основывал свою систему на популярных в XIX веке принципах эволюции и естественных наук вообще. Развивая идеи географического детерминизма в духе Карла Риттера и английского социолога-позитивиста Герберта Спенсера (1820-1903), Ратцель переносил в социальную область закономерности развития животного и растительного мира, например миграционную теорию М. Вагнера. Многие идеи Ратцеля восходят к воззрениям Иммануила Канта, Александра фон Гумбольдта, Карла Риттера и других немецких мыслителей, которые уделяли значительное внимание физической среде и ее влиянию на общественно-историческое развитие. Например, по Гумбольдту, элементы ландшафта, повторяясь в бесконечных вариациях, оказывают немаловажное влияние на характер народов, живущих в тех или иных регионах земного шара. В соответствии с этими идеями Ратцель рассматривал земной шар как единое целое, неразрывной частью которого является человек. Он считал, что человек должен приспосабливаться к своей среде точно так же, как это свойственно флоре и фауне.
Как уже говорилось, многие предшественники Ратцеля - и Монтескье, и Гердер, и Риттер - отмечали зависимость между размерами государства и его силой, но Ратцель первым пришел к выводу, что пространство есть наиболее важный политико-географический фактор. Главным, что отличало его концепцию от других, было убеждение, что пространство - это не просто территория, занимаемая государством и являющаяся одним из атрибутов его силы. Пространство - само есть политическая сила. Таким образом, пространство в концепции Ратцеля есть нечто большее, чем физико-географическое понятие. Оно представляет собой те природные рамки, в которых происходит экспансия народов. Каждое государство и народ имеют свою "пространственную концепцию", то есть идею о возможных пределах своих территориальных владений. Упадок государства, считал Ратцель, есть результат слабеющей пространственной концепции и слабеющего пространственного чувства3. Пространство обусловливает не только физическую эволюцию народа, но также и его ментальное отношение к окружающему миру. Взгляд человека на мир зависит от пространства, в котором он живет.
На Ратцеля в значительной степени повлияло знакомство с Северной Америкой, которую он хорошо изучил и которой посвятил две книги: "Карты североамериканских городов и цивилизаций" (1874) и "Соединенные Штаты Северной Америки" (1878-1880). Ратцель заметил, что "чувство пространства" у американцев развито в высшей степени, так как они были поставлены перед задачей освоения "пустых" пространств, имея за плечами значительный "политико-географический" опыт европейской истории. Следовательно, американцы осмысленно осуществляли то, к чему Старый Свет приходит интуитивно и постепенно. Так, у Ратцеля мы сталкивается с первыми формулировками важной геополитической концепции - концепции "мировой державы" (Weltmacht). Ратцель заметил, что большие страны в своем развитии имеют тенденцию к максимальной географической экспансии, выходящей постепенно на планетарный уровень. Следовательно, рано или поздно географическое развитие должно подойти к своей континентальной фазе. Применяя этот принцип, выведенный из американского опыта политического и стратегического объединения континентальных пространств, к Германии, Ратцель предрекал ей судьбу континентальной державы.
В 1882 г. в Штуттгарте вышел фундаментальный труд Ратцеля "Антропогеография" ("Antropogeographie"), в котором он сформулировал свои основные идеи: связь эволюции народов и демографии с географическими данными, влияние рельефа местности на культурное и политическое становление народов и т.д.
При рассмотрении формирования геополитического учения значительный интерес представляет тот факт, что именно описательная политическая география, так сказать, натолкнула геополитиков на вопрос о географической обусловленности развития государства. Это положение, выдвинутое А. Геттнером4, было развито Ратцелем в его основном геополитическом тезисе о географической обусловленности не только становления и развития государства, но и всех политических явлений. Отстаивая свои взгляды, Ратцель писал по этому поводу в предисловии ко второму изданию "Антропогеографии": "Нельзя терпеть дальнейшего существования разницы между научной трактовкой вопросов физической географией и их ненаучной трактовкой политической географией"5.
Для развернутой в "Антропогеографии" методологии Ратцеля характерно утверждение о непосредственных отношениях между человеком и географической средой, государством и землей. Политическая жизнь, по Ратцелю, обусловлена непосредственным воздействием географической среды, а государство "так же старо, как семья и общество" и представляет собой "единство народа с известным почвенным пространством" и особый биологический организм.
В следующей своей работе "Народоведение" (1893) Ратцель поставил в центр исследования географическую обусловленность политической жизни и проследил отношение внешней политики государства к географическому пространству. Он рассматривал государство как биологический организм в тесной и неразрывной связи со свойствами населяющего его этноса, частично - со свойствами земли и природными условиями в целом. Ратцель отмечал: "Географическое воззрение (рассмотрение внешних условий) и историческое разъяснение (исследование факторов развития) должны... идти рука об руку. Только из соединения того и другого может получиться настоящая оценка нашего предмета"6 . Далее он вновь обосновывает избранный им метод: "Как бы человечество ни тянулось в высокие эмпиреи, ноги его касаются земли... Этим, прежде всего, обусловливается необходимость рассмотрения географических условий его существования. Что касается исторического воззрения, то мы можем указать народы, которые тысячелетия оставались одинаковыми, не меняя ни место пребывания, ни языка, ни физического облика, ни образа жизни, и только поверхностно изменили свои верования и знания"7. Отсутствие динамики в развитии таких этносов Ратцель объясняет условиями их географического расположения на земном шаре, но отнюдь не психической или ментальной их отсталостью, что снимает с него обвинение в расизме, которое выдвигали многие из его оппонентов. Наряду с местоположением народа большое значение для дальнейшего развития цивилизации имеет, по Ратцелю, плотность населения, также относящаяся к пространственному фактору. Ученый отмечает, что "...в большой плотности населения заключается не только прочность и порука энергичного развития народа, но и непосредственный стимул к росту культуры"8 .
Главный труд Ратцеля "Политическая география" ("Politische Geographic") увидел свет в 1897 г. В этой работе Ратцель показывает, что почва является основополагающей неизменной данностью, вокруг которой вращаются интересы народов. Движение истории предопределено почвой и территорией. Ратцель исходил из того, что человеческая история - это история приспособления людей к окружающей их среде. Далее следует эволюционистский вывод о том, что "государство является живым организмом", но организмом, "укорененным в почве".
В "Политической географии" Ратцель, так же как это делал в свое время Бокль, пытался рассматривать государство не с точки зрения такого известного и "разработанного" в прошлом географического фактора, как климат, а с позиции отношений государства и Земли. Отсюда его основной девиз: "Государство нуждается в земле, чтобы жить". Чтобы пояснить мысль Ратцеля, рассмотрим, как он понимает взаимодействие этих двух компонентов. "Политическая организация территории, - пишет он, - превращает государство в организм, в который определенная часть земной поверхности входит так, что свойства государства оказываются составленными из свойств народа и территории. Важнейшими из этих свойств являются размеры, положение и границы, далее вид и форма территории с ее растительностью и водами и, наконец, ее отношение к другим частям поверхности"9. Итак, выдвигается строго географический фактор, - Земля, или, точнее, - поверхность Земли, который определяет не только государство как таковое, но и его политическую организацию. Развитие государства и его форма без каких-либо промежуточных звеньев непосредственно зависит от территории, границ и пространственного отношения с другими государствами.
По мнению Ратцеля, государство совпадает с государственно организованным обществом, оно является выражением интересов всего общества. "Государство возникает там, - писал Ратцель, - где все общество объединяется во имя целей, которые являются лишь целями всего общества и могут быть достигнуты лишь благодаря общим усилиям в течение определенного времени. Здесь мы имеем дело непосредственно с преимуществом целого..."10.
Согласно Ратцелю, государство возникло потому, что все общество нуждалось в нем для защиты своих общих интересов. "Проявлением органического характера государства является то, что оно движется и растет как целое"11 . Государство складывается из территориального рельефа и масштаба и из их осмысления народом. Таким образом, в государстве отражается объективная географическая данность и субъективное общенациональное осмысление этой данности, выраженное в политике. "Нормальным" государством Ратцель считает такое, которое наиболее органично сочетает географические, демографические и этнокультурные параметры нации. Он пишет: "Государства на всех стадиях своего развития рассматриваются как организмы, которые с необходимостью сохраняют связь со своей почвой и поэтому должны изучаться с географической точки зрения. Как показывают этнография и история, государства развиваются на пространственной базе, все более и более сопрягаясь и сливаясь с ней, извлекая из нее все больше и больше энергии. Таким образом, государства оказываются пространственными явлениями, управляемыми и оживляемыми этим пространством; и описывать, сравнивать, измерять их должна география. Государства вписываются в серию явлений экспансии Жизни, являясь высшей точкой этих явлений".
Из такого органицистского подхода ясно видно, что пространственная экспансия государства понимается Ратцелем как естественный живой процесс, подобный росту живых организмов. Государство, рассматриваемое как биологический организм, подвержено тем же влияниям, что и все живое12.
Таким образом, в "Политической географии" Ратцель обосновал тезис о том, что государство представляет собой биологический организм, действующий в соответствии с биологическими законами. Более того, Ратцель видел в государстве продукт органической эволюции, укорененный в земле подобно дереву. Сущностные характеристики государства поэтому определяются его территорией и местоположением, и его процветание зависит от того, насколько успешно государство приспосабливается к условиям среды. Одним из основных путей наращивания мощи этого организма, считал Ратцель, является территориальная экспансия, или расширение жизненного пространства (Lebensraum). С помощью этого понятия он пытался обосновать мысль о том, что основные экономические и политические проблемы Германии вызваны несправедливыми, слишком тесными границами, стесняющими ее динамическое развитие.
Органицистский подход Ратцеля сказывается и в отношении к самому пространству. Это "пространство" переходит из количественной материальной категории в новое качество, становясь "жизненной сферой", "жизненным пространством", некоей "геобиосредой". Отсюда вытекают два других важных термина Ратцеля: "пространственный смысл", "чувство пространства" (sinn) и "Жизненная энергия" (Lebensenergie). Эти термины близки друг к другу и обозначают некое особое качество, присущее географическим системам и предопределяющее их политическое оформление в истории народов и государств.
Ратцель считал, что "...в создании государства как организма участвует определенная часть пространства Земли так, что свойства государства оказываются как бы свойствами народа и земли. Важнейшие из них - это размеры, положение и границы, затем форма земли с ее растительностью и водами и, наконец, ее отношение к другим частям земной поверхности"13. Ратцель в своем анализе брал за основу именно пространственные характеристики. Но пространство, по Ратцелю, это нечто большее, чем физико-географическое понятие; это не только территория, которую занимает то или иное государство. Пространство - это и политическая сила, влияющая на человека, определяющая его взгляды на окружающий мир и его поведение.
Все эти тезисы являются основополагающими принципами геополитики в той форме, в которой она разовьется несколько позднее у последователей Ратцеля. Более того, отношение к государству как к "живому пространственному, укорененному в почву организму" есть главная мысль и ось геополитической методики. Такой подход ориентирован на синтетическое исследование всего комплекса явлений независимо от того, принадлежат ли они человеческой или нечеловеческой сфере. Пространство как конкретное выражение природы, окружающей среды, рассматривается как непрерывное жизненное тело этноса, это пространство населяющего.
Какими Ратцель видел соотношения этноса и пространства, видно из следующего фрагмента "Политической географии": "Государство складывается как организм, привязанный к определенной части поверхности земли, а его характеристики развиваются из характеристик народа и почвы. Наиболее важными характеристиками являются размеры, местоположение и границы. Далее следуют типы почвы вместе с растительностью, ирригация и, наконец, соотношения с остальными конгломератами земной поверхности, в первую очередь, с прилегающими морями и незаселенными землями, которые, на первый взгляд, не представляют особого политического интереса. Совокупность всех этих характеристик составляет страну (Land). Но когда говорят о "нашей стране", к этому добавляется все то, что человек создал, и все связанные с землей воспоминания. Так, изначально чисто географическое понятие превращается в духовную и эмоциональную связь жителей страны и их истории.
Государство является организмом не только потому, что оно артикулирует жизнь народа на неподвижной почве, но потому что эта связь взаимоукрепляется, становясь чем-то единым, немыслимым без одного из двух составляющих. Необитаемые пространства, неспособные вскормить государство, это историческое поле под паром. Обитаемое пространство, напротив, способствует развитию государства, особенно если это пространство окружено естественными границами. Если народ чувствует себя на своей территории естественно, он постоянно будет воспроизводить одни и те же характеристики, которые, происходя из почвы, будут вписаны в него"14.
Отношение к государству как к живому организму предполагало отказ от концепции "нерушимости границ". Государство рождается, растет, умирает, подобно живому существу. Следовательно, его пространственное расширение и сжатие являются естественными процессами, связанными сего внутренним жизненным циклом. Ратцель, конечно, понимал, что захват чужих территорий не может происходить гармонически, мирно, без военных столкновений. Поэтому он утверждал: "Сущность государств такова, что они развиваются, соревнуясь с соседними государствами, причем наградой в борьбе в большинстве случаев являются части территории"15. Почему дело обстоит именно таким образом? "Народ растет, увеличиваясь в числе, страна - увеличивая свою территорию. Так как растущий народ нуждается в новых землях для увеличения своей численности, то он выходит за пределы страны. Первоначально он ставит себе и государству на службу те земли внутри страны, которые до сих пор были не заняты: внутренняя колонизация. Если последней становится недостаточно, народ устремляется вовне, и тогда появляются все те формы пространственного роста... которые, в конце концов, неизбежно ведут к приобретению земли: внешняя колонизация. Военное продвижение, завоевание, часто с ней связано"16. Ратцель приходит к выводу, что требование Германией колоний является следствием естественного биологического развития, свойственного якобы всем молодым и сильным организмам17. Существование "народа без пространства" неизбежно приводило, по Ратцелю, к стремлению приобрести земли, то есть к войне. Таким образом, Ратцель придавал войне характер естественного закона18.
Неудивительно, что многие критики упрекали Ратцеля в том, что он написал "катехизис для империалистов". При этом сам Ратцель не скрывал, что придерживался националистических убеждений. Для него было важно создать концептуальный инструмент для адекватного осознания истории государств и народов в их отношении с пространством. На практике же он стремился пробудить "чувство пространства" у вождей Германии, для которых чаще всего географические данные сухой академической науки представлялись чистой абстракцией. Большое пространство поддерживает жизнь, считал Ратцель. Он был убежден, что потребность человека в большем пространстве и его способность использовать его эффективно станет политическим принципом международной политики XX века. Ратцель верил, что в будущем будут доминировать крупные государства, занимающие большие континентальные пространства, подобные Северной Америке, Евро-Азиатской России, Австралии и Южной Америке.
По мнению Ратцеля, "государства имеют тенденцию врастать в естественные замкнутые пространства"19. Эта тяга государств к врастанию в естественные границы может быть удовлетворена лишь в границах континентов. Понимая невозможность мирного характера пространственного роста, Ратцель подчеркивал, что сущность государства такова, что оно развивается, соревнуясь с соседними государствами, причем наградой в борьбе в большинстве случаев являются части пространства. По Ратцелю, государство, если оно желает быть "подлинной" великой державой, должно иметь в качестве своей пространственной основы площадь приблизительно в 5 миллионов квадратных километров20. А "новое пространство, в которое врастает народ, является как бы источником, из которого государственное чувство черпает новые силы"21.
Можно представить себе до некоторой степени, какие области должен был еще присоединить германский империализм, для того чтобы Германия хотя бы приблизительно соответствовала ратцелевскому критерию великой державы; ведь ее границы охватывали тогда около 550 тысяч квадратных километров. Ратцель уверял, что земля виновна в том, что люди и внутри общества ведут "борьбу за существование". "На небольшом участке земли становится слишком много людей, - писал Ратцель, - они вступают в слишком близкое соприкосновение друг с другом, задевают, борются и истощают друг друга, если колонизация не приносит нового пространства"22. "Чем больше производится внешней работы, тем дальше отступают на задний план внутренние трения. Новое пространство, в которое врастает народ, является как бы источником, из которого государственное чувство черпает новые силы"23. Пытаясь внушить своим читателям, что отказ от агрессивных войн и территориальных приобретений приведет германский народ к разложению, Ратцель писал: "Каждый народ должен быть воспитан на концепциях развития малых стран и больших; этот процесс должен все время усиливаться, чтобы уберечь народ от его возвращения к концепциям малых пространств. Разложение каждого государства происходит при его отказе от концепции большого пространства"24.
Ратцель, по сути, предвосхитил одну из важнейших тем геополитики - значение моря для развития цивилизации. В своей книге "Море, источник могущества народов" (1900)25 он указал на необходимость каждой мощной державы особенно развивать свои военно-морские силы, так как этого требует планетарный масштаб полноценной экспансии. То, что некоторые народы и государства (Англия, Испания, Голландия и т.д.) осуществляли спонтанно, сухопутные державы (Ратцель, естественно, имел в виду Германию) должны делать осмысленно: развитие флота является необходимым условием для приближения к статусу "мировой державы" (Weltmacht).
В работах Ратцеля берет начало ставшая затем с различными изменениями и дополнениями популярной геополитическая идея "океанического цикла". В ней особое значение придавалось бассейну Средиземного моря и Атлантике как важнейшим стратегическим районам мира. Наибольший интерес с позиций сегодняшнего дня, как и с точки зрения российских государственных интересов, представляет его оценка значения бассейна Тихого океана. Ратцель называл его "океаном будущего". Этот огромный океанический район станет, по его мнению, местом активной деятельности и столкновения интересов многих ведущих держав мира, поскольку он имеет выгодное стратегическое положение, уникальные ресурсы и огромные размеры. Государства, имеющие первенство в Тихом океане, будут доминировать и в мире. Поэтому Ратцель не сомневался, что именно в зоне Тихого океана будут выясняться и решаться сложные силовые отношения пяти ведущих мировых держав: Англии, Соединенных Штатов, России, Китая и Японии. Ратцель и его ученики пришли к выводу, что решающий конфликт между морскими и континентальными державами произойдет не где-нибудь, а именно в зоне Тихого океана и завершит собой в катастрофическом финале циклическую эволюцию человеческой истории26. В то же время в этом конфликте континентальные державы с их богатыми ресурсами имеют совершенно определенное преимущество перед державами морскими, не обладающими достаточным пространством в качестве своей геополитической базы.
Ратцель в своей книге "О законах пространственного роста государств" (1901) вывел семь законов экспансии, или "пространственного роста государств". Данный рост обусловлен тем, что "растущий народ нуждается в новых землях для увеличения своей численности", а "высшее призвание народа в том, чтобы улучшить свое географическое положение". Законы эти таковы:
1. Пространство государств растет вместе с ростом их культуры.
2. Пространственный рост государства сопровождается иными симптомами развития: развитием идей, торговли, производства, миссионерством, повышенной активностью в различных сферах.
3. Рост государства осуществляется путем присоединения и поглощения меньших государств.
4. Граница есть периферийный орган государства и как таковой служит свидетельством его роста, силы или слабости и изменений в его организме.
5. В своем росте государство стремится вобрать в себя наиболее ценные элементы физического окружения: береговые линии, бассейны рек, равнины, районы, богатые ресурсами.
6. Исходный импульс к пространственному росту приходит к государствам извне - благодаря перепадам уровней цивилизации соседствующих территорий.
7. Общая тенденция к слиянию и поглощению более слабых наций, разветвляясь в ходе своего развития, переходит от государства к государству и по мере перехода набирает силу27, то есть непрерывно подталкивает к еще большему увеличению территорий28.
Эти законы должны были строго обосновать неизбежность территориальных завоеваний. Один из этих "основных законов" гласит: "В процессе роста государство стремится к охвату политически ценных мест". Для того чтобы теперь, когда государство Ратцеля "охватило" политически ценные места, не создалось впечатления, что отныне прекращается рост государства, используется другой из семи "основных законов", который гласит: "Масштабы политических пространств непрерывно изменяются". Таким образом, сообразно с обстоятельствами, может быть оправдана любая агрессия в любом направлении. Сущность этих законов состоит в том, что государство Ратцеля должно занимать по мере своего роста все большее пространство. Один из более поздних последователей Ратцеля в области геополитики очень ясно выразил эту сущность: "Государства имеют тенденцию врастать в естественно замкнутые пространства... По-видимому, эта тяга государств к врастанию в естественные границы будет удовлетворена лишь в границах континентов"29. Здесь его взгляды перекликаются со взглядами профессора-пангерманиста Хейка, требовавшего расширения германской империи "за черно-бело-красные столбы, за моря, по всему земному шару".
Очевидно, что в теории Ратцеля акцент явно смещается с преимущественно географического, имеющего к тому же в основном описательный характер, аспекта воздействия окружающей физической среды на жизнедеятельность государств и народов, в том числе и на ее политическую сторону, на политический и даже на политико-стратегический аспект роли и влияния географического фактора, прежде всего роли пространства. Ратцель был возмущен тем, что все философские теории исторического развития упускают из виду ближайшие условия государственного развития и совершенно не показывают как влияет географическая среда30. Он решил устранить этот пробел и поставил в центр своих исследований географическую обусловленность политической жизни, отношение между государством и землей, отношение внешней политики государства к географическому пространству. Эти идеи были подхвачены и развиты учениками и последователями Ратцеля как в самой Германии, так и за ее пределами.
Поначалу число сторонников Ратцеля в Германии ограничивалось кругом его ближайших учеников (Гельмольт, Эккерт, Хэнш)31.Лишь первая мировая война 1914-1918 гг. изменила позицию германского ученого мира, прежде всего географов. Работы Ратцеля, особенно "Политическая география", "Антропогеография" и "Земля и жизнь", имели большое значение для формирования немецкой географической школы. Особенность этих работ заключается в том, _ что в них Ратцель одним из первых пытался приспособить основные положения географов других стран к специфике исторического развития Германии. Здесь впервые поднимаются проблемы территориального роста и могущества государства с точки зрения пространственной характеристики.
Кроме того, труды Ратцеля, конечно же, стали необходимой базой для последующих геополитических исследований. На книгах Ратцеля основывали свои концепции швед Челлен и немец Хаусхофер. Его идеи учитывали француз Видаль де ла Блаш, англичанин Маккиндер, американец Мэхэн и русские евразийцы (П. Савицкий, Л. Гумилев и др.). Преемственность нацистской геополитики с концепцией Ратцеля отмечается Карлом Хаусхофером в предисловии к "Политической географии", пользовавшейся широкой популярностью в гитлеровской Германии. Эту преемственность отмечал и главный обвинитель от Франции на Нюрнбергском процессе, который заявил: "Теория жизненного пространства появилась в начале XIX века. Эта теория - выражение хорошо известного географического и исторического порядка, к которой, позднее обратятся ратцели, артуры диксы и лампрехты, уподобив конфликт народов неистовой борьбе концепций и борьбе за их проведение в жизнь, заявляя, что ход истории направляет мир к германской геополитике"32.
§ 2. Система геонаук (Р. Челлен)
Шведскому ученому Юхану Рудольфу Челлену (1864-1922) геополитика обязана своим наименованием. Юрист и государствовед Челлен - профессор истории и политических наук Гётеборгского (1901 - 1916) и Уппсальского (1916-1922) университетов. Он изучал системы управления с целью выявления путей создания сильного государства. Кроме того, он активно участвовал в политике, являлся членом парламента, отличаясь подчеркнутой германофильской ориентацией. Челлен не был профессиональным географом и рассматривал геополитику, основы которой он развил, отталкиваясь от работ Ратцеля (которого он считал своим учителем), как часть политологии.
В работах Челлена содержатся, по сути дела, все принципиальные положения геополитики. Как и Ратцель, он считал, что на основе всестороннего изучения индивидуального государства могут быть дедуцированы некоторые самые общие принципы и законы, подходящие для всех государств и для всех времен. Одним из них является сила государства. Государства возвышаются, потому что они сильны. Челлен считает, что сила - более важный фактор для поддержания существования государства, чем закон, поскольку сам закон может поддерживаться только силой. В силе Челлен находит дальнейшее доказательство своего главного тезиса, что государство есть живой организм. Если закон вводит нравственно-рациональный элемент в государство, то сила дает ему естественный органический импульс. Утверждением, что государство есть цель сама в себе, а не организация, служащая целям улучшения благосостояния своих граждан, Челлен явно противопоставлял .свой взгляд либеральным концепциям, сводящим роль государства к второстепенной служебной роли, к роли "пассивного полицейского".
В книге "Великие державы", изданной в 1910 г., Челлен пытался доказать, что малые страны в силу своего географического положения "обречены" на подчинение "великим державам", которые, опять-таки в силу своей "географической судьбы", обязаны объединить их в большие географические и хозяйственные "комплексы". Челлен указывал, что отдельные "комплексы" такого рода - в частности, США, Британская империя, Российская империя - сложились еще в XVIII-XIX веках, тогда как образование большого европейского "комплекса", или единства, составляет задачу Германии.
Это последнее указание Челлена на "необходимость объединения Европы под эгидой Германии" и было, в сущности, основной идеей его геополитического учения. Челлен развил геополитические принципы Ратцеля применительно к конкретной исторической ситуации в современной ему Европе. Он довел до логического конца идеи Ратцеля о "континентальном государстве" применительно к Германии и показал, что в контексте Европы Германия является тем пространством, которое обладает осевым динамизмом и которое призвано структурировать вокруг себя остальные европейские державы. Будучи германофилом и сознавая слабость скандинавских стран перед лицом потенциальной внешней угрозы, он предлагал создать германо-нордический союз во главе с Германской империей.
Первую мировую войну Челлен интерпретировал как естественный геополитический конфликт, возникший между динамической экспансией Германии (страны Оси) и противодействующими ей периферийными европейскими (и внеевропейскими) государствами (Антанта). Различие в геополитической динамике роста - нисходящей для Франции и Англии и восходящей для Германии - предопределило основной расклад сил. При этом, с его точки зрения, геополитическое отождествление Германии с Европой неизбежно и неотвратимо, несмотря на временное поражение в первой мировой войне.
Челлен закрепил намеченную Ратцелем геополитическую максиму: интересы Германии противопоставлены интересам западноевропейских держав (особенно Франции и Англии). Но Германия - государство "юное", а немцы - "юный народ". (Эта идея "юных народов", которыми считались русские и немцы, восходит к Ф.М. Достоевскому, не раз цитируемому Челленом.) "Юные" немцы, вдохновленные "среднеевропейским пространством", должны двигаться к континентальному государству планетарного масштаба за счет территорий, контролируемых "старыми народами" - французами и англичанами. При этом идеологический аспект геополитического противостояния считался Челленом второстепенным.
Впервые термин "геополитика" был введен Челленом в его работе "Государство как форма жизни" ("Staten som Lifsform", в немецком переводе "Der Staat als Lebensform"), написанной под влиянием идей Фридриха Ницше и Вернера Зомбарта (1863-1941) и вышедшей в Стокгольме в 1916 г. В этом своем основном труде Челлен развил тезисы, заложенные Ратцелем. Челлен, как и Ратцель, считал себя последователем немецкого органицизма, отвергающего механицистский подход к государству и обществу. Отказ от строгого деления предметов изучения на "неодушевленные объекты" (фон) и "человеческие субъекты" (деятели) является отличительной чертой большинства геополитиков. В этом смысле показательно само название основного труда Челлена. Следуя Ратцелю, Челлен основное внимание сконцентрировал на природе государства. Название главной его работы служит своего рода отражением основной идеи Ратцеля, что государство есть живой организм. "Государство - не случайный или искусственный конгломерат различных сторон человеческой жизни, удерживаемый вместе лишь формулами законников; оно глубоко укоренено в исторические и конкретные реальности, ему свойствен органический рост, оно есть выражение того же фундаменталист типа, каким является сам человек. Одним словом, оно представляет собой биологическое образование или живое существо". Как таковое оно следует закону роста: "...сильные, жизнеспособные государства, имеющие ограниченное пространство, подчиняются категорическому императиву расширения своего пространства путем колонизации, слияния или завоевания" - такова одна из главных идей Челлена33.
Как таковое государство наиболее полно выражено в империи - в этой общности территорий и пространств. Отсюда понятно, что геополитика как политическая наука прежде всего имеет в виду государственное единство и одна из ее задач - внести свой вклад в понимание сущности государства. В отличие от геополитики политическая география изучает местообитание человеческих сообществ в их связи с остальными элементами Земли"34. Так Челлен видел различие между геополитикой и политической географией, споры о котором, кстати, не смолкают по сию пору.
Челлен наделил государства "прежде всего инстинктом к самосохранению, тенденцией к росту, стремлением к власти". Он утверждал, что вся история человечества - это борьба за пространство, и делал вывод, что "великая держава, опираясь на свое военное могущество, выдвигает требования и простирает влияние далеко за пределы своих границ". "Великие державы являются экспансионистскими государствами", - заявлял он, делая вывод, что "пространство уже поделенного мира может быть лишь отвоевано одним государством у другого".
Если Ратцель рассматривал государство как организм низшего типа, находящийся на одном уровне с водорослями и губками35, и объявил бесплодным сравнение государства с высокоразвитыми организмами36, то Челлен утверждал, "что государства, как мы их наблюдаем в истории... являются, подобно людям, чувствующими и мыслящими существами"37. И так как сущность всякого организма он усматривал в "борьбе за существование", то, согласно Челлену, государства, как "наиболее импозантные формы жизни", также должны развиваться в соответствии с правилами "борьбы за существование". Челлен писал: "Они также существуют на поверхности земли благодаря собственной жизненной силе и благодаря благоприятному стечению обстоятельств, находясь в состоянии постоянной конкуренции друг с другом, то есть борьбы за существование, и благодаря естественному отбору. Мы видим, как они рождаются и вырастают, мы видим также, как они, подобно другим организмам, увядают и умирают. Итак, они являются формами жизни, самыми импозантными среди всех жизненных форм на земле"38.
Челлен не ограничился, однако, данными выводами. Условия империалистической борьбы за колонии, кризисные явления внутри стран требовали дальнейшей разработки проблемы развития государства, прежде всего отношений между ними. Другими словами, данной теории необходимо было придать политическую окраску. Вот здесь-то и был выдвинут на передний план географический фактор, а именно пространство, вернее, размеры территории и ее ограниченность. К заявлениям о том, что "государство должно жить за счет земли" (Ратцель) и "государство... связано с определенным участком земли, из которого оно высасывает пищу"39, присоединяется фраза о "борьбе за существование" и о "естественном отборе", то есть социальный дарвинизм. Суть его учения о "борьбе за существование", которую ведут государства, особенно обнаруживается в политических выводах, вытекающих из теоретических рассуждений Челлена. "Борьба за существование" в жизни государства является, по Челлену, борьбой за пространство. Большие государства растут за счет малых. Отвечая на вопрос, какими формами должна вестись борьба за существование, во время которой происходит естественный отбор, Челлен писал: "Жизнеспособные государства, чье пространство ограничено, подчинены категорическому политическому императиву: расширить свою территорию путем колонизации, объединения или завоеваний различного рода. В таком положении была Англия, а в настоящее время находятся Япония и Германия. Как мы видим, здесь имеет место не стихийный инстинкт завоевания, а естественный и необходимый рост в целях самосохранения"40. "Борьба за существование" является, согласно Челлену, сущностью всякого организма, а война - конкретная форма проявления "борьбы за существование" между государствами - является борьбой за пространство и подчиняется вечным законам природы.
Челлен не отрицал того, что при "неизбежном росте государств" плохо обстоит дело с будущим малых государств, ибо "чем больше возникает великих государств, тем больше падает курс малых"41. Согласно этому закону природы, "малые государства... или вытесняются на периферию, или сохраняются в пограничных районах, или исчезают"42. Такой ход развития, происходящего с естественной необходимостью, имеет место, разумеется, "по ту сторону справедливости и несправедливости"43. Политический деятель, по Челлену, обладает лишь свободой пролагать путь этой естественной необходимости. В той мере, в какой он это делает, он также находится "по ту сторону справедливости и несправедливости", и ни один народ не может осудить его как преступника за подготовку и проведение разбойничьей войны.
Производство в государстве не должно быть ни чисто аграрным, ни чисто индустриальным. Ведь в случае той или другой крайности государство нуждалось бы всегда в мирных отношениях с другими государствами. Государство же, которое нуждается в мире, не в состоянии вести войны за новые источники сырья и рынки сбыта. Такое государство не может "в случае необходимости существовать само по себе за закрытыми дверями"44. Решением данной проблемы является, по Челлену, автаркия, то есть равновесие между обеими крайностями. Однако следует заметить, что речь идет не об автаркии в смысле границ, прикрытых таможенными барьерами, а об автаркии, которая заменяет систему "открытых дверей" системой "закрытых сфер интересов"45.
Разделяя взгляд Ратцеля относительно того, что почва, на которой государство расположено, есть его интегральная часть, соединенная с ним в единое целое, он идет дальше. Немецкий географ то ли не заметил, то ли не счел нужным специально останавливаться на том, что в создании государства, в его росте и развитии, помимо физических условий внешнего окружения, участвуют также и другие элементы. Челлен исправляет упущение своего учителя, отмечая важность и таких аспектов государственного становления и роста, как культура, экономика, народ, форма правления и др.
В работе "Государство как форма жизни" Челлен предпринял попытку проанализировать анатомию силы и ее географические основы. Он писал о необходимости органического сочетания пяти взаимосвязанных между собой элементов политики, понимаемой в самом широком смысле этого слова. Как единство форм жизни государство состоит из пяти жизненных сфер:
1) государство как географическое пространство;
2) государство как народ;
3) государство как хозяйство;
4) государство как общество;
5) государство как управление.
Таким образом, помимо физико-географических черт, государство, по Челлену, выражает себя в четырех ипостасях: как определенная форма хозяйства со своей особой экономической активностью; как народ со своими этническими характеристиками; как социальное сообщество различных классов и профессий и, наконец, как форма государственного управления со своей конституционной и административной структурой. Взятые вместе, они, по выражению Челлена, образуют "пять элементов одной и той же силы, подобно пяти пальцам на одной руке, которая трудится в мирное время и сражается в военное"46.
Собственно геополитику Челлен определил следующим образом: "Это - наука о государстве как географическом организме, воплощенном в пространстве"47. Помимо "геополитики" Челлен предложил еще четыре неологизма, которые должны были составить основные разделы политической науки:
1) экополитика ("изучение государства как экономической силы");
2) демополитика ("исследование динамических импульсов, передаваемых народом государству"; аналог "антропогеографии" Ратцеля);
3) социополитика ("изучение социального аспекта государства");
4) кратополитика ("изучение форм правления и власти в соотношении с проблемами права и социально-экономическими факторами").
Но все эти дисциплины, которые Челлен развивал параллельно геополитике, не получили широкого признания, тогда как термин "геополитика" утвердился в самых различных кругах.
Если в других западноевропейских странах, да и в самой Швеции - на родине основателя данной теории - эти геополитические идеи остались в известной степени незамеченными, то в Германии они сразу же получили широкую известность. Благодаря сочинению Челлена "Государство как форма жизни", которое уже в 1917 г. появилось на немецком языке, геополитические идеи получили более широкое распространение, особенно в Германии, а с возникновением Третьего рейха произошло их "блестящее воскресение"48. Они приобрели в "речах германского фюрера Адольфа Гитлера и его заместителя Рудольфа Гесса для миллионов соотечественников народное звучание (Volksgenossen)"49, как выразился Карл Хаусхофер. Хаусхофер охарактеризовал книгу Челлена "Государство как форма жизни" как "произведение..., в котором теория геополитики развита наиболее ясно"50 . Все книги Челлена были переведены на немецкий язык и широко рекламировались в нацистских высших и средних учебных заведениях. Одно из произведений Челлена было переведено Мартой Хаусхофер - супругой К. Хаусхофера и вышло с его предисловием.
§ 3. Концепция "Срединной Европы"
Геополитика в Германии возникла на основе интеллектуальной традиции Пруссии и Второго рейха, которая рассматривала использование физической силы в качестве prima ratio в отношениях между государствами. Как отмечал Г. Трейчке, "триумф сильного над слабым составляет неискоренимый закон жизни". Прусский король Фридрих II в своем "Завещании племяннику и наследнику" пытался доказать, что Пруссия не может нормально развиваться в существовавших в то время границах. "Нет больше рек, которые бы пересекали мои владения, - писал он, - и только одна треть земли моего королевства может быть вспахана, в то время как две другие трети состоят из лесов, рек и полей". И вместо призыва к выкорчевыванию лесов и осушению болот прусский король призывал к грабительским походам и нарушениям международных договоров. Он внушал своему наследнику, что слово "политика" было выдумано "для монархов, так как их неудобно называть мошенниками и подлецами". В период борьбы Пруссии за объединение Германии под ее эгидой доктрина "естественных границ" развивалась в двух направлениях: "естественных языковых границ" и "естественных рельефных границ". Первая призывала к объединению в едином государстве всех территорий, населенных лицами немецкого происхождения; вторая, получившая особенно широкое распространение, призывала к созданию так называемой Великогермании, в состав которой входили бы не только Австрия, но также ряд территорий Польши,
России, Франции, Бельгии, Голландии, Люксембурга, Швейцарии и других стран. Поль Лагард в 1875 г. писал, что Германия сможет выполнить свою "миссию умиротворения Европы", лишь если в состав ее границ "будут включены все территории, расположенные от Эмса до устья Дуная, от Мемеля до Триеста, от Меца до берегов Буга. Только такая Германия будет в состоянии обеспечить свое самостоятельное существование, сможет при помощи своей кадровой армии завоевать Францию и Россию, а призвав еще и резервистов, завоевать и Францию, и Россию, вместе взятые"51 .
Следует отметить, что, несмотря на блистательную дипломатию Отто фон Бисмарка, своим возникновением Второй рейх был обязан военной мощи Пруссии. Синтез идеологических германских мифов с современной индустриальной и военной мощью дал начало государству, в котором на первое место ставились героизм, агрессия, сила и господство. Пруссия рассматривалась как нечто вроде вооруженного лагеря в центре враждебного окружения. Не случайно Бисмарк говорил, что единственными эффективными границами Германии является ее армия. Постепенно сформировалась территориальная концепция обширной и могущественной "Срединной Европы" (Mitteleuropa), руководимой Германией. Другим народам региона также предлагалась защита от внешней опасности, особенно от Франции на Западе и России на Востоке. Сама Германия как органическое образование отождествлялась с духовным понятием "срединное положение" (Mittellage). Это еще в 1818 г. сформулировал представитель мистического направления в немецком протестантизме Арндт: "Бог поместил нас в центре Европы; мы (немцы) - сердце нашей части света".
В разработку идеи "Срединной Европы" внесли свой вклад такие ученые, как Адольф Ласеон, Карл Лампрехт, Леопольд фон Ранке, Герман Онкен и др. К числу глашатаев германской "Срединной Европы" принадлежали не только немцы, но и шведские ученые Рудольф Челлен и Свен Хедин. Наиболее законченное выражение эти идеи получили в книге И. Парча "Mitteleuropa", опубликованной в 1906 г., и в работе евангелического пастора Фридриха Науманна, появившейся под тем же названием в 1915 г.
Науманн в своей книге поставил геополитический диагноз, тождественный концепции Челлена. С его точки зрения, для того, чтобы выдержать конкуренцию с такими организованными геополитическими образованиями, как Англия (и ее колонии), США и Россия, народы, населяющие Центральную Европу, должны объединиться и организовать новое интегрированное политико-экономическое пространство. Осью такого пространства будут, естественно, немцы.
Науманн, вместе с Челленом, защищал идею "геополитического" охвата германскими империалистами всех стран, расположенных между Атлантическим океаном и Персидским заливом, Балтикой и Адриатикой; Челлен и Науманн доказывали, что вся эта территория имеет единую "географическую судьбу", не заключает в себе никаких "естественных границ" и на протяжении веков якобы не терпела "раздробления". Науманн выводил программу империалистических захватов Германии - "Берлин - Багдад" - из предшествовавшего исторического развития огромной территории Срединной Европы и Ближнего Востока. "Срединная Европа" в отличие от чистых пангерманистских проектов была уже не национальным, но сугубо геополитическим понятием, в котором основное значение уделялось не этническому единству, а общности географической судьбы. Проект Науманна подразумевал интеграцию Германии, Австрии, придунайских государств и, в далекой перспективе, Франции.
§ 4. Концепция "Морской силы" (А. Мэхэн)
Сэр Альфред Тайер Мэхэн (1840-1914) - американский историк, кадровый военный, офицер американских Union Navy, адмирал морского флота. В 1885-1889 гг. - преподаватель истории военного флота в военно-морском колледже в Ньюпорте (Род-Айленд), а с 1886 г. - его президент, Мэхэн не пользовался термином "геополитика", но методика его анализа и основные выводы точно соответствуют сугубо геополитическому подходу. Практически все его книги были посвящены одной теме - теме "морской силы" (Sea Power). Если Ратцель, Маккиндер и Хаусхофер делали упор на преимущество континентальных держав, то Мэхэн, наоборот, выдвинул концепцию преимущества морских или океанических держав.
Признавая первостепенное влияние морских вооруженных сил на историю войн и судьбы государств, Мэхэн попытался установить непосредственную связь между географическим положением государства, "характером народа" и "морской силой". Мэхэн утверждал, что "история прибрежных наций" определялась прежде всего "условиями положения, протяжения и очертаний береговой линии", а также "численностью и характером населения". Последнее играет роль при сопоставлении "морских" и "сухопутных" наций: если испанцы отличались "жестокой скупостью", то англичане и голландцы были "по природе своей деловыми людьми"; "способность к основанию колоний" объясняется "национальным гением" англичан.
Для Мэхэна главным инструментом политики является торговля. Военные действия должны лишь обеспечить наиболее благоприятные условия для создания планетарной торговой цивилизации. Мэхэн рассматривает экономический цикл в трех аспектах:
1) производство (обмен товаров и услуг через водные пути);
2) навигация (которая реализует этот обмен);
3) колонии (которые производят циркуляцию товарообмена на мировом уровне).
Мэхэн считает, что анализировать позицию и геополитический статус государства следует на основании шести критериев:
1. Географическое положение государства, его открытость морям, возможность морских коммуникаций с Другими странами. Протяженность сухопутных границ, способность контролировать стратегически важные регионы. Способность угрожать своим флотом территории противника.
2. "Физическая конфигурация" государства, то есть конфигурация морских побережий и количество портов, на них расположенных. От этого зависит процветание торговли и стратегическая защищенность.
3. Протяженность территории. Она равна протяженности береговой линии.
4. Статистическое количество населения. Оно важно для оценки способности государства строить корабли и их обслуживать.
5. Национальный характер. Способность народа к занятию торговлей, так как морская сила основывается на мирной и широкой торговле.
6. Политический характер правления. От этого зависит переориентация лучших природных и человеческих ресурсов на созидание морской силы.
Из вышеперечисленного видно, что Мэхэн строит свою геополитическую теорию исходя исключительно из "морской силы" и ее интересов. Для Мэхэна образцом "морской силы" был древний Карфаген, а ближе к нам по времени - Британия XVII и XIX веков. Понятие "морская сила" основывается для него на свободе "морской торговли", а военно-морской флот служит лишь гарантом обеспечения этой торговли. Мэхэн идет еще дальше, считая "морскую силу" особым типом цивилизации - наилучшим и наиболее эффективным, а потому предназначенным к мировому господству.
В 1890 г. Мэхэн опубликовал свою первую книгу, ставшую почти сразу же классическим трудом по военной стратегии - "Влияние морской силы на историю. 1660-1783". Мэхэн выступил со своим трудом в США в период аннексии Гавайских островов и войны против Испании, повлекшей за собой аннексию Соединенными Штатами Кубы и Филиппин52. Тогда Мэхэн был еще капитаном военно-морского флота США. Далее последовали с небольшим промежутком другие работы: "Влияние морской силы на Французскую Революцию и Империю (1793-1812)", "Заинтересованность Америки в морской силе в настоящем и будущем", "Проблема Азии и ее воздействие на международную политику" и "Морская сила и ее отношение к войне". Первые две книги сложились из лекций по истории морских войн.
В книге "Влияние морской силы на историю" Мэхэн попытался доказать, что история Европы и Америки была обусловлена прежде всего развитием военно-морского флота. "Политика, - писал он, - изменялась как с духом века, так и с характером и проницательностью правителей; но история прибрежных наций определялась не столько ловкостью и предусмотрительностью правительств, сколько условиями положения, протяженности и очертаний береговой линии, численностью и характером народа, то есть вообще тем, что называется естественными условиями"53.
Эти "естественные условия" требуют создания сильного военно-морского флота, который в свою очередь имеет решающее значение с точки зрения "национальной судьбы". Суть главной идеи Мэхэна, настойчиво проводимой во всех его работах, состояла в том, что морская сила в значительной мере определяет исторические судьбы стран и народов. Объясняя превосходство Великобритании над другими государствами в конце XIX века ее морской силой, Мэхэн писал: "Должное использование морей и контроль над ними составляют лишь одно звено в цепи обмена, с помощью которого [страны] аккумулируют богатства... но это - центральное звено". Мэхэн выделял условия, определяющие основные параметры морской силы: географическое положение страны, ее природные ресурсы и климат, протяженность территории, численность населения, национальный характер и государственный строй. При благоприятном сочетании этих факторов, считал Мэхэн, в действие вступает формула: N+MM+NB=SP, то есть военный флот + торговый флот + военно-морские базы = морская сила. Свою мысль он резюмировал следующим образом: "Не захват отдельных кораблей и конвоев неприятеля, хотя бы и в большом числе, расшатывает финансовое могущество нации, а подавляющее превосходство на море, изгоняющее с его поверхности неприятельский флаг и дозволяющее появление последнего лишь как беглеца; такое превосходство позволяет установить контроль над океаном и закрыть пути, по которым торговые суда движутся от неприятельских берегов к ним; подобное превосходство может быть достигнуто только при посредстве больших флотов"54. Исходя из подобных постулатов Мэхэн обосновывал мысль о необходимости превращения США в могущественную военно-морскую державу, способную соперничать наравне с самыми крупными и сильными государствами того периода.
Мэхэн был ярым сторонником доктрины американского президента Монро (1758-1831), который в 1823 г. декларировал принцип взаимного невмешательства стран Америки и Европы, а также поставил рост могущества США в зависимость от территориальной экспансии на близлежащие территории. Мэхэн считал, что у Америки "морская судьба" и что эта "Manifest Destiny" ("проявленная судьба")55 заключается на первом этапе в стратегической интеграции всего американского континента, а потом и в установлении мирового господства.
Надо отдать должное почти пророческому предвидению Мэхэна. В его время США еще не вышли в разряд передовых мировых держав, более того, не был очевиден даже их "морской цивилизационный тип". Еще в 1905 г. Маккиндер в статье "Географическая ось истории" относил США к "сухопутным державам", входящим в состав "внешнего полумесяца" лишь как полуколониальное стратегическое продолжение морской Англии. Маккиндер писал: "Только что восточной державой стали США. На баланс сил в Европе они влияют не непосредственно, а через Россию". Характерно, что десятью годами раньше адмирал Мэхэн предсказывал именно Америке планетарную судьбу, роль ведущей морской державы, прямо влияющей на судьбы мира.
В книге "Заинтересованность Америки в морской силе" Мэхэн утверждал, что для того, чтобы Америка стала мировой державой, она должна:
1) активно сотрудничать с британской морской державой;
2) препятствовать германским морским претензиям;
3) бдительно следить за экспансией Японии в Тихом океане и противодействовать ей;
4) координировать вместе с европейцами совместные действия против народов Азии.
Мэхэн видел судьбу США в том, чтобы не пассивно соучаствовать в общем контексте периферийных государств "внешнего полумесяца", но в том, чтобы занять ведущую позицию в экономическом, стратегическом 'И даже идеологическом отношениях.
Независимо от Маккиндера Мэхэн пришел к тем же выводам относительно главной опасности для "морской цивилизации". Эту опасность представляют континентальные государства Евразии - в первую очередь Россия и Китай, а во вторую - Германия. Борьба с Россией, с этой "непрерывной континентальной массой Русской империи, протянувшейся от западной Малой Азии до японского меридиана на Востоке", была главной долговременной стратегической задачей.
Мэхэн перенес на планетарный уровень принцип "анаконды", примененный американским генералом Мак-Клелланом в североамериканской гражданской войне 1861 - 1865 гг. Этот принцип заключается в блокировании вражеских территорий с моря и по береговым линиям, что приводит постепенно к стратегическому истощению противника. Так как Мэхэн считал, что мощь государства определяется его потенциями становления "морской силой", то в случае противостояния стратегической задачей номер один является недопущение этого становления в лагере противника. Следовательно, задачей исторического противостояния Америки является усиление своих позиций по шести основным пунктам (перечисленным выше) и ослабление противника по тем же пунктам. Свои береговые просторы должны быть под контролем, а соответствующие зоны противника нужно стараться любыми способами оторвать от континентальной массы. И далее: так как доктрина Монро (в части ее территориальной интеграции) усиливает мощь государства, то не следует допускать создания аналогичных интеграционных образований у противника. По Мэхэну, евразийские державы (Россия, Китай, Германия) следует удушать в кольцах "анаконды", сдавливая континентальную массу за счет выведенных из-под ее контроля береговых зон и перекрывая по возможности выходы к морским пространствам.
Мэхэн хорошо понимал, что северная континентальная полусфера является ключевой в мировой политике и борьбе за влияние. Внутри Евразии в качестве наиболее важного компонента северной полусферы он признавал позицию России - этой доминантной азиатской континентальной державы. Зону между 30- и 40-й параллелями в Азии он рассматривал как зону конфликта между сухопутной мощью России и морской мощью Англии. Доминирование в этом регионе, по его мнению, могло бы удерживаться с помощью цепи ключевых баз на суше вдоль периферии Евразии. Мэхэн выдвинул предположение, что однажды Соединенные Штаты, Великобритания, Германия и Япония объединятся против России и Китая - предположение, делающее честь проницательности американского адмирала. В целом же Мэхэн рассматривал Соединенные Штаты как продвинутый далеко на запад аванпост европейской цивилизации и силы. Считая США мировой державой будущего, он неустанно и с энтузиазмом призывал к укреплению военно-морской мощи США, которая соответствовала бы американскому имперскому предназначению. Флот, способный к наступательным действиям, заявлял он, обеспечит США неоспоримые преимущества в Карибском бассейне и Тихом океане.
Мэхэн был не только теоретиком военной стратегии, но активно участвовал в политике. В частности, он оказал сильное влияние на таких политиков, как Генри Кэбот Лодж и американские президенты Мак-Кинли и Теодор Рузвельт, которые неоднократно обращались к Мэхэну за советами. Теодор Рузвельт даже считал себя учеником Мэхэна, подчеркивая свою солидарность с ним.
Более того, если рассматривать американскую военную стратегию на всем протяжении XX века, то мы увидим, что она строится в прямом соответствии с идеями Мэхэна. Причем, если в первой мировой войне эта стратегия не принесла США ощутимого успеха, то во второй мировой войне эффект был значительным, а победа в холодной войне с СССР окончательно закрепила успех стратегии "Морской силы".
В то же время Мэхэну доводилось жаловаться, что многие представители академических кругов в США его не понимают и остаются верными прежним, "устарелым" взглядам на географическое положение США как на исключительно благоприятное для обороны. Тем не менее 18 августа 1951 г. в военно-морской академии в Ньюпорте (Род-Айленд) была создана кафедра военной истории, которая, следуя идеям адмирала Мэхэна, стала продолжателем учения о "морской силе".
Идеи Мэхэна были восприняты во всем мире и повлияли на многих европейских стратегов. Даже сухопутная и континентальная Германия - в лице адмирала Тирпица - приняла к сведению тезисы Мэхэна и стала активно развивать свой флот. В 1940 и 1941 г. две книги Мэхэна были изданы и в СССР.
Книга Мэхэна "Влияние морской силы на историю. 1660- 1783 гг.", опубликованная в 1890 г., имела огромный успех. Только в США и Англии она выдержала 32 издания и была переведена почти на все европейские языки, в том числе и на русский (1895). Английские рецензенты называли работы Мэхэна "евангелием британского величия", "философией морской истории". Кайзер Германии Вильгельм II утверждал, что старается наизусть выучить работы Мэхэна, и распорядился разослать их во все судовые библиотеки Германии. Необычайный успех выпал на долю этих работ в Японии. Симптоматично, что у нас также предпринимались попытки применить идеи Мэхэна к истории России56. В этом контексте интерес представляют, например, статьи С.А. Скрегина и В.Ф. Головачева, появившиеся в 1989 г. в журнале "морской сборник".
В первой мировой войне мэхэновская стратегия "анаконды" реализовалась в поддержке Антанты белому движению по периферии Евразии (как ответ на заключение большевиками мира с Германией), во второй мировой войне она также была обращена против "Срединной Европы" и, в частности, через военно-морские операции против стран Оси и Японии. Но особенно четко она видна в эпоху холодной войны, когда противостояние США и СССР достигло тех глобальных, планетарных пропорций, с которыми на теоретическом уровне геополитики оперировали уже начиная с конца XIX века.
Фактически основные линии стратегии НАТО, а также других блоков, направленных на сдерживание СССР (концепция "сдерживания" тождественна стратегической и геополитической концепции "анаконды") - АСЕАН, АНЗЮС, СЕНТО - являются прямым развитием основных тезисов адмирала Мэхэна, которого на этом основании вполне можно назвать "отцом" современного атлантизма.
§ 5. "География человека" (П. Видаль де ла Блаш)
Поль Видаль де ла Блаш (1845-1918) - основатель французской школы "географии человека", занимающейся главным образом изучением воздействия географической среды на человека, в частности местных природных условий на историю данного района. В 1891 г. Видаль де ла Блаш основал журнал "Annales dc Geographic".
Будучи профессиональным географом, Видаль де ла Блаш был увлечен "политической географией" Ратцеля и строил свои теории, основываясь на этом источнике, хотя многие аспекты немецкой геополитической школы он жестко критиковал. Взгляды де ла Блаша складывались под воздействием богатых традиций французской географической и исторической мысли, а также критического осмысления германской политической географии. Теоретические положения Видаль дела Блаша во многом противостояли концепции основателя геополитики Ратцеля.
Эта черта - явная или скрытая полемика с концепцией Ратцеля и его последователей - является характерной в целом для французских подходов первой половины XX века к проблемам геополитики. Именно в оппозиции к германской геополитике развивалась французская интерпретация современных геополитических аспектов международных отношений. Если в центре концепции Ратцеля были понятия пространства, географического положения государства и связанное с "потребностью в территории" понятие "чувство пространства", то Видаль де ла Блаш в центр своей концепции поставил человека, став основателем "антропологической школы" в политической географии, своеобразного французского альтернативного варианта осмысления геополитических проблем.
В отличие от германской политической географии конца XIX - начала XX века, из которой Видаль де ла Блаш почерпнул немало идей, французскому автору был чужд географический фатализм. Он придавал большое значение воле и инициативе человека. В статье 1898 г., посвященной Ратцелю, Видаль дела Блаш впервые выдвинул тезис о том, что "человек, так же как и природа, может рассматриваться в качестве географического фактора" - и не столько пассивного, сколько активно воздействующего и направляющего процессы на земном шаре, но действующего не изолированно, а в рамках природного комплекса57.
Противостояние германской и французской научных школ отражало реально существовавшие противоречия между двумя странами и их интересами. Объективные потребности каждой из них - Франции и Германии - решить свои ближайшие и стратегические задачи, обрести свое устойчивое место в европейском концерте государств и народов определили не только политику и общественное мнение, но и научные подходы к разрешению глобальных проблем человеческой цивилизации, заставляли искать теоретические обоснования и объяснения происходящим процессам и намечать контуры будущего.
Неудивительно, что особое внимание Видаль де ла Блаш уделял Германии, которая была главным политическим оппонентом Франции в то время. Он считал, что Германия является единственным мощным европейским государством, геополитическая экспансия которого заведомо блокируется другими развитыми европейскими державами. Если Англия и Франция имеют свои обширные колонии в Африке и во всем мире, если США могут почти свободно двигаться к югу и северу, если у России есть Азия, то Германия сдавлена со всех сторон и не имеет выхода своей энергии. Де ла Блаш видел в этом главную угрозу миру в Европе и считал необходимым всячески ослабить этого опасного соседа.
Такое отношение к Германии логически влекло за собой геополитическое определение Франции как входящей в состав общего фронта "морской силы", ориентированной против континентальных держав. Позиции де ла Блаша противостояло германофильское направление, во главе которого стояли адмирал Лавалль и генерал де Голль.
В своей книге "Картина географии Франции" (1903) де ла Блаш обращается к теории почвы, столь важной для немецких геополитиков: "Отношения между почвой и человеком во Франции отмечены оригинальным характером древности, непрерывности... В нашей стране часто можно наблюдать, что люди живут в одних и тех же местах с незапамятных времен. Источники, кальциевые скалы изначально привлекали людей как удобные места для проживания и защиты. У нас человек - верный ученик почвы. Изучение почвы поможет выяснить характер, нравы и предпочтения населения"58.
Но, несмотря на такое - вполне немецкое - отношение к географическому фактору и его влиянию на культуру, Видаль де ла Блаш считал, что Ратцель и его последователи явно переоценивают сугубо природный фактор, считая его определяющим. Человек, согласно де ла Блашу, есть также "важнейший географический фактор", но при этом он еще и "наделен инициативой". Он не только фрагмент декорации, но и главный актер спектакля.
Эта критика чрезмерного возвеличивания пространственного фактора у Ратцеля привела Видаль де ла Блаша к выработке особой геополитической концепции - "поссибилизма" (от лат. possibilis - возможный). Согласно этой концепции, политическая история имеет два аспекта - пространственный (географический) и временной (исторический). Географический фактор отражен в окружающей среде, исторический - в самом человеке ("носителе инициативы")59. Видаль де ла Блаш считал, что ошибка немецких "политических географов" в том, что они считают рельеф детерминирующим фактором политической истории государств. Тем самым принижается фактор историзма и человеческой свободы. Сам же он предлагает рассматривать географическое пространственное положение как "потенциальность", "возможность", которая может актуализироваться и стать действительным политическим фактором, а может и не актуализироваться. Это во многом зависит от субъективного фактора - человека, данное пространство населяющего.
В 1917 г. Видаль де ла Блаш публикует одну из своих фундаментальных работ - книгу "Восточная Франция", посвященную жизненно важной для Франции геополитической проблеме - проблеме Эльзаса и Лотарингии и в целом восточной Франции. Известно, что Франция традиционно считала необходимым установление границы с Германией по Рейну, который во французских школьных учебниках в течение последних столетий назывался не иначе, как одной из великих рек Франции. В своем труде Видаль де ла Блаш доказывает исконную принадлежность провинций Эльзас-Лоррэн к Франции и неправомочность германских притязаний на эти области. При этом он апеллирует к Французской революции, считая ее якобинское измерение выражением геополитических тенденций французского народа, стремящегося к унификации и централизации своего государства через географическую интеграцию.
Политический либерализм он также объясняет привязанностью людей к почве, а отсюда и естественное желание получить ее в частную собственность. Таков взгляд Видаль де ла Блаша на связь геополитических реальностей с реальностями идеологическими: пространственная политика Западной Европы (Франции) неразрывно связана с "демократией" и "либерализмом".
Лейтмотивом исследования Видаль де ла Блаша стал вопрос: как инкорпорировать земли Эльзаса и Лотарингии (где большинство жителей говорят на немецком языке) во французскую жизнь? Ответ вроде бы лежит на поверхности: внедрить все французское и вытеснить все германское. Однако Видаль дела Блаш выдвигает парадоксальную на первый взгляд идею превращения этих земель, вновь перешедших к Франции после первой мировой войны, в зону взаимного сотрудничества между Францией и Германией. Он пишет о необходимости сделать эти богатые земли не плотиной, отгораживающей выгоду лишь одной стороны, а открыть их взаимным отношениям и сделать их как можно более проницаемыми. Он рассматривает этот вопрос не с точки зрения ближайших задач, а пытается построить историческую модель развития европейского геополитического пространства в целом (не забывая, разумеется, французских интересов). При этом де ла Блаш дает, помимо исторического, географическое обоснование принадлежности этих земель к Франции60.
Главные положения концепции Видаль де ла Блаша в законченном виде изложены в его книге, изданной в 1922 г. (рукопись осталась незавершенной ввиду смерти автора в 1918 г.). Центральным элементом концепции де ла Блаша является понятие локальности развития цивилизации, основу которого составляют отдельные ячейки (cellules), очаги (noyaux). Эти первичные клетки, элементы цивилизации представляют собой очень небольшие общности людей, которые складываются во взаимодействии человека с окружающей природой. В рамках этих относительно изолированных ячеек постепенно и самопроизвольно вырабатываются определенные "образы жизни". Человек во взаимодействии с окружающей средой формируется сам, обретая себя, в то же время природа раскрывает свои возможности только в рамках этого теснейшего взаимодействия с человеком. "Географическая индивидуальность, - писал Видаль де ла Блаш, - не есть что-то данное заранее природой; она лишь резервуар, где спит заложенная природой энергия, которую может разбудить только человек"61 .
Эти "ячейки", "первичные элементы", взаимодействуя между собой, постепенно образуют ту ткань цивилизации, которая, расширяясь, постепенно охватывает все большие территории. Это взаимодействие не какой-то продолжающийся поступательно процесс, а отдельные вспышки, сменяющиеся катастрофами, регрессией. Столь же многообразны и противоречивы сами формы взаимодействия "первичных ячеек" цивилизации: от заимствований и слияний до почти полного уничтожения. Процесс взаимодействия затрагивает прежде всего "северную полусферу от Средиземноморья до Китайского моря" - именно эту зону выделяет Видаль де ла Блаш, выстраивая свою концепцию. В рамках северной полусферы, особенно в Западной и Центральной Европе, взаимодействие "первичных элементов" цивилизации происходило практически непрерывно и политические образования, "сменяя друг друга, накладывались на ту или иную конфигурацию взаимодействующих между собой множеств небольших очагов, сообществ, этих своеобразных микрокосмосов". Сближение и смешение этих разнородных элементов привело "к образованию империй, религий, государств, по которым с большей или меньшей суровостью прокатывался каток истории". Именно благодаря этим отдельным небольшим очагам теплилась жизнь в Римской империи, а затем в Западной и Восточной римских империях, в имперских государственных образованиях Сасанидов, персов и т.д. (В обширных областях Восточной Европы и Западной Азии цивилизационный процесс нередко прерывался, возобновляясь несколько позже и частично.)62
Специфика Европы заключается, по мнению Видаль де ла Блаша, в том, что здесь как нигде в мире весьма близко соседствуют друг с другом самые различные географические условия: горы и моря, лесные массивы и степи, большие реки, текущие с юга на север и связывающие различные зоны, плодородные прибрежные почвы, наиболее изрезанная морская линия побережья, а также во многом обусловленный этими условиями климат, не способствующий паразитизму, но и не столь суровый, чтобы парализовать энергию человека. Эти факторы в значительной мере и привели к формированию на европейском пространстве самого большого многообразия отдельных очагов, локальных сфер, небольших сообществ со своими "образами жизни", которые находились в постоянном взаимодействии. Имитация, пример, заимствование, способность впитывать самые различные влияния стали основой динамизма и богатства европейской цивилизации, одной из ее характерных черт63.
Концепция Видаль де ла Блаша перекликается с некоторыми положениями концепции Ратцеля. прежде всего с его подходом к всемирной истории как "беспрерывному процессу дифференциаций". Ратцель уделял большое внимание локальным очагам, из которых складывалось многообразие цивилизаций. В одной из своих работ он писал: "Благодаря обособленности могли развиваться те различия, которые лишь впоследствии стали взаимно влиять друг на друга и благотворно или вредно действовать на природные свойства человека. Все расовые и культурные различия народов, все различия в могуществе государств в конце концов должны быть сведены к процессу дифференциаций, совершающемуся путем изменений в географическом положении, климате и почве"64. В отличие от Ратцеля Видаль де ла Блаш, помимо акцента на активной роли человека и помимо отрицания географического детерминизма (свойственного Ратцелю), совершенно иначе определял роль государств, политических образований в процессе развития цивилизаций. Если для Ратцеля государство - это прежде всего "органическое существо", развивающееся в соответствии с "законом растущих территорий"65, то де ла Блаш склонен рассматривать его скорее как нечто внешнее, вторичное, определяемое в конечном счете самим характером и формой взаимодействия различных локальных очагов, этих отдельных ячеек цивилизации. Примечательно, что ни Ратцель, ни Видаль де ла Блаш не отрицали возможности образования мирового государства. Ратцель, однако, связывал эту возможность с территориальным ростом государств, который он считал универсальной тенденцией. Развитие контактов, расширение торговых отношений он рассматривал прежде всего в качестве прелюдии к установлению политического контроля данного государства над новыми колонизируемыми территориями. Торговля и война у Ратцеля - это две формы, две стадии в процессе территориального роста государства66. Видаль де ла Блаш также уделял большое внимание вопросам коммуникаций, считал возможным создание в будущем мирового государства в результате взаимодействия отдельных локальных очагов. Он рассматривал этот процесс взаимодействия как самодостаточный, способный привести в отдаленной перспективе к тому, чтобы человек стал осознавать себя в качестве "гражданина мира"67.
Важной особенностью концепции Видаль де ла Блаша является тезис о постепенном преодолении противоречий между морскими и континентальными государствами за счет складывания принципиально новых отношений между землей и морем: континентальные пространства становятся более проницаемыми, разветвленная сеть коммуникаций ориентирует их в сторону морских путей, море в свою очередь все больше становится зависимым от связей с континентальными зонами. Это "взаимопроникновение" земли и моря есть универсальный процесс - таков вывод Видаль де ла Блаша68.
Поссибилизм де ла Блаша был воспринят большинством геополитических школ как коррекция жесткого географического детерминизма предшествующих геополитиков. Во Франции, как уже отмечалось, он стал основателем национальной географической школы, представителями которой стали Л. Февр, А. Деманжон, Ж. Готтман, Ж. Брюн, Э. Мартонн и др. Подход де ла Блаша был учтен и немецкими геополитиками школы Хаусхофера, которые считали критику Видаль де ла Блаша вполне обоснованной и важной. В таком случае, очевидно, возрастала роль этнического или расового фактора при рассмотрении политической истории государств, а это резонировало с общим всплеском расовых проблем в Германии 20-х гг.
§ 6. Геоистория (X. Маккиндер)
Сэр Хэлфорд Джон Маккиндер (1861 - 1947) - британский ученый и политический деятель. Он получил географическое образование и в 1887-1900 гг. преподавал в Оксфордском университете. В 1900-1925 гг. Маккиндер - профессор географии Лондонского университета и директор Лондонской экономической школы.
Маккиндер известен своим высоким положением в мире британской политики, на международные ориентации которой он весьма значительно повлиял. Пожалованный в Англии титулом баронета, Маккиндер, подобно своему американскому коллеге адмиралу Мэхэну, был не только кабинетным ученым, но и практическим деятелем, непосредственно участвуя в принятии множества политических решений.
В 1910-1925 гг. Маккиндер - член палаты общин от либеральной партии. Он принимал участие в подготовке Версальского договора, основная геополитическая идея которого отражает сущность его воззрений. Этот договор был составлен так, чтобы закрепить за Западной Европой статус береговой базы для морских сил (англосаксонский мир). Вместе с тем он предусматривал создание лимитрофных государств, которые бы разделяли германцев и славян, всячески препятствуя заключению между ними континентального стратегического альянса, столь опасного для "островных держав" и, соответственно, "демократии".
В 1919-1920 гг. Маккиндер занимал пост верховного комиссара на оккупированной странами Антанты Украине и британского советника-проконсула в штабе генерала А. Деникина. Маккиндер активно участвовал в организации международной поддержки Антанты белому движению, которое он считал атлантистской тенденцией, направленной на ослабление мощи прогермански настроенных евразийцев-большевиков. Он лично консультировал вождей белого дела, стараясь добиться максимальной поддержки от правительства Англии.
В дальнейшем Маккиндер возглавлял имперский комитет судоходства, созданный по решению Британской имперской конференции 1923 г., и являлся советником ряда британских кабинетов по вопросам внутриимперских экономических отношений. Его услугами пользовались правительства консервативной, либерально-консервативной и лейбористской партий.
25 января 1904 г. Маккиндер выступил на заседании Королевского географического общества с докладом "Географическая ось истории", опубликованным в "Географическом журнале". Определенные коррективы в концепцию, сформулированную в этом докладе, были внесены Маккиндером в 1919 и 1943 гг.
Маккиндер изложил геополитическую концепцию, согласно которой определяющим моментом в судьбе народов и государств является их географическое положение. Причем влияние географического положения страны на ее внешнюю и внутреннюю политику по мере исторического развития не уменьшается, а становится более значительным. Суть основной идеи Маккиндера состояла в том, что роль осевого региона мировой политики и истории играет огромное
внутреннее пространство Евразии и что господство над этим пространством может явиться основой для мирового господства. "Окидывая беглым взглядом широкие потоки истории, - писал он, - нельзя избавиться от мысли об определенном давлении на нее географических реальностей. Обширные пространства Евразии, недоступные морским судам, но в древности открытые для полчищ-кочевников, покрываемые сегодня сетью железных дорог, - не являются ли именно они осевым регионом мировой политики? Здесь существовали и продолжают существовать условия для создания мобильной военной и экономической мощи... Россия заменила Монгольскую империю. Место былых центробежных рейдов степных народов заняло ее давление на Финляндию, Скандинавию, Польшу, Турцию, Персию и Китай. В мире в целом она занимает центральную стратегическую позицию, сравнимую с позицией, занимаемой Германией в Европе. Она может наносить удары по всем направлениям, но и сама получать удары со всех направлений... Мало вероятно, чтобы какая-либо из мыслимых социальных революций могла бы изменить ее фундаментальное отношение к бескрайним географическим пределам ее существования... За осевым регионом, в большом внутреннем полумесяце, расположены Германия, Австрия, Турция, Индия и Китай; во внешнем же полумесяце - Англия, Южная Африка, Австралия, Соединенные Штаты, Канада и Япония..."
Маккиндер считал, что любая континентальная держава (будь то Россия, Германия или даже Китай), захватившая господствующее положение в осевом регионе, может обойти с флангов морской мир, к которому принадлежала в первую голову Великобритания. В этой связи он предостерегал против опасности русско-германского сближения, которое могло бы объединить наиболее крупные и динамичные "осевые" народы, способные вместе сокрушить мощь Британии. В качестве одного из средств он предлагал укрепление англо-русского взаимопонимания.
Маккиндер утверждает, что для государства самым выгодным географическим положением было бы срединное, центральное положение. "Центральность" - понятие относительное и может варьироваться в каждом конкретном географическом контексте. Но с планетарной точки зрения в центре мира лежит Евразийский континент, а в его центре - "сердце мира", "хартленд" (heartland). Хартленд - это средоточие континентальных масс Евразии. Это наиболее благоприятный географический плацдарм для контроля над всем миром. В первой своей работе Маккиндер еще не использует термин "хартленд". Собственно, этот термин был впервые введен не Маккиндером, а его соотечественником, тоже географом, Фэйргривом в 1915 г. Последний, кстати, независимо от Маккиндера пришел к ряду сходных с ним идей69. Однако именно с Маккиндером и его концепцией ассоциируется столь популярное в геополитике понятие хартленда.
Хартленд является ключевой территорией в более общем контексте - в. пределах Мирового Острова (World Island). В Мировой Остров Маккиндер включает три континента - Азию, Африку и Европу. Таким образом, Маккиндер иерархизирует планетарное пространство через систему концентрических кругов. В самом центре - "географическая ось истории" или "осевой ареал" (pivot area). Это геополитическое понятие географически тождественно России. Та же "осевая" реальность называется "хартленд", "земля сердцевины".
Далее идет "внутренний, или окраинный, полумесяц" (inner or marginal crescent). Это - пояс, совпадающий с береговыми пространствами Евразийского континента. Согласно Маккиндеру, "внутренний полумесяц" представляет собой зону наиболее интенсивного развития цивилизации. Это соответствует исторической гипотезе о том, что цивилизация возникла изначально на берегах рек или морей, - так называемой "потамической теории". Надо заметить, что эта теория является существенным моментом всех геополитических конструкций. Пересечение водного и сухопутного пространств является ключевым фактором истории народов и государств. Далее идет более внешний круг: "внешний, или островной, полумесяц (outer or insular crescent). Это зона целиком внешняя (географически и культурно) относительно материковой массы Мирового Острова.
Маккиндер считал, что главной задачей англосаксонской геополитики является недопущение образования стратегического континентального союза вокруг "географической оси истории". Следовательно, стратегия сил "внешнего полумесяца" состоит в том, чтобы оторвать максимальное количество береговых пространств от хартленда и поставить их под влияние "островной цивилизации". "Смещение равновесия сил в сторону "осевого государства", сопровождающееся его экспансией на периферийные пространства Евразии, позволит использовать огромные континентальные ресурсы для создания мощного морского флота: так недалеко и до мировой империи. Это станет возможным, если Россия объединится с Германией. Угроза такого развития заставит Францию войти в союз с заморскими державами, и Франция, Италия, Египет, Индия и Корея станут береговыми базами, куда причалят флотилии внешних держав, чтобы распылить силы "осевого ареала" по всем направлениям и помешать им сконцентрировать все их усилия на создании мощного военного флота".
В 1919 г. в книге "Демократические идеалы и реальность" он писал: "Что станет с силами моря, если однажды великий континент политически объединится, чтобы стать основой непобедимой армады?". Выступив против вильсоновского идеализма, на основе которого США вступили в первую мировую войну, чтобы "положить конец всем войнам" и "спасти демократию для мира", Маккиндер .отмечал: "идеалисты являются солью земли", но "демократия несовместима с организацией, необходимой для войны против автократических режимов". При этом он сетовал на то, что политические моралисты вроде Вильсона "отказываются считаться с реальностями географии и экономики". В этой книге, изданной во время его пребывания на посту верховного комиссара на Украине, Маккиндер доказывал, что Европа, составляющая более 21 миллиона квадратных миль, в три раза превышает территорию Америки и что в этом пространстве безраздельно господствует Россия, якобы заменившая Монгольскую империю.
Маккиндера по праву можно назвать первым ученым, постулировавшим глобальную геополитическую модель. Он неустанно подчеркивал особое значение географических реальностей для мировой политики, считая, что причиной, прямо или косвенно вызывавшей все большие войны в истории человечества, было, помимо неравномерного развития государств, также и "неравномерное распределение плодородных земель и стратегических возможностей на поверхности нашей планеты"70.
Маккиндер считает, что весь ход истории детерминирован следующими процессами. Из центра хартленда на его периферию оказывается постоянное давление так называемых "разбойников суши". Особенно ярко и наглядно это отразилось в монгольских завоеваниях. Но им предшествовали скифы, гунны, аланы и т.д. Цивилизации, проистекающие из "географической оси истории", из самых внутренних пространств хартленда, имеют, по мнению Маккиндера, "авторитарный", "иерархический", "недемократический" и "неторговый характер". В древнем мире он воплощен в обществе, подобном дорийской Спарте или Древнему Риму.
Согласно Маккиндеру, вначале в качестве осевой области истории - срединной земли, или хартленда, - выделилась Центральная Азия, откуда татаро-монголы благодаря преимуществам подвижности их конницы распространили свое влияние на Азию и значительную часть Европы. Со времени Великих географических открытий баланс сил изменился в пользу приокеанических стран, в первую очередь в сторону Великобритании. Однако, как считал Маккиндер в 1904 г., новые средства транспортных коммуникаций, прежде всего железные дороги, снова изменят баланс сил в пользу сухопутных держав. Исходя из этой постановки он сформулировал свою концепцию хартленда, каковым считал евразийское пространство, или Евразию, Маккиндер оценивал последнюю как гигантскую естественную крепость, непроницаемую для морских империй и богатую природными ресурсами, и в силу этого как "ось мировой политики".
Извне, из регионов "островного полумесяца", на Мировой Остров осуществляется давление так называемых "разбойников моря" или "островных жителей". Это - колониальные экспедиции, проистекающие из внеевразийского центра, стремящиеся уравновесить сухопутные импульсы, проистекающие из внутренних пределов континента. Для цивилизации "внешнего полумесяца" характерны "торговый" характер и "демократические формы" политики. В древности таким характером отличались Афинское государство или Карфаген.
Между этими двумя полярными цивилизационно-географическими импульсами находится зона "внутреннего полумесяца", которая, будучи двойственной и постоянно испытывая на себе противоположные культурные явления, была наиболее подвижной и стала благодаря этому местом приоритетного развития цивилизации.
История, по Маккиндеру, географически вращается вокруг континентальной оси. Эта история яснее всего ощущается именно в пространстве "внутреннего полумесяца", тогда как в хартленде царит "застывший" архаизм, а во "внешнем полумесяце" - некий цивилизационный хаос.
На политическом уровне это означало признание ведущей роли России в стратегическом смысле. Маккиндер писал: "Россия занимает в целом мире столь же центральную стратегически позицию, как Германия в отношении Европы. Она может осуществлять нападения во все стороны и подвергаться им со всех сторон, кроме севера. Полное развитие ее железнодорожных возможностей - дело времени".
Маккиндер делит всю геополитическую историю мира на три этапа:
1) Доколумбова эпоха, В ней народы, принадлежащие периферии Мирового Острова, например римляне, живут под постоянной угрозой завоевания со стороны сил "сердцевинной земли". Для римлян это были германцы, гунны, аланы, парфяне и т.д. Для средневековой ойкумены - Золотая Орда.
2) Колумбова эпоха. В этот период представители "внутреннего полумесяца" (береговых зон) отправляются на завоевание неизвестных территорий планеты, не встречая нигде серьезного сопротивления.
3) Постколумбова эпоха. Незавоеванных земель больше не существует. Динамические пульсации цивилизаций обречены на столкновение, увлекая народы земли во вселенскую гражданскую войну.
То, что Хаусхофер и его единомышленники называли "географической обусловленностью отношений между государствами и народами", Маккиндер именовал "географической инерцией". По утверждению Маккиндера, исходным пунктом в судьбе народов и государств является географическое положение занимаемых ими территорий; это географическое положение является "извечным", не зависящим от воли народов или правительств, и влияние его по мере исторического развития становится все более и более значительным ("gathers momentum", что означает "набирает инерцию"). Сопротивляться "требованиям", которые обусловлены географическим положением, бесполезно; более того, в практической деятельности политик и в научной области географ и историк обязаны исходить из требований географического положения; основной темой географа является "заполнение географического пространства или среды", то есть колонизация; основной темой историка - процесс борьбы в связи с обусловленной географическим положением колонизацией.
Связь между историей и географией нужна Маккиндеру только для того, чтобы доказывать "неправомерность" возникновения таких государственных образований или общественных формаций, которые, по его словам, противоречат требованиям "географической инерции".
В процессе формирования современного мира, согласно теории Маккиндера, вначале выделяется Центральная Азия (как осевая область истории), из которой в свое время монголы распространили свое влияние на азиатскую и европейскую историю благодаря преимуществу в подвижности их конников. Однако со времен Великих географических открытий баланс сил значительно изменился в сторону приокеанических стран, в основном Великобритании. Тем не менее в 1904 г. Маккиндер считал, что Колумбова эра подходит к концу, что новая транспортная технология, в частности железные дороги, изменит баланс геополитических сил снова в пользу сухопутных государств. Границы хартленда определялись им зоной, не доступной морской державе. Хартленд был очерчен "внутренним полумесяцем" на материковой Европе и Азии, "внешним полумесяцем" островов и континентов за пределами Евразии. При этом Маккиндер приводит исторические примеры непобедимости хартленда: морские корабли не могут вторгнуться в эту зону, а попытки окраинных стран всегда заканчивались неудачами (например, шведского короля Карла XII, Наполеона).
Модель отражала желание корректировки традиционной британской политики поддержания баланса сил в Европе так, чтобы ни одно континентальное государство не могло угрожать Великобритании. Было стремление помешать Германии в союзе с Россией контролировать хартленд и таким образом управлять ресурсами для свержения Британской империи.
В книге "Демократические идеалы и реальность", ставшей сразу настольной книгой каждого интересующегося геополитикой, Маккиндер развил дальше свою теорию осевого региона, видоизменив в ней некоторые прежние положения. Хартленд - так он стал называть осевой регион - был расширен им за счет включения в него Тибета и Монголии на востоке и Восточной и Центральной Европы - на западе. Новые границы хартленда определялись им с учетом прогресса в развитии сухопутного и воздушного транспорта, роста населения и индустриализации. В книге он вновь подтвердил свои опасения относительно Германии как державы, стратегически расположенной выгоднее, чем любое другое европейское государство в борьбе за доминирование в хартленде. Овладев в нем господствующим положением, Германия, по его мнению, могла бы с помощью созданной ею морской силы предпринять попытку завоевания господства над всем миром. Морская же сила, по Маккиндеру, остается, как и прежде, существенным атрибутом мировой мощи, хотя ее предпосылки и изменились по сравнению с прошлым: в XX веке поддержание на должном уровне морской мощи требует уже более разветвленной сети военно-морских баз на суше, и не каждому государству по карману иметь их. Господства над Мировым Островом могла бы добиться только великая континентальная держава, типа России или Германии, и это давало бы ей возможность стать и великой морской державой. По концепции Маккиндера, Мировой Остров - это сплошной континентальный пояс, состоящий из Европы, Азии и Африки. Окруженный Мировым океаном, этот Остров благодаря своему географическому и стратегическому положению неизбежно должен стать главным местом расположения человечества на нашей планете. Отсюда логически следовал вывод, что государство, занимающее господствующее положение на Мировом Острове, будет также господствовать и в мире. Дорога же к господству над Мировым Островом лежит через хартленд. Один лишь он имеет достаточно прочную основу для концентрации силы с целью угрожать свободе мира изнутри цитадели Евразийского континента. Свои сложные геополитические построения Маккиндер воплотил в ставших знаменитыми трех взаимосвязанных максимах: "Кто правит Восточной Европой, господствует над хартлендом; Кто правит хартлендом, господствует над Мировым Островом; Кто правит Мировым Островом, господствует над миром"71. Поэтому, утверждал Маккиндер, для предотвращения следующей мировой войны необходимо создать блок независимых стран, расположенных между Германией и Россией, для сохранения баланса сил на Евразийском континенте72.
Эти положения содержались в официальном послании Маккиндера в Версаль, где перекраивалась карта Европы. Она была воспринята как идея создания полосы буферных государств в Восточной Европе для размежевания Германии и России. Эти государства были созданы путем мирных переговоров, но оказались, как показало Мюнхенское соглашение 1938 г., неэффективным буфером. И мир не избежал новой катастрофической войны.
Сам Маккиндер отождествлял свои интересы с интересами англосаксонского островного мира, то есть с позицией "внешнего полумесяца". В такой ситуации основа геополитической ориентации "островного мира" ему виделась в максимальном ослаблении хартленда и в предельно возможном расширении влияния "внешнего полумесяца" на "полумесяц внутренний".
Нетрудно понять, что именно Маккиндер заложил в англосаксонскую геополитику, ставшую через полвека геополитикой США и Североатлантического союза, основную тенденцию: любыми способами препятствовать самой возможности создания Евразийского блока, созданию стратегического союза России и Германии, геополитическому усилению хартленда и его экспансии. Устойчивая русофобия Запада в XX веке имеет не столько идеологический, сколько геополитический характер. Хотя, учитывая выделенную Маккиндером связь между цивилизационным типом и геополитическим характером тех или иных сил, можно получить формулу, по которой геополитические термины легко переводятся в термины идеологические. "Внешний полумесяц" - либеральная демократия; "географическая ось истории" - недемократический авторитаризм; "внутренний полумесяц" - промежуточная модель, сочетание обеих идеологических систем.
Основное "практическое" положение Маккиндера заключалось в том, что островное положение Великобритании требует от нее сопротивления силам, исходящим из "колыбели потрясений" - из области, находящейся на стыке Европы и Азии, между Уралом и Кавказом. Отсюда, по Маккиндеру, шли переселения народов, искони угрожавшие древним цивилизациям. Объединение, или союз, народов, находящихся по обе стороны "колыбели потрясений", в частности русских и немцев, угрожает Великобритании, которая обязана поэтому объединить под своим руководством народы, расположенные на "краю" или "окраине" Евразии.
Подобными геополитическими соображениями Маккиндер обосновывает законность британских притязаний на всю "окраину" Евразии (то есть на территории Средиземноморья, Ближнего Востока, Индии и Юго-Восточной Азии плюс опорные пункты в Китае), а также правильность британской политики "окружения" Германии и союза с Японией. Одновременно с этим Маккиндер считал основной задачей британской внешней политики предотвращение союза (объединения) России и Германии.
Маккиндер, выражая британские интересы, страшился одновременно и России, и Германии. Извечный страх, что Россия может захватить Дарданеллы, прибрать к рукам Османскую империю и выйти к Индии - этой "жемчужине Британской империи", - довлел и над английской практической политикой, и над ее теоретическими умами. Россия, утверждал Маккиндер, стремится к овладению прибрежными странами с незамерзающим морем. Английское же господство в Британской мировой империи основано как раз на владении прибрежными странами Европы, вследствие чего всякое изменение соотношения сил в прибрежных странах должно подорвать позиции Англии.
Из двух зол - Россия и Германия - Маккиндер все же выбрал наименьшее - Россию и весь политический пафос своего произведения направил против Германии как ближайшей и непосредственной угрозы британским интересам. Опасаясь движения Германии на восток, к центру хартленда, он предлагал создание "срединного яруса" независимых государств между Россией и Германией. Таковой, собственно, и был создан мирными договорами в 1919 г., хотя вряд ли его созданию способствовали концепции Маккиндера: в данном случае основную роль сыграли другие идеи, но об этом ниже. Как бы то ни было, "срединный ярус" был образован. Его звеньями стали Финляндия, Эстония, Латвия, Литва, Польша, Чехословакия и Румыния, хотя политически ему предназначалась роль, противоположная маккиндеровской, а именно: защищать не Россию от Германии, а Запад от "большевистской опасности".
Причем у Маккиндера опасение вызвала не только, а быть может, и не столько угроза прямой германской военной экспансии на восток, сколько мирное и постепенное проникновение в разрушенную революцией Россию более экономически развитой и энергичной Германии. Он был убежден, что методы "экономического троянского коня" могут завершиться возобновлением гражданской войны в России и конечной интервенцией германских "спасителей порядка", "приглашенных" отчаявшимся народом73.
В связи с концепцией Маккиндера нельзя пройти мимо одной важной детали, на которую обращали внимание многие ее критики: Маккиндер нигде и никогда не давал определенного описания западных границ хартленда, оставляя этот вопрос на разумение своих читателей. Хотя он и ссылался в общих чертах на то обстоятельство, что стратегически хартленд включает Балтийское море, Дунай, Черное море, Малую Азию и Армению, дальше этого он, однако, не шел, и, думается, не без оснований. Кто вообще может взять на себя смелость провести определенную, фиксированную линию на этой вечно бурлящей и конфликтующей части Европейского континента? Зыбкая граница, установленная после первой мировой
войны, была полностью разрушена уже в 1939 г. Вторая мировая война завершилась, казалось бы, установлением более прочной и "справедливой" разделительной линии между западной и восточной частями Европы, и ее можно было бы условно принять за западную границу хартленда. На рубеже 89-90-х гг. она также рухнула, и это новое ее разрушение сопровождалось образованием в центре Европы новой буферной зоны, только еще более зыбкой, еще более чреватой конфликтами, еще более ненадежной и опасной, чем после первой мировой войны. Особенность ее образования на сей раз состояла в том, что оно было стихийным, не имеющим какой-либо определенной политической цели, а потому и будущая ее роль скрыта в полном тумане.
В 1943 г., в разгар второй мировой войны, редактор журнала "Форин афферс" пригласил престарелого Маккиндера (ему было уже 82 года) порассуждать относительно его идей в контексте положения вещей в мире. В статье "Круглый мир (world) и завоевание мира (peace)"74, написанной по этому поводу, Маккиндер утверждал, что если Советский Союз выйдет из войны победителем над Германией, то он превратится в величайшую сухопутную державу на планете. Вместе с тем он подверг значительной ревизии свою первоначальную концепцию. Теперь, по его схеме, хартленд включал помимо громоздкого массива суши Северного полушария Сахару, пустыни Центральной Азии, Арктику и субарктические земли Сибири и Северной Америки. В этой схеме Северная Атлантика стала "Средиземным океаном". Это пространство он рассматривал как опорную точку Земли, отделенную от другого главного региона - муссонных территорий Индии и Китая. По мере наращивания мощи этот регион, говорил Маккиндер, может стать противовесом Северному полушарию. В своей версии, названной "второй географической концепцией"75, Маккиндер отказался от прежнего жесткого дихотомического противопоставления сухопутных и морских держав. Это и не удивительно, если учесть, что в обеих мировых войнах континентальные и морские державы находились во взаимных союзах. Собственно говоря, англо-русская Антанта 1907 г. никак не укладывалась в рамки первоначальной концепции Маккиндера. Тем более противоречила ей тройственная ось Берлин - Рим - Токио. А пребывание океанических держав США и Великобритании в антигитлеровской коалиции с континентальным Советским Союзом вовсе подрывало его конструкции.
Важно проследить эволюцию географических пределов хартленда в трудах Маккиндера. Если в 1904 и 1919 гг. (соответственно в статье "Географическая ось истории" и в книге "Демократические идеалы и реальность") очертания хартленда совпадали в общих чертах с границами Российской Империи, а позже СССР, то в 1943 г. он пересмотрел свои прежние взгляды и изъял из хартленда советские территории Восточной Сибири, расположенные за Енисеем. Он назвал эту малозаселенную советскую территорию "Россией Lenaland" по названию реки Лена. "Россия Леналенда имеет 9 миллионов жителей, 5 из которых проживают вдоль трансконтинентальной железной дороги от Иркутска до Владивостока. На остальных территориях проживает менее одного человека на 8 квадратных километров. Природные богатства этой земли - древесина, минералы и т.д. - практически нетронуты". Выведение так называемого Леналенда из географических границ хартленда означало возможность рассмотрения этой территории как зоны "внутреннего полумесяца", то есть как берегового пространства, которое может быть использовано "островными" державами для борьбы против "географической оси истории". Маккиндер, активно участвовавший в организации интервенции Антанты и белом движении, видимо, посчитал исторический прецедент Колчака, сопротивлявшегося евразийскому центру, достаточным основанием для рассмотрения подконтрольных ему территорий в качестве потенциальной "береговой зоны".
После второй мировой войны Маккиндер утверждал, что Россия во время войны против фашистской Германии была "спасена" благодаря трем природным барьерам: 1) арктическому побережью, 2) дикой области Лены и Енисея и 3) горной цепи от Алтая до Гиндукуша плюс пустыня Гоби, пустынные области Тибета и Ирана76.
В целом идеи Маккиндера не были приняты научным сообществом, несмотря на его высокое положение не только в политике, но и в самой научной среде. Даже тот факт, что почти полвека он активно и успешно участвовал в создании английской стратегии в международных вопросах на основании своей интерпретации политической и географической истории мира, не мог заставить скептиков признать ценность и эффективность геополитики как дисциплины.
Вместе с тем концепция Маккиндера оказала исключительно сильное влияние на дальнейшее развитие самой геополитики. Маккиндер пользовался широкой известностью, правда, не столько в Англии, где его концепция не получила широкого распространения, сколько в США, где она была взята на вооружение американскими геополитиками. Концепция Маккиндера, по сути дела, послужила одним из теоретических краеугольных камней при основании знаменитой Мюнхенской школы геополитики, созданной Карлом Хаусхофером. Однако, хотя немецкие геополитики широко использовали теорию Маккиндера, на немецком языке не появилось ни одного его труда просто потому, что его "резко антинемецкая, несправедливая позиция исключает немецкий перевод"77. 1 апреля 1944 г. лондонская газета "Тайме" сообщила, что посол США Уайнант в торжественной обстановке вручил британскому географу сэру Хэлфорду Маккиндеру награду Американского географического общества, заявив, что "Маккиндер является создателем науки, которую другие (немцы. - Ю. Т.) распространяют в качестве геополитики". После войны англо-американские геополитики с "гордостью" заявляли, что не Хаусхофер оказал влияние на Маккиндера, а Маккиндер внушил Хаусхоферу основные его идеи и что следует, отбросив неверные выводы Хаусхофера, вернуться к рациональному зерну учения Маккиндера. В 1969 г. одна из его статей была помещена в сборнике статей "виднейших геополитиков", изданном в Чикаго 12 лет спустя после смерти Маккиндера.
Концепция Маккиндера, как уже отмечалось, вызвала волну критики. Поводов для этого было, конечно, достаточно. Думается, однако, что большая часть этой критики была обусловлена тем, что концепция Маккиндера появилась несколько преждевременно. Она по сути своей глобальна, тогда как мир в момент ее появления носил по преимуществу европоцентристский характер. Ему соответствовал и европоцентристский характер политического мышления. Но маккиндеровская концепция несла на себе отпечаток чисто британских интересов: для Маккиндера хартленд - это Россия и Германия, два самых опасных противника Англии. Не дать им соединиться, поддержать более слабого в противовес более сильному - вот основная национальная подоплека концепции. Ее глобальность нашла свое выражение позже, после второй мировой войны, в частности в американской доктрине сдерживания. Какие бы идеологические мотивы ни лежали в ее основе, по своей сути она была нацелена на нейтрализацию контролируемого Советским Союзом хартленда и недопущение его доминирования" над Мировым Островом. Несмотря на непрекращающуюся до сих пор критику концепции Маккиндера, она, как истинно оригинальная теория, продолжает жить и привлекать к себе внимание практиков и теоретиков международных отношений. Взлеты и падения интереса к ней прямо пропорциональны происходящим изменениям в мировой геополитической ситуации: серьезные сдвиги и обострения тотчас вызывают повышенное внимание и к доктрине Маккиндера.
§ 7. Имперская геостратегия (Н. Спикмен)
Американец голландского происхождения Николас Джон Спикмен (1893-1943) - социолог, родился в Амстердаме, а с 1920 г. жил в США. С 1923 г. Спикмен - профессор международных отношений Йельского университета, организатор и первый директор Йельского института по изучению международных проблем.
Спикмен выдвинул свои идеи в годы войны, а сформулировал геополитические цели США после победы союзников. В американской энциклопедии в годы второй мировой войны появилась статья, в которой указывалось, что "среди абсурдной софистики немецкой геополитики мы находим значительное количество истин, полезных и важных для решения мировых проблем, которые, вполне возможно, будут нас беспокоить в течение будущих веков"78. Одним из первых, кто попытался не только теоретически реабилитировать престиж геополитики в США, но и подсказать представителям немецкой геополитической школы выход из кризиса, был именно Спикмен. Впоследствии к подобного рода деятельности подключились такие "теоретики силы", как Джон Дьюи, Джеймс Бернхем, Дж. Киффер и др.
Деятельность Спикмена в этой области началась с утверждения, что "термин геополитика является подходящим названием для анализа и упорядочения данных, которые необходимы для принятия решений по определенным вопросам внешней политики"79. Характерно, что такое заявление было сделано в последний год войны, когда исход ее уже был предрешен. Тем самым немецким геополитикам давали понять, что война была фактически проиграна не по вине ее теоретиков, что в неудачах на Восточном фронте был повинен генералитет во главе с Гитлером, что фашизм использовал геополитику в своих военных целях без ведома самих геополитиков и т.п. Именно такой установки придерживался Карл Хаусхофер на Нюрнбергском процессе.
Спикмена можно в известном смысле назвать наследником геополитических доктрин Мэхэна, только с "более сухопутным уклоном". Его глобальные геополитические модели и выводы показывают, что он находился также под сильным влиянием концепций Маккиндера, хотя в то же время он предпринял попытку их ревизии. Сама ревизия эта в общем мало оригинальна; ее главная особенность в том, что она сделана явно с позиций геополитических интересов Соединенных Штатов, как они понимались Спикменом.
Для Спикмена, в отличие от первых геополитиков, сама география не представляла большого интереса, а еще меньше волновали его проблемы связи народа с почвой, влияние рельефа на национальный характер и т.д. Спикмен рассматривал геополитику как важнейший инструмент конкретной международной политики, как аналитический метод и систему формул, позволяющих выработать наиболее эффективную стратегию. "В мире международной анархии, - писал Спикмен, - внешняя политика должна иметь своей целью прежде всего улучшение или, по крайней мере, сохранение сравнительной силовой позиции государства. Сила в конечном счете составляет способность вести успешную войну, и в географии лежат ключи к проблемам военной и политической стратегии. Территория государства - это база, с которой оно действует во время войны, и стратегическая позиция, которую оно занимает во время временного перемирия, называемого миром. География является самым фундаментальным фактором во внешней политике государства потому, что этот фактор - самый постоянный. Министры приходят и уходят, умирают даже диктатуры, но цепи гор остаются непоколебимыми"80.
В этом плане Спикмен жестко критиковал немецкую геополитическую школу (особенно в книге "География мира"), считая представления о "справедливых или несправедливых границах метафизической чепухой". Как и для Мэхэна, для Спикмена характерен утилитарный подход, четкое желание выдать наиболее эффективную геополитическую формулу, с помощью которой США могут скорейшим образом добиться "мирового господства". Этим прагматизмом определяется строй всех его исследований.
Взгляды Спикмена изложены в книге "Стратегия Америки в мировой политике" (1942) и в изданной посмертно работе "География мира" (1944). Развив критерии, впервые предложенные Мэхэном, Спикмен выделил десять критериев, определяющих геополитическое могущество государства:
1) поверхность территории;
2) природа границ;
3) объем населения;
4) наличие или отсутствие полезных ископаемых;
5) экономическое и технологическое развитие;
6) финансовая мощь;
7) этническая однородность;
8) уровень социальной интеграции;
9) политическая стабильность;
10) национальный дух.
Если суммарный результат оценки геополитических возможностей государства по этим критериям оказывается относительно невысоким, это означает, что данное государство вынуждено вступать в более общий стратегический союз, поступаясь частью своего суверенитета ради глобальной стратегической геополитической протекции.
Основой своей доктрины Спикмен сделал не столько геополитическое осмысление места США как "морской силы" в целом мире (как Мэхэн), - возможно потому, что это уже стало фактом, - сколько необходимость контроля береговых территорий Евразии: Европы, арабских стран, Индии, Китая и т.д. - для окончательной победы в дуэли континентальных и морских сил. Если в картине Маккиндера планетарный дуализм рассматривался как нечто "вечное", "неснимаемое", то Спикмен считал, что совершенный контроль над римлендом со стороны морских держав приведет к окончательной и бесповоротной победе над сухопутными державами, которые отныне будут целиком подконтрольны. Фактически это было предельным развитием тактики "анаконды", которую обосновывал уже Мэхэн. Спикмен был преемником идей Мэхэна, известного тем, что во главу мирового контроля он ставил господство в океане, основываясь на фактах британского мирового господства в современную ему викторианскую эпоху. В плане моделирования Спикмен отталкивался от идей Маккиндера. Внимательно изучив труды последнего, он предложил свой вариант базовой геополитической схемы, несколько отличающийся от модели Маккиндера. Как отмечал французский исследователь Селерье, американский геополитик Спикмен "воспринял концепцию Маккиндера для Нового Света, опираясь на созданную им картографию, и пришел к выводу, аналогичному выводам Маккиндера в том, что касается СССР"81.
Спикмен основывался на том, что Маккиндер якобы переоценил геополитическое значение хартленда. Эта переоценка затрагивала не только актуальное положение сил на карте мира - в частности, могущество СССР, - но и изначальную историческую схему. Спикмен, в отличие от Маккиндера, в качестве ключа к контролю над миром рассматривал не хартленд, а евразийский пояс прибрежных территорий, или "маргинальный полумесяц", включающий морские страны Европы, Ближний и Средний Восток, Индию, Юго-Восточную Азию и Китай.
По Спикмену, евразийская земная масса и северные побережья Африки и Австралии образуют три концентрические зоны; они функционируют в мировой политике в понятиях следующих геополитических реалий:
1) хартленд северного Евразийского континента;
2) окружающая его буферная зона и маргинальные моря;
3) удаленные от центра Африканский и Австралийский континенты.
Внутренняя зона, вокруг которой группируется все остальное, - это центральное ядро евразийского хартленда. Вокруг этой сухопутной массы, начиная от Англии и кончая Японией, между северным континентом и двумя южными континентами, проходит Великий морской путь мира. Он начинается во внутренних и окраинных морях Западной Европы, в Балтийском и Северном морях, проходит через европейское Средиземноморье и Красное море, пересекает Индийский океан, проходит через азиатское Средиземноморье к прибрежным морям Дальнего Востока, Восточно-Китайскому и Японскому и заканчивается, наконец, в Охотском море. Между центром евразийской континентальной массы и этим морским путем лежит большая концентрическая буферная зона. Она включает Западную и Центральную Европу, плоскогорные страны Ближнего Востока, Турцию, Иран и Афганистан; затем Тибет, Китай, Восточную Сибирь и три полуострова - Аравийский, Индийский и Бирмано-Сиамский. Эту тянущуюся от западной окраины Евразийского континента до восточной его окраины полосу Спикмен назвал евразийским римлендом (rimland, от англ, rim - ободок, край). Таким образом, он геополитически разделил мир на две части: хартленд и римленд.
Как незаурядный политический мыслитель, Спикмен хорошо понимал преимущества "маргинального полумесяца" для будущей глобальной стратегии Соединенных Штатов и нацеливал их на этот регион задолго до того, как зараженные вильсоновским наивно-примитивным политическим идеализмом американские государственные деятели стали это осознавать. Спикмен считал, что географическая история "внутреннего полумесяца", береговых зон, осуществлялась сама по себе, а не под давлением "кочевников суши", как считал Маккиндер. С его точки зрения, хартленд является лишь потенциальным пространством, получающим все культурные импульсы из береговых зон и не несущим в самом себе никакой самостоятельной геополитической миссии или исторического импульса. И римленд, а не хартленд является ключом к мировому господству.
Геополитическую формулу Маккиндера - "Тот, кто контролирует Восточную Европу, доминирует над хартлендом; Тот, кто доминирует над хартлендом, доминирует над Мировым Островом; Тот, кто доминирует над Мировым Островом, доминирует над миром" - Спикмен предложил заменить своей - "Тот, кто доминирует над римлендом, доминирует над Евразией; Тот, кто доминирует над Евразией, держит судьбу мира в своих руках".
В принципе, Спикмен не сказал этим ничего нового. И для самого Маккиндера "береговая зона", "внешний полумесяц" или римленд были ключевой стратегической позицией в контроле над континентом. Но Маккиндер понимал эту зону не как самостоятельное и самодостаточное геополитическое образование, а как пространство противостояния двух импульсов - "морского" и "сухопутного". При этом он никогда не понимал контроль над хартлендом в смысле власти над Россией и прилегающими к ней континентальными массами. Восточная Европа есть промежуточное пространство между "географической осью истории" и римлендом, следовательно, именно в соотношении сил на периферии хартленда и находится ключ к проблеме мирового господства. Но Спикмен представил смещение акцентов в своей геополитической доктрине относительно взглядов Маккиндера как нечто радикально новое.
Спикмен выделял три крупных центра мировой мощи: атлантическое побережье Северной Америки, европейское побережье и Дальний Восток Евразии. Он допускал также возможность четвертого центра в Индии. Из всех трех евразийских регионов Спикмен считал особо значимым для США европейское побережье, поскольку Америка возникла в качестве трансатлантической проекции европейской цивилизации. К тому же наиболее важные регионы США были, естественно, ориентированы в направлении Атлантики. Следует отметить, что при всех различиях в позициях большинство американских исследователей придерживались мнения, что после второй мировой войны США не остается ничего иного, кроме как вступить в тесный союз с Великобританией. Как считал тот же Спикмен, победа Германии и Японии привела бы к установлению их совместного контроля над тремя главными центрами силы в Европе. В таком случае Америка оказалась бы в весьма уязвимом положении, поскольку при всей своей мощи она не была бы в состоянии сопротивляться объединенной мощи остальных держав. Именно поэтому, утверждал Спикмен, США следует вступить в союз с Великобританией.
По отношению и к хартленду, и к римленду Соединенные Штаты, по Спикмену, занимают выгодное центральное положение. Атлантическим и тихоокеанским побережьями они обращены к обеим сторонам евразийского римленда, а через Северный полюс - к хартленду. Спикмен считал, что Соединенные Штаты должны сохранять трансатлантические и транстихоокеанские базы на ударной дистанции от Евразии, чтобы контролировать баланс сил вдоль всего римленда.
Очевидно, что позиция Спикмена явно или неявно являлась обоснованием лидирующей роли США в послевоенном мире. Об этом недвусмысленно говорил Г. Уайджерт. Призывая учиться у германской геополитики, он особо акцентировал внимание на том, что в послевоенный период Америка должна способствовать освобождению Евразии от всех форм империализма и утверждению там свободы и демократии (естественно, американского образца). Предполагалось, что США, будучи океанической державой с мощными военно-морским флотом и авиацией, будут в состоянии установить свой контроль над прибрежными зонами Евразийского континента и, заблокировав евразийский хартленд, контролировать весь мир.
Поскольку книга была написана в годы войны, Спикмен считал, что его рекомендации должны быть осуществлены в партнерстве с Советским Союзом и Англией - союзниками США. Однако с той поры многое изменилось, прежде всего (главным образом) изменилась глобальная геополитическая ситуация, и в ней роль Соединенных Штатов стала иной. В новой ситуации иначе зазвучали ранее игнорируемые или критикуемые геополитические концепции американских стратегов, начиная с Мэхэна и кончая Спикменом и Страусом-Хюпе. Джиорджи верно подметил, что у Спикмена и других сторонников американской силовой политики за словами о самодостаточности, о концепции региональной силовой зоны скрывалось первое энергичное изложение геополитической теории интервенционизма. "Теория интервенционизма, - отмечает он, - раскрывает политическую решимость Соединенных Штатов никогда не быть буферным государством между Германией и Японией. Она включает также пересмотр доктрины Монро, которая развилась из "туманного и неосязаемого принципа" в сильную и крепко сколоченную доктрину. Заново оживленная, доктрина Монро покрывает не только защиту всего Западного полушария... но включает также поддержание прочного баланса сил на ключевых континентах - в Европе, Азии и Африке. Наконец, она включает защиту некоторых глобальных американских интересов, сформулированных в Атлантической хартии, и их обеспечение соответствующей военной силой и последовательной, более реалистичной внешней политикой"82.
К концу войны стало ясно, что в действительности хартленд может быть приравнен к СССР. Поражение Германии в войне с СССР усилило репутацию теории Маккиндера. С этого момента и далее существовала модель мира "хартленд-римленд", ставившая материковую державу из хартленда (СССР) против морской державы из "внешнего полумесяца" (США), разделенных зоной соприкосновения (римленд). В соответствии с этой моделью Спикмена и формулировалась политика США - политика сдерживания. Геополитика СССР была зеркальным отражением американской. Лишь идеологически она обосновывалась необходимостью пролетарского интернационализма, в то время как американская именовалась политикой отбрасывания коммунизма.
Сдерживание "крепости" (СССР, страны Варшавского договора) со стороны США означало образование антисоветских союзов на территории римленда: НАТО в Европе, СЕНТО в Западной Азии, СЕАТО в Восточной Азии. В пределах римленда шло серьезное противоборство, заканчивавшееся большими и малыми конфликтами. Примерами больших конфликтов стали берлинский конфликт, войны в Корее, на Ближнем Востоке (против правительства Г.А. Насера), во Вьетнаме, в Камбодже и Афганистане.
Помимо переоценки значения римленда, Спикмен внес еще одно важное дополнение в геополитическую картину мира, видимую с позиции "морской силы". Он ввел чрезвычайно важное понятие "Срединного Океана" (Midland Ocean). В основе геополитического представления лежит подчеркнутая аналогия между Средиземным морем в истории Европы, Ближнего Востока и Северной Африки в древности и Атлантическим океаном в новейшей истории западной цивилизации. Так как Спикмен считал именно "береговую зону" основной исторической территорией цивилизации, то средиземноморский ареал древности представлялся ему образцом культуры, распространившейся впоследствии внутрь континента (окультуривание "варваров суши") и на отдаленные территории, достижимые только с помощью морских путей (окультуривание "варваров моря"). Подобно этой средиземноморской модели, в новейшее время в увеличенном планетарном масштабе то же самое происходит с Атлантическим океаном, оба берега которого - американский и европейский - являются ареалом наиболее развитой в технологическом и экономическом смысле западной цивилизации.
"Срединный Океан" становится в таком случае не разъединяющим, но объединяющим фактором, "внутренним морем" (mare internum). Таким образом, Спикменом намечается особая геополитическая реальность, которую можно назвать условно "атлантическим континентом", в центре которого, как озеро в сухопутном регионе, располагается Атлантический океан. Этот теоретический "континент", "новая Атлантида", связан общностью культуры западноевропейского происхождения, идеологией либерализма и демократии, единством политической, этической и технологической судьбы.
Особенно Спикмен настаивал на роли интеллектуального фактора в этом "атлантическом континенте". Западная Европа и пояс восточного побережья Северной Америки (особенно Нью-Йорк) становятся мозгом нового "атлантического сообщества". Нервным центром и силовым механизмом являются США и их торговый и военно-промышленный комплекс. Европа оказывается мыслительным придатком США, чьи геополитические интересы и стратегическая линия становятся единственными и главенствующими для всех держав Запада. Постепенно должна сокращаться и политическая суверенность европейских государств, а власть переходить к особой инстанции, объединяющей представителей всех "атлантических" пространств и подчиненной приоритетному главенству США.
Будучи профессором по международным отношениям Йельского университета, Спикмен классифицировал своих коллег на две группы: интервенционистов и изоляционистов. Интервенционисты видят первую линию обороны "в сохранении равновесия властей в Европе и Азии и только вторую - в закреплении владычества США над Западным полушарием". Спикмен писал: "Изоляционисты считают, что исключительность нашего географического расположения между двумя океанами лишает нас интереса к борьбе держав, расположенных по ту сторону океанов, и вынуждает нас сосредоточить внимание на Западном полушарии". Спикмен констатирует далее, что все американские геополитики усматривают в географическом положении США основание для владычества в Новом Свете, но если "интервенционисты придают этому владычеству второстепенное значение, то изоляционисты выделяют его на первый план"83.
Притязания на подчинение Соединенным Штатам Американского континента были достаточно ясно сформулированы в доктрине Монро. Некоторые современные почитатели геополитики, усматривающие ее миссию в "установлении политических целей и путей их достижения"84, присоединяются к мнению К. Хаусхофера и его последователей, рассматривающих доктрину Монро "как идеальное произведение геополитики"85. Доктрина Монро, выдвинутая в послании американского президента, по имени которого она названа, к конгрессу (2 декабря 1823 г.), содержала, по существу, призыв Соединенных Штатов к европейским державам к разделу между ними мира. "Американские континенты в результате свободного и независимого положения, которое они у себя установили и поддерживают отныне, не должны считаться объектами дальнейшей колонизации какими-либо европейскими державами", - заявлял американский президент, выступая отнюдь не против колониализма вообще, но лишь против экспансии европейских государств на Американском континенте. Вместо этого Монро обещал европейским великим державам: "Мы не вмешиваемся и не будем вмешиваться в жизнь существующих колоний и владений какой-либо европейской державы"86.
В период провозглашения доктрины Монро США должны были считаться с могуществом Великобритании и собственной слабостью, с недосягаемостью для них колоний и территориальных приобретений на других континентах. Кроме того, они учитывали сложившиеся для них благоприятно условия экспансии на Американском континенте, отдаленном от европейских государств, из которых, например, Франция и Испания уже настолько ослабли, что с трудом справлялись со своими владениями в Новом Свете. Соединенные Штаты до конца прошлого века были преимущественно заняты созданием колониальной империи на Американском континенте и требовали от европейских держав одного - невмешательства в дела Америки и признания за США монопольного права на владение ею. Вынужденные в то время в силу не зависевших от них обстоятельств воздерживаться от притязаний на территориальные приобретения в Европе, Азии и Африке, Соединенные Штаты рассматривали доктрину Монро как орудие "легализации" их вмешательства во внутренние дела остальных стран Американского континента. Так, уже вскоре после ее провозглашения в 1823 г. государственный секретарь США Адаме заявил представителю США в Мадриде, что географическое положение Кубы и Пуэрто-Рико "делает эти острова естественно зависимыми от Североамериканского континента, а один из них - Куба, почти видимая с наших берегов, является предметом капитальной важности для коммерческих и политических интересов нашего Союза"87.
На протяжении всех последующих лет XIX века американская дипломатия развивала лихорадочную деятельность, направленную на отторжение Кубы, Пуэрто-Рико и Филиппин от Испании, колониями которой они в то время являлись, и их закабаление, причем устремления и чаяния населения этих территорий вообще не принимались в расчет.
Спикмен писал, что президент Франклин Рузвельт, ссылаясь на доктрину Монро, выказывал готовность "защищать Канаду и Гренландию". Из этого Спикмен делал вывод, что доктрина Монро стала доктриной защиты всего Западного полушария". Понимая, что подобное "покровительство" может и не устроить народы латиноамериканских государств, Спикмен пытается им внушить, что доктрина Монро основана на геополитике, что притязания США на владычество на всем Американском континенте обусловлены географическо-политическими факторами, что с этим поэтому необходимо смириться. "Наша державная позиция, - пишет он, - является, конечно, не подлежащей оспариванию позицией гегемонии над большей частью Нового Света. Мы гораздо сильнее, чем наши соседи на Севере и Юге. Мы полностью господствуем над Центральной Америкой, и мы в состоянии осуществлять эффективное давление на северную часть Южной Америки"88. Таким образом, геополитик Спикмен попытался выдать подчинение Соединенным Штатам всего Западного полушария за фатальную необходимость, обусловленную географическим фактором. При этом полностью игнорируются все остальные факторы, в том числе и такой решающий фактор, как устремления, чаяния и интересы людей, населяющих страны Западного полушария.
Ряд идей Спикмена (особенно его последователя Кирка, развившего еще более детально теорию римленда) были поддержаны некоторыми европейскими геополитиками, увидевшими в его высокой стратегической оценке "береговых территорий" возможность заново вывести Европу в число тех стран, которые решают судьбы мира. Но для этого пришлось отбросить концепцию "Срединного Океана".
Несмотря на этот теоретический ход некоторых европейских геополитиков (оставшийся, впрочем, весьма двусмысленным), Спикмен принадлежит, без всяких сомнений, к самым ярким и последовательным "атлантистам". Более того, он, наряду с адмиралом Мэхэном, может быть назван "отцом атлантизма" и "идейным вдохновителем НАТО".
III. ГЕОПОЛИТИКА И НАЦИЗМ
Нет ни одного направления научной мысли, которое настолько запятнало бы себя политической ангажированностью, как геополитика. Роль геополитики как одной из важнейших составных частей нацистской идеологии по сей день делает политическую корректность самой постановки геополитических проблем сомнительной. Поэтому любое пособие по геополитике никак не может обойти тему взаимоотношений геополитики и нацизма.
Отечественная традиция осмысления геополитики долгое время основывалась на безусловном осуждении геополитики как "нацистского измышления" со всеми вытекающими отсюда последствиями. Послевоенные советские авторы даже не пытались усмотреть в тех или иных геополитических идеях хоть какое-то рациональное зерно, что, безусловно, можно квалифицировать как идеологически обусловленную односторонность и близорукость. В последнее время отношение к геополитике, в том числе к немецкой геополитике периода нацизма, довольно резко изменилось. Особенно ярким примером такого изменения является упомянутая книга А.Г. Дугина, в которой, на наш взгляд, отношения между геополитикой и нацизмом порой затушевываются.
Между тем проблема "геополитика и нацизм" по сей день остается проблемой. И она нуждается в беспристрастном рассмотрении, чтобы, с одной стороны, не "похоронить" направление мысли, которое может быть полезным, только из-за его "темного прошлого", а с другой - не принимать и не распространять те идеи, которые уже принесли немалый вред.
§ 1. Имперская геоидеология (К. Хаусхофер)
Именно Карлу Хаусхоферу (1869-1946) геополитика во многом обязана тем, что она долгое время рассматривалась не просто как "псевдонаука", но и как "человеконенавистническая", "фашистская", "людоедская" теория. Развивая взгляды Ратцеля и Челлена, Хаусхофер придал геополитике тот вид, в котором она стала частью официальной доктрины Третьего рейха.
Карл Хаусхофер родился в Мюнхене в профессорской семье. Он решил стать профессиональным военным и прослужил в армии офицером более двадцати лет. В 1908-1910 гг. он служил в Японии и Манчжурии в качестве германского военного атташе. Здесь он познакомился с семьей японского императора и был принят высшей аристократией страны. В 1911 г. Хаусхофер вернулся в Германию. Во время войны 1914-1918 гг. он командовал полевой артиллерийской бригадой в ранге генерал-майора.
Карьеру ученого Хаусхофер начал в 1919 г. в Мюнхенском университете в качестве преподавателя географии. В 1921 г. ему уже было присвоено звание профессора географии. С этого времени Хаусхофер регулярно публикует книги, посвященные геополитике, в частности геополитике тихоокеанского региона. За годы своей научной деятельности К. Хаусхофер написал более 400 книг, в которых сформулировал и развил свои геополитические идеи.
Хаусхофер неоднократно высказывал мнение, что возрождения Германии можно достигнуть при условии, если "люди с улицы научатся геополитически мыслить, а вожди - геополитически действовать". Для достижения этой двуединой цели К. Хаусхофер добился включения курса геополитики в учебный план Мюнхенского университета и приобрел таким образом поле деятельности для широкого распространения реваншистских идей.
Обращаясь к горьким для Германии итогам первой мировой войны, он, как бы предвкушая развал Версальской системы, утверждал, что "период геополитического устройства и нового раздела власти над пространством не только не закончился с первой мировой войной, но только начался"1. По его мнению, Версальская система не ослабила и не уничтожила существовавшие между государствами противоречия, а, напротив, усилила их. Он выдвинул своего рода программу геополитического воспитания немецкого народа. Для того чтобы после огромной, кажущейся многим напрасной траты сил еще раз направить всю энергию возрождающегося народа на приобретение жизненного пространства, потребуется, считал он, ясное понимание всеми слоями населения Германии недостаточности того пространства, которое оно имеет. Такого понимания можно добиться только путем "воспитания" всего народа в духе необходимости перехода от "смутного ощущения гнета, порожденного недостаточным пространством для дыхания, недостатком воздуха, мучительной теснотой пространства, к сознательному чувству границ". Этому "воспитанию" должны служить как общественные, так и естественные науки и, конечно, прежде всего - геополитика2. По мнению Хаусхофера, последняя подобна двуликому Янусу: одно ее лицо направлено внутрь страны, а другое - "обозревает все пространство земного шара"3.
Как известно, в послевоенные годы в политической жизни Веймарской республики постепенно набирала силу идея о "перенаселенности" Германии. Немалый вклад в ее обоснование внесли и немецкие ученые-геополитики. К. Хаусхофер в этой связи так трактовал "теорию жизненного пространства": "Если у нас (в Германии. - Ю. Т.) на 1 кв. км бедной североальпийской площади ютятся и добывают себе пропитание 130 человек, а во всех богатых колониями странах на такой же площади добывают себе средства к существованию лишь 7, 9, 15, 23, 25 человек, притом на более плодородных землях, то сам Бог оправдывает стремление немцев к справедливому расширению "жизненного пространства"4. По его мнению, именно плотность населения явилась одним из важнейших факторов в психологической подготовке населения ко второй мировой войне.
После первой мировой войны Германия потеряла все свои колонии. Возврат колоний потребовал пересмотра условий Версальского договора, и это привело К. Хаусхофера к более общей оценке Германии в мире. В результате в 1920-1940-е гг. возник панрегионализм как интерпретация понятия о глобальных экономических регионах. Пан-регионы Хаусхофера были больше, чем просто экономические блоки. Они были основаны на "пан-идеях", которые обеспечивали идеологический базис для региона. Хаусхофер писал, что во второй половине XX века геополитические структуры, развивающиеся по меридиональным направлениям (США - Латинская Америка; Европа - Африка; Япония - Океания; "стратегия теплых морей" СССР), сменятся широтным порабощением США всей планеты. Отсюда вытекало стремление автора поделить мир заранее.
В течение 20 лет, начиная с 1924 г., Хаусхофер издавал совместно с Э. Обетом, О. Мауллем и Г. Лаутензахом геополитический журнал, имевший огромное международное значение - "Geopolitik", позднее переименованный в "Zeitschrift fur Geopolitik" ("Журнал геополитики"). Большинство своих работ Хаусхофер опубликовал именно в этом издании.
К. Хаусхофер, путешествуя по стране, не упускал возможности обращаться к студентам, чиновникам, представителям интеллигенции и деловых кругов Германии с призывом к борьбе за "жизненное пространство". В разбитой и униженной Германии Хаусхофер не увидел другой силы, способной возродить ее и реализовать геополитические идеи созданной им школы, кроме нацистов, и на службу их "планам мирового господства" он отдал свой научный потенциал.
Один из основных идеологов нацистской партии - Рудольф Гесс был адъютантом К. Хаусхофера во время первой мировой войны и его студентом в Мюнхенском университете после ее окончания. Именно в этом университете Гесс стал руководителем нацистской организации5.
Через Гесса Хаусхофер в самом начале нацистского движения имел контакт с Гитлером, с которым он лично познакомился в 1922 г.6. После провала мюнхенского "пивного путча" в 1923 г, Хаусхофер временно предоставил Рудольфу Гессу убежище в своем поместье в Баварских Альпах. Когда Гесс и Гитлер находились в Ландсбергской тюрьме, Хаусхофер посетил их. Среди книг, которые он тогда принес Гитлеру и Гессу, была "Политическая география" Ратцеля7. Существуют неподтвержденные историками сведения, что Хаусхофер принимал участие в написании "Майн Кампф" в местах, посвященных некоторым геополитическим категориям8. Во всяком случае, в "Майн Кампф" Гитлер провозгласил геополитику наряду с фашистской расовой теорией официальной доктриной нацистов9.
Постепенно геополитика проникает в программу средней школы. Ведущий журнал геополитиков заявлял, что "научная география" должна быть заменена "патриотической географией"10. На страницах того же журнала появляются такие ключевые в построениях Хаусхофера понятия, как "жизненное пространство", "кровь и почва" (Blut und Boden), "власть и пространство" (Macht und Raum), "пространство и положение" (Raum und Lage), "нужда в пространстве", "большое пространство" и др., ставшие впоследствии обиходными выражениями нацистского лексикона.
После прихода нацистов к власти К. Хаусхофер занимает высшие посты на нацистской иерархической лестнице. Созданный им при Мюнхенском университете семинар по геополитике был преобразован в 1933 г. в Институт геополитики, директором которого был назначен К. Хаусхофер. Этот институт руководил рядом других учреждений, занимавшихся геополитикой11. В 1938 г. в Штуттгарте К. Хаусхофер основал "Национальный союз немцев, проживающих за границей" (ФДА), а затем стал его директором. ФДА создал 3000 клубов, рассеянных во всех странах мира, с помощью которых гитлеровская разведка получала сведения и вербовала из зарубежных немцев агентов "пятой колонны". Формально ФДА находился под руководством К. Хаусхофера, фактически же подчинялся непосредственно Центральному бюро фольксдойче, являвшемуся центром деятельности нацистских "пятых колонн"12.
В теснейшем контакте с Институтом геополитики функционировало учрежденное при министерстве юстиции в 1935 г. Имперское бюро (Reichsburo), на которое в числе прочих возлагалась задача создания "прочной зоны лояльных немцев", проживавших вдоль имперских границ13, то есть ведение подрывной деятельности с помощью зарубежных немцев.
С начала установления нацистского режима К. Хаусхофер добивался создания зарубежных пропагандистских кадров, которые бы подготавливали агентуру "пятой колонны" среди зарубежных немцев. С этой целью во всех германских университетах были учреждены политические факультеты, а при них - внешнеполитические отделения. Функции последних были следующим образом охарактеризованы профессором Гёттингенского университета Краусом: "Они должны будут готовить мудрых дипломатов, редакторов газет, внешнеполитических деятелей, чиновников колониальной администрации, зарубежных пропагандистов, специалистов по делам нацменьшинств"14.
С 1934 по 1939 г. К. Хаусхофер был президентом Германской академии по изучению и сохранению германизма. Он продолжал руководить этой академией и после того, как официально был переизбран15.
До 1936 г. нацистское руководство, очевидно, благоволило к К. Хаусхоферу (особенно сказывалась протекция Гесса). Однако после отъезда Гесса в Англию (1939 г.) Хаусхофер впал в немилость. Старший сын Карла Хаусхофера Альбрехт установил контакты с руководителем американской разведки в Европе Алленом Даллесом и участвовал в заговоре военных против Гитлера 20 июля 1944 г. В связи с этим он был арестован и в апреле 1945 г. расстрелян гестапо в Берлине. Сам Карл Хаусхофер в 1944 г. был заключен на некоторое время в концентрационный лагерь Дахау и считался почти "врагом народа".
Несмотря на двусмысленность его положения, он был причислен союзниками к "видным нацистам". К. Хаусхофер был арестован в американской зоне оккупации Германии. Допросить его было поручено одному из основателей американской геополитики - директору дипломатической школы Джорджтаунского университета, иезуитскому священнику профессору Эдмунду А. Уолшу. Хаусхофер изложил точку зрения, согласно которой нацизм использовал геополитику, независимо от геополитиков, вульгаризируя и извращая основоположения этой дисциплины. Уолш убедил Хаусхофера обосновать данную позицию теоретически и написать произведение, в котором бы давалось "правильное толкование" его учения.
Американцы добились того, что К. Хаусхофер не предстал перед Нюрнбергским трибуналом в числе прочих главных немецких военных преступников и был выпущен на свободу 2 ноября 1945 г. Уолш получил "исповедь" К. Хаусхофера под заглавием "Апология немецкой геополитики", а вслед за этим автор удалился в свое баварское поместье.
В последней работе "Апология немецкой геополитики" ("Apologie der deutsche Geopolitik", 1946) Хаусхофер отрицал "нацистское прошлое" своей науки и пытался доказать, что Гитлер искажал геополитику. Он писал, в частности, что некогда превозносимый фюрер - "недоучка, который никогда правильно не понимал принципов геополитики, сообщенных ему Гессом"16. К. Хаусхофер признавал, что ему самому "не хватало таланта и знаний для научной работы", что все его произведения, опубликованные после 1933 г., были написаны под давлением, что цели немецкой геополитики совпадают с целями американской геополитики в том, чтобы "понять возможности развития народа и его культуры на его земле и в пределах его жизненного пространства и таким образом предотвращать конфликты в будущем"17.
7 марта 1946 г. адвокат доктор Альфред Зейль предложил допросить К. Хаусхофера в качестве свидетеля в связи с вопросом о деятельности Национального союза зарубежных немцев. Этот допрос мог пролить свет на связь К. Хаусхофера с гестапо и высшим командованием СС, в результате чего он был бы привлечен к суду Нюрнбергского трибунала18.
10 марта 1946 г. Карл Хаусхофер и его жена Марта совершили самоубийство. Вопрос о степени причастности геополитики к нацистским преступлениям остался открытым.
Вскоре после самоубийства К. Хаусхофера Уолш, с одобрения главного обвинителя от США в Нюрнберге Роберта X. Джексона, выступил в университете Франкфурта-на-Майне с докладом, в котором он довел до всеобщего сведения "исповедь" К. Хаусхофера и призвал своих слушателей к "правильному" толкованию геополитики.
В теоретическом плане в центре внимания Хаусхофера и его коллег стоял вопрос о "германской ситуации" (conditia Germaniae), то есть положении Германии в системе европейских и мировых держав. Это объяснялось тем, что для Германии вопрос о границах и, соответственно, жизненном пространстве всегда сохранял актуальность. Особенно сильное влияние на формирование их идей сыграли работы Маккиндера, Мэхэна, Челлена. Показательно, что жена Хаусхофера Марта перевела на немецкий язык книгу английского геополитика Дж. Фейргрива "География и мировая мощь". Следует отметить, что сам Хаусхофер был разносторонним исследователем и интересовался широким спектром проблем. Особый интерес он проявлял к Дальнему Востоку, а в этом регионе прежде всего к Японии. Хаусхофер впервые выразил свои геополитические взгляды в книге "Дай Нихон. Наблюдения о вооруженной силе великой Японии. Положение в мире и будущее"19, вышедшей в 1913 г., когда он еще находился в значительной степени под влиянием Маккиндера и Челлена.
Основой геополитической концепции Хаусхофера послужило изучение им истории становления и географического распространения государств Дальнего Востока, прежде всего Японии, на примере которой он пытался продемонстрировать взаимосвязь между пространственным ростом государства и развитием составляющей его этнической общности. Среди его работ поданной проблематике необходимо упомянуть следующие: "Японская империя в ее географическом развитии", "Геополитика Тихого океана", "Геополитика пан-идей", "Мировая политика сегодня".
Хаусхофер внимательно изучил работы Ратцеля, Челлена, Маккиндера, Видаль де ла Блаша, Мэхэна и других геополитиков. Картина планетарного дуализма - "морские силы" против "континентальных сил" или талассократия ("власть посредством моря") против теллурократии ("власть посредством земли") - явилась для него тем ключом, который открывал все тайны международной политики, к которой он был причастен самым прямым образом. В Японии, например, он имел дело с теми силами, которые принимали ответственные решения относительно картины пространства. Показательно, что термин "Новый Порядок", который активно использовали нацисты, а в наше время в форме "Новый Мировой Порядок" американцы, впервые был употреблен именно в Японии применительно к той геополитической схеме перераспределения влияний в тихоокеанском регионе, которую предлагали провести в жизнь японские геополитики.
Планетарный дуализм "морской силы" и "сухопутной силы" ставил Германию перед проблемой геополитической самоидентификации. Сторонники национальной идеи - а Хаусхофер принадлежал, без сомнения, к их числу - стремились к усилению политической мощи немецкого государства, что подразумевало индустриальное развитие, культурный подъем и геополитическую экспансию. Но само положение Германии в Центре Европы, пространственное и культурное "срединное положение", делало ее естественным противником западных, морских держав - Англии, Франции, в перспективе США. Сами талассократические геополитики также не скрывали своего отрицательного отношения к Германии и считали ее (наряду с Россией) одним из главных геополитических противников морского Запада.
В такой ситуации Германии было нелегко рассчитывать на крепкий альянс с державами "внешнего полумесяца", тем более, что у Англии и Франции были к Германии исторические претензии территориального порядка. Следовательно, будущее национальной Великой Германии лежало в геополитическом противостоянии Западу и особенно англосаксонскому миру, с которым фактически отождествлялась "морская сила".
На этом анализе основывается вся геополитическая доктрина Карла Хаусхофера и его последователей, которая заключается в необходимости создания континентального блока или оси Берлин - Москва - Токио. В таком блоке не было ничего случайного - это был единственный полноценный и адекватный ответ на стратегию противоположного лагеря, который не скрывал, что самой большой опасностью для него было бы создание аналогичного евразийского альянса. Хаусхофер писал в статье "Континентальный блок": "Евразию невозможно задушить, пока два самых крупных ее народа - немцы и русские - всячески стремятся избежать междоусобного конфликта, подобного Крымской войне или 1914 году: это аксиома европейской политики"20. Там же он цитировал американца Гомера Ли: "Последний час англосаксонской политики пробьет тогда, когда немцы, русские и японцы -соединятся".
В разных вариациях Хаусхофер проводил эту мысль в своих статьях и книгах. Эта линия получила название "ориентация на Восток" (Osterorientierung), поскольку предполагала самоидентификацию Германии, ее народа и ее культуры как западного продолжения евразийской, азиатской традиции. Не случайно англичане в период второй мировой войны уничижительно называли немцев "гуннами". Для геополитиков хаусхоферовской школы это было характерно.
В этой связи следует подчеркнуть, что концепция "открытости Востоку" у Хаусхофера совсем не означала "оккупацию славянских земель". Речь шла о совместном цивилизационном усилии двух континентальных держав - России и Германии, - которые должны были бы установить "Новый Евразийский Порядок" и переструктурировать континентальное пространство Мирового Острова, чтобы полностью вывести его из-под влияния "морской силы". Расширение немецкого пространства планировалось Хаусхофером не за счет колонизации русских земель, а за счет освоения гигантских незаселенных азиатских пространств и реорганизации земель Восточной Европы.
Однако на практике все выглядело не так однозначно. Чисто научная геополитическая логика Хаусхофера, приводившая к необходимости континентального блока с Москвой, сталкивалась с многочисленными тенденциями иного свойства, также присущими немецкому национальному сознанию. Речь шла о сугубо расистском подходе к истории, которым был заражен сам Гитлер. Согласно этому подходу самым важным фактором считалась расовая близость, а не географическая или геополитическая специфика. Англосаксонские народы - Англия, США - виделись в таком случае естественными союзниками немцев, так как были им наиболее близки этнически. Славяне же и особенно небелые евразийские народы превращались в расовых противников. К этому добавлялся идеологический антикоммунизм, замешанный во многом на том же расовом принципе - Маркс и многие коммунисты были евреями, а значит, в глазах антисемитов коммунизм сам по себе есть антигерманская идеология.
Национал-социалистический расизм входил в прямое противоречие с геополитикой или, точнее, неявно подталкивал немцев к обратной, антиевразийской, талассократической стратегии. Сточки зрения последовательного расизма Германии следовало бы изначально заключить союз с Англией и США, чтобы совместными усилиями противостоять СССР. Но, с другой стороны, унизительный опыт Версальского договора был еще слишком свеж. Из этой двойственности вытекает вся двусмысленность международной политики Третьего рейха. Эта политика постоянно балансировала между талассократической линией, внешне оправданной расизмом и антикоммунизмом (антиславянский настрой, нападение на СССР, поощрение экспансии католической Хорватии на Балканах и т.д.), и евразийской теллурократией, основанной на чисто геополитических принципах (война с Англией и Францией, пакт Риббентропа - Молотова и т.д.).
Поскольку Карл Хаусхофер был ангажирован в некоторой степени на решение конкретных политических проблем, он был вынужден подстраивать свои теории под политическую конкретику. Отсюда его контакты в высших сферах Англии. Кроме того, заключение пакта Антикомминтерна, то есть создание оси Берлин - Рим - Токио, Хаусхофер внешне приветствовал, силясь представить его предварительным шагом на пути к созданию полноценного евразийского блока. Он не мог не понимать, что антикоммунистическая направленность этого союза и появление вместо центра хартленда (Москвы) полуостровной второстепенной державы, принадлежащей римленду, есть противоречивая карикатура на подлинный континентальный блок.
Но все же такие шаги, продиктованные политическим конформизмом, не являются показательными для всей совокупности геополитики Хаусхофера. Его имя и идеи полноценней всего воплотились именно в концепциях "восточной судьбы" Германии, основанной на крепком и долговременном евразийском союзе.
Карл Хаусхофер назвал маккиндеровскую лекцию 1904 г. "сжатым в несколько страниц грандиозным объяснением мировой политики"21 . В многочисленных статьях и брошюрах Хаусхофера того времени в общем трудно обнаружить систематическое и целостное представление о геополитической теории как таковой. Он избегает даже строгого определения такого ключевого понятия немецкой геополитики, как "жизненное пространство". Останавливаясь на исследовании книг и лекций К. Хаусхофера 20-х гг., американский автор Дорпален констатирует, что они "отличались большой непоследовательностью; в них зачастую использовался один и тот же аргумент, чтобы обосновать диаметрально противоположные точки зрения"22. Геополитика Хаусхофера становится свободной от всяких жестких и фиксированных дефиниций. В то же время она строится им на совершенно определенных приоритетах. Опираясь на законы Ратцеля и прежде всего на положение о преимуществах больших государств перед малыми, а также на идею Маккиндера о Мировом Острове, Хаусхофер рассматривал господство Германии над малыми государствами к западу и востоку от нее как "неизбежное", а борьбу, необходимую для его реализации, как полностью оправданную. В идее Мирового Острова он видел пространственную модель для немецкой гегемонии в будущем новом мировом порядке. С концепцией Мирового Острова немецкие геополитики связывали два момента:
1) доминирование России на евразийском пространстве;
2) подрыв английской военной мощи для приобретения полного господства в омывающем Мировой Остров Мировом океане.
Хаусхофер вслед за Ратцелем и Маккиндером считал, что континентальная держава обладает фундаментальным преимуществом над морской державой.
Он рассматривал союз Германии и России как ядро евразийского союза с более широким трансконтинентальным блоком, включающим Китай и Японию. На протяжении 20- и 30-х гг. Хаусхофер не уставал призывать Японию к сближению с Китаем и Советским Союзом, выступая одновременно за укрепление советско-германской дружбы. В целом Хаусхофер оценивал Советский Союз как азиатскую державу. Европа, включая славянские земли Восточной Европы, должна была, по его мнению, объединиться под главенством Германии и в этом виде служить своего рода "геополитическим аргументом" в переговорах с Россией по вопросу о судьбе Евразии. Немецкие геополитики рассчитывали подвести Россию к добровольному соглашению о контроле Германии над Евразией. По крайней мере Хаусхофер всегда был противником военного решения этого вопроса. Русско-германский союз рассматривался ими, таким образом, как необходимый шаг на пути к последующим завоеваниям Германии на суше и на воде. Хотя Хаусхофер и его последователи в своих построениях исходят из концепции Маккиндера, выводы их - и это вполне естественно - носят прямо противоположный характер: для последнего русско-германский союз - это то, чему нужно всячески противиться; для первых - главный ключ к реализации идеи "жизненного пространства".
Так же, как отцы-основатели геополитики Маккиндер и Челлен, Хаусхофер был убежден в том, что месторасположение и территориальные характеристики государства составляют главные детерминанты его политической и исторической судьбы. Согласно Хаусхоферу, около 25 процентов элементов исторического движения можно объяснить, исходя из "определенных землей, зависящих от земли черт"23. Но он считал, что научное описание этих 25 процентов "не поддающегося иначе учету целого"24 стоит труда. Когда Хаусхофер подсчитывал, что только четверть вопросов исторического движения может быть объяснена географическими причинами, он преследовал этим определенную цель25, не желая "поставить роль сцены, земли, пространства выше роли героя"26.
Артур Дикс также высказался по этому поводу: "Мы совершенно упускаем из виду этот идеальный момент, это чистое стремление к власти и слишком категорично придерживаемся материального понимания исторического становления"27. "В конце концов представители идеалистического понимания истории должны были - не без основания - испугаться, что антропогеография может быть поставлена на службу материалистической историографии, что, следовательно, географы, лишенные исторического образования, слишком легко могут подвергнуться опасности одностороннего объяснения человеческих порядков и исторических событий природными отношениями и упустить из виду или по крайней мере недооценить влияние духовных движений"28.
Главной движущей силой государства К. Хаусхофер считал обеспечение и расширение жизненного пространства. Расширяя свое жизненное пространство, утверждал он, динамическое государство обеспечивает себе большую экономическую автаркию, или независимость от своих соседей. Завоевание такой свободы рассматривалось как показатель истинной великой державы. Важным способом территориального расширения такой державы, по его мнению, является поглощение более мелких государств29. В этом отношении Хаусхофер был солидарен с отцами-основателями геополитики в их приверженности установкам социал-дарвинизма.
К. Хаусхофер писал: "Геополитика служит обоснованию права на почву, на землю в самом широком смысле этого слова, не только на землю, находящуюся в пределах имперских границ, но и права на землю в более широком смысле единства народа и общности его культуры"30. В книге "Основы и цели геополитики", вышедшей вторым изданием уже после начала второй мировой войны, он утверждал: "Те, кто стоит на страже существующих границ, не могут более ссылаться на волеизъявление большинства малых или великих народов мира, якобы пользующихся правом на самоопределение. Ко всем к ним законно применение насилия, предусмотренного в одиозной фразе Спинозы: "Каждый имеет столько прав в мире, .сколькими он может завладеть"31. В другом своем довоенном произведении - "Основы геополитики" К. Хаусхофер доказывал, что вся история человечества - "борьба за жизненное пространство", и усматривал в этом "основы геополитики". "Справедливое распределение жизненного пространства на земле, дающее возможность смотреть в глаза ужасной опасности перенаселения земли в течение не более трехсот лет"32, явится наградой за труды, связанные с этим изучением, ибо именно "геополитика в большей степени, чем какая-либо другая наука, непосредственно ставит своих адептов и учителей перед лицом судьбы, делающей свое дело"33.
Считая, что периоду господства морских держав приходит конец и что будущее принадлежит сухопутным державам, он вместе с тем придавал важное значение и морской мощи государства как средству защиты и расширения его границ. Рассматривая Центральную Европу как оплот Германии, Хаусхофер указывал на Восток как на главное направление германской территориальной экспансии. Предлагая свою версию "Drang nach Osten", Хаусхофер рассматривал Восток как жизненное пространство, дарованное Германии самой судьбой (Schicksalsraum).
По схеме Хаусхофера, упадок Великобритании и более мелких морских держав создал благоприятные условия для формирования нового европейского порядка, в котором доминирующее положение занимает Германия. Такой порядок, в свою очередь, должен был стать основой новой мировой системы, базирующейся на так называемых пан-идеях. Среди последних он называл панамериканскую, паназиатскую, панрусскую, пантихоокеанскую, панисламскую и панъевропейскую идеи. К 1941 г. Хаусхофер подверг эту схему пересмотру, в результате было оставлено лишь три региона, каждый со своей особой пан-идеей: пан-Америка во главе с США, Великая Восточная Азия во главе с Японией и пан-Европа во главе с Германией. В целом же главный пафос построений Хаусхофера и его коллег из Института геополитики в Мюнхене и "Журнала геополитики" состоял в том, чтобы сформулировать доводы и аргументы, призванные обосновать притязания Германии на господствующее положение в мире.
§ 2. "Журнал геополитики", 1924-1944 (А. Хаусхофер, Э. Обет, О. Маулль, К. Вовинкель)
Второе десятилетие XX века, ознаменовавшееся первой мировой войной, революционными потрясениями в России и Европе, во многом изменило теоретические подходы к межгосударственным отношениям, не говоря уже об их практике. В последней произошли коренные перемены, важнейшими из которых стало начавшееся противостояние между Советским Союзом и капиталистическими государствами. Перемены эти нашли свое отражение во всех общественно-политических науках, не исключая, конечно, и геополитики. Именно на этот период великих перемен в мире приходится ее расцвет: стали появляться национальные геополитические школы, и первенство среди них, несомненно, принадлежало немецкой школе.
Германская геополитика получила значительное развитие еще в веймарский период, а затем была воспринята нацистами и стала их официальной доктриной. С установлением нацистского режима в Германии стала издаваться многочисленная геополитическая литература. Геополитические статьи, брошюры и книги издавались многими гитлеровскими издательствами; их авторы, и прежде всего Хаусхофер-отец и два сына Хаусхофера, стали советниками Гитлера и Геринга. О геополитике стали упоминать официальные документы германской внешней политики.
Этому способствовала не только указанная выше внешняя и внутренняя общественно-политическая обстановка в Германии, но и тот факт, что геополитические учения Ратцеля, Челлена, К. Хаусхофера и других наряду с расовыми (Гюнтер) и неомальтузианскими теориями (Г. Гримм) были затем положены Гитлером в основу его книги "Майн Кампф" и приобрели тем самым статус официальной доктрины фашистского государства34.
Широкое распространение геополитических идей в Германии предопределило необходимость организационного оформления геополитиков. В 1924 г. был основан "Журнал геополитики". Это означало создание органа, вокруг которого могли сплотиться их сторонники, чтобы при помощи статей, сообщений, критики описывать происходящие в мире политические события. В этом же году было создано "Геополитическое Общество", во главе которого встал Адольф Грабовски. Был принят устав Общества35, который определил его цели и задачи, а также организационную структуру и процедурные вопросы. Таким образом, еще в период Веймарской республики в Германии был создан геополитический центр.
Довоенный "Журнал геополитики" был первым периодическим изданием, созданным представителями данной отрасли знания специально для развития и пропаганды геополитических идей. Вполне естественно, что вокруг этого журнала сформировалась группа весьма серьезных теоретиков, среди которых необходимо упомянуть А. Хаусхофера, Э. Обета, О. Маулля, Э. Банзе, В. Зиверта, К. Росса, И. Кюна, Р. Хеннига и К. Вовинкеля. Достаточно четко идеи этих ученых отражены в статье "Основы построения геополитики" ("Bausteine der Geopolitik", 1928). Суть их в следующем: "геополитика является учением о связи политических событий с земными пространствами"; она является "оружием для политического действия и путеводителем в политической жизни". Благодаря этому геополитика "становится нормативной наукой, способной направлять практическую политику".
Упомянутые геополитики пропагандировали мысль о необходимости "ревизии" Версальской системы и решительного переустройства "не обоснованных" геополитически границ Европы и Азии в пользу Германии и рассматривали нацистское государство как биологический организм, нуждающийся в постоянном пространственном расширении.
Карл Хаусхофер рассматривал Веймарскую республику, возникшую в результате Ноябрьской революции 1918 г., как "смесь руин и временных построек"36, с помощью которой нельзя было построить Третью империю, способную на целое тысячелетие утолить земельный голод, испытываемый германскими империалистами. По этой причине он уже в начале своей академической карьеры, тесно примкнул к нацистской партии, которая, как известно, поставила перед собой в качестве первоочередной задачу покончить с Веймарской республикой. Геополитика имела "с самого начала контакт и обменивалась идеями с национал-социализмом, совершающим великий переворот в области мировоззрения", и является "звеном этого переворота... (с 1919 года!)"37.
Это утверждал человек, который издавал "Журнал геополитики" до 1945 г., затем в 1951 - 1953 гг. и снова ставший его издателем с 1 января 1956 г., а именно Курт Вовинкель. Вовинкель чувствовал себя призванным выдвинуть данную претензию со стороны геополитики.
Возможно, не случайно германские геополитики сконцентрировались именно в Мюнхене - одном из главных плацдармов восхождения германского национал-социализма. Старший сын Карла Хаусхофера Альбрехт, находившийся в дружеских отношениях с вышеупомянутым Гессом, способствовал внедрению геополитических идей в среду нацистской иерархии. После прихода к власти нацистов в 1933 г. Институт геополитики получил признание в высших эшелонах власти Германии. А. Хаусхофер, географ по образованию, был бессменным секретарем Берлинского географического общества, а после прихода нацистов к власти еще и директором семинара по геополитике Политического института в Берлине. Младший сын К. Хаусхофера - Хайнц-Конрад подготавливал на Балканах, особенно в Румынии, подчинение балканских государств нацистскому владычеству.
Основной идеологической задачей, которая была поставлена перед геополитиками, было воспитание сознания всех слоев немецкого народа в реваншистском духе. Это достигалось путем пропаганды идей недостаточности "жизненного пространства" для Германии. Указывая на эти задачи, ведущий геополитический теоретик К. Хаусхофер писал: "Для того чтобы после огромной, кажущейся напрасной траты сил еще раз направить всю энергию возрожденного народа на приобретение достаточного жизненного пространства, для этого требуется единое целостное понимание всеми слоями народа недостаточности того жизненного пространства, которое имеется сегодня, и неудовлетворительности его теперешних границ. Это понимание может быть достигнуто только путем... воспитания... всего народа в духе перехода от смутного ощущения гнета, порожденного недостаточным для дыхания пространством, недостатком воздуха, мучительной теснотой пространства, к сознательному чувству границ"38 .
В геополитической литературе не было недостатка в заявлениях, что будущее Германии лежит на Востоке: "политическое направление экспансии, угодное мировому духу... То, что теперь начинается, является новым веком, руководящим принципом которого является неизбежное следствие реальных движущих сил: поворот Германии на Восток"39.
По отношению к Западу долг Германии, "по мере того как перед ней открываются восточные двери, дать гарантии, которые исключают всякую борьбу за Рейн, в особенности за Эльзас"40. Хотя до сих пор германская история была "в самом широком смысле движением между Востоком и Западом", она должна будет стать, если мы правильно понимаем призывы истории, движением с Запада на Восток"41. "Более пассивные колоссальные пространства Советского Союза"42 геополитики рассматривали лишь как объект империалистической политики. Так, в "Журнале геополитики" говорится: "Романские народы и германцы рассматривают Россию в качестве будущей колонии... Если кусок слишком велик для одного, то его делят на зоны влияния... Во всяком случае, Россия вступает в новую стадию своей истории: она становится колониальной страной"43.
В 1927 г. профессор Хенниг писал: "С геополитической точки зрения Италия и Германия в настоящее время, безусловно, неразрывно связаны друг с другом: обе страдают от одних и тех же проблем перенаселения, от одинаково правомерного колониального голода. И Япония также должна найти свое место в этом союзе"44.
Спустя некоторое время после создания "Журнала геополитики" и Общества была впервые предпринята попытка создать общую программу геополитики. Такая программа была необходима для целенаправленной пропаганды геополитических идей по всей Германии, сосредоточения внимания всех геополитиков на разработке основных геополитических проблем. Основные тезисы данной программы были опубликованы в 1928 г. за подписью К. Хаусхофера и ведущих редакторов "Журнала геополитики" во вступительной статье к сборнику "Основы построения геополитики" ("Bausteine zur Geopolitik"), Ведущие теоретики немецкой геополитики определяли программу геополитики следующим образом:
"1. Геополитика есть учение о зависимости политических событий от земли.
2. Она опирается на широкий фундамент географии, в особенности политической географии как учения о политических пространственных организмах и их структуре.
3. Постигаемая географией сущность земных пространств дает геополитике те рамки, внутри которых должен совершаться ход политических событий, для того чтобы им был обеспечен длительный успех. Носители политической жизни будут, разумеется, временами выходить за эти рамки, однако раньше или позже зависимость от земли непременно даст о себе знать.
4. В духе такого понимания геополитика стремится дать оружие для политического действия и сделаться путеводительницей политической жизни.
5. Тем самым геополитика становится нормативной наукой, способной вести практическую политику до того пункта, где необходимо оторваться от твердой почвы. Только так может совершиться скачок от знания к умению, а не от незнания; в последнем случае он, безусловно, больше и опаснее.
6. Геополитика стремится и должна стать географической совестью государства"45.
Сторонники Хаусхофера объединились в "Союз геополитики" и издали в апреле 1933 г. меморандум в честь прихода Гитлера к власти под заголовком "Геополитика как национальная наука о государстве"46 . В нем геополитика со всей решительностью характеризуется как "наука о государстве национал-социализма" и выдвигается требование "немедленно начать учреждать кафедры геополитики во всех университетах". Столь же настойчиво было обращено внимание на тесную связь между геополитикой, внешнеполитическим отделом нацистской партии и министерством иностранных дел фашистского правительства. Подписал меморандум в качестве официального руководителя "Союза геополитики" оберфюрер СС и руководитель провинциальной крестьянской организации доктор Рихард Вагнер. Вагнер был одновременно экспертом по геополитике при имперском руководстве нацистской партии.
Тот факт, что Карл Хаусхофер не был руководителем этого явно нацистского "Союза геополитики"47, приводится, между прочим, в настоящее время в Западной Германии и США в качестве доказательства того, что Хаусхофер попал под опеку "Союза геополитики", а его геополитика, начиная с 1933 г., фальсифицировалась Союзом и нацистами. Ниже будет показано, какую роль играл Карл Хаусхофер в связи с деятельностью "Союза геополитики" и вообще в нацистском государстве.
Разумеется, до 1933 г. о тесной связи между геополитикой и нацизмом по возможности умалчивали. Хаусхофер и его соратники не переставали утверждать время от времени, что они занимаются политикой, которая выше партий, объективно изучают и оценивают политическое положение. Геополитика была объявлена ими наукой или научным подходом, стоящим выше классов и партий48.
В 1933 г. Хаусхофер счел, что пришло время публично указать на свои "скромные" заслуги, связанные с приходом нацистов к власти. В своей нацистской пропагандистской брошюре "Мировая национал-социалистская мысль" он писал, что геополитика не была захвачена врасплох событиями 30 января 1933 г. Ведь еще в 1924 г. он указал в "Журнале геополитики" на сущность национал-социализма, "раньше чем задумался над этим Ганс Принцхорн, который, согласно В. Дойбелю, "был первым среди людей высокого духа, кто понял и с удовлетворением приветствовал сущность национал-социалистского движения"49.
Хаусхофер в 1934 г. был избран президентом Германской академии в Мюнхене. Германская академия была институтом, в задачу которого входило "научное изучение и культивирование немецкого духа". Таким образом, деятельность этого института имела ту же направленность, что и деятельность Хаусхофера. Его руководство служило гарантией неустанной помощи этого института делу формирования "пятой колонны" за границей.
Руководство геополитическим семинаром в Высшей политической школе перешло в 1933 г. к сыну Хаусхофера - Альбрехту. Грабовски, руководивший до этого семинаром, имел несчастье быть "вольным стрелком в области науки" и расходиться с Хаусхофером по геополитическим вопросам. Он отправился в Швейцарию. С 1 июня 1939 г. этот семинар был преобразован в "Геополитический институт", а Альбрехт Хаусхофер назначен директором. Одновременно он был руководителем факультета по изучению зарубежных стран в Берлинском университете.
Вместе со своим сыном Альбрехтом, а также издателем и редактором "Журнала геополитики" и управляющим делами "Союза геополитики" Куртом Вовинкелем Карл Хаусхофер приветствовал приход нацистов к власти в специальной статье (по его терминологии, установление нацистского режима означало "возрождение народной сущности" - "Volkheits-Erneuerung"). В ней говорится: "Геополитика гордится тем, что она придерживалась этой линии (национал-социалистской. - Ю, Т.) со времени своего создания, когда она противопоставила демократии, ставшей слишком широкой" (с ее "марксистским эгоизмом высокого жизненного уровня"50 рабочих), "социальную аристократию как отбор истинного фюрерства"51. Подобными заявлениями три руководящих деятеля немецкой геополитики подтверждали то, о чем говорил руководитель отдела обучения и воспитания при имперском руководстве нацистского Союза учителей Родер во время дискуссии о геополитике, состоявшейся в Бад Сааров 11 и 15 мая 1935 г.: "Геополитика это один из краеугольных камней национал-социалистического воспитания"52. Хаусхофер и его сторонники постоянно старались "в период глубокого движения удовлетворять требованиям следующей двоякой задачи: показать, как должно истинное руководство в области внутренней политики выполнять требования, порожденные стремлением к возрождению, присущим данной эпохе, и как одновременно в области внешней политики оно должно предотвратить дальнейшие потери и без того слишком ограниченного жизненного пространства и использовать любое динамическое изменение на территории всей земли, для того чтобы первоначально сохранить это жизненное пространство, а затем расширить его"53.
В предисловии ко второму изданию своей "Военной геополитики", которое "смогло появиться в совершенно неизмененном виде, хотя за это время произошло возрождение народа", Карл Хаусхофер, "опираясь на силу фактов", еще раз обращал внимание на тесную связь между геополитикой и нацизмом. Точно так же во многих статьях в "Журнале геополитики" можно встретить прославление "ниспосланного богом фюрера"54.
Между тем геополитика стала во всех немецких университетах экзаменационным предметом. В 1935 г. Карл Хаусхофер потребовал для преподавателей геополитики права на получение ученой степени. Геополитика стала модой. В газетах, журналах, книгах и комментариях по радио - всюду появился фашистский термин "геополитика". Даже такие области знания, которые не имели ничего общего с греческим словом "гео", обнаружили внезапно свою зависимость от пространства55.
Деятельность немецкой геополитической школы на основании данной программы в период нацизма характерна тем, что с самого начала захвата нацистами власти геополитика была тесно связана с установлением и господством фашистской диктатуры. Тем самым геополитика нашла в нацистском государстве самое широкое распространение. В качестве одного, из предметов она была введена в университетах и школах. Был создан "Союз геополитики", во главе которого стоял Совет, координирующий геополитическую деятельность в рамках всего государства. В состав Совета вошли представители внешнеполитического отдела национал-социалистической партии, имперского управления службы СС, уполномоченные всевозможных молодежных, переселенческих, студенческих и других организаций. При Высшей политической школе в Берлине был организован геополитический семинар. Наконец, о признании геополитики в качестве официальной доктрины нацистского государства свидетельствует тот факт, что лидер геополитики К. Хаусхофер, получив звание генерала, был избран президентом Германской академии наук.
В теоретическом плане деятельность геополитиков в период нацизма была направлена на пропаганду тех положений геополитики, которые содействовали практическому выполнению внутренних и прежде всего внешнеполитических задач фашизма. Геополитика стала настолько модной, что "геопроблемами" стали заниматься буквально все отрасли научных знаний. Наиболее распространенной в этот период являлась теория так называемого "географического единства", выдвинутая еще Ратцелем. Сущность ее заключалась в том, что каждая данная территория должна представлять собой единство и сходство географических условий, иметь полный комплекс географических факторов, обеспечивающих экономическую и культурную "жизнеспособность нации". Ратцель, например, на основании этого выдвинул еще в 90-х гг. прошлого столетия понятие "Срединной Европы", куда, по его мнению, входят территории от Северного и Балтийского морей до склонов Альп и Карпат, включая Нидерланды, Францию и Дунайский бассейн. Как известно, во время первой мировой войны германский геополитик Науманн в своей нашумевшей в то время книге "Срединная Европа" включил в это понятие Австро-Венгрию, Сербию, Болгарию и Румынию. Именно эта "теория" была положена в основу агрессивных планов немецкого империализма. Впоследствии теория "географического единства" была переименована в теорию "жизненного пространства", которым должна обладать уже территория конкретного государства. Как известно, в состав "жизненного пространства" Германии после первой мировой войны фашистскими идеологами были включены Саар, Лотарингия и Эльзас, Австрия, Судетская область. Осуществляя свою теорию на практике, геополитики приложили немало усилий для осуществления "аншлюса" с Австрией, захвата Чехословакии и, наконец, оккупации Дании, Бельгии, Голландии, Франции, Югославии, Греции и Польши.
Эрих Обет имел под рукой готовый план образования "великих пространств". Он рекомендовал следующую политическую карту мира:
1. Панамериканский союз.
2. Еврафриканский союз.
3. Советско-русский союз.
4. Восточно-Азиатский союз.
5. Южно-Азиатский союз.
6. Австрало-Новозеландский союз56.
После войны он стал профессором географии в Высшей технической школе в Ганновере. Его геополитические идеи в Западной Германии пользовались такой большой популярностью, что он специально написал в целях повышения уровня "политического образования чиновников и государственных служащих" учебное пособие под заглавием "Геополитика", опубликованное в серии "Управление". Он разъясняет чиновникам: "как ни определять понятие "государство", на первом плане всегда будут три главных фактора - народ, пространство и порядок, основанный на законе. Тем самым уже сказано, что геополитика является лишь разделом более общего учения о государстве и ограничивается рассмотрением физиономии и политического веса отдельных государств в той мере, в какой речь идет о всякого рода пространственных элементах или причинах. Едва ли нужно подчеркивать тот факт, что не существует географическо-геополитического учения о предопределении"57.
Биологическая теория государства, которая в период гитлеровской диктатуры выражала официальные взгляды на государство, утверждает, что в "перенаселенных" странах возникает давление на границы соседних стран58, которое неизбежно должно привести к расселению на соседней территории.
Так, Генрих Шмитхеннер в своей книге "Жизненное пространство в борьбе культур" заявляет: "Стремление к расширению внутренне присуще всякому здоровому народу"; "только то пространство может расшириться и освоить новые области, которое по сравнению с другими имеет большую плотность населения, а также более высокую культуру"59. То есть, говоря словами кардинала-легата Ильдебрандо Антониуччи, "народ без пространства имеет право на пространство без народа"60.
Одна из главных задач геополитики заключается как раз в том, чтобы установить, где существует "пространство без народа", в которое может врасти данное государство. "Поскольку рост пространства неизбежно должен происходить на периферии данной более древней центральной области, то в нашем географическом описании периферии, естественно, придается первостепенное значение"61 .
Не менее агрессивной геополитической теорией являлась и так называемая "военная геополитика" (Wehrgeopolitik), основы которой были заложены К. Хаусхофером в его книге "Военная геополитика", которая вышла в свет в 1932 г. незадолго до прихода к власти фашистов и дважды переиздавалась в 1934 и 1941 гг. Определяя понятие военной геополитики, полковник Ф. Штульман в журнале "Петерманс Миттайлюнген" писал: "Главным ее содержанием является политика на географической основе. Новым здесь выступает лишь слово "военная", которое придает целому свой решающий отпечаток, выдвигая на передний план военное дело, военную волю и военную географию. Следовательно, военная геополитика соединяет в себе главным образом три главные области: политику, географию и военное дело"62. Таким образом, по признанию самих геополитиков, эта теория мало чем отличается от основ "общей" геополитики, то есть базируется на том же вульгарном географизме, мальтузианстве и социал-дарвинизме. Главным при этом является рассмотренный нами выше геополитический тезис, выдвинутый еще Ратцелем, о вечной борьбе государства как биологического организма за свое "жизненное пространство". Главным направлением этой борьбы были страны, лежащие к востоку от Германии. Лозунг "Дранг нах Остен" являлся при этом одним из основных геополитических лозунгов. В то время этот лозунг связывался с теорией "Евразии", которая предполагала объединение под эгидой Германии "восточного пространства" вплоть до Урала. При этом еще тогда не исключалась возможность проникновения и на юг, в Африку. Нападением Германии на Советский Союз осуществлялся, таким образом, на практике один из основных геополитических тезисов. Отсюда не вызывает удивления восторженный отклик "Журнала геополитики" на вторжение немецкого вермахта на советскую территорию. К. Хаусхофер от имени редакции журнала писал по этому поводу: "Решением от 22 июня 1941 года раскрывается, наконец, и перед широкими кругами величайшая задача геополитики, задача оживить пространство в XX веке в Старом Свете с возникающей почти одновременно необходимостью преодоления сопротивления его величайших континентов - задача превратить Евразию и Еврафрику в действительность, в положительно творческие ценности"63.
Переосмысление многих положений геополитики и возвращение ее в академические рамки было начато еще во время войны, в работе А. Хаусхофера "Всеобщая политическая география и геополитика" ("Allgemaine politische Geographic und Geopolitik", 1951). Эта книга была задумана как своего рода учебник. Автор стремился изложить основные положения науки в популярной форме, очистив ее от конъюнктурных наслоений. А. Хаусхофер предполагал, не затрагивая сути научного спора между представителями политической географии и геополитики, провести систематизацию всей суммы накопленных знаний в этой области и тем самым дополнить научную работу своего отца. Анализируя два научных направления - политическую географию и геополитику, А. Хаусхофер отмечал, что государствоведческие и экономические, этнографические и расоведческие, социологические, военно-научные и исторические работы всех времен, наряду со специальными, содержат также важные политико-географические и геополитические знания, что роднит их. Вот, в частности, почему автор не видел существенных различий между этими двумя научными направлениями. Пожалуй, единственное, что, по его мнению, различало их, - это явно прикладной характер геополитики и подлинный академизм политической географии. В целом же книгу А. Хаусхофера отличает идея неразрывности политической географии и геополитики, их тесной взаимосвязи и взаимовлияния. Положения, изложенные А. Хаусхофером, в немалой степени определили пути дальнейшего развития немецкой послевоенной геополитики. К сожалению, автор не смог завершить задуманный труд - он погиб от рук нацистов как участник заговора 1944 г. Подготовленный им материал увидел свет только в 1951 г.
§ 3. Геоюриспруденция (К. Шмитт)
Одним из наиболее небезобидных в политическом плане порождений геотеорий в Германии, несомненно, была геоюриспруденция. Геоюриспруденция явилась закономерным итогом геополитической унификации всех отраслей науки в нацистской Германии64. По своему концептуальному содержанию геоюриспруденция стала развитием учения Челлена, согласно которому "политическая целесообразность, а не право" должна быть "действительным принципом государства". Так, Манфред Ланганс-Рацебург пытался перестроить юриспруденцию в духе геополитических идей под углом зрения "зависимости от земли" частных и публичных правовых отношений. При этом он сформулировал понятие "географической науки о праве, или геоюриспруденции"65. Согласно Адольфу Грабовски, геоюриспруденция есть "учение о том, как право порождается пространством"66.
В Германии этого периода активно пропагандировалось, прежде всего геополитикой, "священное право арийцев на жизненное пространство", При этом все большими становились претензии на территорию других государств. Многие геополитические конъюнктурщики говорили при этом столь откровенно экспансионистским языком, что нацистское руководство из дипломатических соображений должно было их приструнять. Например, "геоюридическая" работа немецкого географа Эвальда Банзе "Пространство и народ во время мировой войны" появилась в английском издании под заглавием "Германия готовится к войне". Этот факт произвел сенсацию и привел даже к тому, что нацисты официально отмежевались от книги Банзе и изъяли ее из сферы германской книжной торговли. Дело зашло так далеко, что вынужден был вмешаться сам главный идеолог Третьего рейха, позже казненный в Нюрнберге, Альфред Розенберг. В мае 1938 г. он отдал следующее распоряжение, относящееся к геополитике; "Большое внимание, которое стало уделяться геополитике со стороны науки и преподавания внутри страны и за рубежом, привело к тому, что геополитическими проблемами внутри страны стали заниматься непригодные для этого работники, в то же время за границей фальсифицированные принципы геополитики стали использоваться в целях пропаганды против Германской империи.
Тем важнее, чтобы в Германии разработку геополитических вопросов взяли на себя годные для этого лица.
Я обращаю внимание на то, что единственным признанным национал-социалистской партией объединением германских геополитиков
является "Союз геополитики" в Гейделъберге под руководством оберфюрера СС доктора Р. Вагнера. Для того чтобы обеспечить ясную линию германской геополитики, следует при проведении докладов по геополитике в системе обучения национал-социалистского движения и при опубликовании геополитических сочинений во всех сомнительных случаях вступать в контакт с указанным Союзом.
Члену партии доктору Вагнеру вменяется в обязанность все принципиальные вопросы согласовывать со мной"61.
Главный представитель геоюриспруденции Карл Шмитт (1888- 1985) - немецкий юрист, политолог, философ, историк. Отношения Шмитта с национал-социалистическим режимом были двойственными. С одной стороны, его теории, безусловно, повлияли на нацистскую идеологию. Особенным успехом пользовались его политологические книги "Политическая теология"68 и "Понятие политического"69 , в которых Шмитт дал развернутую критику либерального права и идеи "правового государства". Вместе с тем вся концепция Шмитта была основана на фундаментальной идее "прав народа" (Volksrechte), которые он противопоставлял либеральной теории "прав человека". В его понимании всякий народ имел право на культурную суверенность, на сохранение своей духовной, исторической и политической идентичности. Такой же подход был характерен для некоторых национал-социалистов, считающих эту идеологию универсальной и применимой для всех народов земли. Но доминирующей линией режима стал именно пангерманизм, основанный на шовинизме и узко националистическом подходе. Поэтому Шмитт с его теорией "прав народов" подвергался резкой критике, особенно со стороны идеологов СС (в 1936 г. в органе СС "Черный корпус" ("Schwarze Korps") была опубликована угрожающая статья в его адрес).
На Нюрнбергском процессе против Карла Шмитта было выдвинуто обвинение, причисляющее его к "военным преступникам" на основании фактов сотрудничества с гитлеровским режимом. В частности, ему инкриминировалось "теоретическое обоснование легитимности военной агрессии". После детального знакомства судей с сутью дела обвинение было снято. Тем не менее Шмитт, как и Мартин Хайдеггер, Эрнст Юнгер и другие "консервативные революционеры", стал персоной нон грата в мировом научном сообществе и его труды совершенно игнорировались. Только в 70-е гг. благодаря влиянию на юридическую мысль некоторых теоретиков левого толка труды Шмитта стали постепенно реабилитировать.
Идейное формирование Шмитта происходило в той же атмосфере идей "органицистской социологии", что и у Ратцеля и Челлена, но на него повлияли также романтические теории "Света Севера" (Nordlicht), согласно которым социально-политические
формы и государственные образования коренятся не в механическом функционировании атомарных личностей, соединенных в математические конгломераты, но в мифологии, в сакральном мире "стихий и духов"70. В теориях Шмитта повсюду наличествует парадоксальное сочетание "политического романтизма" и "строгого рационализма".
Практически все идеи Шмитта неразрывно связаны с геополитическими концепциями, и основные его работы - "Номос Земли"71 , "Земля и Море"72 и другие - посвящены именно осмыслению геополитических факторов и их влияния на цивилизацию и политическую историю. Шмитт подчеркивал, что целью геополитики являются "применение науки и поиск направлений политического курса" и что она лежит в основе "подготовки к политическим акциям"73.
Шмитт, совершенно в духе геополитического подхода, утверждал изначальную связь политической культуры с пространством. Не только государство, но вся социальная реальность и особенно право проистекают из качественной организации пространства. Отсюда Шмитт вывел концепцию "номоса". Этот греческий термин обозначает "нечто взятое, оформленное, упорядоченное, организованное" в смысле пространства. Термин близок к понятиям "рельеф" у Ратцеля и "месторазвитие" у русских евразийцев. Шмитт показывает, что "номос" есть такая форма организации бытия, которая устанавливает наиболее гармоничные соотношения как внутри социального ансамбля, так и между этими ансамблями. "Номос" - выражение особого синтетического сочетания субъективных и объективных факторов, органически проявляющихся в создании политической и юридической систем. В "номосе" проявляются природные и культурные особенности человеческого коллектива в сочетании с окружающей средой.
В книге "Номос Земли" Шмитт показывает, каким образом специфика того или иного земного пространства влияла на развившиеся в нем культуры и государства. Он сопоставляет между собой различные исторические "номосы", особенно подчеркивая фундаментальный дуализм между отношением к пространству кочевников и оседлых народов.
Но самый важный вывод из анализа "Номоса Земли" заключается в том, что Шмитт вплотную подошел к понятию глобального исторического и цивилизованного противостояния между цивилизациями суши и цивилизациями моря. Исследуя "номос" Земли, он столкнулся с его качественной, сущностной противоположностью "номосу" Моря. Это привело к созданию особой геополитической методологии для осмысления политической истории мира. "Суша - Море" - с помощью этой пары противоположностей Шмитт надеялся внушить необходимость перейти от "планетарного мышления категориями силы" (planetarisches Machtdenken) к "мышлению законами организации пространства" (raumgesetzliches Ordnungs-denken), с тем чтобы осуществилась "глобальная организация пространства", соответствующая "планетарному пространственному сознанию"74.
В 1942 г. Шмитт выпустил труд - "Земля и Море", который вместе с более поздним текстом "Планетарная напряженность между Востоком и Западом и противостояние Суши и Моря" (1959)75 составляет важнейший документ геополитической науки.
Смысл противопоставления суши и моря у Шмитта сводится к тому, что речь идет о двух совершенно различных, несводимых друг к другу и враждебных цивилизациях, а не о вариантах единого цивилизационного комплекса. Это деление почти точно совпадает с картиной, нарисованной Маккиндером, но Шмитт дает основным ее элементам - талассократии (морская сила) и теллурократии (сухопутная сила) - углубленное философское толкование, связанное с базовыми юридическими и этическими системами. Любопытно, что Шмитт использует применительно к "силам суши" имя "Бегемот", а к "силам моря" - "Левиафан", как напоминание о двух ветхозаветных чудовищах, одно из которых воплощает в себе всех сухопутных тварей, а другое - всех водных, морских.
"Номос" Земли существует безальтернативно на протяжении большей части человеческой истории. Все разновидности этого "номоса" характеризуются наличием строгой и устойчивой моральной и правовой формы, в которой отражается неподвижность и фиксированность суши, Земли. Эта связь с Землей, пространство которой легко поддается структуризации (фиксированность границ, постоянство коммуникационных путей, неизменность географических и рельефных особенностей), порождает сущностный консерватизм в социальной, культурной и технической сферах. Совокупность версий "номоса" Земли составляет то, что принято называть историей "традиционного общества".
В такой ситуации море, вода являются лишь периферийными цивилизационными явлениями, не вторгаясь в сферу "этического" (или вторгаясь эпизодически). Лишь с открытием Мирового океана в конце XVI века ситуация меняется радикальным образом. Человечество (и в первую очередь остров Англия) начинает привыкать к "морскому существованию", начинает осознавать себя островом посреди вод, кораблем.
Но водное пространство резко отлично от сухопутного. Оно непостоянно, враждебно, отчуждено, подвержено постоянному изменению. В нем не фиксированы пути, не очевидны различия ориентации. "Номос" Моря влечет за собой глобальную трансформацию сознания. Социальные, юридические и этические нормативы становятся "текучими". Рождается новая цивилизация. Шмитт считает, что Новое время и технический рывок, открывший эру индустриализации, обязаны своим существованием геополитическому феномену - переходу человечества к "номосу" Моря.
Так, геополитическое противостояние англосаксонского мира "внешнего полумесяца" приобретает у Шмитта социально-политическую дефиницию. "Номос" Моря есть реальность, враждебная традиционному обществу. Геополитическое противостояние сухопутных держав с морскими обретает важнейший исторический, идеологический и философский смысл.
Шмитт разработал еще одну важнейшую геополитическую теорию - теорию "Большого пространства", рассматривающую процесс развития государств как стремление к обретению наибольшего территориального объема. Принцип имперской интеграции является выражением логического и естественного человеческого стремления к синтезу. Этапы территориального расширения государства, таким образом, соответствуют этапам движения человеческого духа к универсализму.
Этот геополитический закон распространяется и на техническую, и на экономическую сферу. Шмитт показывает, что, начиная с некоторого момента, техническое и экономическое развитие государства требует количественного и качественного увеличения его территорий. По словам Отто Маулля, "полное экономическое проникновение имеет тот же эффект, что и территориальная оккупация". При этом не обязательно речь идет о колонизации, аннексии, военном вторжении. Становление "Большого пространства" может проходить и по иным законам - на основании принятия несколькими государствами или народами единой религиозной или культурной формы.
По Шмитту, развитие "номоса" Земли должно привести к появлению государства-континента. Этапы движения к государству-континенту проходят от городов-государств через государства-территории. Появление сухопутного государства-континента, материкового большого "пространства является исторической и геополитической необходимостью.
В работе 1940 г. "Пространство и большое пространство в праве народов" Шмитт так определил "большое пространство": "Сфера планификации, организации и человеческой деятельности, коренящаяся в актуальной и объемной тенденции будущего развития"76. Уточняя эту несколько расплывчатую формулировку, Шмитт указывал как на пример волевого создания "большого пространства" проведение в жизнь американской доктрины Монро.
Хотя "Большое пространство" можно в определенном смысле отождествить с государством, а точнее, с империей (Reich), эта концепция выходит за рамки обычного государства. Это новая форма наднационального объединения, основанного на стратегическом, геополитическом и идеологическом факторе.
В отличие от унификационной пангерманистской модели Гитлера и от советского интернационализма "Большое пространство" Шмитта основывается на культурном и этническом плюрализме, на широкой автономии, ограниченной лишь стратегическим централизмом и тотальной лояльностью к высшей властной инстанции. При этом Шмитт подчеркивал, что создание нового большого пространства не зависит ни от научной ценности самой доктрины, ни от культурной компетентности, ни от экономического развития составляющих частей или даже территориального и этнического центра, давшего импульс к интеграции. Все зависит только от политической воли, распознающей историческую необходимость такого геополитического шага.
Геополитические мотивы различимы у Шмитта практически во всех темах, которые он рассматривает. В частности, он исследовал связь трех концепций - "тотальный враг, тотальная война, тотальное государство". Согласно учению Шмитта, людям суждено в силу происхождения, расовых особенностей и географических связей относиться друг к другу дружественно или враждебно77.
С его точки зрения, "тотальное государство" - это самая совершенная форма государства традиционного типа, то есть пик развития сухопутного "номоса". Несмотря на возможности исторической эволюции такого государства вплоть до масштабов большого пространства, в нем сохраняется неизменным сущностное качество. "Тотальное государство" исключает принцип "тотального врага" и "тотальной войны", так как представление о противнике, "враге" (а Шмитт придавал огромное значение формулировке понятий "друг/враг", amicus/hostis) оно выстраивает на основании себя самого, а следовательно, выдвигает концепцию "войны форм", в которой действует "закон войны" и участвуют только ограниченные контингенты профессиональных военных. Мирное население и частная собственность, в свою очередь, находятся под охраной закона и устранены (по меньшей мере теоретически) из хода военных действий.
Либеральная доктрина, которую Шмитт однозначно связывал с Новым временем и, соответственно, с "морской цивилизацией", с "номосом" Моря, отрицая, что "тотальное государство" открывает тем самым дорогу "тотальной войне" и концепции "тотального врага". В 1941 г. в статье "Государственный суверенитет и открытое море" он писал: "Война на суше была подчинена юридическим нормам,
так как она была войной между государствами, то есть между вооруженными силами враждующих государств. Ее рационализация проявлялась в ее ограничении и в стремлении вывести за ее пределы мирное население и объекты частной собственности. Война на море, напротив, не является войной между строго определенными и подчиняющимися юридическим нормативам противниками, так как основывается на концепции тотального врага"78.
Общая геополитическая картина, описанная Шмиттом, сводилась к напряженному цивилизационному дуализму, к противостоянию двух больших пространств - англосаксонского (Англия и Америка) и континентального (Евразия). Эти два "больших пространства" - талассократическое и теллурократическое - ведут между собой планетарное сражение за то, чтобы сделать последний шаг к универсализации и перейти от континентального владычества к мировому. При этом Шмитт с пессимизмом относился к возможности свести этот конфликт к какой-то строгой юридической базе, так как цивилизационные макроконцепции обоих "больших пространств" основываются на взаимоисключающих "номосах" - "номосе" Земли и "номосе" Моря. Последний разрушительный элемент вносится развитием воздухоплавания, так как воздушное пространство еще менее поддается этико-правовой структуризации, нежели морское.
В кратком очерке "Историческая структура современной всемирной противоположности между Востоком и Западом" Шмитт стремился обнаружить "сущность всемирной противоположности между Востоком и Западом, которая в настоящее время держит нас в напряжении"79. По его мнению, нельзя найти эту сущность всемирной противоположности, производя историческую, этическую, культурную и экономическую инвентаризацию современного Востока и современного Запада и сопоставляя результаты80. "Если отвлечься от всех многочисленных особенностей, проявляющихся столь разнообразно при сопоставлении Востока и Запада на протяжении мировой истории, то в настоящее время становится очевидным простое, элементарное различие: противоположность между сушей и морем. То, что мы сегодня называем Востоком, представляет собой единую массу суши: Россия, Китай, Индия, "величайший остров", "сердце Земли", как назвал эту область Маккиндер. А то, что мы сегодня называем Западом, - это полушарие, покрытое океанами, Атлантическим и Тихим. Противоположность континентального и морского миров - это реальная глобальная действительность, из которой мы должны исходить, чтобы вообще правильно поставить вопрос об исторической структуре напряженности, связанной с современным всемирным дуализмом"81 .
Сохранение в неизменном виде существующего в настоящее время всемирного противоречия Шмитт считает невозможным, так же как и победу одной стороны над другой. Наличие атомного оружия у обеих сторон сделает, мол, гигантов скромными и заставит их отказаться от претензий на мировое господство. Однако, согласно Шмит-ту, наряду с двумя мировыми системами существуют еще массы целых континентов, которые колеблются между полными противоречий исключающими друг друга противоположностями, внезапно подаваясь то в одну, то в другую сторону. "Противоречия возникают из нерешенных проблем пространственного развития, которое вынуждает или найти переход к ограниченным великим пространствам, допускающим наряду с собой существование других великих пространств, или же превратить войну в рамках до сих пор существовавшего международного права в глобальную всемирную гражданскую войну"82.
Сторонники Шмитта, приветствовавшие эти идеи, более конкретно разъяснили их смысл. Так, Эрнст ван Лоэн пишет: "При новом устройстве мира, основанном на межконтинентальном равновесии, Европа будет одним из будущих великих пространств. Эта Европа будет простираться от Финляндии до Гибралтара, от Нарвика до Черного моря, от Атлантического океана до западнославянских или восточнославянских областей. На это пространство не будет иметь права претендовать ни одна империалистическая мировая держава. Общеевропейское пространство в эпоху ближайшего будущего, которая зримо, со всех сторон надвигается на нас, будет выполнять функцию рычага, сегодня - между двумя застывшими атомными колоссами, завтра - между Азиатским и Африканским континентами. Эта Великая Европа не будет ни чисто морской, ни чисто континентальной"63.
В конце жизни Шмитт сосредоточил свое внимание на фигуре "партизана". Эта фигура, по Шмитту, является последним представителем "номоса" Земли, остающимся верным своему изначальному призванию вопреки "разжижению цивилизации" и растворению ее юридически культурных основ. "Партизан" связан с родной землей неформальными узами, и исторический характер этой связи диктует ему основы этики войны, резко отличающиеся от более общих и абстрактных нормативов. По мере универсализации "морской модели" и "торговой этики", которые, естественно, охватывают и сферу военных действий, фигура "партизана" приобретает все большее цивилизационное значение, так как "партизан" остается последним действующим лицом истории, которое защищает всеми средствами "сухопутный порядок" перед лицом тотального наступления талассократии.
§ 4. Геометодология (А. Грабовски)
Современник и соратник К. Хаусхофера Адольф Грабовски, один из основателей немецкой геополитической школы, выступил на рубеже XIX-XX веков. С тех пор он неустанно пытался "добиться, чтобы империализм был осознан немецким народом"84 и обосновать необходимость "приобретения земли"85 для германского империализма86. Перу Грабовски принадлежит около двадцати книг и статей по геополитике87.
В 1924 г. в Высшей политической школе в Берлине был организован геополитический семинар под руководством профессора Грабовски. Хотя Грабовски по отдельным теоретическим вопросам придерживался иных взглядов, чем Хаусхофер, их геополитические воззрения совпадали в основных, решающих моментах.
В предисловии к своей книге "Германия и мировая картина современности" ("Deutschland und das Weltbild der Geganwart", 1928), разъясняя ее цель, Грабовски писал: "Аналогично тому, как мы сегодня находим устаревшими все исторические представления, которые игнорируют экономику, так, спустя некоторое время, все исторические и политические исследования, которые не будут тесно связаны с пространственными факторами, станут рассматриваться как отсталые... Мировая политика без взгляда на мир в его пространственном единстве является абсурдом. Можно даже утверждать, что в каждом общеполитическом исследовании столько научности, сколько в нем находится географии"88. В книге дается анализ исторического развития европейской цивилизации в прямой связи с пространственным расширением культурного мира. Автор отмечает и прямую зависимость геополитики от развития технического прогресса. Именно пространство, согласно воззрениям Грабовски, было тем общим знаменателем, который придал единство всей империалистической эпохе. Отсюда вполне понятна, по его мнению, необходимость детального изучения пространства в его связи с политикой89 .
Грабовски ревностно защищал геополитическую теорию "великого пространства", он даже вывел "объективные законы общественного развития", которые неизбежно должны привести к образованию великих пространств. Грабовски писал: "В данном случае стремление империализма к завоеванию великого пространства, без сомнения, соответствует ходу мировой истории, который ведет к образованию все более крупных единиц вплоть до всемирного союза"90.
Грабовски в 1928 г. говорил о геополитике как "методе". В 1930 г. он характеризовал ее как "науку"91. А в 1933 г. он категорически утверждает, что "геополитика является методом, а не наукой"92. В связи с этим его тогда поправил критик официальной школы Хаусхофера Макс Бауман, поскольку он "в конечном счете признает" за геополитикой "только достоинство особого метода исследования", в действительности же она является "особым способом понимания и особой наукой"93. Рихард Хенниг, выступил, в свою очередь, за "подход"94. Он утверждал, что "еще не пришло время для научной системы геополитики"95. То же самое много раз подчеркивал и Хаусхофер.
После войны Грабовски, наряду с А. Хаусхофером, внес вклад в переосмысление многих положений геополитики и возвращение ее в академические рамки. В своей книге "Пространство, государство и история" ("Raum, Staat und Geschichte", 1961), имеющей программный подзаголовок "Основы геополитики", он пытается доказать, что введение социального аспекта преобразует геополитику в фундаментальную науку. Мысль об использовании социального аспекта не была нова, мы находим ее у Челлена, который вместе с термином "геополитика" ввел в научный оборот и термин "демополитика", не получивший, однако, широкого распространения в дальнейшем.
В своем исследовании Грабовски исходит прежде всего из того, что современная геополитика, в отличие от нацистской, является "методом исторического познания"96. Причем в совокупность путей познания истории входят, по его мнению, "как идеи, так и экономика; как пространство, так и климат и народ; как историческое разделение, так и правовая система..."97. Однако в качестве главного объекта геополитического исследования Грабовски выделяет из этого определения "пространство", социологический анализ которого включает в себя все компоненты данного метода. С "пространственной" точки зрения должны рассматриваться государственное устройство, его внутренняя и внешняя политика, этнография, человеческая психология, сознание и т.д. Такой широкий круг "пространственных" вопросов дает геополитике, по мнению Грабовски, право объявить пространство "рычагом исторического происходящего, которому следует определить место в изучении как исторических, так и политических основ, благодаря ему оно принадлежит к области философии"98.
Книга Грабовски "Пространство, государство и история" характерна для послевоенной немецкой геополитики не только в смысле нового содержания, но также и выбора объекта исследования, метода научного анализа и, конечно же, своей конечной целью - реабилитацией геополитики. Грабовски, признавая, что Хаусхофер создал "науку, оправдывающую любую экспансию", отмечал: "Хорошо, что, в конце концов, естественная смерть повлекла за собой прекращение следствия по его делу"99. По понятным причинам Грабовски отрицает непосредственное, а не только идеологическое участие К. Хаусхофера в нацистских преступлениях. В то же время он объявлял К. Хаусхофера "дилетантом", "неспособным связать геополитику с всемирной историей и мировой политикой"100.
Итак, Грабовски считает, что геополитическая наука является методом исторического познания101, который представляет собой многомерный процесс, включающий исследования как "мира идей, так и экономики; как пространства, так и климата и народа; как общественного устройства, так и правовой системы"102. Но, оставаясь верным своим прежним воззрениям, Грабовски сохраняет в качестве главного объекта геополитического исследования "пространство". Именно пространство является, по его мнению, той отправной точкой, от которой начинается научный анализ государственного устройства, внутренней политики, этнографии, а также человеческого сознания и психологии. Совокупность этих факторов определяет принятие как внутри-, так и внешнеполитических решений. Эта многомерность исследования, которую позволяет достичь всесторонний анализ пространства, дает геополитике право объявлять последнее тем "рычагом исторически происходящего, которому следует определить место в изучении как исторических, так и политических основ. Вследствие того, что пространство обладает такими уникальными свойствами, его изучение может быть отнесено к области философии истории" - таков вывод Грабовски103.
Грабовски утверждает, что "государственное пространство может расширяться не только в результате войны, но также в результате создания федерации без всякого к тому принуждения, в результате союзнической политики или экономического союза, такого, как, например, общий рынок и свободная зона торговли". Грабовски констатирует, что нацистам следовало учитывать не только потребность в объединении разделенной "польским коридором" Германии, но и жизненную необходимость для Польши обрести выход к морю, пойти на переговоры с польским правительством и решать "вопрос о "польском коридоре" объединенными польско-германскими усилиями". "Этот пример, - пишет он, - подтверждает наше утверждение, что геополитика должна учитывать положение; вместо того чтобы служить войне, она может быть использована для мирного решения конфликтов". Однако небезынтересно проследить, как представляет себе сам Грабовски решение вопроса о "польском коридоре" вообще и о принадлежности Данцига в частности. С категоричностью, исключающей какие-либо переговоры между заинтересованными государствами, он утверждает, что, "когда в 1919 году была создана Польша, ей следовало отдать Краков и Варшаву, но ни в коей мере нельзя было отторгать Данциг от Германии". По вопросу об исторической принадлежности Гданьска соратник Хаусхофера окончательно запутывается. С одной стороны, он пытается доказать, что "Данциг является старинным германским городом" на том, далеко не правовом основании, что "в период Средневековья принадлежал к германскому ордену и был членом Ганзы", а "после второго раздела Польши стал столицей Западной Пруссии". С другой стороны, несколькими строками ниже Грабовски признает, что в прошлом Гданьск, как и вся Западная Пруссия, принадлежал непосредственно Польскому государству, оговариваясь, однако, что "это было во времена, когда нации еще ничего не знали о национальном вопросе и праве наций на самоопределение"104.
В своих исследованиях Грабовски предпринимает, таким образом, серьезную попытку реабилитировать геополитическое научное направление, скомпрометированное недавним прошлым, определяя его как истинный метод исторического познания и политического анализа. К сфере геополитического исследования он вновь относит самые разнообразные компоненты окружающей среды, тем самым как бы возвращая эту науку к классическим методам исследования, характерным для научного направления, получившего название географического детерминизма. В этом возвращении к классической, академической науке видели свою главную задачу немецкие геополитики в послевоенное время.
IV. РЕВИЗИЯ ГЕОПОЛИТИКИ
Необходимо отметить, что еще во время второй мировой войны большинство специалистов-геополитиков осудило нацистский режим. Тем не менее геополитика, по сути дела, оказалась в известной мере дискредитированной и в связи с этим была оттеснена на периферию научной жизни.
Проблематика и даже географический охват геополитических публикаций, естественно, зависят от состояния дел на международной арене. Так, в довоенные и военные годы главными объектами внимания были США, Германия, Великобритания, Япония и СССР, в послевоенные десятилетия - противостояние США и СССР, а также регионы локальных конфликтов. В последние годы охват геополитических работ стал подлинно глобальным. К традиционным темам геополитики относится прежде всего геополитическое районирование мира, имеющее давние традиции, заложенные "классиками" этой дисциплины. Все широко известные схемы геополитического деления мира основывались на политических и военно-стратегических соображениях, носили качественный характер, исходили из приоритета ценностей и господства Запада. Все схемы опирались на предположение о том, что в мире существует некий ключевой регион, контроль над которым обеспечивает господствующие позиции во всем мире. Различия заключались лишь в определении этого района, что, в свою очередь, зависело от предпочтения какому-либо виду транспорта, позволяющему быстро достигать других районов. По Маккиндеру, таким ключевым районом была внутриконтинентальная часть Евразии, по Спикмену, наоборот, - приморские, полуостровные окраины Европы, Ближнего Востока, Южной и Юго-Восточной Азии, по Реннеру, - Арктика. Соответственно, авторы этих концепций считали ключевыми транспортными технологиями железнодорожную, морскую и авиационную1.
В оценке мощи государств можно как особое направление выделить традиционный для старых геополитических школ поток работ приверженцев органических теорий роста и упадка государства, уподоблявших его живому организму, каждой фазе развития которого свойственна определенная геостратегия. К этому потоку принадлежали и работы о степени "естественности" государственных границ, впрочем, относящихся уже к довольно далекому прошлому.
Как правило, к числу более поздних публикаций принадлежат работы о жизнеспособности малых и мельчайших государств, составляющих большинство в международном сообществе, их зависимости от внешних факторов и субъектов политической и экономической деятельности (крупных держав, транснациональных корпораций и др.).
Крупный блок послевоенных геополитических исследований посвящен влиянию научно-технического прогресса на географическое и военно-стратегическое положение государств, которое резко изменилось сначала в связи с появлением дальней бомбардировочной авиации, затем ядерного оружия, баллистических ракет и ядерных подводных лодок с неограниченным радиусом плавания как важнейших средств его доставки. Это привело, во-первых, к значительному обесценению значения естественных барьеров, более не гарантирующих слабую военную уязвимость стран, удаленных от наиболее опасных европейских театров военных действий, прежде всего США, полной переоценке уязвимости районов внутри стран (в частности, в связи с риском огневых штормов в крупных городах и особой опасности многих промышленных объектов), повышению ценности океанического пространства и контролирующих его островов, "сжатию" пространства и времени, поскольку высокая скорость ракет оставляет вовлеченным в конфликт сторонам для принятия решений крайне ограниченный период.
В геополитике ядерного устрашения используются многие географические факторы: приближение средств передового базирования к рубежам противника - на авианосцах и подводных лодках, военных базах на чужой территории, мобильных носителях; выбор маршрутов боевого дежурства, создание глобальной системы разведки, управления и раннего оповещения и др.
Важнейшими геополитическими следствиями появления ядерного оружия стали относительное ограничение суверенитета государств, входящих в военную организацию НАТО, ставших заложниками политики сверхдержав, перемещение их стратегической границы к "фронту", разделявшему границы стран НАТО и Организации Варшавского договора. Крупнейшим геополитическим результатом научно-технической революции в производстве вооружений всех видов, его сложения, удорожания и интернационализации явилось создание так называемой совокупной военной мощи стран Запада и их союзников, основанной на совместном производстве оружия, общих системах телекоммуникаций и оповещения, стандартизации и т.п.
Неприемлемость для всей цивилизации применения ядерного оружия исключительно четко определила пределы разумного оборонительного потенциала, ибо военная мощь отнюдь не пропорциональна числу ядерных зарядов в арсеналах и страны даже с относительно ограниченным ядерным потенциалом - полноправные члены "клуба" ядерных держав. Тенденции мирового развития со всей очевидностью доказывают, что мощь ныне определяется не количеством и характером накопленного оружия, не численностью вооруженных сил и даже не размерами государственной территории, населением и объемом валового национального продукта, а возможностями генерирования инноваций в разных сферах жизни, "качеством" населения, развитием телекоммуникаций и т.п.
Изучение влияния научно-технического прогресса на внешнюю политику и международные отношения ставит коренной вопрос о том, в какой мере могут быть модифицированы или устранены геополитические факторы, превращается ли "тирания пространства" в политике в "тиранию времени", в какой мере они предопределяют геостратегию государств.
Развитие геополитической мысли во второй половине XX века в целом следовало путями, намеченными основоположниками этой науки. История с Хаусхофером и его школой, над которыми висела зловещая тень сотрудничества с нацизмом, заставляла авторов, занимающихся этой дисциплиной, искать окольных путей, чтобы не быть обвиненными в том же. Так, американец Колин С. Грэй вообще предложил использовать два слова для обозначения геополитики: английское "geopolitics" и немецкое "Geopolitik". Первое должно обозначать англосаксонскую и прагматическую версию этого направления мысли, то есть труды тех авторов, которые преемствуют подход Мэхэна, Маккиндера и Спикмена, а второе - "континентальный вариант", наследие школы Хаусхофера, учитывающий некоторые "духовные" или "метафизические" факторы. Конечно, это деление весьма условно и служит лишь риторическим приемом, продиктованным соображениями "политической корректности".
Еще во время войны американский ученый Уоттлсей оспаривал широко распространенное мнение, что основоположником нацистской геополитики является К. Хаусхофер, и настойчиво доказывал, что ее автор - швед Челлен, произведения которого были якобы затем искажены Хаусхофером2.
В 1942 г. в США вышла книга Андреаса Дорпалена "Мир генерала Хаусхофера" с подзаголовком "Геополитика в действии". Эта книга представляет собой своего рода сочетание авторского изложения с выдержками из текста, написанного "классиками" геополитической школы. В предисловии, рекомендуя свой "труд-антологию" американским читателям, Дорпален заявляет, что книга не подверглась правительственной цензуре и не снабжена никакой официальной рекомендацией. Однако книге предпослано введение за подписью полковника Германа Бейкема, профессора военной академии США. Полковник Бейкем берет под защиту изучение геополитики, заявляя, что германские геополитики допускали некоторые ошибки в своих построениях, но что с устранением этих ошибок американские читатели могут с пользой для себя поучиться у Хаусхофера и его коллег.
Основную ошибку германской геополитической школы Бейкем и Дорпален видят в том, что эта школа "не учитывала нравственного фактора". Иными словами, недостатком геополитической доктрины в Германии было подчинение ее аморальным задачам германского империализма, который победить не должен и не может. Другое дело, если бы изучающие пространство с точки зрения государственных интересов (так формулирует полковник Бейкем "задачи геополитики) исходили из высоконравственных интересов Америки. Тогда все стало бы, по мнению Бейкема, на место, и пшеница геополитической истины могла бы быть отделена от фашистских плевел. Книга Дорпалена и должна была помочь американскому читателю в этом отношении.
Предисловие полковника Бейкема выдает, между тем, любопытную деталь. Оказывается - и это прямо заявляет полковник-профессор - геополитикой давно уже занимаются в американском военном ведомстве; теперь же наступило время для того, чтобы сделать геополитику общим достоянием.
В журнале "Форин афферс" (издание американской Ассоциации внешней политики) в январском номере за 1947 г. один из американских геополитиков, Вейгерт (профессор Питтсбургского университета), попытался раскрыть, как и Бейкем, истинные причины внимания к геополитике. Он пишет: "Мы заняты ныне пересмотром важнейших географических основ нашей национальной безопасности". Другой автор, Родрик Питти, в своей книге "Обратитесь к границам" (подзаголовок "География для мирной конференции") заявил, что Соединенные Штаты могли оставаться безразличными к урокам геополитики, пока не была затронута их национальная безопасность; теперь же наступило время серьезно взяться за изучение геополитики.
После окончания войны профессор Бирмингемского университета англичанин У. Дэвис утверждал, что нацисты "искажали истинную геополитику, определяемую К. Хаусхофером как орудие в борьбе за жизненное пространство", которая у американского геополитика профессора Спикмена утратила свою агрессивность и предназначается для планирования (внешней политики. - Ю.Т.) в целях обеспечения безопасности страны путем учета географических факторов"3.
§ 1. Англо-американская геополитика
Вторая мировая война, развязанная нацистскими приверженцами идеи "жизненного пространства", хотя и развивалась во многом вопреки взглядам и предположениям Хаусхофера и его школы, пробудила на политико-теоретическом уровне пристальный интерес к проблемам геополитики не только в плане критики немецкой школы, но и в плане позитивного развития геополитических идей. В 40-х гг. в Соединенных Штатах появились крупные работы, и в них наряду с критикой геополитики вообще, называемой не иначе как "псевдонаукой", содержались и первые, притом крепкие ростки собственно американских геополитических воззрений. Среди этих работ следует назвать прежде всего два труда Спикмена, книги Страуса-Хюпе и Джиорджи.
После поражения Германии США стали самой сильной экономической державой. Значительное доминирование в мировой экономике (почти 50% мирового ВНП после окончания войны) означало неизбежность выхода США за пределы Западного полушария, которое ей отводилось германскими пан-регионалистами. Эта страна нуждалась в мировой стратегии и модели мира, заложенной в основу данной стратегии.
Еще во время второй мировой войны основные силы были направлены на разработку новой глобальной стратегии США. В связи с этим прежде всего следует назвать имена Г. Уайджерта, Спикмена, Р. Страуса-Хюпе, В. Стефанссона, О. Латимора и др. Некоторые из них претендовали на формирование "гуманизированной версии геополитики". В качестве отправной точки служил тезис о том, что Америке суждено сыграть особую роль в мире. Для реализации этой роли обосновывалась мысль о необходимости разработки особой американской геополитики. Как считал, например, Р. Страус-Хюпе, "геополитика представляет собой тщательно разработанный план, предусматривающий, что и как завоевать, указывая военному стратегу самый легкий путь завоевания". Таким образом, утверждал Страус-Хюпе, "ключом к глобальному мышлению Гитлера является германская геополитика"4. При разработке американской геополитики этими авторами наряду с проблемами взаимоотношений США со странами Западного полушария все более настойчиво на передний план выдвигался вопрос об отношениях со всей Евразией.
Основные концепции новой американской геополитики были подробно изложены еще во время второй мировой войны в трудах - "Американская стратегия в мировой политике" (1942) Спикмена, "Главные движущие силы цивилизации" (1945) С. Хантингтона и др. В 1943 г. была переработана модель Маккиндера. Она отражала краткосрочный союз СССР, Великобритании и США. Хартленд теперь объединялся с Северной Атлантикой, включающей "Межконтинентальный океан" (северная часть Атлантического океана) и его "бассейн" в виде Западной Европы и Англо-Америки со странами Карибского бассейна (используется терминология Маккиндера).
Много внимания американские геополитики уделяли вопросу об относительном географическом положении США и СССР. Так, в сборниках "Компас мира" (1944) и "Новый компас мира" (1949) и других авторы, ссылаясь на географическое положение обеих стран, доказывали неизбежность войны между США и СССР. Наиболее отчетливо эти идеи были выражены в работах профессора политической науки Дж. Киффера. В книгах "Реальность мирового могущества" (1952) и "Стратегия выживания" (1953) он рассуждал об "агрессивных тенденциях СССР", вытекающих из его географического положения в центре Евразии.
В послевоенный период ведущее место в геополитике заняло обоснование предопределенного климатом превосходства западной цивилизации над народами других континентов (Э. Хантингтон), а также географически обусловленного антагонизма между "морскими" и "океаническими" державами Запада и "континентальными" державами Востока, между передовым индустриальным Севером и "отсталым" аграрным Югом. Согласно геополитическим доктринам, "морские" и "океанические" державы, например Афины в античности, Англия в Новое время и США в современную эпоху, всегда ориентировались на коммерцию и были демократическими государствами, тогда как "континентальные" державы, например империя Ахеменидов в древнем Иране, Германия и Россия, олицетворяли агрессивность во внешней политике и авторитарность - во внутренней. Как бы ни менялась политическая и социальная система "континентальных" держав, их географическое положение диктует им одни и те же экспансионистские цели, которые, по мнению ряда представителей геополитики, СССР воспринял от царской России.
Очевидно, что американские геополитики далеко не всегда ошибались в своих практических выкладках и предположениях. Если судить по нынешней внешней политике Соединенных Штатов, то можно сделать вывод, что американские политические и государственные деятели всерьез усвоили геополитические идеи Мэхэна, Спикмена, Реннера и др. Вместе с тем и сами теоретики-геополитики хорошо прочувствовали экспансионистскую суть внешней политики выходящих на мировой простор Соединенных Штатов и, соответственно, будущую их роль в мире, и хотя не всегда точно в деталях, но в целом верно отразили ее в своих работах. "В интересах не только Соединенных Штатов, но и в интересах человечества, чтобы существовал один центр, из которого осуществлялся бы балансирующий и стабилизирующий контроль, сила арбитра, и чтобы этот балансирующий и стабилизирующий контроль находился в руках Соединенных Штатов" - таково убеждение Страуса-Хюпе5.
Атлантизм
Атлантистская линия в геополитике развивалась практически без всяких разрывов с классической англо-американской традицией (Мэхэн, Маккиндер, Спикмен). По мере становления США мировой державой послевоенные геополитики-атлантисты лишь уточняют и детализируют частные аспекты теории, развивая прикладные сферы. Основополагающая модель "морской силы" и ее геополитических перспектив превращается из научных разработок отдельных военно-георафических школ в официальную международную политику США.
Вместе с тем американские геополитики порывают с учением Маккиндера о "географической инерции" для того, чтобы определить весь земной шар как сферу безопасности США. Если британские и германские геополитики оправдывали стремление Англии и Германии к господству тезисами о "единстве краевой зоны" или "жизненном пространстве", необходимом для германского народа, то американские последователи геополитической доктрины безоговорочно требовали и требуют господства США над всеми стратегическими районами планеты.
Составной частью американской геополитической доктрины становится учение о всеобщности американских стратегических интересов и о "необходимости" для Соединенных Штатов баз, расположенных на достаточно далеком расстоянии от американских морских и сухопутных границ. Специфической чертой американской геополитики стало главным образом не оправдание тех или иных отдельных захватов США, не только борьба за передел мира, но и борьба за мировое господство. Американские геополитики утверждают, что география стала "глобальной", то есть охватывающей весь земной шар.
Среди многих изданий, отражающих эту тенденцию в американской геополитике и, в частности, в прикладной картографии, отметим уже упомянутый сборник "Компас" под редакцией американских геополитиков Вейгерта и Стефансона, посвященный "глобальной" географии, а также такие издания, как "Атлас глобальной географии" Рейсса и "Атлас мировой стратегии" Гаррисона. Во всех этих изданиях наблюдается общая тенденция - доказать, что интересы "безопасности" и сохранения "американского образа жизни" ("жизненного уровня", который у американских геополитиков заменил "жизненное пространство" Хаусхофера) требуют мирового господства США.
В американской политической картографии становится принято изображать карту мира в непривычной для всех форме: Америку помещают в центре, а по обеим сторонам от нее - Тихий и Атлантический океаны. При этом "Западное полушарие" произвольно "растягивается" от Ирана до Шанхая и Нанкина, а сферой американских интересов оказывается и Юго-Восточная Азия ("западная окраина Тихого океана"), и восточное Средиземноморье ("восточная окраина западного мира"). То обстоятельство, что при таком изображении приходится разрывать Старый Свет надвое, открывая Европу от Азии или Дальний Восток от Ближнего Востока, нисколько не смущает американских геополитиков. С целью обоснования претензии североамериканского империализма на мировое господство американские геополитики, как, например, Вейгерт, Тейлор и Спикмен, учат, что в основе историко-географического развития" лежит изменение средств сообщения.
В связи с этим меняется тематика географических штудий: американские геополитики отказываются рассматривать географию отдельных государств, которые, по их мнению, не являются более самостоятельными географическими единицами. Конечно, в справочных целях полезно знать, что представляет собой каждое государство, действующее как обособленная единица в международных отношениях. Но для американских геополитиков это - пережиток предшествующих веков, когда еще не было средств преодолевать расстояние. Вместо географии отдельных государств американские географы преподносят в своих книгах вариант "страноведения", в котором под "странами" понимаются группы государств, занимающие обширную территорию или область. Американский эконом-географ Баш, автор книги "Цена мира", называет это "интегрированием" связанных между собою областей. В этом "интегрировании" нет ничего нового; германские геополитики, выдвигавшие в свое время так называемую "теорию больших хозяйственных целых", шли по той же линии. Германские геополитики в 30-х гг. пытались доказывать, развивая мысли Челлена и Хаусхофера, что малые страны Европы экономически нежизнеспособны и что единственный выход для "малых народов Европы" заключается в добровольном отказе от "экономического суверенитета" и подчинении их "руководству" со стороны Германии, подобно тому как народы Америки или Азии приняли "руководство" США и Англии (мандаты или доктрину Монро).
Общим местом американской геополитики и политической географии сделалось утверждение, что Соединенным Штатам недостает многих важнейших сырьевых материалов, доступ к которым должен быть обеспечен, если США намерены сохранить безопасность в экономическом и политическом отношениях. В атомном веке, рассуждают американские геополитики из Йельского и других университетов и академий Америки - Вейгерт, Питти, Спикмен и др., - безопасность США может быть обеспечена только закреплением за Америкой важнейших "центров силы", под которыми следует понимать центры сосредоточения важнейших видов стратегического сырья. Показательны в этом отношении труды Исайи Боумена, считающего себя основателем американской политической географии. Боумен - автор многих книг по политической и экономической географии, в прошлом либерал, сторонник доктрины президента Вильсона, директор Американского географического общества, затем президент одного из богатейших высших учебных заведений США - Университета им. Джона Гопкинса. В январе 1946 г. на страницах журнала "Форин афферс" Боумен выступил со статьей на тему "Стратегия территориальных решений", в которой выдвинул учение о "географических центрах силы", где расположены важнейшие стратегические ресурсы: нефть, каучук, олово, урановая руда.
Хотя в Англии и были долгое время склонны считать Маккиндера основателем "истинной" геополитики и оспаривать у Хаусхофера и Челлена приоритет в этой области, послевоенные британские авторы выражали сожаление по поводу забвения ее уроков британскими исследователями и политиками. Так, профессор Манчестерского университета Вальтер Фицджеральд писал в предисловии к своей книге "Новая Европа", изданной в 1945 г.: "Британские исследователи политической географии могут убедиться, не без удивления, что в Англии очень мало было сделано для определения предмета политической географии... Этот факт решительно контрастирует с положением вещей в Соединенных Штатах и Германии". Фицджеральд не только цитирует германских геополитиков Маулля, Зигера и их предшественников, не только заимствует у них определение предмета геополитики как "науки об обусловленности отношений между государствами их географической судьбой", но и старается очертить собственную геополитическую традицию Британии и США. Он, в частности, напоминает, что и в Англии были свои геополитики на протяжении более чем четверти века - Фаусетт и Голдич - авторы книг о границах и способах их формирования.
Исходя из ряда положений, выдвинутых Маккиндером, британские геополитики особенно заинтересовались проблемой "географических единств". В противоположность американским геополитикам, утверждающим "взаимосвязь" мировых путей и стратегических ресурсов, их британские коллеги возвращаются к исконной "теории больших хозяйственных целых". Англия, по их мнению, принадлежит одновременно к двум таким географическим единствам. Одним из них британские геополитики считают Западную Европу, Англию и Америку, - это единство они называют "атлантическим единством", говоря в этой связи об "атлантических связях", "атлантической культуре", "атлантических путях", в центре которых находится Англия. Историк Уильямсон, автор работы "Океан в английской истории", развил точку зрения, согласно которой Англия имеет законное право претендовать на руководство атлантическими странами, так как связывает их воедино; по отношению к США Англия является страной - носителем европейской культуры и географических судеб Европы; по отношению к Европе Англия является как бы форпостом США и, таким образом, естественным представителем американо-атлантической культуры.
Развитие чисто атлантистской линии в геополитике после 1945 г. в основном представляло собой развитие тезисов Спикмена. Как и сам он начал разработку своих теорий с коррекций Маккиндера, так и его последователи в основном корректировали его собственные взгляды.
В 1956 г. ученик Спикмена Д. Мейниг опубликовал труд "Хартленд и римленд в евразийской истории". Здесь Мейниг специально подчеркнул, что "геополитические критерии должны особо учитывать функциональную ориентацию населения и государства, а не только чисто географическое отношение территории к Суше и Морю"6. В таком подходе весьма заметно влияние Видаль де ла Блаша. Мейниг говорит о том, что все пространство евразийского римленда делится на три типа по своей функционально-культурной предрасположенности:
1. Китай, Монголия, Северный Вьетнам, Бангладеш, Афганистан, Восточная Европа (включая Пруссию), Прибалтика и Карелия - пространства, органически тяготеющие к хартленду.
2. Южная Корея, Бирма, Индия, Ирак, Сирия, Югославия - геополитически нейтральны.
3. Западная Европа, Греция, Турция, Иран, Пакистан, Таиланд - склонны к талассократическому блоку7.
В 1965 г. другой последователь Спикмена У. Кирк выпустил книгу8 , название которой повторяло название знаменитой статьи Маккиндера "Географическая ось истории". Кирк развил тезис Спикмена относительно центрального значения римленда для геополитического баланса сил. Опираясь на культурно-функциональный анализ Мейнига и его дифференциацию "береговых зон" относительно "теллурократической" или "талассократической" предрасположенности, Кирк выстроил историческую модель, в которой главную роль играют прибрежные цивилизации, от которых культурные импульсы поступают с большей или меньшей степенью интенсивности внутрь континента. При этом "высшие" культурные формы и историческая инициатива признаются за теми секторами "внутреннего полумесяца", которые Мейниг определил как "талассократически ориентированные".
После второй мировой войны, особенно в 70-90-е гг., предпринимались попытки переосмысления методологических основ геополитических трактовок международных отношений. Например, американский исследователь Л. Кристоф утверждал: "Современные геополитики смотрят на карту, чтобы найти здесь не то, что природа навязывает человеку, а то, на что она его ориентирует"9.
Развитие геополитических взглядов применительно к ядерной эпохе мы встречаем у другого представителя той же американской школы Колина С. Грэя, посвятившего этой проблеме несколько работ, выдержанных в ключе обоснования гегемонистских притязаний США на мировой арене. В своей книге "Геополитика ядерной эры" он дает очерк военной стратегии США и НАТО, в котором ставит планетарное месторасположение ядерных объектов в зависимость от географических и геополитических особенностей регионов. В середине 70-х гг. Грэй назвал геополитику наукой о "взаимосвязи между физической средой в том виде, как она воспринимается, изменяется и используется людьми и мировой политикой"10. Как считал Грэй, геополитика касается взаимосвязи международной политической мощи и географического фактора. Под ней подразумевается "высокая политика" безопасности и международного порядка; влияние длительных пространственных отношений на возвышение и упадок силовых центров; то, как технологические, политико-организационные и демографические процессы сказываются на весе и влиянии соответствующих стран11.
При всем сохранившемся влиянии традиционных идей и концепций возникли новые разработки и конструкции, построенные на понимании того, что с появлением авиации и особенно ядерного оружия и средств его доставки традиционные модели, в основе которых лежал географическо-пространственный детерминизм, устарели и нуждаются в серьезной корректировке. Наиболее обоснованные аргументы в пользу этой точки зрения выдвинул А.П. Северски. В его геополитическом построении мир разделен на два огромных круга воздушной мощи, сконцентрированных соответственно на индустриальных центрах США и Советского Союза. Американский круг покрывал большую часть Западного полушария, а советский - большую часть Мирового Острова. Оба они обладали приблизительно равной силой над Северной Америкой и Северной Евразией, которые, по мнению Северски, в совокупности составляют ключ к мировому господству12.
Технологические нововведения в военной области продиктовали необходимость применять глобальный подход к проблемам безопасности. Его использование дало повод ряду ученых по-новому трактовать геополитику. Американский исследователь Д. Дедни, уделяя главное внимание роли технического фактора в отношениях между географической средой и политическими процессами, рассуждает следующим образом: "Геополитическая действительность служит фоном для географии и технологии. Он придает форму, прокладывает русло и предполагает осуществление политической власти во многом тем же самым образом, как горные хребты, мосты и фортификационные сооружения воздействуют на армию во время сражения.
Они не полностью определяют результат, но благоприятствуют различным стратегиям... неодинаково... География планеты, конечно, не изменяется. Но значение естественных особенностей планеты в борьбе за военное превосходство и безопасность изменяется с технологическими изменениями в человеческой возможности разрушать, перевозить и сообщать. Без сильного чувства технологии геополитика вырождается в земной мистицизм"13.
Глобализация геополитики с техницистских позиций характерна для военных стратегов НАТО. Примечательно высказывание одного из них: "В геополитике ядерного сдерживания технология сменила географию по значению, в то время как психологические аспекты основной политики с позиции силы достигли доминирующего влияния в их стратегическом политическом курсе. Технология не может явно заменить географические признаки. При всем этом технология ядерного века оказалась настолько революционной в своем влиянии на географию, что практически сменила ее в качестве основного фактора геополитики"14. Это заявление преследует цель приспособить геополитику к "политике с позиции силы", отдать решительный приоритет роли технологии и, таким образом, допустить, что геополитические отношения возникли "натуралистически", без вмешательства социальных и политических структур и теорий.
Техницистские трактовки геополитики преобладают в работах ученых, стоящих на позициях неолиберализма15. В этих исследованиях антагонистические идеологии "на шахматной доске народов" рассматриваются как экстерриториальные, обладающие способностью свободно преодолевать границы между странами и группами стран, принадлежащими к различным экономическим и военно-политическим группировкам. Причем возводится в абсолют значение технического фактора, в том числе роль средств массовых коммуникаций, в отношениях идеологической борьбы между государствами. "При современных средствах коммуникации трудно избежать борьбы идеологий или изолироваться от нее", - пишет американский географ П. Бакхольтц6.
С именами "либералов" связано становление "бихевиористской" школы геополитики, создающей поведенческие и статистические модели распространения войн и конфликтов17. Среди своих целей "бихевиористская" геополитика называет выявление объективных законов международных отношений с целью вытеснить субъективные модели традиционных реалистов, исходящие из представлений о двухполярности мира, заменить их полицентрическими схемами международных отношений. Эти работы образуют один из главных стержней генеральной тенденции на реанимацию геополитического отражения международной обстановки в западной политической географии после второй мировой войны. Сразу же после второй мировой войны геополитики приняли самое активное участие в конструировании "биполярной" схемы мира18; в ядерно-космическую эру биполярные геополитические схемы типа хартленда Маккиндера утрачивают былую популярность. Одновременно возрастают мультиполярность и взаимозависимость в мировой экономике и политике19. Негибкость геостратегических доктрин типа ядерного сдерживания по отношению к новым региональным проблемам в этих условиях становится явной.
Усложнившаяся "геометрия" сил в мировой политике часто представляется "либералами"20 в виде четырехугольника и описывается по двум диагоналям: "Запад - Восток", "Север - Юг". Первая диагональ трактуется как политический результат раздела мира в Ялте, в результате чего в 1947-1949 гг. в Центральной Европе возник "физический контакт" между "сверхдержавами". Его наличие вкупе с возможностью СССР и США уничтожить друг друга в ядерной войне оценивается как суть первой диагонали. Вторая диагональ - проблема "Север - Юг" - сводится к экономическим противоречиям, к контрастам между "богатым Севером" и "бедным Югом". Такая "геометрия" является по своей сути географической схематизацией (геополитической интерпретацией) державной теории и доктрины неоколониализма.
Для "либералов" характерно отрицание преемственности на уровне политической лексики между скомпрометировавшей себя нацистской геополитикой и современной геополитикой как темой и методом "внешней" политической географии. Если имеют в виду нацистскую геополитику, то пишут по-немецки "Geopolitik"; в любом другом смысле пишут по-английски "Geopolitics" или по-французски "geopolitique".
Нередко "либералы" инкриминировали послевоенному советскому руководству использование одной из разновидностей теории "хартленда", где подчеркивается "исключительность" географического положения Восточной Европы в борьбе держав за мировое господство, которой оно руководствовалось в своей деятельности по организации СЭВ, по укреплению обороноспособности восточноевропейских стран21.
Неоатлантизм
Победа над СССР означала вступление в радикально новую эпоху, которая требовала оригинальных геополитических моделей. Геополитический статус всех традиционных территорий, регионов, государств и союзов резко менялся. Осмысление планетарной реальности после окончания холодной войны привело атлантистских геополитиков к двум принципиальным схемам.
Одна из них может быть названа пессимистической (для атлантизма). Она наследует традиционную для атлантизма линию конфронтации с хартлендом, которая считается не законченной и не снятой с повестки дня вместе с падением СССР, и предрекает образование новых евразийских блоков, основанных на цивилизационных традициях и устойчивых этнических архетипах. Этот вариант можно назвать "неоатлантизм", его сущность сводится в конечном итоге к продолжению рассмотрения геополитической картины мира в ракурсе основополагающего дуализма, что лишь нюансируется выделением дополнительных геополитических зон (кроме Евразии), которые также могут стать очагами противостояния с Западом. Наиболее ярким представителем такого неоатлантического подхода является С. Хантингтон.
Вторая схема, основанная на той же изначальной геополитической картине, напротив, оптимистична (для атлантизма) в том смысле, что рассматривает ситуацию, сложившуюся в результате победы Запада в холодной войне, как окончательную и бесповоротную. На этом строится теория мондиализма, концепция конца истории и единого мира, которая утверждает, что все формы геополитической дифференциации - культурные, национальные, религиозные, идеологические, государственные и т.д. - вот-вот будут окончательно преодолены и наступит эра единой общечеловеческой цивилизации, основанной на принципах либеральной демократии. История закончится вместе с геополитическим противостоянием, дававшим изначально главный импульс истории. Этот геополитический проект ассоциируется с именем американского геополитика Фрэнсиса Фукуямы, написавшего программную статью с выразительным названием "Конец истории".
Концепцию Сэмюэла П. Хантингтона - директора Института стратегических исследований им. Джона Олина при Гарвардском университете - можно считать ультрасовременным развитием традиционной для Запада атлантистской геополитики. Важно, что Хантингтон строит свою программную статью "Столкновение цивилизаций" (которая появилась как резюме большого геополитического проекта "Изменения в глобальной безопасности и американские национальные интересы") как ответ на тезис Фукуямы о конце истории. Показательно, что на политическом уровне эта полемика соответствует двум ведущим политическим партиям США: Фукуяма выражает глобальную стратегическую позицию демократов, тогда как Хантингтон является рупором республиканцев. Это достаточно точно выражает сущность двух новейших геополитических проектов - неоатлантизм следует консервативной линии, а мондиализм предпочитает совершенно новый подход, в котором все геополитические реальности подлежат полному пересмотру.
Смысл теории Хантингтона, сформулированный им в статье "Столкновение цивилизаций", сводится к следующему. Видимая геополитическая победа атлантизма на всей планете - с падением СССР исчез последний оплот континентальных сил - на самом деле затрагивает лишь поверхностный срез действительности. Стратегический успех НАТО, сопровождающийся идеологическим оформлением, - отказ от главной конкурентной коммунистической идеологии - не затрагивает глубинных цивилизационных пластов. Хантингтон вопреки Фукуяме утверждает, что стратегическая победа не есть цивилизационная победа; западная идеология - либерал-демократия, рынок и т.д. - стала безальтернативной лишь временно, так как уже скоро у незападных народов начнут проступать цивилизационные и геополитические особенности, аналог "географического индивидуума", о котором говорил Савицкий.
Отказ от идеологии коммунизма и сдвиги в структуре традиционных государств - распад одних образований, появление других и т.д. - не приведут к автоматическому равнению всего человечества на универсальную систему атлантистских ценностей, но, напротив, сделают вновь актуальными более глубокие культурные пласты, освобожденные от поверхностных идеологических клише.
Хантингтон цитирует Джорджа Вейгеля: "десекуляризация является одним из доминирующих социальных факторов в конце XX века". А следовательно, вместо того чтобы отбросить религиозную идентификацию в едином мире, о чем говорит Фукуяма, народы, напротив, будут ощущать религиозную принадлежность еще более живо.
Хантингтон утверждает, что наряду с западной (атлантистской) цивилизацией, включающей в себя Северную Америку и Западную Европу, можно предвидеть геополитическую фиксацию еще семи потенциальных цивилизаций:
1) славяно-православная,
2) конфуцианская (китайская),
3) японская,
4) исламская,
5) индуистская,
6) латиноамериканская и, возможно,
7) африканская.
Конечно, эти потенциальные цивилизации отнюдь не равнозначны. Но все они едины в том, что вектор их развития и становления будет ориентирован в направлении, отличном от траектории атлантизма и цивилизации Запада. Так, Запад снова окажется в ситуации противостояния. Хантингтон считает, что это практически неизбежно и что уже сейчас, несмотря на эйфорию мондиалистских кругов, надо принять за основу реалистическую формулу: "The West and The Rest" ("Запад и все остальные").
По мнению С. Хантингтона, в нарождающемся мире источником конфликтов станет уже не идеология и не экономика, а важнейшие границы, разделяющие человечество, и преобладающие источники конфликтов будут определяться культурой.
Означает ли это, что нация-государство перестанет быть главным действующим лицом в международных делах? Нет, Хантингтон так не считает. Но, по его словам, наиболее значимые конфликты глобальной политики будут разворачиваться между нациями и группами, принадлежащими к разным цивилизациям. Столкновение цивилизаций станет доминирующим фактором мировой политики. "Линии разлома между цивилизациями,- считает Хантингтон,- это и есть линии будущих фронтов"22.
Действительно ли грядущий конфликт между цивилизациями - завершающая стадия той эволюции, которую претерпели глобальные конфликты в современном мире? На протяжении полутора веков после Вестфальского мира, который оформил современную международную систему, в западном ареале конфликты разворачивались главным образом между государями - королями, императорами, абсолютными конституционными монархами, стремящимися расширить свой бюрократический аппарат, увеличить армии, укрепить экономическую мощь, а главное - присоединить новые земли к своим владениям. Этот процесс породил нации-государства. Начиная с Французской революции, основные линии конфликтов стали пролегать не столько между правителями, сколько между нациями.
Хантингтон полагает, что данная модель сохранялась в течение всего XIX века. Конец ей положила первая мировая война. А затем в результате русской революции и ответной реакции на нее конфликт наций уступил место конфликту идеологий. Сторонами такого конфликта в соответствии с концепцией Хантингтона были вначале коммунизм, нацизм и либеральная демократия. Во время холодной войны этот конфликт воплотился в борьбу двух сверхдержав, ни одна из которых не была нацией-государством в классическом европейском смысле. Их самоидентификация формулировалась в идеологических категориях.
Конфликты между правителями, нациями-государствами и идеологиями были главным образом конфликтами западной цивилизации. У. Линд назвал их "гражданскими войнами Запада". Это столь же справедливо в отношении холодной войны, как и в отношении мировых войн, а также войн XVII, XVIII, XIX столетий. С окончанием холодной войны подходит к концу и западная фаза развития международной политики. В центр выдвигается взаимодействие между Западом и незападными цивилизациями. На этом новом этапе народы и правительства незападных цивилизаций уже не выступают как объекты истории - мишень западной колониальной политики, а наряду с Западом начинают сами двигать и творить историю.
Идентичность на уровне цивилизации, по мнению Хантингтона, будет становиться все более важной и облик мира будет в значительной мере формироваться в ходе взаимодействия семи-восьми крупных цивилизаций.
Что же из этого следует? Во-первых, различия между цивилизациями не просто реальны. Они наиболее существенны. Цивилизации несхожи по своей истории, языку, культуре, традициям и религии. Люди разных цивилизаций по-разному смотрят на отношения между Богом и человеком, индивидом и обществом, гражданином и государством, родителями и детьми, мужем и женой, имеют разные представления о соотносительной значимости прав и обязанностей, свободы и принуждения, равенства и иерархии. Они более фундаментальны, чем различия между политическими идеологиями и политическими режимами. Конечно, различия не обязательно предполагают конфликт, а конфликт не обязательно предполагает насилие. Однако в течение столетий самые затяжные и кровопролитные конфликты порождались именно различиями между цивилизациями.
Во-вторых, мир становится более тесным. Взаимодействие между народами разных цивилизаций усиливается. Это ведет к росту цивилизационного самосознания, к тому, что глубоко осознаются различия между цивилизациями и то, что их объединяет.
Североафриканская иммиграция во Францию вызвала у французов враждебное отношение и в то же время укрепила доброжелательность к другим иммигрантам - "добропорядочным католикам и европейцам из Польши". Американцы гораздо болезненнее реагируют на японские капиталовложения, чем на куда более крупные инвестиции из европейских стран. Взаимодействие между цивилизациями укрепляет их цивилизационное самосознание, а это, в свою очередь, обостряет уходящие в глубь истории или, по крайней мере, воспринимаемые таким образом разногласия и враждебность.
В-третьих, процессы экономической модернизации и политических изменений во всем мире размывают традиционную идентификацию людей с местом жительства, одновременно ослабевает и роль нации-государства как источника идентификации. Образовавшиеся в результате лакуны по большей части заполняются религией, нередко в форме фундаменталистских движений. Подобные движения сложились не только в исламе, но и в западном христианстве, иудаизме, буддизме, индуизме. В большинстве стран и конфессий фундаментализм поддерживают образованные молодые люди,
высококвалифицированные специалисты из средних классов, лига свободных профессий, бизнесмены. Как заметил американский религиовед Г. Вейгель: "десекуляризация мира - одно из доминирующих социальных явлений конца XX в."23. Возрождение религии, или, говоря словами другого теолога Ж. Кепеля, "реванш Бога"24, создает основу для идентификации и сопричастности с общностью, выходящей за рамки национальных границ, для объединения цивилизаций.
В-четвертых, рост цивилизационного самосознания диктуется раздвоением роли Запада. С одной стороны, Запад находится на вершине своего могущества, а с другой - происходит возврат к собственным корням. Все чаще приходится слышать о "возврате в Азию" Японии, о конце влияния идей Неру и "индуизации Индии", о провале западных идей социализма и национализма и "реисламизации" Ближнего Востока. На вершине своего могущества Запад сталкивается с незападными странами, у которых достаточно стремления, воли и ресурсов, чтобы придать миру незападный облик.
В прошлом элита незападных стран обычно состояла из людей, в наибольшей степени связанных с Западом, получивших образование в Оксфорде, Сорбонне или Сандхерсте и усвоивших западные ценности и стиль жизни. Население же этих стран, как правило, сохраняло неразрывную связь со своей исконной культурой. Но сейчас все переменилось. Во многих незападных странах идет интенсивный процесс девестернизации элиты и возврата к собственным культурным корням. И одновременно с этим западные, главным образом американские, обычаи, стиль жизни и культура приобретают популярность среди широких слоев населения.
В-пятых, культурные особенности и различия менее подвержены изменениям, чем экономические и политические, и вследствие этого основанные на них противоречия сложнее разрешить или свести к компромиссу. В бывшем Советском Союзе коммунисты могли стать демократами, богатые превратиться в бедных, а бедняки - в богачей, но русские при всем желании не смогут стать эстонцами, а азербайджанцы - армянами.
Судя по всему, роль региональных экономических связей будет усиливаться. С одной стороны, успех экономического регионализма укрепляет сознание принадлежности к одной цивилизации. А с другой - экономический регионализм может быть успешным, только если он коренится в общности цивилизации. Европейское сообщество покоится на основаниях европейской культуры и западного христианства. Успех НАФТА (Североамериканской зоны свободной торговли) зависит от продолжающегося сближения культур Мексики, Канады и США. А Япония, напротив, испытывает затруднения с созданием такого же экономического сообщества в Юго-Восточной Азии, так как Япония - это единственное в своем роде общество и уникальная цивилизация. Какими бы мощными ни были торговые, экономические и финансовые связи Японии с остальными странами Юго-Восточной Азии, культурные различия между ними мешают продвижению по пути региональной экономической интеграции по образцу Западной Европы или Северной Америки.
Общность культур, напротив, явно способствует стремительному росту экономических связей между Китайской Народной Республикой, с одной стороны, и Гонконгом, Тайванем, Сингапуром и заморскими китайскими общинами в разных странах мира - с другой. С окончанием холодной войны общность культуры быстро вытесняет идеологические различия.
Своей концепцией "столкновения цивилизаций" Хантингтон бросил вызов многим устоявшимся представлениям о характере происходящих и потенциальных глобальных противостояний, а также предложил новую парадигму для теоретического исследования и прогнозирования миропорядка на рубеже XX и XXI веков. Это едва ли не самая крупная из представленных за последнее десятилетие научная концепция, в которой дана общая картина мира. Хантингтон - один из наиболее авторитетных политологов мира - и сам понимает, что полемизировать с его концепцией убедительнее всего было бы с помощью иной целостной теории, альтернативной не только его идеям, но и устаревшей парадигме холодной войны, которую, по его мнению, "драматические события последнего пятилетия превратили в достояние интеллектуальной истории".
Отдельные аспекты концепции Хантингтона вызывают критические вопросы. Цивилизации существуют испокон века. Почему же только сейчас они бросают вызов мировому порядку? Хотя их роль и влияние действительно меняются, но оценка этих изменений зависит от позиции исследователя. Поэтому цель цивилизационной модели - прежде всего привлечь внимание западной общественности к тому, как все это воспринимается в мире. Отечественные оппоненты Хантингтона (А.С. Панарин, Е.Б. Рашковский) отмечают, что тезис о грядущем конфликте цивилизаций скорее постулируется, нежели обосновывается. Возникает вопрос: почему же цивилизационные конфронтации не имели места, допустим, пятьдесят или сто лет назад? Речь может идти о возрастающем значении мировых цивилизаций в продолжающемся и чрезвычайно неравномерном всемирном процессе модернизации.
Е.Б. Рашковский критикует концепцию Хантингтона по трем позициям. Первая позиция, сложность внутреннего состава каждой из цивилизаций - какой бы наблюдатель ни очерчивал цивилизацию как понятие или как систему. В каждой из цивилизаций идет внутренняя борьба за господство над природными и людскими ресурсами, напряженная борьба за гегемонию в символической сфере - и не только в идеологических, но и в религиозных категориях.
Вторая позиция относится к внутренней динамике цивилизаций. Они обладают подвижностью, могут видоизменяться. Цивилизации находятся под воздействием западнических и почвеннических импульсов, рационализма и традиционализма.
Третья позиция заключается в зависимости современной трактовки традиционной проблематики от политической конъюнктуры. Можно понять социоэкономические и психологические предпосылки религиозного фундаментализма и в исламском мире, и в православном, и в индуизме, и в иудаизме. Фундаментализм, если к нему присмотреться, чужд не только рационализму, но и традиционализму, ибо он не приемлет традицию в ее исторической изменяемости и данности. Он пытается утвердить традицию как нечто харизматически измышленное, закрепить традицию рациональными средствами.
Геополитические выводы из подхода Хантингтона очевидны: он считает, что атлантисты должны всемерно укреплять стратегические позиции своей собственной цивилизации, готовиться к противостоянию, консолидировать стратегические усилия, сдерживать антиатлантистские тенденции в других геополитических образованиях, не допускать их соединения в опасный для Запада континентальный альянс.
Он дает такие рекомендации:
"Западу следует
1) обеспечивать более тесное сотрудничество и единение в рамках собственной цивилизации, особенно между ее европейской и североамериканской частями;
2) интегрировать в Западную цивилизацию те общества в Восточной Европе и Латинской Америке, чьи культуры близки к западной;
3) обеспечить более тесные взаимоотношения с Японией и Россией;
4) предотвратить перерастание локальных конфликтов между цивилизациями и глобальные войны;
5) ограничить военную экспансию конфуцианских и исламских государств; \
6) приостановить свертывание западной военной мощи и обеспечить военное превосходство на Дальнем Востоке и в Юго-Западной Азии;
7) использовать трудности и конфликты во взаимоотношениях исламских и конфуцианских стран;
8) поддерживать группы, ориентирующиеся на западные ценности и интересы в других цивилизациях;
9) усилить международные институты, отражающие западные интересы и ценности и узаконивающие их, и обеспечить вовлечение незападных государств в эти институты".
Данные рекомендации являются, по сути, краткой и емкой формулировкой доктрины неоатлантизма. С точки зрения чистой геополитики это означает точное следование принципам Мэхэна и Спикмена, причем акцент, который Хантингтон ставит на культуре и цивилизационных различиях как важнейших геополитических факторах, указывает на его причастность к классической школе геополитики, восходящей к органицистской философии, для которой изначально было свойственно рассматривать социальные структуры и государства не как механические или чисто идеологические образования, но как "формы жизни".
В качестве наиболее вероятных противников Запада Хантингтон указывает Китай и исламские государства (Иран, Ирак, Ливия и т.д.). В этом сказывается прямое влияние доктрин Мейнига и Кирка, считавших, что ориентация стран "береговых зон" - а "конфуцианская" и исламская цивилизации геополитически принадлежат преимущественно именно к этим зонам - важнее, чем позиция хартленда. Поэтому в отличие от других представителей неоатлантизма - в частности, Пола Вольфовица - Хантингтон видит главную угрозу отнюдь не в геополитическом возрождении России-Евразии, хартленда или какого-то нового евразийского континентального образования.
В докладе же американца Пола Вольфовица (советника по делам безопасности) правительству США в марте 1992 г. говорится о "необходимости не допустить возникновения на Европейском и Азиатском континентах стратегической силы, способной противостоять США"25, и далее поясняется, что самой вероятной силой, которая имеется в виду, является Россия, и что против нее следует создать "санитарный кордон" на основе стран Прибалтики. В данном случае американский стратег Вольфовиц оказывается ближе к Маккиндеру, чем к Спикмену, что отличает его взгляды от теории Хантингтона.
Мондиализм
Становление США сверхдержавой и выход на последний этап, предшествующий окончательной "планетарной гегемонии талассократии", заставил американских геополитиков рассматривать совершенно новую геополитическую модель, в которой участвовали не две основные силы, а только одна. Причем в принципе существовало два варианта развития событий - либо окончательный выигрыш Западом геополитической дуэли с Востоком, либо конвергенция двух идеологических лагерей в нечто единое и установление "мирового правительства" (этот проект получил название "мондиализм" - от французского monde - мир). В обоих случаях требовалось новое геополитическое осмысление этого возможного исхода истории. Такая ситуация вызвала к жизни особое направление в геополитике - геополитику мондиализма. Иначе эта теория известна как доктрина "нового мирового порядка". Она разрабатывалась американский геополитиками начиная с 70-х гг., а впервые во всеуслышание о ней было заявлено президентом США Джорджем Бушем во время войны в Персидском заливе в 1991 г.
Концепция мондиализма возникла задолго до окончательной победы Запада в холодной войне. Смысл мондиализма сводится к постулированию неизбежности полной планетарной интеграции, перехода от множественности государств, народов, наций и культур к "униформному миру".
Истоки этой идеи можно разглядеть в некоторых утопических и хилиастических движениях, восходящих к средневековью и далее к глубокой древности. В ее основе лежит представление, что в какой-то кульминационный момент истории все народы земли соберутся в едином Царстве, которое не будет более знать противоречий, трагедий, конфликтов и проблем, свойственных обычной земной истории. Помимо чисто мистической версии мондиалистской утопии существовали и ее рационалистические версии, одной из которых можно считать учение о "Третьей эре" позитивиста Огюста Конта (1798-1857) или гуманистическую эсхатологию Готхольда Эфраима Лессинга (1729-1781).
Мондиалистские идеи были свойственны чаще всего умеренным европейским и особенно английским социалистам (некоторые из них были объединены в "Фабианское общество"), О едином мировом государстве говорили и коммунисты. С другой стороны, аналогичные мондиалистские организации создавались начиная с конца XIX века и крупными фигурами в мировом бизнесе - например, сэром Сесилом Роудсом, организовавшим группу "Круглый Стол", члены которой должны были "способствовать установлению системы беспрепятственной торговли во всем мире и созданию единого Мирового Правительства". "Часто социалистические мотивы переплетались с либерал-капиталистическими, и коммунисты соседствовали в этих организациях с представителями крупнейшего финансового капитала. Всех объединяла вера в утопическую идею объединения планеты".
Показательно, что такие известные организации, как Лига Наций, позже ООН и ЮНЕСКО, были продолжением именно мондиалистских кругов, имевших большое влияние на мировую политику. В течение XX века эти мондиалистские организации, избегавшие излишней рекламы и часто даже носившие секретный характер, переменяли много названий. Существовало "Универсальное движение за мировую конфедерацию" Гарри Дэвиса, "Федеральный Союз" и даже "Крестовый поход за Мировое Правительство" (организованный английским парламентарием Генри Асборном в 1946 г.).
По мере сосредоточения всей концептуальной и стратегической власти над Западом в США именно это государство стало главным штабом мондиализма, представители которого образовали параллельную власти структуру, состоящую из советников, аналитиков, центров стратегических исследований.
Так сложились три основные мондиалистские организации, о самом существовании которых общественность Запада узнала лишь относительно недавно. В отличие от официальных структур эти группы пользовались значительно большей свободой проектирования и исследований, так как они были освобождены от фиксированных и формальных процедур, регламентирующих деятельность комиссий ООН и т.д.
Первая структура - "Совет по международным отношениям" (Council on Foreign Relations, C.F.R.). Ее создателем был крупнейший американский банкир Морган. Эта неофициальная организация занималась выработкой американской стратегии в планетарном масштабе, причем конечной целью считалась полная унификация планеты и создание "мирового правительства". Эта организация возникла еще в 1921 г. как филиация "Фонда Карнеги за вселенский мир", и все состоявшие в ней высокопоставленные политики приобщались мондиалистским взглядам на будущее планеты. Так как большинство членов C.F.R. были одновременно и высокопоставленными дигнитариями шотландского масонства, то можно предположить, что их геополитические проекты имели и какое-то гуманистически-мистическое измерение.
В 1954 г. была создана вторая мондиалистская структура - Бильдербергский клуб, или Бильдербергская группа. Она объединяла уже не только американских аналитиков, политиков, финансистов и интеллектуалов, но и их европейских коллег. С американской стороны она была представлена исключительно членами C.F.R. и рассматривалась как ее международное продолжение.
В 1973 г. активистами Бильдербергской группы была создана третья важнейшая мондиалистская структура - "Трехсторонняя комиссия", или "Трилатераль" (Trilateral). Она возглавлялась американцами, входящими в состав C.F.R. и Бильдербергской группы, и имела помимо США, где расположена ее штаб-квартира (Нью-Йорк), еще две штаб-квартиры - в Европе и Японии. "Трехсторонней" комиссия названа по фундаментальным геополитическим основаниям. Она призвана объединять под эгидой атлантизма и США три "Больших пространства", лидирующих в техническом развитии и рыночной экономике:
1. Американское пространство, включающее в себя Северную и Южную Америку.
2. Европейское пространство.
3. Тихоокеанское пространство, контролируемое Японией.
Главой важнейших мондиалистских групп - Бильдерберга и Трилатераля - является высокопоставленный член C.F.R., крупнейший банкир Дэвид Рокфеллер, владелец "Чэйз Манхэттен бэнк".
Кроме него в самом центре всех мондиалистских проектов стоят неизменные аналитики, геополитики и стратеги атлантизма Збигнев Бжезинский и Генри Киссинджер. Туда же входит и знаменитый Джордж Болл.
Основная линия всех мондиалистских проектов заключалась в переходе к единой мировой системе, под стратегической доминацией Запада и "прогрессивных", "гуманистических", "демократических" ценностей. Для этого вырабатывались параллельные структуры, состоящие из политиков, журналистов, интеллектуалов, финансистов, аналитиков и т.д., которые должны были подготовить почву для широкого обнародования этого мондиалистского проекта "мирового правительства", так как без подготовки он натолкнулся бы на мощное психологическое сопротивление народов и государств, не желающих растворять свою самобытность в планетарном melting pot.
Мондиалистский и проект, разрабатываемый и проводимый этими организациями, не был однороден. Существовали две его основные версии, которые, различаясь по методам, должны были теоретически привести к одной и той же цели.
Первая, наиболее пацифистская и "примиренческая" версия мондиализма, известна как "теория конвергенции". Разработанная в 70-е гг. в недрах C.F.R. группой "левых" аналитиков под руководством Збигнева Бжезинского, эта теория предполагала возможность преодоления идеологического и геополитического дуализма холодной войны через создание нового культурно-идеологического типа цивилизации, который был бы промежуточным между социализмом и капитализмом, между чистым атлантизмом и чистым континентализмом.
Известнейший социолог, политолог и геополитик, профессор Колумбийского университета, советник Центра стратегических и международных исследований Джорджтаунского университета (Вашингтон) Збигнев Бжезинский, бывший в 1977-1981 гг. помощником президента США по национальной безопасности, в своей книге "План игры. Геостратегическая структура ведения борьбы между США и СССР" (Нью-Йорк, 1986) доказывает исторически закономерный и глобальный характер противостояния между СССР и США. Однако еще в работе "Кризис мировой системы"26 Бжезинский развивает идею необходимости создания универсальной мировой системы под эгидой США. Советский марксизм рассматривался как преграда, которую можно преодолеть, перейдя к его умеренной, социал-демократической, ревизионистской версии - через отказ от тезисов "диктатуры пролетариата", "классовой борьбы", "национализации средств производства" и "отмены частной собственности". В свою очередь, капиталистический Запад должен был бы ограничить свободу рынка, ввести частичное государственное регулирование экономики и т.д. Общность же культурной ориентации могла бы быть найдена в традициях Просвещения и гуманизма, к которым возводимы и западные демократические режимы, и социальная этика коммунизма (в его смягченных социал-демократических версиях).
"Мировое правительство", которое могло бы появиться на основе теории конвергенции, мыслилось как допущение Москвы до атлантического управления планетой совместно с Вашингтоном. В этом случае начиналась эпоха всеобщего мира, холодная война заканчивалась, народы сбрасывали тяжесть геополитического напряжения.
Здесь важно провести параллель с переходом технологических систем от талассократии к эфирократии: мондиалистские политики начинали смотреть на планету не глазами обитателей западного континента, окруженного морем (как традиционные атлантисты), но глазами "астронавтов на космической орбите". В таком случае их взгляду представал действительно единый мир.
После распада СССР и победы Запада, атлантизма мондиалистские проекты должны были либо отмереть, либо изменить свою логику. Новой версией мондиализма в постсоветскую эпоху стала доктрина Фрэнсиса Фукуямы, опубликовавшего в начале 90-х программную статью - "Конец истории". Ее можно рассматривать как идейную базу неомондиализма. Фукуяма предлагает следующую версию исторического процесса. Человечество от темной эпохи "закона силы", "мракобесия" и "нерационального менеджирования социальной реальности" двигалось к наиболее разумному строю, воплотившемуся в капитализме, современной западной цивилизации, рыночной экономике и либерально-демократической идеологии. История и ее развитие длились только за счет нерациональных факторов, которые мало-помалу уступали место законам разума, общего денежного эквивалента всех ценностей и т.д. Падение СССР знаменует собой падение последнего бастиона иррационализма. С этим связано окончание истории и начало особого планетарного существования, которое будет проходить под знаком рынка и демократии, которые объединят мир в слаженную рационально функционирующую машину. Такой новый порядок, хотя и основанный на универсализации чисто атлантической системы, выходит за рамки атлантизма, и все регионы мира начинают переорганизовываться по новой модели, вокруг его наиболее экономически развитых центров.
Полицентрическая геополитика
Уже в 60-х гг. среди исследователей наметился сдвиг от двухполюсной (океанически-континентальной) к полицентристской трактовке современного мирового сообщества. Новая расстановка сил на мировой арене привела к возникновению геополитических схем "полицентрического" мира27. "Двухполюсный советско-американский мир, - писала в конце 1971 г. "Вашингтон пост", - в том виде, как он возник после второй мировой войны, в основном ушел в прошлое. Сейчас стало модным говорить о пятиполюсном мире: США, СССР, Китай, Западная Европа (теперь, когда Англия вступает в Общий рынок) и Япония"28. Применяя системный метод, профессор политических наук Флоридского университета Дж. Спэннер в книге "Игры, которые ведут государства. Анализ международной политики" выделяет в послевоенном мире два основных этапа, определяемых соотношением сил на мировой арене: 1947-1962 гг. - как "двухполюсный", когда все государства группируются вокруг СССР и США; с 1962 г. - "многополюсный мир", где коалиции определяются не так четко29.
Определяющая роль в этом полицентрическом мире неизменно отводится США, которые для проведения своего внешнеполитического курса должны использовать все остальные центры. Один из активных геополитиков, бывший министр обороны США Д. Шлезингер утверждает, что земной шар превратился в единый стратегический театр, где США должны поддерживать "равновесие", так как они занимают ключевое стратегическое положение. Отсюда следует вывод о необходимости присутствия вооруженных сил США на всех ключевых позициях мира.
Среди авторов, осознавших геополитическую значимость вышеуказанных факторов, следует назвать в первую очередь Дж. Кроуна, X. де Блая, Б. Рассета, Л. Кантори, С. Шпигеля и др. Типичны для этой группы исследователей позиции Сола Б. Коэна.
Еще в начале 60-х гг. Коэн разделил мир на геостратегические районы, характеризующиеся общностью хозяйства (иными словами, объединяющие промышленное ядро и аграрно-сырьевую периферию), системы коммуникаций и идеологии, в свою очередь, подразделяющиеся на геополитические районы по признакам общности образа жизни, исторических и культурных связей, потоков миграций и географической близости. Коэн выдвинул гипотезу, что политические отношения в новом взаимозависимом мире будут строиться на основе связей между "взаимозаменяемыми", то есть примерно равными по влиятельности, блоками стран переменного состава.
Суммируя многочисленные определения политической географии, Коэн приходит к заключению, что общим во многих из них является то, что "в основе географического мышления лежит пространственная дифференциация. Дифференциация политических явлений в зависимости от места и составляет суть политической географии"30.
Коэн выделил два типа регионов мирового масштаба: геостратегические и геополитические. К первому типу он относил ориентированный на торговлю мир морских держав и евразийско-континентальный мир. Коэн говорил также о возможности выделения самостоятельного региона стран Индийского океана, который возникнет на месте Британского содружества наций. Мир морских держав включает в себя Англию, США, Южную Америку, Карибский бассейн, прибрежные страны Европы, Магриб, Африку южнее Сахары, островную Азию и Океанию. Что касается континентального мира, то он состоит из двух геополитических регионов - хартленда вместе с Восточной Европой и Восточной Азией. Каждый геополитический регион состоит из одной большой страны или нескольких малых стран. Причем каждый из них имеет собственные политические, экономические, социальные и культурные характеристики, которые придают ему специфику и единство. При этом процесс объединения Европы Коэн рассматривал как процесс возникновения нового сверхгосударства, по своему весу и значимости равновеликого двум супердержавам. В его схеме два геостратегических региона разделяются друг от друга шаткими поясами Ближнего Востока и Юго-Западной Азии. Оба они только недавно вышли из-под колониального господства и не сумели добиться широкого регионального единства. Коэн объяснял это наличием в данных регионах внутренних физических преград, отсутствием объединительных геополитических стержней и постоянными внешними давлениями, исходящими от морского и континентального геостратегических регионов31. В другой своей работе Коэн характеризовал сформировавшуюся к 70-м гг. "глобальную политическую систему" в терминах полицентризма, выделив в ней четыре крупных силовых узла: США, прибрежную Европу, Советский Союз и Китай. В этих глобальных рамках, по схеме Коэна, существует множество мировых силовых осей, которые служат лучшей гарантией глобального равновесия32.
В книге "География и политика в разделенном мире" (Нью-Йорк, 1964) Коэн предложил ввести в геополитический метод дополнительную классификацию, основанную на делении основных геополитических реальностей на "ядра" (nucleus) и "дисконтинуальные пояса". С его точки зрения, каждый конкретный регион планеты может быть разложен на четыре геополитические составляющие:
"1) внешняя морская (водная) среда, зависящая от торгового флота и портов;
2) континентальное ядро (nucleus), тождественное "Hinterland" (геополитическому термину, означающему "удаленные от побережья внутренние регионы");
3) дисконтинуальный пояс (береговые сектора, ориентированные либо внутрь континента, либо от него);
4) регионы, геополитически независимые от этого ансамбля".
Концепция дисконтинуальных поясов была подхвачена такими ведущими американскими стратегами, как Генри Киссинджер, который считал, что политическая стратегия США относительно дисконтинуальных береговых зон состоит в том, чтобы соединить фрагменты в одно целое и обеспечить тем самым атлантизму полный контроль над Советской Евразией. Эта доктрина получила название "Linkage" (от англ. link - связь, звено). Чтобы стратегия "анаконды" была до конца успешной, необходимо было обратить особое внимание на те "береговые сектора" Евразии, которые либо сохраняли нейтралитет, либо тяготели к внутренним пространствам континента. На практике эта политика осуществлялась через вьетнамскую войну, активизацию американо-китайских отношений, поддержку США проамериканского режима в Иране, поддержку националистов-диссидентов Украины и Прибалтики и т.д.
В этой же книге Коэн выделяет два геостратегических региона:
1. "Зависящий от торговли морской мир".
2. "Евразийский континентальный мир".
В их составе он выделяет следующие геополитические регионы:
Англо-Америка и Карибский бассейн;
Западная (морская) Европа и Магриб;
Советский Союз и Восточная Европа.
Теория "окраинных зон"33 ("шатэбелтов") Коэна стала известна в 1964 г. и была как бы предвестницей войны, развязанной США против Вьетнама в 1964-1975 гг., агрессии, осуществленной Израилем против арабских стран в 1967 г. Политические выводы из карты "мировых геостратегических регионов и их геополитических подразделений", составленной Коэном, около десяти лет служили пропагандистским прикрытием геостратегии США на Ближнем и Среднем Востоке, в Индокитае.
Коэн строит геополитический анализ современных международных отношений, исходя из положения о разделе мира после войны между СССР и США. "Новое Деление (мира. - Ю. Т.) отражает самое важное геополитическое событие нашего времени - отступление после 1945 г. Запада с позиций, которые плотно окружали внутреннюю часть Евразии, - пишет Коэн. - Сегодня в политическом отношении мир можно уподобить сериям концентрических кругов с коммунистическим блоком в центре Евразии, с Западом, частично обрамляющим этот регион, и нейтральными странами, занимающими промежуточное положение между ними"34. Два "внутренних круга" после второй мировой войны расширили свои площади: коммунистический - за счет нейтрального и западного мира, нейтральный - за счет западного.
На основании теории Коэна американцы Кеннет Томпсон и Джозеф Блэк выдвинули военно-геополитическую схему "национальных целей" США. "Внешнеполитические цели Соединенных Штатов, - пишут они, - лучше всего могут быть изображены в виде ряда концентрических окружностей". В центре этого круга помещено "требование обеспечения безопасности существующих территориальных границ" США. Вторая окаймляющая его полоса обозначает необходимость оказания противодействия со стороны американского правительства любым попыткам какого-либо государства в Европе или Азии установить свою единоличную гегемонию в пределах восточного полушария. И наконец, на периферии этих целей находится третья окружность, обозначающая заинтересованность США в "создании и поддержании такого международного порядка, который бы обеспечивал хорошую возможность для выживания демократических ценностей" в масштабах "всей земли"35.
Расстановка сил на международной арене сводится Коэном к противоборству двух "центров силы" - Запада и Востока, на равном удалении от которых расположены все государства, относящиеся к числу неприсоединившихся. Таким образом, речь идет не о социальных системах во всей их многосложности, но лишь о современных группировках социалистических и империалистических государств.
На карте Коэна евразиатский хартленд и Восточная Европа (первый геополитический регион) и Восточная Азия (второй геополитический регион) составляют первый геостратегический регион. Второй геостратегический регион (зависимые от торговли морские страны) состоит из пяти геополитических регионов: морская Европа и Магриб, Англо-Америка и Карибский бассейн, Африка к югу от Сахары, Южная Америка, тихоокеанские территории Азии и Австралия плюс Океания. Между двумя этими главными геостратегическими регионами ведется борьба за влияние в Юго-Западной Азии, Северо-Восточной Африке и Юго-Восточной Азии. Формируется третий центр силы в Южной Азии - будущий третий геостратегический регион, но он еще недостаточно оформился и окреп36.
Ощутимый урон популярности концепции "окраинных зон" нанесла статья американского географа Ф. Келли37, опубликованная в журнале "Политикал Джиографи Куотерли" в 1986 г., в которой подвергнуты критике важнейшие положения Коэна. Острие критики направлено против тезиса о географической уникальности "окраинных зон". Сравнительный анализ стран Юго-Западной и Юго-Восточной Азии с другими регионами третьего мира по четырем индексам38 не подтвердил тезис об уникальности "окраинных зон". Отклонение этих показателей для стран "окраинных зон" от среднего значения фрагментарно и сопоставимо с подобными отклонениями для остальных макрорегионов третьего мира. Дополнительные данные - размер территории, численность и плотность населения, урбанизация, темпы экономического роста, особенности средств массовой информации, географическое положение - для стран "окраинных зон" также не подтверждают предположение об их уникальности. Определенные отклонения рассмотренных индексов для этих стран от среднего являются необходимым, но недостаточным условием для заключения об их уникальности. В отличие от "статичных" сфер влияния и буферных зон состав стран "окраинных зон" довольно быстро меняется. Ф. Келли считает, что границы и конфигурация "окраинных зон" отличаются известным динамизмом не столько по причине изменения физико-, экономико- и политико-географической ценности определенных районов, сколько в результате вмешательства крупных держав в локальные конфликты, что усиливает потенциальную возможность глобализации региональных коллизий. Политика "неоглобализма", проводимая сегодня американскими "консерваторами", грозит превратить третий мир в непрерывную "окраинную зону".
Коэн поставил под вопрос политику сдерживания и на протяжении ряда лет пытался ревизовать теорию Спикмена "хартленд-римленд". Недостаток этой теории, по меткому выражению Коэна, заключается в том, что политика сдерживания хартленда похожа на запирание дверей конюшни, когда лошадь уже сбежала; имеется в виду существование военно-морских сил СССР во всяких океанах и их присутствие на Кубе, во Вьетнаме.
Коэн также отрицает существование геостратегического единства пространства. Мир в его модели достаточно фундаментально разделен. В своей модели автор использует традиционное географическое понятие региона, выделяя два типа: глобальные и региональные (по масштабу). Первые (глобальные) - геостратегические сферы - отражают международные отношения значительной части мира; вторые (региональные) - геополитические регионы - являются подразделениями геостратегических сфер и сравнительно однородны по экономике, политике и культуре.
Коэн выделяет две основные геостратегические сферы, в каждой из которых доминирует одна из двух сверхдержав, и называет их "Зависимый от торговли мир морских держав" и "Евразийский континентальный мир". Здесь мы видим, что пространственная (двухполушарная) структура мира Коэна схожа со старыми геополитическими моделями. Однако он идет немного дальше и делит каждую из двух геостратегических сфер на геополитические регионы. По схеме 1991 г. первая сфера ("океаническая") включает четыре региона: 1) Англо-Америка и Карибские страны; 2) Европа и страны Магриба; 3) Южная Америка и Южная Африка; 4) островная (оффшорная) Азия и Океания; вторая ("континентальная") - два региона: хартленд (страны СНГ); Восточная Азия. Помимо этих регионов выделяется Южная Азия как особая геостратегическая сфера. В качестве "разделительного пояса" между "океаническим" и "континентальным" полушариями выделяется Ближний Восток, а также второй "разделительный пояс" к югу от Сахары. Страны Центрально-Восточной Европы обозначены Коэном как "страны-ворота" между хартлендом и значительной частью "океанического" полушария, которые призваны ускорить связи и восстановить равновесие в мире.
Одна из особенностей модели Коэна заключается в полицентричности геополитической карты мира. Он выделяет пять геополитических центров мира (державы первого порядка): США, Россия, Япония, Китай и Европа (ЕС). Эти центры определяют свои геополитические регионы. Другие геополитические регионы определяют государства второго порядка, которые доминируют в своих регионах, такие, как Индия, Бразилия и Нигерия. Коэн рассматривает почти 30 стран в качестве государств второго порядка, за ними следуют государства третьего, четвертого и пятого порядков. Выделение основывается на размере сферы их внешнеполитического влияния. Конечный результат заключается в многосторонних пересечениях земного шара многими частично совпадающими районами влияния, которые меняются более динамично, чем биполярная модель.
На основании рассмотренной теории одним из крупнейших современных западных геополитиков X. де Блаем39 предложена карта циклического развития стран мира. На карте в стадии, промежуточной между "молодостью" и "зрелостью", оказались государства Варшавского договора, в стадии "зрелости" - страны НАТО.
Разновидностью полицентрической геополитики можно считать так называемую "радикальную географию"40. Один из представителей этого направления; А. Абдель-Малек, определяя главной чертой современной эпохи борьбу между национально-освободительными движениями и революциями, с одной стороны, и империализмом, с другой, считает, что максимальное проявление этого противоборства может быть определено как геополитика империализма. "Абсолютно верным остается фундаментальное утверждение о том, что геополитика является основополагающим, если в конечном счете не решающим, фактором в диалектике империализма и национального освобождения", - пишет он41.
Методологическая база "радикалов" (марксизм, анархизм, троцкизм, маоизм) эклектична. Однако она предоставляет известную перспективу как для критики традиционной и нацистской геополитики, трактуемых как "империалистическая борьба внутри капиталистического ядра", так и для переосмысливания современной геополитики как опирающейся на экономические отношения.
Первоочередной упор на мировые хозяйственные связи, как определяющий фактор в геополитическом анализе международной обстановки, присущ для англо-американских "радикалов". Именно с этих позиций выдержано исследование геополитики известным теоретиком западной социальной географии Дж. Харви42. Геополитика капитализма рассматривается как следствие порожденных неравномерностью в уровне развития между его политико-экономическими центрами конфликтов, как поиск пространственной альтернативы пораженным экономическим кризисом капиталистическим накоплением. Такая оценка основана, в частности, на концепции "миров-систем" американского экономиста И. Валлерстайна43, положенной в свое время в основу политико-географического подхода "центр - периферия" ("ядро - периферия") для целей изучения мировой экономики. Идеи Валлерстайна находят отражение в подходе к геополитике многих "радикалов" из Великобритании и США. "В анализе миров-систем, - считает П. Тэйлор, - геополитика представляет собой отношения повсеместного соперничества (сегодня Востока против Запада) в ядре за господство над периферией империализмом (сегодня Севера против Юга)"44.
В определениях П. Тэйлора и Дж. Харви наряду с установками и понятиями, принятыми для определения геополитики "либералами" и "консерваторами", присутствуют новые аспекты. Геополитика трактуется как имеющая отношение к соперничеству между главными политико-экономическими мировыми центрами (странами капиталистического ядра и так называемой "полупериферией", под которой подразумеваются социалистические государства), а империализм - к господству развитых стран (в ядре) над развивающимися (на периферии). Географически геополитика и империализм соответственно отражены в пространственных моделях "Запад - Восток" и "Север - Юг".
Близость радикального и либерального направлений геополитики в известном смысле парадоксальна, что хорошо видно в сравнении взглядов Коэна и Тэйлора. Тэйлор считает, что мир имеет жесткую иерархическую структуру, которая сохраняется в течение длительного исторического периода. В ней доминируют страны мирового "ядра", а среди них - "главная" держава. Коэн, напротив, видит мир полицентрическим и полагает, что в нем сосуществует несколько региональных центров мощи, контролирующих свои собственные иерархические структуры, определенным образом "вмонтированные" в глобальную систему.
Концепция Тэйлора предполагает существование длительных периодов относительной геополитической стабильности, характеризующихся экономическим, политическим и идеологическим господством ведущей державы и связанных с кондратьевскими длинными волнами экономического развития. Тэйлор называет их "мировыми геополитическими порядками". В то же время Коэн подчеркивает, что геополитические структуры всех уровней - результирующая постоянно меняющегося баланса политических и геостратегических сил, и, следовательно, в наше время не могут быть устойчивыми, что четких геополитических границ нет, а есть лишь широкие переходные зоны. Однако постоянные геополитические изменения происходят не случайно, а вдоль особых линий-разломов - культурных и религиозных рубежей, старых политических границ.
Тэйлор доказывает, что переход от одного мирового геополитического порядка к другому происходит в течение коротких драматических переходных периодов, наступление которых вызывается катастрофическими событиями, такими, как мировые войны, эпидемии, голод, хотя эти геополитические водоразделы не обязательно совпадают с известными датами начала или окончания войн и т.п. По Коэну, история не знает резких геополитических переходов, новые геополитические элементы и отношения поглощаются и модифицируются старой системой, в свою очередь, изменяя ее саму.
Хотя концепция Тэйлора базируется прежде всего на теории длинных циклов, то есть основа ее экономическая, и ее автор, и Коэн уделяют много внимания неэкономическим причинам геополитических сдвигов. Тэйлор считает, что причины мощи доминирующего государства не столько в его военной силе и даже опережающем развитии технологии и экономики, сколько в привлекательности идей, лежащих в основе его внутренней и внешней политики. Коэн при этом подчеркивает роль, которую играют для статуса государства в региональной и глобальной иерархии такие факторы, как идеология и ее устойчивость, национальная воля, имидж, способность к самообновлению, стратегия поддержания международного влияния.
Видение происходящих в мире перемен Тэйлором можно назвать радикальным. Хотя Тэйлор отвергает возможность конфликта между Севером и Югом, в его работах выражена тревога по поводу поднимающейся волны национализма и возможности дальнейшего дробления государств; он считает идею нации - государства, способную дестабилизировать ситуацию в мире, важнейшим наследием периода европоцентризма в мировой политике. Не исключено, по его мнению, и объединение Юга вокруг идей исламского фундаментализма.
Либеральное видение Коэна более оптимистично. Он рисует более или менее мирную картину постепенной эволюции глобальной геополитической системы, способной гасить деструктивные импульсы, в которых резко нарушен баланс между различными компонентами государственной мощи, что, в свою очередь, нарушает иерархию внутри региональных группировок.
Любопытно, что оба автора фактически придерживаются одинаковой точки зрения на геополитическую организацию мира в будущем: значение третьего мира и всего южного полушария в мировой политике уменьшится; часть государственного суверенитета отойдет на региональный (районный), макрорегиональный (межгосударственный) и глобальный уровень. Вся глобальная система станет более гибкой; множество стран будут одновременно входить в разные организации, созданные по разным признакам; увеличится значение сотрудничества между отдельными частями соседних государств.
Распространенным жанром геополитических исследований становятся геополитические сценарии будущего мира. Так, мрачную перспективу для человечества рисует английский ученый Р. Хиггниз45. Согласно его геополитическому сценарию, причиной гибели человеческой цивилизации в ближайшем будущем станут военные столкновения, вызванные, в частности, следующими факторами: демографическим взрывом, продовольственным кризисом, нехваткой ресурсов, деградацией окружающей среды.
В русле сказанного примечательна геополитическая трактовка американцами М. Конантом и Ф. Гоулдом проблемы обеспечения развитых стран нефтью. "Если энергия представляет собой вопрос жизненной важности для мирового сообщества, то может ли быть "энергетический хартленд" иным, чем Ближний Восток, а важность доступа к нему вызывать сомнение в его значении?" - пишут они46.
Современные пессимистические геополитические сценарии ракетно-ядерной войны основаны на трехмерных стратегических представлениях, где космическому измерению отводится приоритетное значение. Это упрощает геостратегическую карту, все страны и народы на которой уязвимы с военной и невоенной точек зрения, и в этом смысле планета становится как бы одной большой "окраинной зоной". Схемы нанесения ядерных ударов в этих сценариях не выглядят, однако, как случайные. Города противника атакуются в первую очередь с целью снизить их организующую способность. Для этого используется теория центральных мест Кристаллера: города последовательно уничтожаются согласно иерархии центральных мест. Объекты на территории страны или группы стран, по которым наносятся удары, могут классифицироваться и по-другому: города, военные цели, экономические системы, в том числе крупные индустриальные предприятия, расположенные вне больших городов (включая атомные электростанции)47.
Широкий набор геополитических сценариев предлагает американский географ Дж. Коул48:
1) гибель человеческой цивилизации в результате всеобщей ракетно-ядерной войны;
2) число суверенных государств удваивается за счет возобладания центробежных тенденций в ряде стран мира. Одним из результатов становится образование на территории СССР 25 новых государств;
3) число суверенных государств остается примерно стабильным, а следовательно, и субъекты международных отношений - прежние; мир становится безопаснее за счет снижения интенсивности конфликтов между политическими идеологиями; развитые страны создают одну группировку, развивающиеся - другую;
4) на земном шаре образуется единое "мировое" тоталитарное государство в результате союза политических, экономических и военных элит главных империалистических государств. К империалистическим державам Коул относит ведущие в военном отношении государства. По его логике, в эту категорию попадает и СССР.
Либеральный плюрализм, принятый в качестве методологической основы для геополитического прогнозирования международной обстановки, всей суммы международных отношений, приводит Коула к выводу о равной вероятности всех четырех сценариев. В каждом из них отрицается "всеобщий прогресс человечества"49 как основная перспектива будущего миропорядка.
Обновление традиционных биполярных моделей, схем и их адаптация к реальностям современного мира - характерная черта геополитического анализа международной обстановки последних лет. Наряду с попытками придать динамизм теории хартленда Маккиндера при помощи выдвижения в ее защиту дополнительных аргументов (сходства или различия по ряду культурно-исторических признаков между странами предрасполагают к вступлению одних в военно-политический союз, возглавляемый СССР как "сухопутной" державой, других - США как "морской"50, и т.п.) предлагаются и ее более сложные интерпретации.
Консервативная геополитика
Тем не менее на Западе геополитику в целом продолжают рассматривать в пространственно-географических терминах. Так, в одной из своих статей, опубликованных в 1991 г., английский исследователь Дж. Паркер писал: "Геополитика занимается изучением государств как пространственного феномена и преследует Цель постичь и понять основы их мощи, а также природу их взаимодействия друг с другом. Для ученых-геополитиков мощь прочно коренится в природе самой Земли. Подобно тому как в греческой мифологии гигант Антей, рожденный богиней Земли Геей и богом Моря Посейдоном, получает силу, прикасаясь к земной поверхности, на которой он стоит, так и мощь государства коренится в территории, которую оно занимает. Климат, растительность, почвы, геология и распределение земельного массива заметно отличаются в различных частях планеты. Именно разнообразие этих характеристик превращает ее поверхность в нечто большее, чем просто сцена, на которой разворачивается драма человеческой истории"51.
Традиционная - "более географическая" и поэтому в известном смысле "альтернативная" техницистскому, глобальному подходу "либералов" - перспектива анализа международной обстановки в англо-американской геополитике не утратила своего значения. Она связана в первую очередь с исследованиями так называемой консервативной геополитики. Классические геополитические теории приспосабливаются для объяснения исторических и современных реальностей в мировой политике. Биполярные модели и схемы адаптируются к процессу мультиполяризации международных отношений. В качестве методологической основы часто используются положения региональной парадигмы. Точку зрения "консерваторов" на геополитику хорошо выразил американский географ П. Джей: "Хороший регионализм является хорошей геополитикой, а плохой регионализм - плохой геополитикой"52.
Известный американский геополитик X. Болдуин пишет: "Геополитическая концепция Маккиндера-Спикмена... в основном останется правильной и в будущем"53. Поддерживаемые такими утверждениями натовские геополитики заявляют о недопустимости игнорирования в ядерную эпоху геополитики. Они говорят о незыблемости отправных пунктов геостратегии в любой войне, в том числе и ядерной. По их мнению, ядерное оружие еще более повысило с точки зрения геостратегии роль континентов, островов, океанов, морей и космоса, так как потеря части территории на континенте, господства на море сказывается мгновенно на военном могуществе. Этим современные военные геополитики пытаются доказать, что геостратегия основывается на факторах, которые могут эволюционировать, однако не изменяя своих главных черт.
Некоторые военные теоретики утверждают, что районов, обеспечивающих надежное укрытие военной техники, становится все меньше у обеих сторон, поэтому в более выгодном положении окажутся морские державы. Этим же объясняется и то, что ныне борьба за космос имеет якобы такое же важное значение, как и за прибрежные территории.
Сегодня по-прежнему государства рассматриваются геополитиками как биологические организмы, которые либо должны расти и расширяться за счет территорий других государств, либо погибнуть. В 1966 г. в США вышла книга Роберта Ардри "Территориальный императив". Ее автор предлагает читателю идею о том, что "наша привязанность к собственности объясняется нашей биологической историей", поскольку, оказывается, "мы можем наблюдать соблюдение прав собственности от одного животного вида к другому"54. Территориальный инстинкт животных переносится на человеческое общество. Корни агрессивности он видит в "территориальном императиве".
Новые территории могут приобретаться только посредством оружия. Р. Ардри считает, что оружие возникло раньше человека, оно, собственно, и создало его. "И никакая социальная среда, - утверждает он, - не может погасить нашей склонности к оружию. Как только мы получаем доступ к нашему традиционному материалу, мы немедленно начинаем подготовку к большому взрыву"55. Отсюда следует, что войны являются постоянным спутником человека.
Территория геополитиками рассматривается как источник предметов потребления, сырья, энергии для обеспечения жизни "безудержно" размножающегося населения. Теоретики военно-социологических концепций геополитики пытаются демографические явления подкреплять идеями о "нехватке жизненного пространства". Болдуин писал: "Мы (США. - Ю. Т.) используем сырья больше, чем любая другая страна в мире, и мы должны иметь доступ к богатствам всего земного шара. Чтобы сохранить наше процветание и способность вести современную войну, нам нужен остальной мир"56.
Теория "естественных границ", предложенная еще Ратцелем, была подновлена индийским политико-географом Р. Дикшитом57 с помощью основанной на понятии функционального региона концепции "оправдания существования государства" (raison d'etre) американского географа Р. Хартшорна58. Хартшорн утверждал, что "оправдание существования государства) обусловлено преобладанием центростремительных сил над центробежными при взаимодействии субрегионов, которые отделены друг от друга незначительными природными и социальными барьерами, слабее взаимодействуют с субрегионами соседних государств, чем таковыми данного, обладают определенными различиями в политических, экономических и демографических характеристиках. "Оправдание существования государства" зависит также от экономических, политических и стратегических отношений государства с другими странами.
Дикшит использовал эти положения при исследовании влияния фактора "активности" ("пассивности") политических границ на центростремительные (центробежные) тенденции штатов США, на формирование федеративного устройства этой страны. Провозгласив целью "естественных границ" рост государственной территории, он пришел к выводу, что гражданская война в Соединенных Штатах была следствием утраты границами "активности". Их "активность" усиливает-де политическое единообразие и целостность общества в пределах государственной территории, а "пассивность" ведет-де к внутриполитическим потрясениям, гражданским войнам, революциям.
"Циклическая теория" развития народов и государств, рассуждения о геополитической "зрелости" или "незрелости", имеющие много общего с теорией "жизненного пространства", типичны для географов-"консерваторов". Согласно "циклической теории", народы проходят в политическом развитии четыре стадии: "юность", "молодость", "зрелость", "старость", после чего их "жизненный цикл" может возобновляться, но политическая система при этом изменяется59 .
На первой стадии возникает новое государство либо зависимая страна добивается политической независимости60. Все его усилия после этого направлены на внутреннюю организацию и консолидацию территории. Границы государства в этот период стабильны. В стадии "молодости" процесс национального и государственного строительства осуществляется за счет территориальной экспансии. В период "зрелости" прекращается аннексия земель других стран, теряются колониальные владения, военная стратегия приобретает оборонительный характер. Деятельность государства на международной арене направляется на обеспечение коллективной безопасности и мирного сотрудничества. В стадии "зрелости" уменьшается мощь государства, вступают в действие дезинтеграционные процессы. При этом политические системы одних государств подвергаются значительной трансформации, они адаптируются к новым реальностям и начинают "новый цикл" развития. Другие стагнируют, исчезают, поглощаются более сильными соседями.
Для представителей консервативной геополитики характерно употребление прилагательного "геополитический" в самых различных контекстах, например "геополитическая важность", "геополитические интересы", "геополитическая реальность", "геополитический вызов", "геополитические цели", "геополитические последствия"61 .

В определенной мере итоги развития геополитического анализа международной обстановки в послевоенный период подвел прошедший в июне 1983 г. в Париже семинар на тему "Война и мир", организованный Международным институтом геополитики62. Среди его участников были И. Лунц, Дж. Киркпатрик, 3. Бжезинский. Обсуждались проблемы мира и войны между Западом и Востоком, США и СССР в трех плоскостях: экономической, политико-идеологической, военной.
Спектр мнений участников по каждой из проблем был весьма широк. Одни ставили развитие экономического и торгового сотрудничества между Западом и Востоком в зависимость от идеологических и политических уступок со стороны СССР, другие считали такой подход устаревшим, а взаимовыгодное сотрудничество - приносящим плоды обеим сторонам. Одни расценивали идеологическую конфронтацию как "продукт советской пропаганды", другие - как объективное противоречие современного мира. Одни настаивали на необходимости покончить с соглашениями, подписанными в Ялте, как якобы "несоответствующими" реальностям сегодняшней Европы, другие считали разумным сокращение вооружений в Центральной Европе, третьи - сохранение статус-кво.
В целом выступления участников семинара были выдержаны в стиле консервативной геополитики. Геополитика трактовалась как изменяющийся географический ингредиент внешней политики, международных отношений и возможности вести войну63. С позиций либерализма французская газета "Монд" резюмировала итоги семинара: "Самым удивительным в этих докладах является неспособность большинства их авторов... понять демократию как систему динамичную, быть может, без идеологии, но базирующуюся на определенном наборе очень высоких общечеловеческих ценностей. В конечном итоге в глобальной системе заявлено право на то, чтобы принести счастье человечеству"64.
§ 2. Немецкая геополитика
Новый "Журнал геополитики"
В первые послевоенные годы развитие геополитической науки в Германии, потерпевшей сокрушительное поражение, было серьезно затруднено: геополитика как часть официальной идеологии Третьего рейха относилась к идеологическим инструментам тоталитарной государственной машины. Многие геополитики после войны подпали под действие закона о денацификации, который запрещал им занятие научной деятельностью. Их главные усилия были направлены отчасти на собственную реабилитацию, отчасти же на восстановление доброго имени геополитики и превращение ее вновь в академическую науку. Упомянутая выше работа Хаусхофера "Апология немецкой геополитики" полностью отвечала задачам реанимации этого научного направления и освобождения его от нацистского клейма. На сей раз автор изменил адресат своих рекомендаций, сделав главный акцент на обосновании важности применения геополитики для выработки внешнеполитической стратегии США и использовании полезного опыта немецкой научной школы.
В защиту "истинной" немецкой геополитики и ее теоретических основ выступили в то время и такие американские геополитики, как Николае Спикмен, Эдмунд Уолш, Страус-Хюпе, Томас Гринвуд и др. Будучи вице-президентом Джорджтаунского университета, Уолш, например, опубликовал статью "Истинная геополитика вместо ложной", в которой отстаивались основные положения немецкой геополитики. О заслугах немцев в развитии геополитических идей недвусмысленно высказался и Страус-Хюпе. "С момента начала описания политической истории, - заявил он в интервью западногерманской газете "Neue Zeit", - многие стремились найти универсальные принципы, которые регулируют подъем и падение силы государства... В настоящее время эти законы могут быть открыты в форме географического детерминизма, который лежит в основе реалистической политики государства, то есть законы, которые в форме "геополитики" впервые научно разработаны немцами"65. Американских геополитиков, таким образом, можно считать "духовными отцами" возрождения немецкой геополитики. Ими была оказана не только моральная поддержка. Немало геополитических идей Третьего рейха было положено в основу послевоенных американских теорий66.
Первый этап возрождения немецкой геополитики после второй мировой войны, продолжавшийся практически до образования Федеративной Республики Германии в 1949 г., был периодом глубокого кризиса немецкой геополитики и характеризовался проамериканской ориентацией со стремлением всячески отмежеваться от нацизма. Причем, если первая особенность данного периода через некоторое время претерпела существенное изменение, то стремление немецких геополитиков доказать непричастность к своим предшественникам продолжает и сейчас занимать центральное положение во многих современных геополитических теориях.
В конце 40-х - начале 50-х гг. интерес немецких ученых сосредоточился главным образом на перспективах политического развития Германии. Ее дальнейшая судьба ставилась многими в зависимость от географического положения страны в центре Европейского континента. В этом смысле показательна программная работа Г. Риттера, которая во многом перекликалась с его довоенной работой, хотя общая направленность концепции заметно изменилась. Если раньше "континентальный" образ действия приписывался им главным образом Германии, то в послевоенное время ученый распространил этот принцип на всю Западную Европу, рассматривая ее в целом как "промежуточную зону" между двумя противостоящими политическими системами - восточноевропейской (социалистической) и западной (демократической) во главе с США. Противостояние двух систем в Европе и определяло, по мнению Риттера, развитие современного мира. Поиск места и роли Германии в этом противостоянии, прогноз вероятных вариантов развития политической ситуации в мире стали основными направлениями исследований немецких геополитиков. Вместе с укреплением внутри- и внешнеполитического положения нового немецкого государства - ФРГ - геополитика вновь отходит от академичности, становясь постепенно прикладной наукой, занятой политическим прогнозированием возможных изменений в мире на основе методов как географической, так и естественных наук.
Воссоединение Германии отнюдь не привело к окончательному определению ее геополитического местоположения. Примкнет ли она со всем Европейским сообществом к "морской силе" или заменит распавшийся СССР и станет во главе "континентальной силы"? В книге Г. Манна "История Германии XIX и XX веков" находим в этой связи любопытное замечание. "Германия, - пишет он, - не имеет естественных границ. Для бытия немцев гораздо большее значение, чем естественные границы, имеет их срединное положение между романскими и славянскими народами"67 В силу этого положения, указывает он далее, немцы обладают превосходством над славянами в культурном отношении. Поэтому их проникновение на восток исторически всегда представлялось необходимым для интересов цивилизации. Тут мы видим возрождение идеи превосходства немецкой нации вместе с оправданием "культурной экспансии", которая появлялась на свет всякий раз, как Германия набирала силу. История же свидетельствует, что одной "культурной экспансией" немцы вряд ли могут ограничиться - и об этом надо всегда помнить.
На современном этапе борьба за передел мирового господства перешла на новый - экономический уровень. Немецкий геополитик Фердинанд Фрид отмечал в этой связи, что "борьба за пространство на этой ступени, когда уже нет свободного пространства, которое можно делить, становится борьбой за более высокий, уровень социального развития. Кому в этом отношении удастся захватить лидерство и сохранить его, тому завтра будет принадлежать весь мир"68. Это предположение в определенной степени подтвердили события в странах Центральной Европы в конце 80-х гг.: одним из главных стимулов политических и социальных реформ в них было стремление поднять жизненный уровень граждан.
Но вернемся к действию на немецкой земле "двух сил" (континентальной и морской) в свете образования новой мощной европейской державы в результате воссоединения Германии. Одна из них - в направлении на восток - будет проявлять себя скорее всего в форме экономической и культурной экспансии; другая - в направлении на запад - примет иные формы, в общем более соответствующие политике ФРГ на протяжении последних десятилетий. Имелись и другие возможные варианты решения этого вопроса. В западногерманской геополитике достаточно широкое распространение приобрела интеграционная концепция, одним из важных элементов которой была идея "общеевропейского дома" вплоть до отказа от национального суверенитета. Сходные мысли выдвигал в одной из своих работ Адольф Грабовски, отмечавший возможность создания наднациональных структур, в рамках которых может быть более успешно реализовано стремление государств к завоеванию пространства. Этот процесс, по мнению ученого, полностью соответствуя ходу мирового развития, мог бы привести к образованию все более крупных единиц вплоть до создания всемирного союза.
Западногерманская общественность, в том числе и научная, в течение многих лет видела в "общеевропейском доме" единственную возможность воссоединения Германии и создания нового единого государства в рамках Европейского сообщества. Но ход истории рассудил по-своему, вследствие чего, похоже, наоборот - единая Европа может быть создана под флагом единой Германии. При общих стратегических задачах идейные позиции откровенных федералистов и сторонников идеи углубления европейской интеграции, выступающих за ограничение и даже отказ от национального суверенитета, заметно отличаются. Но это лишь тактические, временные разногласия; окончательная цель у них, по нашему мнению, одинакова. По крайней мере, в нынешних условиях никто не мыслит себе Европы без сильной и единой Германии, а ФРГ вне общих проблем Европейского континента.
С анализом места Германии в Европе связана и геополитическая концепция, разработанная генералом Хайнцем Гудерианом после второй мировой войны. Эта теория получила название теории "географической обусловленности". В ней Германия, географически расположенная в центре Европы, рассматривалась как своеобразное связующее звено между западной и восточной ее частями. Такая геополитическая позиция как бы предопределяла ее мессианскую роль в судьбе континента и, следовательно, - всего мира. В этой теории впервые было введено понятие "господствующая держава", которая определялась как "государство, по своим потенциальным возможностям развития отвечающее высшему своему назначению и несущее ответственность перед другими людьми, народами и расами, а поэтому претендующее на право считаться естественным источником власти"69. Эти слова, хотя и сказанные в 1968 г., невольно накладываются на современный международный статус Германии. В них находят определенное отражение и особенности политического строя, ведущего свою традицию от южно-германских княжеств и вольных городов, и его географическая близость со странами Восточной Европы, ищущими новые формы политической и экономической жизни, и его никогда не исчезавшие экспансионистские устремления.
Гудериан писал: "Континентальные государства Европы... сталкивались на узком пространстве и ввиду открытого характера сухопутных границ всякий раз при осложнении положения были вынуждены предпринимать немедленные действия с одновременным использованием всех имеющихся в распоряжении сил. Не было ни Ла-Манша, ни океана, благодаря которым оставалось бы время для того, чтобы пополнить вооружение, для того, чтобы выждать, пока не развернутся политические военные события. Поэтому они содержали постоянные армии, которые при напряженном положении были для государства тяжелым бременем. Поэтому военная точка зрения приобрела во всей государственной жизни решающее значение"70 .
Второй этап возрождения немецкой геополитики после войны был периодом организационного оформления, отмежевания от проамериканской ориентации и поисков своих собственных путей. Кульминационным пунктом данного периода можно считать выход в свет в 1951 г. книги Альбрехта Хаусхофера "Всеобщая политическая география и геополитика", а также возобновление в этом же году деятельности центрального теоретического органа немецких геополитиков "Журнала геополитики".
Альбрехт Хаусхофер - сын основоположника немецкой геополитики Карла Хаусхофера продолжил геополитические традиции отца. Однако это было не простое подражание. А. Хаусхофер приложил не мало усилий, чтобы "гуманизировать" учение отца, приспособить его к особенностям современного развития Западной Германии, найти в этих условиях новые пути развития.
Основной идеей книги А. Хаусхофера являлось "научное переосмысливание" положений географического детерминизма прошлого. Он первый из немецких геополитиков отказался от доказательств прямого влияния географических факторов и в первую очередь размеров территории и границ на внешнюю политику государств. Главное внимание А. Хаусхофер сосредоточил на исследовании так называемого "пространственного окружения человека", то есть изучения окружающей человека среды. Он не затрагивает здесь биологические и психологические факторы. А. Хаусхофера интересуют отношения между социальными группами и прежде всего между индивидами, то есть отношения, которые формируются благодаря их взаимодействию с окружающей средой.
Не трудно заметить, что А. Хаусхофер выступает здесь как типичный представитель экологической школы социологии, которая занимается изучением пространственного распределения человеческих групп и их социальными отношениями в зависимости от происходящих изменений окружающей физической (в данном случае пространственной) среды.
А. Хаусхофер, таким образом, впервые обратил внимание на необходимость изменения самого подхода к понятию геополитики. Простая детерминация внешней политики территорией и границами, дискредитировавшая себя еще во второй мировой войне, не отвечала новым условиям. А. Хаусхофер вводит новый фактор - человека, его пространственное окружение, изучение которого было бы, по его мнению, связующим звеном в классической цепи: географическая среда - внешняя политика.
Другими словами, если раньше внешняя политика определялась непосредственно таким географическим фактором, как наличие или недостаток территории, то теперь эти два элемента могут взаимодействовать только через человека, его психологию, его "пространственное" окружение. Впоследствии такой подход к геополитике нашел одобрение у многих представителей современной западногерманской географической школы. Детальной его разработкой занялись А. Грабовски, Р. Хиндер, Э, Обет и др. Это был своеобразный "переворот" в геополитической науке. Идеи, высказанные в то время А. Хаусхофером, несколько измененные, приспособленные к нынешним условиям, легли в основу одного из главных направлений современной геополитики - геосоциологии.
В январе 1951 т. в ФРГ вновь начал выходить "Журнал геополитики", издававшийся К. Хаусхофером до конца 1944 г. В том же году вышла в свет книга А. Хаусхофера "Всеобщая политическая география и геополитика", написанная им во время второй мировой войны. Она сопровождалась самыми лестными комментариями. "Журнал геополитики" охарактеризовал книгу А. Хаусхофера как "закономерный результат возрождения немецкой геополитики"71, "благодаря которому немецкая геополитика снова вернулась в лоно науки"72 .
Уже два года спустя после возобновления выхода в свет "Журнала геополитики" в Западной Германии в одном из его номеров можно было прочесть: "Употреблявшийся классической геополитикой термин "жизненное пространство" долгое время считался предосудительным, но ныне, то есть в государстве Аденауэра, снова можно свободно говорить о "жизненном пространстве". При этом немцы объявляются "классическим народом без пространства", народом, который на протяжении "уже более 80 лет... живет зажатый на слишком тесном пространстве"73.
В 1954 г. был возрожден "Союз геополитики", резиденция которого была перенесена из Западного Берлина в Гамбург. В § 2 нового устава, принятого 3 апреля 1954 г., целью возрожденного Союза объявлялось "проведение исследований в области геополитики как учения об эпохах в развитии народов и государств, определяемых пространством и расой".
В 1956 г. Курт Вовинкель в письме к читателям "Журнала геополитики" восклицал: "Мы склоняем головы перед памятью умерших основателей немецкой геополитики - Карла и Альбрехта Хаусхоферов". Небезынтересно напомнить, что тот же Курт Вовинкель, выступая с сообщением по поводу геополитического съезда в Вуппертале 23 апреля 1938 г., писал: "На дневном заседании наш руководитель обер-фюрер СС д-р Р. Вагнер убедительно говорил о национал-социализме и геополитике... Исходя из мировоззрения национал-социализма, он развил основные идеи геополитики: вывод о расовой и пространственной обусловленности исторических событий, почерпнутой из представления о единстве крови и земли"74.
Вместе с тем "Журнал геополитики" предпринял одну из первых попыток "модифицировать" геополитику с учетом современных требований. "Границы геополитики, - указывалось в его редакционной статье, - не следует искать в сфере объективистского исследования, ибо геополитика в сущности своего объекта лежит по ту сторону этой сферы..., она уже не мыслима без разнообразного сочетания географии и социологии"75. Несмотря на всю расплывчатость данной формулировки, ее предварительный анализ помогает отметить сущность происходящих явлений в современной геополитике. Рассмотрим вначале вопрос о "границах" геополитики и связанное с ним понятие сферы "объективистского" исследования.
В 50-е гг. появляются новые геополитические теории, в частности так называемая теория вакуума. Сущность этой концепции состоит в том, что для поддержания "баланса сил" необходимо постоянно заполнять "вакуум", который может образоваться в результате борьбы колониальных народов за свое национальное освобождение.
Появление этой теории было обусловлено потребностью определить и проанализировать проблемы развития государств, потерпевших поражение во второй мировой войне. Главным объектом исследования стал, естественно, бывший Третий рейх как в силу наибольшего идеологического проникновения нацизма во все сферы жизни страны, так и в связи с разделением Германии на два государства, развивающихся в рамках различных систем. Если Западная Германия была подвергнута "американизации", то Восточная стала "оплотом социализма" на немецкой земле, где тоталитаризм был фактически продлен еще на 40 лет. Нельзя, вместе с тем, не отметить, что зерна двух идеологий легли в общем на благодатную почву. Ведь согласно теории "географической раздвоенности мира" (на сухопутную и морскую силы. - /0.7".), Германия как раз находится на пересечении этих двух сил. ФРГ располагалась на территории тех исторических немецких государств, которые были известны своими торговыми и морскими традициями, ГДР же - на территории бывшей Пруссии, которую исследователи однозначно относили к евразийской континентальной части. По мере стабилизации внутреннего положения в ФРГ и достижения устойчивого равновесия в международных отношениях многие исследователи предрекали смерть этой концепции. Но распад восточного блока и СССР сделал ее вновь актуальной. Во всем многообразии конфликтов, происходящих на территории бывших социалистических стран, вследствие сходства идеологической надстройки проявлялось также сходство в практической реализации: интернационализм сменился национализмом, а всеобщий объединяющий атеизм - религиозной рознью, доходящей до кровопролития.
Суть геополитической теории вакуума изложил американский адмирал Нимиц в своей речи, произнесенной 15 января 1953 г. в Сан-Франциско. Он заявил, что политика безоговорочной капитуляции по отношению к Германии и Японии была большой ошибкой, ибо уничтожение германской военной мощи и стремления немцев к самообороне привело к образованию вакуума в Европе, который теперь заполняется Советским Союзом. То же самое, по его мнению, относится к Японии76.
Эти идеи были поддержаны и англо-американскими геополитиками. Так, американский специалист по международным вопросам Энтони Харриган говорит о "вакууме" к "востоку от Суэца", который должны обязательно заполнить США. Он также выступает за обязательное присутствие США в Индийском океане77. Его коллега считает недопустимым свертывание базы на острове Диего-Гарсиа. По его словам, это было бы "отказом Запада от этого района в пользу Советской военно-морской мощи"78. Эту же мысль муссирует активный неофашист Вольфганг Хепкер в своей книге "Мировая морская держава"79. В настоящее время французские вооруженные силы используются в Чаде, в Джибути. Это оправдывается тем, что Франция "должна заполнить вакуум", образовавшийся здесь в результате ухода США после вьетнамской войны80.
Ганс Флейг в своей статье "Геополитическое наследство победителей", исходя из высказываний адмирала Нимица, говорит уже о "законе геополитического наследства", согласно которому западные державы якобы должны были вступить во владение наследием Гитлера и японских милитаристов и "защищать" его от Советского Союза. Но они забыли, полагают германские геополитики, естественный закон жизни: "Пустое пространство притягивает людей"... Поэтому мир может быть сохранен только в том случае, "если в центре самой производительной части света не будет политического вакуума, который притягивает других"81.
Западные державы, согласно этой теории, не сумели защитить свое геополитическое наследство, которое они должны были получить от Гитлера. "Это упущение стоит им сегодня многих миллиардов, расходуемых на Атлантический пакт и вооружение Германии"82.
Качественные изменения произошли в теориях "географической обусловленности Германии" и "жизненного пространства". По одной лишь этой причине нельзя согласиться с популярной в то время в СССР и других социалистических странах оценкой, что геополитика ФРГ представляла собой реставрацию идей нацистской идеологии. Такая точка зрения вольно или невольно причисляла Западную Германию к фашистскому государству, каковым она, разумеется, не была. Ко всему прочему, в послевоенное время геополитика перестала выполнять в ФРГ функции официального идеологического инструмента, став обычной научной дисциплиной. Так, скажем, в основу той же концепции "географической обусловленности" легло давнее положение о противопоставлении суши и моря. В новых условиях суша представлена Советским Союзом и социалистическими странами; море - традиционно - США, Великобританией и Японией. Но если ранее в качестве противовеса "морской силе" рассматривалась Германия, то теперь уже ФРГ вместе с Западной Европой занимают "невыносимое... положение на рубеже двух миров" (суши и моря. - Ю. Г.). Само же это положение есть в конечном итоге причина тех внешнеполитических течений, которые имеют место в пределах германского пространства83.
В самом начале 60-х гг. в немецкой геополитике намечается и вторая линия развития, которая затем также сформировалась в целое направление современной геополитики. Речь идет в данном случае о "третьем пути" развития послевоенной геополитической мысли. Его истоки наметились еще в первые послевоенные годы, когда немецкие теоретики находились под американским влиянием.
"Третий путь" развития немецкой геополитики в то время был непосредственно связан с началом разработки теории "Еврафрики". Африка всегда привлекала особое внимание германских империалистов. Было время, когда Германия имела в Африке свои собственные колонии. Во время второй мировой войны Гитлер далеко не случайно направил в Африку танковую армию Роммеля. Послевоенное развитие ФРГ показывает, что западногерманские монополии не отказались от идеи проникновения на Африканский континент.
Особенность осуществления данных планов в настоящее время заключается в попытке Западной Германии использовать проблему "интеграции" Европы. При этом геополитическая трактовка "интеграции" Европы непосредственно связывается со старой фашистской теорией недостаточности "жизненного пространства", но на сей раз уже не для Германии, как это было в нацистское время, а для... Европы. "Гитлера привлекал Восток потому, - заявил, например, западногерманский геополитик Генрих Занден, - что там находится единственное резервное сельскохозяйственное пространство для... Германии. Для Европы вопрос стоит сейчас по-другому. Здесь взгляд должен быть обращен на юг, - в Африку. В лозунге "Африка" мы видим задачу, действительно открывающую совершенно новое будущее, освобождающее нас, немцев, от стесненного положения"84.
Не менее откровенно сущность плана "Еврафрика" изложена другим апологетом "Ассоциации Европы и Африки" Антоном Цишкой. В своей работе с программным названием "Африка. Общеевропейская задача № I" А. Цишка заявляет: "Восток для нас (немцев, - Ю.Т.) закрыт. Продвижение на Запад давно достигло своих границ. Следовательно, нам остается только Юг, только Африка... Лишь когда Европа будет объединена с тропической Африкой, европейский континент обретет свои естественные границы"85 .
Теоретическим обоснованием осуществления лозунга "Еврафрика", отражающим существо новых тенденций в современной немецкой геополитике, служит "поворот европейского плана от "покорения мировых морей" и от идеи "Остланд" к пространству на юге, который, по мнению Зандена, становится великим началом, которое мы (немцы. - Ю.Т.) предпринимаем"86. Под планом "покорения мировых морей" имеется в виду известная геополитическая теория американского адмирала Мэхэна о "морской мощи" как необходимом условии установления мирового господства США. Данная теория имела распространение как в США, так и в Западной Германии не только во время второй мировой войны, но и после нее. Под идеей "Остланд" подразумевается один из вариантов теории "континентального сердца" английского геополитика X. Маккиндера.
Западногерманские геополитики далеко не случайно предложили этот "третий путь" к пространству на юге. Географическое расположение, огромные природные богатства Африки, дешевая рабочая сила представляли большую экономическую и стратегическую ценность. Геополитики используют при этом стремление США и основных европейских империалистических держав сохранить свое господство на африканском континенте, на котором развернулось мощное национально-освободительное движение. Они призывают всю Европу принять участие в "африканской миссии". Цишка так прямо и заявляет: "Или мы будем эксплуатировать Африку совместно, допустив к участию в этом всю Европу, или мы все вместе потеряем эту возможность"87 . При этом Цишка защищает в данном случае не только экономические интересы Западной Германии, которые она пытается выполнить с помощью "общеевропейского" флага.
"С геополитической точки зрения, - заявляет редакционная статья "Журнала геополитики", - Африка является силовым центром, где в настоящее время пересекаются линии напряжения, идущие с Востока на Запад"88. Таким образом, Африка интересует Западную Германию не только как экономический потенциал, но и как "силовой центр", определяющий якобы судьбы исторического развития Европы и всего мира.
Важной новацией немецкой геополитики явилось так называемое "геополитическое открытие человека", в соответствии с которым человек является важнейшим объектом изучения, раскрывающего связь между пространством и политикой. Одним из авторов этого открытия стал Адольф Грабовски. Поддерживая Грабовски и требуя, так же как и он, основательного дополнения для познания "геополитической связанности" географической постановки вопроса "геосоциологической"89, "Журнал геополитики" предложил рассматривать человека в философском аспекте. В чем сущность такого рассмотрения и каковы эти аспекты?
"Промежуточный" фактор - человека - журнал рассматривает прежде всего в экзистенциальном смысле. Существо человека в этом случае отождествляется с отчужденными формами его существования. Причем форма этого существования рассматривается не как проявление сущности человека в определенный период человеческой истории и его общественных отношений, а как раз наоборот - в подобной форме его существования усматривается сама сущность человека: вот почему отношение геополитики к политике должно, по мнению журнала, осуществляться в сфере экзистенциального участия человека в самом политическом процессе. Один из ведущих современных геополитиков Западной Германии Р. Хиндер выступил с программной статьей ""Хара" японца с точки зрения геополитики", в которой он писал: "Геополитика охватывает всю пространственную действительность, следовательно, она хочет распространиться и на духовные силы, то есть на внутреннюю тенденцию живой политической реальности"90. Подобная постановка вопроса дает геополитике возможность активно вмешиваться в самые разнообразные аспекты человеческой личности, используя при этом опыт ее исследования наиболее влиятельными направлениями современной философии и социологии.

"Журнал геополитики", развивая положения Грабовски, заявляет: "Вместо суеверного отношения к географическим факторам в основу современной немецкой геополитики положена пространственная реальность человека и общества. Эта реальность включает в себя прежде всего физико-психологическое пространство человека, а также область высшего человеческого бытия и его пространственную историю"91.
Особое место в возведении чисто географического фактора, то есть территориального расположения Германии в центре Европы, в "философско-историческую концепцию", на основании которой делались экономические и военно-стратегические выводы, занимают немецкие геополитики Фридрих Ратцель и Карл Хаусхофер и их геополитические теории о так называемом "континентальном" и "островном" принципах государственного мышления. Впоследствии эти теории были детально разработаны такими ведущими представителями немецкого историзма нового времени, как Эрнст Трельч, Фридрих Майнике и прежде всего Герхард Риттер.
При ближайшем же рассмотрении данной теории не трудно заметить, что своими корнями она уходит в теорию географического "раздвоения мира"92. Существо данной теории сводилось в то время к тому, что Германия находится "на рубеже двух миров", то есть между "сухопутной силой" (Евразией, куда главным образом относили СССР и дружественные с ним страны) и "морской силой" (США, Англия). Такое географическое положение Германии обусловливало и оправдывало якобы ее внутреннюю и прежде всего внешнюю политику. Фашистские идеологи пытались этим чисто географическим дуализмом "суши" и "моря" объяснить сущность "исторической структуры напряженности", то есть существование двух мировых систем, и представить Германию как одну из основных сил, от которой полностью зависит результат их борьбы. О "миссии" Германии тогда писали как о главном "рычаге" исторического развития.
Как известно, в разработку этой теории в прошлом значительный вклад внес Риттер. В своей историко-философской книге "Государство силы и утопия. Относительно спора о делении власти со времен Макиавелли и Мора"93 Риттер, полностью поддерживая школу К. Хаусхофера, выступает за "континентальный" принцип развития Германии. "Отцом" этого принципа он считает Макиавелли. Согласно этому принципу, географическое расположение Германии в центре Европы предопределяло ее государственное развитие. Причем утверждалось, что такая континентальная страна, как Германия, сжатая со всех сторон в центре Европы, имеет естественное право расширить свое "жизненное пространство" вооруженным путем.
В этой же работе "континентальному" принципу Г. Риттер противопоставляет "островной" принцип, представителем которого он считает Томаса Мора. "Островной" принцип государственного развития приписывался в данном случае Англии, что определяло ее якобы "мирную" политику, направленную на обеспечение благосостояния страны. Так было в 40-х гг. нашего столетия, когда Германия развязала вторую мировую войну за "жизненное пространство"94 .
Мы не случайно подробно рассматриваем эту раннюю работу Риттера. Анализ последующих его работ, вышедших уже после второй мировой войны, показывает особенность трансформации этой теории в настоящее время. Мы имеем в виду одну из последних работ Риттера "Демония власти", выдержавшую в ФРГ несколько изданий. Уже в книге 1947 г. "континентальный" принцип в его прошлом нацистском духе переносится Риттером на... Советский Союз, а "островной" приписывается всем западноевропейским странам, в том числе и ФРГ. Причем "островной" принцип остается "мирным" принципом, направленным на внутреннее благосостояние "объединенной" Европы. Агрессивная направленность данной теории против западных стран исчезает. "Макиавеллизм", по заявлению Риттера, изжил себя "таким явлением, как Гитлер"95. Германский национализм заменяется "западным", внутри которого ФРГ должна занять теперь особое положение.
Истинный смысл подобной трансформации Риттер изложил в добавленной им новой главе данной книги "Попытка теоретического преодоления противоречия". "Нам нужна такая теория власти, - заявляет он, - которая выходит за рамки вечного противоречия между... континентальным и островным мышлением, отвечая обоснованным целям обеих сторон: потребности человеческого общества в длительном мирном порядке, гарантированном праве, но в то же время и потребности государства в свободном пространстве для развертывания воинственной энергии, потому что без этого практически невозможно самоутверждение какого-либо общественного авторитета"96. Новые "рамки" этого противоречия определяются Риттером уже не отдельными европейскими государствами, как это было в прошлом, а двумя мировыми группировками. Кстати, на основе того же самого "континентального" и "островного" принципов. И это естественно для Риттера, ибо он как представитель современной геополитики ФРГ предметом истории рассматривает взаимное воздействие больших государственных организмов или блоков государств. "Будущее мира, - заявляет Риттер, -будет определяться лишь двумя мировыми державами (или группами держав) самого первого ранга: соединенными англосаксонскими морскими державами и русской континентальной державой. Естественная противоречивость "островных" и "континентальных" политических методов и идеалов вступает тем самым в новую глобальную стадию"97.
Подобные рассуждения как бы дополняют "геосоциологические" утверждения Грабовски. Правда, Риттер определяет более конкретно задачи империалистических держав. "После того, как национализм, - продолжает он там же, - изжил себя в двух мировых войнах и довел себя до абсурда, борьбу должно заменить взаимное понимание... Это означает, между прочим, что принцип воинственного сосредоточения сил должен обрести в этом пространстве принципиально новый смысл"98.
Именно в этом и заключается главная особенность современной геополитической интерпретации развития современного мира. "Новый смысл" старого принципа воинственного сосредоточения сил - это попытка найти общий язык с Западом, получить синтез "немецкого" и "западного" в борьбе против Востока. "Журнал геополитики" развивает это положение следующим образом: "Современная немецкая геополитика в основном имеет две главные цели, а именно: обеспечить в мире ведущую роль Европы, а вместе с ней и Германии... Осуществление этой цели предопределяет создание объединенных Штатов Европы"99.
Западногерманский геополитик Г. Зюндерманн в статье "Немцы - народ судьбы белого человека" пишет, что население растет быстрее, чем продовольствие. "Поэтому белое население без колоний испытывает острую нужду в пространстве. К 2000 году, - продолжает он, - будет уже 80 млн. немцев и, конечно, вопрос об обеспечении их жизненным пространством встает как "требование биологического разума"100.
Весьма популярной стала концепция империалистической "интеграции". Особенно актуальной, по мнению военных западногерманских теоретиков, является задача скорейшей военной интеграции Западной Европы, составной частью которой станет и объединение военно-морских сил западноевропейских стран. В этом плане теоретики из ФРГ предлагают взять на себя "ответственность" за Северное, Балтийское, Средиземное моря и Восточную Атлантику101. Эта идея также получила освещение в трудах британского мыслителя Арнольда Тойнби. Он даже пишет о "положительном историческом опыте" Гитлера, стремившегося "объединить" Европу посредством агрессивной войны.
Модернизация геополитики и ее военно-социологических концепций в послевоенный период сводится к относительному отходу от одностороннего географического фатализма и их приспособлению к новейшим учениям современной философской мысли: экзистенциализму, неопозитивизму и др. Воплощением этой тенденции развития геополитики и ее военно-социологических теорий выступает одна из ее новых форм - геосоциология102.
Термин "геосоциология" впервые появился в журнале "Zeitschrift fur Geopolitik" в связи с дискуссией о роли послевоенной геополитики. Один из главных редакторов этого журнала Р. Хиндер писал, что "современная геополитика... превратилась из геополитики пространства в геополитику человека"103.
Раскрывая особенности социологического аспекта предмета геополитики, журнал отмечал: "Вместо суеверного отношения к географическим факторам в основу современной геополитики положена пространственная реальность человека и общества. Эта реальность включает в себя прежде всего физико-психологическое пространство человека, а также область высшего человеческого бытия и его пространственную историю"104. Как видим, вопрос стоит о необходимости проникновения в духовную сферу человека и его деятельность.
Классическая геополитика была сконструирована по принципу:
географическая среда - внешняя политика. Появление геосоциологии привело к такой модификации этого принципа: географическая среда - человек - внешняя политика. Однако и в новой форме западногерманские геополитики оставили географическую среду и отвели ей первое место. Значит, внешняя политика определяется географическим фактором, но с той лишь разницей, что в геосоциологии это влияние опосредуется человеком. Сейчас геополитика, отмечал Хиндер, "изучает силу человеческого духа, изменяющего пространство, и внутреннюю связь между политикой и борьбой социальных интересов, основанных на пространстве"105. Он также рассуждает о "геополитике свободы, единства, сосуществования"106, где под свободой понимается "свобода", основанная на силе оружия, "единство" - Германия в довоенных (1937 г.) границах, "мирное сосуществование" - поглощение ГДР.
Идеи Хиндера дальнейшее развитие получили в идеологических конструкциях многих неофашистов. Выступая на европейском конгрессе "Союз Великой Европы" в 1977 г. в Саарбрюккене, Левенталь заявил: "Необходимо ввести по всей Европе гражданские и человеческие права. Народы Восточной и Центральной Европы угнетены. Необходима деколонизация Восточной и Центральной Европы"107. Левенталь дальше указывает и пути этой "деколонизации" - ликвидация социалистической системы, создание под эгидой ФРГ "Великой Европы", простирающейся до Урала. Здесь также налицо цепь:
география - человек - политика.
Американец Рей Клайн в книге "Оценка мировой мощи. Расчет стратегических тенденций" предлагает "формулу", посредством которой, по его мнению, можно определить военную мощь любого государства в мире. Одним из первых компонентов в этой формуле стоит территория той или иной страны, которую он называет "критической массой"108.
Солидарен с Клайном западногерманский ученый-международник К. Швейтцер. Исследуя факторы, формирующие внешнюю политику государств, Швейтцер в книге "Хаос или система?" утверждает, что "географическое положение государства всегда оказывало и оказывает решающее влияние на его внешнюю политику как в ее экономическом, так и в военном аспектах"109.
Географическое положение определяет, по автору, политику США, которая имеет три четко выраженных географических направления: южноамериканское, западноевропейско-атлантическое и азиатское. Он не одинок в своих рассуждениях. Американский идеолог Д. Перкинс в работе "Внешняя политика и американский дух", пишет, что США "не свободны от стремления полностью расширить национальные владения посредством силы"110.
Геомарксизм
Своеобразной формой развития немецкой геополитики стал геомарксизм, разработанный учеником Карла Каутского Георгом Энгельбертом Графом (1881-1952).
Если Хаусхофер считал, что "именно рабочие, о жизненном пространстве и просторе для дыхания которых в первую очередь шла речь"111, должны были бы особенно стараться получить "геополитическое образование", то Георг Граф взял на себя задачу распространения геополитического образования под предлогом "дополнения" исторического материализма. Ему казалось, однако, "своевременным включить результаты и методы географических исследований, поскольку они вообще имеют к этому отношение, в систему исторического материализма, которая без этого является незавершенной"112. Он хотел тем самым восполнить пробел, якобы допущенный Карлом Марксом (последнее, согласно Графу, в гораздо меньшей степени относится к Энгельсу). "Ведь остается фактом на сегодняшний день, - писал он, - что с географией в рамках материалистической теории истории до сих пор обращались весьма сурово"'13. "Географические проблемы, отношения, существующие между земным пространством и развитием культуры, были явно чужды Карлу Марксу... Географическое видение и мышление было ему несвойственно; в гораздо большей степени он являлся синтезом философа, политэконома и революционного политика"114.
Ошибка Карла Маркса и многих его учеников состоит, по Графу, как раз в том, что "они уделяли все внимание экономическим и социальным факторам и пренебрегали первичными природными элементами... С другой стороны, следует, конечно... отвергнуть также исключительно географический подход какого-нибудь Ратцеля и многих его учеников, не говоря уже о подчас весьма романтических объяснениях какого-нибудь Монтескье, Бокля и т.д. вплоть до Вилли Хеллпаха"115.
Если "Хаусхофер... с полным правом" требовал "хорошего геополитического воспитания для каждого государственного народа"116, то можно ли тогда быть в претензии к Графу, если он требует такого же воспитания специально для прогрессивного класса "каждого государственного народа". "Но именно пролетариат как восходящий класс, - писал Граф, - заинтересован в геополитическом мышлении и геополитическом обучении... Поэтому воспитание в демократическом духе должно быть также воспитанием геополитического мышления"117.
Граф предпринял попытку усовершенствовать марксизм в той же плоскости, что и его учитель - Каутский, для которого Граф и вспахивал эту "целину исторического материализма". "Уже климат вынуждает государства занять совершенно определенные зоны земли"118, - писал Граф. Можно подумать, что слышишь "подчас .весьма романтические объяснения какого-нибудь Монтескье", который устанавливал уже прямую связь между государством и климатом.
Пытаясь придать значимость "первичным природным элементам", Граф мимоходом, подобно своему учителю Ратцелю, устранил экономическую и социальную сферы. Поэтому его государство несущественно отличается от государства Ратцеля, которое, как я показал, возникает в качестве представителя "интересов всего общества" и живет без производства за счет земли. Граф писал:
"Территория впервые становится государством благодаря людям, которые организованно на ней живут и общаются, питаются здесь, одеваются, размножаются. Подобно тому, как земля выражает вещное отношение государства (Блюнчли), так жители являются его личной основой"119.
"Все мировые державы прошлого погибли из-за недостаточного развития средств общения", - уверяет Граф и приводит пример, согласно которому ни Римская империя, ни империя Карла Великого, ни империя Карла V не могли избежать гибели именно потому, что существовавшие тогда средства общения были слишком примитивны.
"Число людей растет, - цитировал он Ратцеля, - земля... остается той же самой. Следовательно, она должна нести на себе все больше людей и давать больше плодов; поэтому она становится все более желанной и ценной; с каждым поколением история становится все более географичной и территориальной"120. И Граф делал отсюда вывод: "Этим объясняются также последовательные этапы в развитии государства"121.
Граф пишет, что "Фридрих Энгельс был наделен удивительно тонким инстинктом в отношении географического пространства и его влияния на историю и в этом смысле напоминает прямо-таки Ратцеля, а среди позднейших географов - Челлена"122.
О геополитике в ее меняющихся формах никогда нельзя говорить только в прошедшем времени. Пока есть государства, есть и геополитика, даже если это слово не присутствует в официальных речах и документах, В то же время ни один реалистически мыслящий политик не обошел ее вниманием. Так, высокую оценку значения геополитической науки для современного развития межгосударственных отношений находим в книге бывшего министра иностранных дел ФРГ Г.Д. Геншера. Вторую индустриальную революцию автор напрямую связывает с пространственным расширением общечеловеческой деятельности. Она, по мнению Геншера, "требует таких крупных затрат, которые превышают средства и возможности отдельных государств. Развиваются новые формы международного сотрудничества, которые объединяют различные материальные и духовные ресурсы для совместных исследовательских и прикладных целей. Эти тенденции, проявляющиеся в международной кооперации во всех сферах политической жизни, можно определить как переход от классической внешней политики к мировой внутренней политике"123. Эта революция уже привела к освоению всех районов Земного шара, мирового океана, "а также воздушного слоя Земли и Космоса", следовательно, произошло географическое сжатие мирового пространства, требующее и новых форм дипломатии.
§ 3. Новая европейская геополитика
Европейская геополитика как нечто самостоятельное после окончания второй мировой войны практически не существовала. Лишь в течение довольно короткого периода 1959-1968 гг., когда президентом Франции был "континенталист" Шарль де Голль, ситуация несколько изменилась. Начиная с 1963 г. де Голль предпринял некоторые явно антиатлантистские меры, в результате которых Франция вышла из Североатлантического союза и сделала попытки выработать собственную геополитическую стратегию. Но так как в одиночку это государство не могло противостоять талассократическому миру, на повестке дня встал вопрос о внутриевропейском франко-германском сотрудничестве и об укреплении связей с СССР. Отсюда родился знаменитый голлистский тезис - "Европа от Атлантики до Урала". Эта Европа мыслилась как суверенное стратегически континентальное образование - совсем в духе умеренного "европейского континентализма".
Вместе с тем к началу 70-х гг., когда геополитические исследования в США становятся крайне популярными, европейские ученые также начинают включаться в этот процесс, но при этом их связь с довоенной геополитической школой в большинстве случаев уже прервана и они вынуждены подстраиваться под нормы англосаксонского подхода. Так, европейские ученые выступают как технические эксперты международных организаций НАТО, ООН и т.д., занимаясь прикладными геополитическими исследованиями и не выходя за пределы узких конкретных вопросов. Постепенно эти исследования превратились в нечто самостоятельное - в "региональную геополитику", довольно развитую во Франции (школа Ива Лакоста - издателя журнала "Геродот"). Эта "региональная геополитика" абстрагируется от глобальных схем Маккиндера, Мэхэна или Хаусхофера и применяет геополитические методики лишь для описания межэтнических и межгосударственных конфликтов, демографических процессов, также "геополитики политических выборов".
Единственная непрерывная традиция геополитики, сохранившаяся в Европе с довоенных времен, была достоянием довольно маргинальных групп, в той или иной степени связанных с послевоенными националистическими партиями и движениями. В этих узких и политически периферийных кругах развивались геополитические идеи, прямо восходящие к континентализму, школе Хаусхофера и т.д. Это движение совокупно получило название европейских "новых правых". До определенного момента общественное мнение их просто игнорировало, считая "пережитками фашизма". И лишь в последнее десятилетие, особенно благодаря просветительской и журналистской деятельности французского философа Алена де Бенуа, к этому направлению стали прислушиваться и в серьезных научных кругах. Несмотря на значительную дистанцию, отделяющую интеллектуальные круги европейских "новых правых" от властных инстанций и на их "диссидентство", с чисто теоретической точки зрения их труды представляют собой любопытный и достаточно ценный вклад в развитие геополитики. Будучи свободной от рамок политического конформизма, их мысль развивалась относительно независимо и беспристрастно. Причем на рубеже 90-х гг. сложилась такая ситуация, что официальные европейские геополитики (чаще всего выходцы из левых или крайне левых партий) были вынуждены обратиться к "новым правым", их трудам, переводам и исследованиям для восстановления полноты геополитической картины.
Геополитика "новых правых"
"Новые правые" являются одной из немногих европейских геополитических школ, сохранивших непрерывную связь с идеями довоенных немецких геополитиков-континенталистов. Это направление возникло во Франции в конце 60-х гг. и связано с фигурой лидера этого движения - философа и публициста Алена де Бенуа.
"Новые правые" резко отличаются от традиционных французских правых - монархистов, католиков, германофобов, шовинистов, антикоммунистов, консерваторов и т.д. - практически по всем пунктам. "Новые правые" - сторонники "органической демократии", язычники, германофилы, социалисты, модернисты и т.д. Вначале "левый лагерь", традиционно крайне влиятельный во Франции, посчитал это "тактическим маневром" обычных правых, но со временем серьезность эволюции была доказана и признана всеми.
Одним из фундаментальных принципов идеологии "новых правых", аналоги которых в скором времени появились и в других европейских странах, был принцип "континентальной геополитики". В отличие от "старых правых" и классических националистов де Бенуа считал, что принцип централистского "государства-нации" (Etat-Nation) исторически исчерпан и что будущее принадлежит только "Большим пространствам". Причем основой таких "Больших пространств" должны стать не только объединение разных Государств в прагматический политический блок, но вхождение этнических групп разных масштабов в единую "Федеральную Империю" на равных основаниях. Такая "Федеральная Империя" должна быть стратегически единой, а этнически дифференцированной. При этом стратегическое единство должно подкрепляться единством изначальной культуры.
"Большое пространство", которое больше всего интересовало де Бенуа, это - Европа. "Новые правые" считали, что народы Европы имеют общее индоевропейское происхождение, единый исток. Это принцип "общего прошлого". Но обстоятельства современной эпохи, в которой активны тенденции стратегической и экономической интеграции, необходимой для обладания подлинным геополитическим суверенитетом, диктуют необходимость объединения и в чисто прагматическом смысле. Таким образом, народы Европы обречены на "общее будущее". Из этого де Бенуа делает вывод, что основным геополитическим принципом должен стать тезис "Единая Европа ста флагов"124. В такой перспективе, как и во всех концепциях "новых правых", явно прослеживается стремление сочетать "консервативные" и "модернистские" элементы, как "правое" и "левое". В последние годы "новые правые" отказались от такого определения, считая, что они "правые" в такой же степени, в какой и "левые".
Геополитические тезисы де Бенуа основываются на утверждении "континентальной судьбы Европы". В этом он полностью следует концепциям школы Хаусхофера. Из этого вытекает характерное для "новых правых" противопоставление "Европы" и "Запада". "Европа" для них это континентальное геополитическое образование, основанное на этническом ансамбле индоевропейского происхождения и имеющее общие культурные корни. Это понятие традиционное. "Запад", напротив, геополитическое и историческое понятие, связанное с современным миром, отрицающее этнические и духовные традиции, выдвигающие чисто материальные и количественные критерии существования; это утилитарная и рационалистическая, механицистская буржуазная цивилизация. Самым законченным воплощением Запада и его цивилизации являются США.
Из этого складывается конкретный проект "новых правых". Европа должна интегрироваться в "Федеральную Империю", противопоставленную Западу и США, причем особенно следует поощрять регионалистские тенденции, так как регионы и этнические меньшинства сохранили больше традиционных черт, чем мегаполисы и культурные центры, пораженные "духом Запада". Франция при этом должна ориентироваться на Германию и Среднюю Европу. Отсюда интерес "новых правых" к де Голлю и Фридриху Науманну. На уровне практической политики начиная с 70-х гг. "новые правые" выступают за строгий стратегический нейтралитет Европы, за выход из НАТО, за развитие самодостаточного европейского ядерного потенциала.
Относительно СССР (затем России) позиция "новых правых" эволюционировала. Начав с классического тезиса "Ни Запад, ни Восток, ни Европа", они постепенно эволюционировали к тезису "Прежде всего Европа, но лучше даже с Востоком, чем с Западом". На практическом уровне изначальный интерес к Китаю и проекты организации стратегического альянса Европы с Китаем для противодействия как "американскому, так и советскому империализмам" сменились умеренной "советофилией" и идеей союза Европы с Россией.
Геополитика "новых правых" ориентирована радикально антиатлантистски и антимондиалистски. Они видят судьбу Европы как антитезу атлантических и мондиалистских проектов. Надо заметить, что в условиях тотального стратегического и политического доминирования атлантизма в Европе в период холодной войны геополитическая позиция де Бенуа (теоретически и логически безупречная) настолько контрастировала с "нормами политического мышления", что никакого широкого распространения получить просто не могла. Это было своего рода диссидентство, и как всякое диссидентство и нонконформизм имело маргинальный характер. До сих пор интеллектуальный уровень "новых правых", высокое качество их публикаций и изданий, даже многочисленность их последователей в академической европейской среде резко контрастируют с ничтожным вниманием, которое им уделяют властные инстанции и аналитические структуры, обслуживающие власть геополитическими проектами.
Одна из главных тем геополитики "новых правых" - восстановление баланса сил в мире. Под балансом сил в геополитике подразумевается состояние не статического, а динамического равновесия, где допустимы непрерывные колебания в воздействии противостоящих центров политической динамики на стратегическую и геополитическую конфигурацию мировой политики. Речь идет о недопущении роста политической энергии какого-либо центра, когда он начинает угрожать всем остальным. Если взять "осевую линию истории" на востоке Евразии, то по отношению к этому региону есть два глобальных проекта, по которым Урал, Сибирь и Дальний Восток: 1) становятся "продолжением" "Большого пространства" Европы, противостоящего США, и с точностью до наоборот; 2) эти же регионы становятся при наличии туннеля под проливом Беринга "продолжением" "Большого пространства" США, противостоящего Европе.
Первый проект, выдвинутый бельгийцем Жаном Тириаром (1922- 1992), известен с 60-х гг. и называется "Европа до Владивостока" с осью Дублин - Владивосток. Второй проект опубликован в 1992 г. американским политологом Уолтером Мидом, который сделал расчеты по условиям продажи Сибири за 2-3 трлн. дол. Соединенным Штатам. По первому проекту русским предлагается европейское гражданство, политическая и финансовая стабильность, реванш над США. Во втором утверждается, что продажа Сибири Соединенным Штатам является наилучшим способом решения российских проблем, равно как и американских. В этом проекте так же идет речь о принятии сибиряками гражданства США, о праве пользоваться национальными языками в официальном бизнесе и др.
Тириар с начала 60-х гг. был вождем общеевропейского радикального движения "Юная Европа" и считал геополитику главной политологической дисциплиной, без которой невозможно строить рациональную и дальновидную политическую и государственную стратегию. Последователь Хаусхофера и Никиша, он считал себя "европейским национал-большевиком" и строителем "Европейской Империи". Именно его идеи предвосхитили более развитые и изощренные проекты "новых правых".
Жан Тириар строил свою политическую теорию на принципе "автаркии больших пространств". Развитая в середине XIX века немецким экономистом Фридрихом Листом, эта теория утверждала, что полноценное стратегическое и экономическое развитие государства возможно только в том случае, если оно обладает достаточным геополитическим масштабом и большими территориальными возможностями. Тириар применил этот принцип к актуальной ситуации и пришел к выводу, что мировое значение государств Европы будет окончательно утрачено, если они не объединятся в единую Империю, противостоящую США. При этом Тириар считал, что такая Империя должна быть не "федеральной" и "регионально ориентированной", но предельно унифицированной, централистской, соответствующей якобинской модели. Это должно стать мощным единым континентальным государством-нацией. В этом состоит основное различие между воззрениями де Бенуа и Тириара.
В конце 70-х гг. взгляды Тириара претерпели некоторое изменение. Анализ геополитической ситуации привел его к выводу, что масштаб Европы уже не достаточен для того, чтобы освободиться от американской талассократии. Следовательно, главным условием "европейского освобождения" является объединение Европы с СССР. От геополитической схемы, включающей три основные зоны - Запад, Европа, Россия (СССР), - он перешел к схеме только с двумя составляющими - Запад и Евразийский континент. При этом Тириар пришел к радикальному выводу о том, что для Европы лучше выбрать советский социализм, чем англосаксонский капитализм.
Так появился проект "Евро-советской Империи от Владивостока до Дублина"125 . В нем почти пророчески описаны причины, которые должны привести СССР к краху, если он не предпримет в самое ближайшее время активных геополитических шагов в Европе и на Юге. Тириар считал, что идеи Хаусхофера относительно "континентального блока Берлин - Москва - Токио" актуальны в высшей степени и до сих пор. Важно, что эти тезисы Тириар изложил за 15 лет до распада СССР, абсолютно точно предсказав его логику и причины. Тириар предпринимал попытки довести свои взгляды до советских руководителей. Но это ему сделать не удалось, хотя в 60-е гг. у него были личные встречи с Насером, Чжоу Эньлаем и югославскими руководителями. Показательно, что Москва отвергла его проект организации в Европе подпольных "отрядов европейского освобождения" для террористической борьбы с "агентами атлантизма".
Взгляды Жана Тириара лежат в основе ныне активизирующегося нонконформистского движения европейских национал-большевиков ("Фронт европейского освобождения"). Они вплотную подходят к проектам современного русского неоевразийства.
Очень близок к Тириару австрийский генерал Йордис фон Лохаузен. В отличие от Тириара или де Бенуа он не участвует в прямой политической деятельности и не строит конкретных социальных проектов, а ограничивается чисто геополитическим анализом. Его изначальная позиция - та же, что и у национал-большевиков и "новых правых", он - континенталист и последователь Хаусхофера. Лохаузен считает, что политическая власть только тогда имеет шансы стать долговечной и устойчивой, когда властители мыслят не сиюминутными и локальными категориями, но "тысячелетиями и континентами". Его главная книга так и называется "Мужество властвовать. Мыслить континентами"126. Глобальные территориальные, цивилизационные, культурные и социальные процессы, по мнению Лохаузена, становятся понятными только в том случае, если они видятся в "дальнозоркой" перспективе, которую он противопоставляет исторической "близорукости". Власть в человеческом обществе, от которой зависит выбор исторического пути и важнейшие решения, должна руководствоваться очень общими схемами, позволяющими найти место тому или иному государству или народу в огромной исторической перспективе. Поэтому основной дисциплиной, необходимой для определения стратегии власти, является геополитика в ее традиционном смысле - оперирование глобальными категориями, отвлекаясь от аналитических частностей (а не "внутренняя" прикладная геополитика школы Лакоста). Современные идеологии, новейшие технологические и цивилизационные сдвиги, безусловно, меняют рельеф мира, но не могут отменить некоторых базовых закономерностей, связанных с природными и культурными циклами, исчисляемыми тысячелетиями. Такими глобальными категориями являются пространство, язык, этнос, ресурсы и т.д.
Лохаузен предлагает такую формулу власти: "Могущество = сила х местоположение". Он уточняет: "Так как могущество есть сила, помноженная на местоположение, только благоприятное географическое положение дает возможность для полного развития внутренних сил"127. Таким образом, власть (политическая, интеллектуальная и т.д.) напрямую связывается с пространством.
Лохаузен отделяет судьбу Европы от судьбы Запада, считая Европу континентальным образованием, временно подпавшим под контроль талассократии. Но для политического освобождения Европе необходим пространственный (позиционный) минимум. Такой минимум обретается только через объединение Германии, интеграционные процессы в Средней Европе, воссоздание территориального единства Пруссии (разорванной между Польшей, СССР и ГДР) и дальнейшее складывание европейских держав в новый самостоятельный блок, независимый от атлантизма. Важно отметить роль Пруссии. Лохаузен (вслед за Никишем и Шпенглером) считает, что Пруссия является наиболее континентальной, "евразийской" частью Германии и что, если бы столицей Германии был не Берлин, а Кенигсберг, европейская история пошла бы в ином, более правильном русле, ориентируясь на союз с Россией против англосаксонских талассократий. Лохаузен полагает, что будущее Европы в стратегической перспективе немыслимо без России, и наоборот, России (СССР) Европа необходима, так как без нее геополитически она незакончена и уязвима для Америки, чье местоположение намного лучше, а следовательно, чья мощь рано или поздно намного опередит СССР. Лохаузен подчеркивал, что СССР мог иметь на Западе четыре Европы: "Европу враждебную, Европу подчиненную, Европу опустошенную и Европу союзную". Первые три варианта неизбежны при сохранении того курса европейской политики, которую СССР вел на протяжении холодной войны. Только стремление любой ценой сделать Европу "союзной и дружественной" может исправить фатальную геополитическую ситуацию СССР и стать началом нового этапа геополитической истории - этапа евразийского.
Позиция Лохаузена сознательно ограничивается чисто геополитическими констатациями. Идеологические вопросы он опускает. Например, геополитика Руси боярской, России царской или Советского Союза представляет для него единый непрерывный процесс, не зависящий от смены правящего строя или идеологии. Россия геополитически - это хартленд, а следовательно, какой бы в ней ни был режим, ее судьба предопределена ее землями. Лохаузен, как и Тириар, предвидел геополитический крах СССР, бывший, по его мнению, неизбежным при условии сохранения обычного курса. Если у атлантистских геополитиков такой исход рассматривался как победа, Лохаузен видел в этом скорее поражение континентальных сил, но с тем нюансом, что новые возможности, которые откроются после падения советской системы, могут создать благоприятные предпосылки для создания в будущем нового евразийского блока, континентальной империи, так как определенные ограничения, диктуемые марксистской идеологией, были бы в этом случае сняты.
Романтическую версию геополитики излагает известный французский писатель Жан Парвулеско. Впервые геополитические темы в литературе возникают уже у Джорджа Оруэлла, который в антиутопии "1984" описал футурологически деление планеты на три огромных континентальных блока - "Остазия, Евразия, Океания". Сходные темы встречаются у Артура Кестлера, Олдоса Хаксли, Раймона Абеллио и т.д. Парвулеско делает геополитические темы центральными во всех своих произведениях, открывая этим новый жанр - "геополитическую беллетристику".
Концепция Парвулеско вкратце такова128: история человечества есть история могущества, власти. За доступ к центральным позициям в цивилизации, то есть к самому могуществу, стремятся различные полусекретные организации, циклы существования которых намного превышают длительность обычных политических идеологий, правящих династий, религиозных институтов, государств и народов. Эти организации, выступающие в истории под разными именами, Парвулеско определяет как "орден атлантистов" и "орден евразийцев". Между ними идет многовековая борьба, в которой участвуют папы, патриархи, короли, дипломаты, крупные финансисты, революционеры, мистики, генералы, ученые, художники и т.д. Все социально-культурные проявления, таким образом, сводимы к изначальным, хотя и чрезвычайно сложным, геополитическим архетипам. Это доведенная до логического предела геополитическая линия, предпосылки которой ясно прослеживаются уже у вполне рациональных и чуждых мистицизму основателей геополитики как таковой.
Центральную роль в сюжетах Парвулеско играет генерал де Голль и основанная им геополитическая структура, после конца его президентства остававшаяся в тени. Парвулеско называет это "геополитическим голлизмом". Такой "геополитический голлизм" - это французский аналог континентализма школы Хаусхофера. Основной задачей сторонников этой линии является организация европейского континентального блока "Париж - Берлин - Москва". В этом аспекте теории Парвулеско смыкаются с тезисами "новых правых" и "национал-большевиков".
Парвулеско считает, что нынешний исторический этап является кульминацией многовекового геополитического противостояния, когда драматическая история континентально-цивилизационной дуэли подходит к развязке. Он предвидит скорое возникновение гигантской континентальной конструкции - "Евразийской Империи конца", а затем - финальное столкновение с "Империей Атлантики". Этот эсхатологический поединок, описываемый им в апокалиптических тонах, он называет "Endkampf" ("финальная битва"). Любопытно, что в текстах Парвулеско вымышленные персонажи соседствуют с реальными историческими личностями, со многими из которых автор поддерживал (а с некоторыми поддерживает до сих пор) дружеские отношения. Среди них - политики из близкого окружения де Голля, английские и американские дипломаты, поэт Эзра Паунд, философ Юлиус Эвола, политик и писатель Раймон Абеллио, скульптор Арно Брекер, члены оккультных организаций и т.д.
Несмотря на беллетристическую форму, тексты Парвулеско имеют огромную собственно геополитическую ценность, так как ряд его статей, опубликованных в конце 70-х, до странности точно описывает ситуацию, сложившуюся в мире лишь к середине 90-х.
Полной противоположностью "геополитическому визионеру" Парвулеско является бельгийский геополитик и публицист Робер Стойкерс, издатель двух престижных журналов "Ориентасьон" и "Вулуар". Стойкерс подходит к геополитике с сугубо научных, рационалистических позиций, стремясь освободить эту дисциплину от всех "случайных" напластований. Но, следуя логике "новых правых" в академическом направлении, он приходит к выводам, поразительно близким "пророчествам" Парвулеско.
Стойкерс также считает, что социально-политические и особенно дипломатические проекты различных государств и блоков, в какую бы идеологическую форму они ни были облечены, представляют собой косвенное и подчас завуалированное выражение глобальных геополитических проектов. В этом он видит влияние фактора "Земли" на человеческую историю. Человек - существо земное (создан для земли). Следовательно, земля, пространство предопределяют человека в наиболее значительных его проявлениях. Это предпосылка для "геоистории".
Континенталистская ориентация является приоритетной для Стойкерса; он считает атлантизм враждебным Европе, а судьбу европейского благосостояния связывает с Германией и Срединной Европой129. Стойкерс - сторонник активного сотрудничества Европы со странами третьего мира и особенно с арабским миром.
Вместе с тем он подчеркивает огромную значимость Индийского океана для будущей геополитической структуры планеты. Он определяет Индийский океан как "Срединный Океан", расположенный между Атлантическим и Тихим. Индийский океан находится строго посредине между восточным побережьем Африки и тихоокеанской зоной, в которой расположены Новая Зеландия, Австралия, Новая Гвинея, Малайзия, Индонезия, Филиппины и Индокитай. Морской контроль над Индийским океаном является ключевой позицией для геополитического влияния сразу на три важнейших "Больших пространства" - Африку, южно-евразийский римленд и тихоокеанский регион. Отсюда вытекает стратегический приоритет некоторых небольших островов в Индийском океане - особенно Диего-Гарсия, равноудаленного от всех береговых зон.
Стойкерс утверждает, что Индийский океан является той территорией, на которой должна сосредоточиться вся европейская стратегия, так как через эту зону Европа сможет влиять и на США, и на Евразию, и на Японию. С его точки зрения, решающее геополитическое противостояние, которое должно предопределить картину будущего XXI века, будет разворачиваться именно на этом пространстве.
Стойкерс активно занимается историей геополитики, ему принадлежат статьи об основателях этой науки в новом издании Брюссельской энциклопедии.
Активный геополитический центр континенталистской ориентации существует и в Италии. Здесь после второй мировой войны больше чем в других европейских странах получили распространение идеи Карла Шмитта, и благодаря этому геополитический образ мышления стал весьма распространенным. Кроме того, именно в Италии более всего было развито движение "Юная Европа" Жана Тириара и, соответственно, идеи континентального национал-большевизма.
Среди многочисленных политологических и социологических "новых правых" журналов и центров, занимающихся геополитикой, особый интерес представляет миланский "Орион", где в течение последних 10 лет регулярно публикуются геополитические анализы доктора Карло Террачано. Террачано выражает наиболее крайнюю позицию европейского континентализма, вплотную примыкающую к евразийству.
Террачано полностью принимает картину Маккиндера и Мэхэна и соглашается с выделенным ими строгим цивилизационным и географическим дуализмом. При этом он однозначно встает на сторону хартленда, считая, что судьба Европы целиком и полностью зависит от судьбы России и Евразии, от Востока. Континентальный Восток - это позитив, атлантический Запад - негатив. Столь радикальный подход со стороны европейца является исключением даже среди геополитиков континентальной ориентации, так как Террачано даже не акцентирует особо специальный статус Европы, считая, что это является второстепенным моментом перед лицом планетарного противостояния талассократии и теллурократии. Он полностью разделяет идею единого евразийского государства, "Евро-советской Империи от Владивостока до Дублина", что сближает его с Тириаром, но при этом он не разделяет свойственного Тириару "якобинства" и "универсализма", настаивая на этнокультурной дифференциации и регионализме, что сближает его, в свою очередь, с Аденом де Бенуа.
Акцентирование русского фактора сочетается у Террачано с другим любопытным моментом: он считает, что важнейшая роль в борьбе с атлантизмом принадлежит исламскому миру, особенно явно антиамериканским режимам: иранскому, ливийскому, иракскому и т.д. Это приводит его к выводу, что исламский мир является в высшей степени выразителем континентальных геополитических интересов. При этом он рассматривает в качестве позитивной именно фундаменталистскую версию ислама.
Окончательная формула, которая резюмирует геополитические взгляды доктора Террачано, такова: Россия и исламский мир против США130. Европу Террачано видит как плацдарм русско-исламского антимондиалистского блока. С его точки зрения, только такая радикальная постановка вопроса может объективно привести к подлинному европейскому возрождению.
Сходных с Террачано взглядов придерживаются и другие сотрудники "Ориона" и интеллектуального центра, работающего на его базе (профессор Клаудио Мутти, Мауриццио Мурелли, социолог Алессандра Колла, Марко Баттарра и т.д.). К этому национал-большевистскому направлению тяготеют и некоторые левые, социал-демократические, коммунистические и анархистские круги Италии - газета "Уманита", журнал "Нуови Ангулациони" и т.д.
Неомондиализм
Течением, противостоящим геополитики "новых правых", является европейский неомондиализм. Данное направление не является прямым продолжением исторического мондиализма, который изначально предполагал присутствие в конечной модели левых социалистических элементов. Это промежуточный вариант между собственно мондиализмом и атлантизмом.
Существуют более детальные версии неомондиализма. Одной из ярких является футурологическая геополитическая концепция, разработанная миланским Институтом международных политических исследований (ISPI) под руководством профессора Карло Санторо.
Согласно модели Санторо, в настоящий момент человечество пребывает в переходной стадии от биполярного мира к мондиалистской версии многополярности (понятой геоэкономически, как у Аттали). Международные институты (ООН и т.д.), которые для оптимистического мондиализма Фукуямы представляются достаточно развитыми, чтобы стать ядром "Мирового Правительства", Санторо представляются, напротив, недействительными и отражающими устаревшую логику двухполярной геополитики. Более того, весь мир несет на себе устойчивый отпечаток холодной войны, геополитическая логика которой остается доминирующей. Санторо предвидит, что такая ситуация не может не кончиться периодом цивилизационных катастроф.
Далее он излагает предполагаемый сценарий этих катастроф:
7. Дальнейшее ослабление роли международных институтов.
2. Нарастание националистических тенденций среди стран, входивших в Варшавский договор, и в третьем мире. Это приводит к хаотическим процессам.
3. Дезинтеграция традиционных блоков (это не затрагивает Европы) и прогрессирующий распад существующих государств.
4. Начало эпохи войн малой и средней интенсивности, в результате которых складываются новые геополитические образования.
5. Угроза планетарного хаоса заставляет различные блоки признать необходимость создания новых международных институтов, обладающих огромными полномочиями, что фактически означает установление Мирового Правительства.
6) Окончательное создание планетарного государства под эгидой новых международных инстанций (Мировое Правительство)131.
Эта модель является промежуточной между мондиалистским оптимизмом Фрэнсиса Фукуямы и атлантическим пессимизмом С. Хантингтона.
Среди европейских авторов есть и прямой аналог теории Фукуямы. Так, Жак Аттали, бывший долгие годы личным советником президента Франции Франсуа Миттерана, а также некоторое время директором Европейского банка реконструкции и развития, разработал сходную теорию в своей книге "Линии горизонта".
Аттали считает, что в настоящий момент наступает "Третья эра" - эра денег, которые являются универсальным эквивалентом ценности, так как, приравнивая все вещи к материальному цифровому выражению, с ними предельно просто управляться наиболее рациональным образом. Такой подход сам Аттали связывает с наступлением мессианской эры, понятой в иудейско-каббалистическом контексте (подробнее этот аспект он развивает в другой книге, специально посвященной мессианству, - "Он придет"). Это отличает его от Фукуямы, который остается в рамках строгого прагматизма и утилитаризма.
Жак Аттали предлагает свою версию будущего, которое "уже наступило". Тотальное господство на планете единой либерально-демократической идеологии и рыночной системы вместе с развитием информационных технологий приводит к тому, что мир становится единым и однородным, геополитические реальности, доминировавшие на протяжении всей истории, в "Третьей эре" отступают на задний план. Геополитический дуализм отменяется.
Но единый мир получает все же новую геополитическую структуризацию, основанную на сей раз на принципах геоэкономики. Впервые концепции геоэкономики были развиты историком Фритцем Реригом, а популяризировал ее Фернан Бродель.
Геоэкономика - это особая версия мондиалистской геополитики, которая рассматривает приоритетно не географические, культурные, идеологические, этнические, религиозные и т.д. факторы, составляющие суть собственно геополитического подхода, но чисто экономическую реальность в ее отношении к пространству. Для геоэкономики совершенно не важно, какой народ проживает там-то и там-то, какова его история, культурные традиции и т.д. Все сводится к тому, где располагаются центры мировых бирж, полезные ископаемые, информационные центры, крупные производства. Геоэкономика подходит к политической реальности так, как если бы "Мировое Правительство" и единое планетарное государство уже существовали.
На основе геоэкономического подхода Аттали выделяет три важнейших региона, которые в едином мире станут центрами новых экономических пространств:
1. Американское пространство, объединившее окончательно обе Америки в единую финансово-промышленную зону.
2. Европейское пространство, возникшее после экономического объединения Европы.
3. Тихоокеанский регион, зона "нового процветания", имеющая несколько конкурирующих центров - Токио, Тайвань, Сингапур и Т.Д.132
Между этими тремя мондиалистскими пространствами, по мнению Аттали, не будет существовать никаких особых различий или противоречий, так как и экономический, и идеологический тип будет во всех случаях строго тождественным. Единственная разница - чисто географическое месторасположение наиболее развитых центров, которые будут концентрически структурировать вокруг себя менее развитые регионы, расположенные в пространственной близости. Такая концентрическая реструктуризация сможет осуществиться только в "конце истории" или, в иных терминах, при отмене традиционных реальностей, диктуемых геополитикой.
Цивилизационно-геополитический дуализм отменяется. Отсутствие противоположного атлантизму полюса ведет к кардинальному переосмыслению пространства. Наступает эра геоэкономики.
В модели Аттали нашли свое законченное выражение те идеи, которые лежали в основании "Трехсторонней комиссии", которая и является концептуально-политическим инструментом, разрабатывающим и осуществляющим подобные проекты.
Географическая идеология
Представляет интерес разбор геополитики как географической идеологии, предпринятый одним из крупнейших теоретиков современного либерализма Реймоном Прокол" (1905-1983) и опирающийся на его же теорию мира и войны в международных отношениях 133.
Арон считает, что пространство можно рассматривать как среду, как театр и как ставку внешней политики. Для стратега, прогнозирующего варианты войны, пространство не является, например, климатической или геологической средой. Для него это - театр, то есть упрощенное, абстрактное, стилизованное для определенной цели пространство. Географическое пространство, следовательно, может быть понято как схематический кадр (театр) мировой политики именно в той мере, в какой геополитика предлагает перспективу в динамике истории (в последовательности исторических событий). Поскольку этот кадр сам по себе почти никогда не определяет полностью развитие международных отношений, геополитическая перспектива всегда частично деградирует в оправдывающую идеологию.
Геополитик, согласно Арону, рассматривает географическую среду как место дипломатической и военной "игры". Среда упрощается до абстрактного кадра - театра, а население превращается в актеров, появляющихся, исчезающих, передвигающихся на мировой сцене. Что же геополитик удерживает из конкретной (динамической) реальности в сценическом схематизме? Внешнеполитическая деятельность превращается у него в инструмент, в средство, а геополитическая перспектива трансформируется в цель. Ресурсы - человеческие, производственные, армия - мобилизуются для целей экспансии. Само пространство - в количественных или качественных измерениях - становится ставкой в борьбе между человеческими коллективами. Теперь достаточно убедить народ в том, что судьбы нации и страны зависят от земель, шахт или заводов, расположенных вне границ данного государства, и приписать народу "естественное желание экспансии", .как пространство превращается в ставку в борьбе между государствами и уже не является театром международной политики. В этом и состоит суть "географической" идеологии, основанной на натуралистической философии. Теперь становится понятнее один из стержней нацистской пропаганды:
"Народ без пространства".
В истории геополитической мысли Арон выделяет две идеологии "пространства-ставки" (пространства как ставки) в борьбе между государствами в зависимости от того, ссылаются ли на "необходимость" экономическую или стратегическую. Идеология "жизненного пространства" связана с первой из "необходимостей", идеология "естественных границ" - со второй. Первая всегда имела успех в Германии, вторая - во Франции. Ратцель подготовил условия для создания первой, Маккиндер - для второй. Первая требовала, чтобы славянские народы производили продовольствие для немецкого населения и сырье для немецкой индустрии. Сегодня во многом по аналогичной формуле построено капиталистическое международное разделение труда: высокоразвитые империалистические государства производят промышленную продукцию, а развивающиеся страны - сырье для нее. Суть осталась прежней. Идеология "естественных границ", ссылающаяся на стратегическую или военную "необходимость" присоединить к территории государства провинцию или область соседней страны, сходна по сути с идеологией "жизненного пространства".
Применительно к ядерно-космическому веку, считает Арон, стабильность политических границ мало зависит от физических и стратегических особенностей территории, по которой они проходят. Ни один естественный барьер уже не гарантирует от агрессии. Стабильность политических границ сегодня определяется всем комплексом экономических и политических отношений между государствами, которые эти границы разделяют. Если политические границы соответствуют политическим реальностям эпохи, то не являются объектом конфликта.
Арон претендует на объяснение места и роли геополитики в совокупности международных отношений. "Геополитика, - пишет он, - сочетает географическую схематизацию дипломатическо-стратегических отношений с географическо-экономическим анализом ресурсов, с интерпретацией дипломатических отношений в зависимости от образа жизни и среды обитания людей (народы оседлые, кочевые, сухопутные, морские)"134. В этом определении географическое пространство выступает для стратега в качестве схематического кадра, театра, ставки внешней политики, ибо место действия стратега - поле битвы. Всегда существует геополитическая перспектива, нацеленная на оправдание действий стратега (солдата). Ею в качестве "географической" идеологии руководствуется дипломат, и с ее помощью высвечивается будущее поле боя для стратега.
В рассмотренной концепции игнорируется ключевое понятие теории международных отношений. Им является понятие динамической международной среды. Международные отношения следует рассматривать не в статике, а в динамике, то есть в постоянном движении135. При анализе геополитики Арон исходит из эмпирической теории определенного класса международных отношений, сконцентрированных вокруг двух категорий - мира и войны. Это исключительно важные категории, но они не отражают всей сложности международной обстановки. Нет анализа классовых сил, которые в конечном итоге определяют состояние современной системы международных отношений. Отделяя дипломата от стратега (которого неверно отождествлять с солдатом), Арон видит идеальный выход в ликвидации той дипломатическо-стратегической системы, которой он занимался, как заметил один из его критиков, с упорством пристрастного политического наблюдателя откровенно антикоммунистического толка136. Взамен ее Арон предлагает для ядерно-космического века "глобальную модель" без идеологий и "утративших" былое значение политических границ.
Влияние теории Арона на геополитические исследования западных географов137, политологов138 очевидно. Ею объясняют механизм трансформации геополитики как "географической" идеологии в геостратетию. В простейшем виде его описал американский исследователь международных отношений Р. Алиано: "Внешняя политика является стратегией государств в их международной (или геополитической) внешней среде и направлена на достижение благоприятного распределения глобальных величин"139. Геополитика выполняет роль идеологии, геостратегия - внешней политики.
Наиболее далеко идущую попытку пересмотра характерных для новой европейской геополитики идей в ракетно-ядерный век предпринял французский генерал и исследователь П. Галлуа. Прежде всего обращает на себя внимание отказ Галлуа от географического и энвайронментального детерминизма. По его мнению, важными параметрами геополитического измерения современного мира наряду с пространственно-территориальными характеристиками государства являются появление и распространение ракетно-ядерного оружия, которое как бы уравнивает силу владеющих им государств независимо от их географического положения, размеров, удаленности друг от друга и т.д. Галлуа обратил внимание также на тот факт, что восхождение средств массовой информации и телекоммуникации, а также всевозрастающее непосредственное вмешательство масс населения в политический процесс чреваты далеко идущими последствиями для геополитического будущего человечества140. Заслугой Галлуа является также то, что помимо суши, морей и воздушного пространства он включил освоение космического пространства в качестве важного параметра геополитики.
Журнал "Геродот"
Геополитический ренессанс в Европе во многом связан с деятельностью географа Ива Лакоста, который в 1976 г. основал журнал "Геродот", где впервые в послевоенной Европе (за исключением Германии) стали регулярно публиковаться геополитические тексты. Особо следует подчеркнуть, что во главе геополитического издания встал человек, близкий к левым политическим кругам, тогда как до этого момента геополитикой в Европе занимались лишь довольно маргинальные правые, националистические круги. Интерес к геополитике географов-"радикалов" левого толка начал расти после массовых антиимпериалистических и антивоенных выступлений в мае 1968 г. в Париже, проходивших часто под маоистскими, троцкистскими и анархистскими лозунгами141.
В 1983 г. журнал "Геродот" вводит в название подзаголовок - "Журнал географии и геополитики", и с этого момента начинается вторая жизнь геополитики, отныне признанной официально в качестве особой политологической дисциплины, помогающей в комплексном анализе ситуации.
Журнал публикует острые статьи по широкому кругу глобальной и региональной геополитической проблематики (современная тематика включает немецкую геополитику, ближневосточную геополитику, геополитику моря и геополитику ислама). В переработанном и дополненном новом издании известной книги Лакоста "География, ее служение в первую очередь делу войны"142 по сравнению с ее первым изданием также больше внимания уделено геополитике. В 1983 г. вышла книга П.-Н. Жиро "Геополитика минеральных ресурсов"143, в 1984 г. - "Геополитика меньшинств" П. Жоржа144, в 1996 г. - "Геополитика регионов Франции" Лакоста145.
Лакост и его коллеги по "Геродоту" рассматривают географию как всю политическую географию на всех уровнях, от локального до глобального. В этом значении геополитика выполняет в первую очередь функцию идеологического обеспечения внутри- и внешнеполитических интересов верхушечных групп во всех государствах. Таким образом, геополитика выступает как строго идеологическая область знания, имеющая в основном военное и геостратегическое применение. Эти сферы приложения, считают они, скрыты в структуре предмета академической географии, часто претендующей на идеологический "нейтралитет" и "надклассовую объективность". Задачей "радикальной" географии объявляется критика, ставящая целью не только разоблачение идеологической функции географии, но и разработку альтернативной революционной методологии, на базе которой география будет служить делу освобождения людей от "всякой" власти и создания общества "без власти". Такая трактовка "Геродотом" геополитики созвучна известной формуле радикализма, предложенной его известным теоретиком Аденом: "Любая власть реакционна"146.
Директор Европейской геополитической обсерватории М. Фуше считает, что порочна не сама геополитика, а та искаженная форма, которую она приняла на службе агрессивной политики147. Современные толковые словари все еще определяют геополитику как "изучение связи между естественно-географическими условиями и политикой государств". Французские исследователи Фуше и Лакост категорически не соглашаются с таким толкованием, которое несет не себе печать традиционных воззрений довоенной германской школы и сводится к ошибочному принципу географического детерминизма. Во взаимодействии политических и географических факторов определяющая роль принадлежит скорее политике, которая не только имеет дело с пространством, но часто преобразует его.
Журнал "Геродот" выдвинул принципиально новую концепцию геополитики. Ее сторонники считают пространство и границы пассивными и нейтральными элементами. Более того, они видят свой долг в том, чтобы противостоять потенциально опасным представлениям, связывающим величие той или иной страны с территориальными вопросами.
Для геополитических исследований французских "радикалов" характерно в целом признание определяющего значения экономического фактора в общественно-политическом развитии. Пристальное внимание уделяется изучению культурных вариаций, в частности культурных ландшафтов148 между единицами различного пространственного и политического ранга. В русле французской географической традиции акценты делаются на региональные исследования, многие из которых демонстрируют, как детализированный географический анализ, когда он тесно связан с историческими и политологическими изысканиями, помогает разъяснению геополитических проблем. Лакост уделяет также внимание истории геополитики и географии, чтобы понять объективно существующее между ними отличие и вытекающие из него последствия149.
Различия в подходе к геополитическому анализу международной обстановки между французскими и англо-американскими "радикалами" очевидны. Соответствующая англо-американская литература шире по теоретическим аспектам и менее значительна по региональным исследованиям, французская - наоборот. Однако в контексте современного кризиса в Центральной Америке появляются исследования географов, интегрирующие стороны обоих подходов, пытающиеся показать, "как географическая основа может пролить свет на геополитический анализ"150.
Ив Лакост стремится адаптировать геополитические принципы к современной ситуации. Сам Лакост не разделяет ни "органицистского подхода", свойственного континенталистской школе, ни чисто прагматического и механицистского геополитического утилитаризма идеологов "морской силы". С его точки зрения, геополитические соображения служат, лишь для "оправдания сопернических устремлений властных инстанций относительно определенных территорий и населяющих их людей"131. Это может касаться как международных отношений, так и узко региональных проблем.
У Лакоста геополитика становится лишь инструментом анализа конкретной ситуации, а все глобальные теории, лежащие в основе этой дисциплины, низводятся до относительных, исторически обусловленных понятий.
Таким образом, Лакост предлагает совершенно новое определение геополитики, фактически - новую дисциплину. Это не континентальное мышление, основанное на фундаментальном планетарном цивилизационно-географическом дуализме и сопряженное с глобальными идеологическими системами, а использование некоторых методологических моделей традиционных геополитиков в общем контексте, но взятых в данном случае как нечто самостоятельное. Это "деглобализация" геополитики, сведение ее к узкому аналитическому методу. Такая геополитика получила название "внутренняя геополитика" (la geopolitique interne), так как она занимается в основном локальными проблемами.
Разновидностью такой внутренней геополитики является специальная методика, разработанная для изучения связи политических симпатий населения и территории, на которой данное население проживает. Провозвестником такого подхода был француз Андре Зигфрид (1875-1959), политический деятель и географ. Ему принадлежат первые попытки исследовать "внутреннюю геополитику" применительно к политическим симпатиям тех или иных регионов. К нему восходят первые формулировки закономерностей, которые легли в основу "электоральной геополитики" новой школы Ива Лакоста. Зигфрид писал: "Каждая партия или, точнее, каждая политическая тенденция имеет свою привилегированную территорию; легко заметить, что подобно тому, как существуют геологические или экономические регионы, существуют также политические регионы. Политический климат можно изучать так же, как и климат природный. Я заметил, что, несмотря на обманчивую видимость, общественное мнение в зависимости от регионов сохраняет определенное постоянство. Под постоянно меняющейся картиной политических выборов можно проследить более глубокие и постоянные тенденции, отражающие региональный темперамент"152.
В школе Лакоста эта теория получила систематическое развитие и стала привычным социологическим инструментом, который широко используется в политической практике.
Ив Лакост поставил своей задачей привнести в геополитику новейшие критерии, свойственные информационному обществу. Наибольшим значением среди информационных систем, прямо влияющих на геополитические процессы, обладают средства массовой информации, особенно телевидение. В современном обществе доминирует не концептуально-рациональный подход, но яркость "образа" ("имиджа"). Политические, идеологические и геополитические воззрения формируются у значительной части общества исключительно на основании телекоммуникаций. Медиатический "образ" является атомарным синтезом, в котором сосредоточены сразу несколько подходов - этнический, культурный, идеологический, политический. Синтетическое качество "имиджа" сближает его с теми категориями, которыми традиционно оперирует геополитика.
Информационный репортаж из какой-нибудь горячей точки, о которой ничего не известно, например жителю Капитолия, должен за кратчайшее время представить географический, исторический, религиозный, экономический, культурный, этнический профиль региона, а также расставить акценты в соответствии с узко заданной политической целью. Таким образом, профессия журналиста (особенно тележурналиста) сближается с профессией геополитика. Масс-медиа в современном обществе играют уже не чисто вспомогательную роль, как раньше, но становятся мощнейшим самостоятельным геополитическим фактором, способным оказывать сильное влияние на исторические судьбы народов.
Существует еще одно направление в рамках общего процесса "возрождения" европейской геополитики - история геополитики. Оно не является в полном смысле слова геополитическим, так как ставит своей задачей историческую реконструкцию этой дисциплины, работу с источником, хронологию, систематизацию, библиографические данные и т.д. В некотором смысле это "музейный подход", не претендующий ни на какие выводы и обобщения применительно к актуальной ситуации. Такая историческая линия представлена в первую очередь трудами Пьер-Мари Голлуа и таких авторов, как Эрве Куто-Бегари, Жерар Шальян, Ганс-Адольф Якобсен и т.д. В рамках этой инициативы переиздаются тексты классиков геополитики - Маккиндера, Мэхэна, Челлена, Хаусхофера и т.д. Такого рода исторические исследования часто публикуются во французском журнале "Геродот" и новом итальянском геополитическом журнале "Limes", издаваемом Лучо Карачоло и Мишелем Каренманном при участии того же Лакоста.
Прикладная или "внутренняя геополитика", развиваемая Ивом Лакостом, а также другими крупными специалистами - Мишелем Коренманном, Поль-Мари де ли Горе и т.д., - характерна для современной европейской политологии и сознательно избегает концептуальных обобщений и футурологических разработок. В этом принципиальное отличие всего этого направления, особенно развитого во Франции и Италии, от собственно атлантистских и мондиалистских школ, находящихся в США и Англии.
Прикладная геополитика сохраняет с исторической, довоенной геополитикой гораздо меньше связей, нежели атлантизм и мондиализм, не говоря уже о континенталистской традиции. Это чисто аналитическая, политологическая, социологическая методика, и не более того. Поэтому между ней и планетарными глобальными проектами собственно геополитиков следует делать различие. В сущности, речь идет о двух дисциплинах, которые сближает только терминология и некоторые методы. Игнорируя геополитический дуализм, считая его либо преодоленным, либо несущественным, либо просто выходящим за рамки основного предмета изучения, "прикладная геополитика" перестает быть геополитикой в собственном смысле этого слова и становится лишь разновидностью статистико-социологической методики153.
География как альтернатива геополитике
Книга Жана Готтмана "Политика государств и их география" (1952) подводит итог полувековому развитию геополитики во Франции. Отметим, что Готтман предпочитал говорить о политической географии, а термин "геополитика" связывает исключительно с именами Ратцеля, Хаусхофера, Маккиндера и Спикмена. В своих работах Готтман подверг критике труды этих столпов геополитики, выдвинув собственную концепцию, основанную во многом на теоретических положениях Видаль де ла Блаша.
Неприятие Готтманом геополитических построений немецкой школы было связано прежде всего с использованием геополитических концепций Ратцеля и Хаусхофера в идеологии и практике нацизма. Именно стараниями этих авторов, по мнению Готтмана, геополитика быстро вышла за рамки политической географии и пыталась охватить все политические науки, стать философией и методологией политических исследований. Геополитика вторглась и в область военной теории, превратившись, по его словам, в "науку подготовки к войне". Геополитика, как писал Готтман, строилась на "обожествлении государства, рассматриваемого в качестве инструмента природы и провидения, а зачастую и как биологический организм"154. Понятие Ратцеля "чувство пространства", которым обладают лишь великие народы, и тезис о том, что государство последовательно расширяет свое жизненное пространство, подчиняясь "закону растущих территорий", отмечал Готтман, не нужно было слишком сильно видоизменять, чтобы прийти к идеям сторонников германского фашизма. История остановилась бы, подчеркивал Готтман, если бы развивалась по законам Ратцеля155. Нельзя не отметить справедливости ради, что далеко не все в творчестве Ратцеля заслуживает столь жесткой критики. Многие наблюдения и открытия немецкого автора в переосмысленном виде были развиты, в том числе и французскими политическими географами, например уже упомянутый тезис Ратцеля о всемирной истории как "последовательном процессе дифференциации". Однако тут мы вновь сталкиваемся с двумя разными направлениями теоретической мысли, во многом обусловленными геополитическим положением соответствующих государств - Франции и Германии.
Рассматривая концепцию английского геополитика Маккиндера, Готтман отмечает, что Маккиндером была предпринята попытка представить в академической форме давно известную доктрину противостояния морской державы и державы континентальной. Причем известна она прежде всего в своем политическом виде, как реальное противостояние политики Англии и России, начиная по крайней мере с XVHI века. Неизменным принципом английской политики был следующий: Великобритания - великая морская держава, стремящаяся к господству на морях, доминированию на океанических путях, к контролю над проливами и, наконец, на Европейском континенте - к обеспечению равновесия между двумя главными континентальными державами. Для России была характерна другая, но столь же ясная и во многом географически детерминированная формула - удержание за собой евразийских пространств и стремление к выходам к открытым морям и незамерзающим портам. Концепция Маккиндера, по словам Готтмана, это скорее политическая доктрина, противостоящая евразийской политической доктрине России. И если противоречия между французскими и германскими геополитическими концепциями были в основном теоретическими, то специфика английской и российской геополитических доктрин проявлялась скорее в конкретной политике в течение последних веков156. Политический смысл концепции Маккиндера на деле был гораздо сложнее. Она была не столько антироссийской, сколько антигерманской. Маккиндер предвидел столкновение двух главных континентальных держав Германии и России в борьбе за хартленд и рассматривал эту перспективу прежде всего с точки зрения интересов Англии, которая должна будет в этой схватке держать сторону России. Что касается сугубо теоретического противостояния германской и французской концепций, о котором писал в 50-е гг. Готтман, то следует еще раз подчеркнуть и политический аспект их противостояния. Опыт Третьего рейха в какой-то мере может быть назван проверкой на практике идей Ратцеля и его последователей. Французская геополитическая концепция также имела свой политический смысл, став впоследствии теоретической основой для осмысления и проведения в жизнь западноевропейской интеграции.
В своей книге "Политика государств и их география" Готтман значительное место уделяет понятию пространства, доказывая, что размеры территории государства отнюдь не пропорциональны его могуществу. Главный политический смысл, по его мнению, имеет прежде всего географическое положение территории, ее организация, отношение этой территории к коммуникациям. Действительно, тот факт, что европейские державы с довольно ограниченной территорией в течение веков доминировали в политической жизни человечества и смогли создать империи, размеры которых многократно превышали территории метрополий, является, по Готтману, самоочевидным137. Основной характеристикой расположения территории, считает Готтман, является ее отношение к морю и континентальным пространствам. Большинство цивилизаций зародилось на побережье. Ценность морского расположения государства подчеркивали многие геополитики, в том числе Ратцель и Маккиндер. Развитие морской мощи было одной из главных целей Германии со времен Бисмарка, а России - с петровских времен. Французский политический географ А. Деманжон в книге "Упадок Европы" (1920) также подчеркивал необходимость возвращения Франции к морской политике158.
Характерными чертами морских государств в отличие от государств континентальных были, по мнению Готтмана, большая свобода, терпимость и меньшая склонность к автократическим и абсолютистским формам правления, чем в континентальных образованиях. Выделяя этот исторический феномен, Готтман связывает его с характером коммуникационных связей прибрежных (морских) и континентальных государств. Море с самого рождения цивилизаций служило главной ареной связей, контактов, движения армий, людей, идей, товаров. Море связывало самые различные климатические регионы, расширяло горизонт представлений прибрежных жителей об ойкумене, о родственных и близких народах, об их антиподах. Эта постоянная возможность связей, контактов, обменов плюс свобода мореплавания, подтвержденная впоследствии Римским правом, давали несомненные преимущества для побережья, способствуя значительному разнообразию, а тем самым и большей терпимости, дифференциации, а значит, использованию опыта других, заимствованиям и в конечном счете отбору, вариантности развития. Характерно при этом, что побережье почти всегда испытывало влияние со стороны других прибрежных народов и государств, но отнюдь не континентальных.
Островное положение - лишь частный случай, по мнению Готтмана. Не обязательно быть островом в буквальном смысле, чтобы пользоваться всеми преимуществами морского положения. Пример Макао, Гонконга в этом отношении весьма показателен. Островное положение имеет лишь одно явное преимущество - большая свобода в выборе отношений с различными государствами и народами, В отличие от морских государств и народов, континентальные, по Готтману, имеют менее разветвленные, менее интенсивные и менее разнообразные контакты, связи, обмены. Отсюда и характерные черты континентального развития159. Таким образом, подчеркивает Готтман, характеристики расположения той или иной территории, будь то морские или континентальные народы и государства, определяются прежде всего по отношению к взаимодействию, к движению людей, армий, товаров, капиталов, идей, а также к основным коммуникационным линиям. Поэтому центральным понятием политической географии должно стать, согласно концепции Готтмана, понятие "circulation" (с франц. - движение, передвижение, взаимодействие, циркуляция, оборот)160 . В дальнейшем Готтман в качестве синонима понятия "circulation" использовал иногда термин "communication". Физико-географические характеристики определяют сам характер и возможности коммуникаций, и наиболее важным является распределение на земном шаре морей и земли. Различные географические условия Готтман поэтому рассматривает прежде всего с точки зрения воздействия на возможность коммуникаций.
Другим центральным понятием концепции Готтмана является понятие "iconographic", которое как и русское понятие "иконография" означает систему символов, используемых в иконописи, определяющих главный смысл иконописного образа, при этом свобода и разнообразие в подходе к образу возможны, но четко ограничены символическими и смысловыми рамками. Это понятие Готтман использует взамен понятия Видаль де ла Блаша "образы жизни" (genres de vie), развивая положения основателя французской политической географии. По Готтману, иконография - это воплощение ключевой государственной идеи в государственных символах - флаге, гербе, гимне, идеологических атрибутах, с помощью которых в гражданах культивируются чувства национальной общности и самоидентификации с государством. В качестве государственной идеи могут выступать возвращение утраченных территорий, объединение этнической группы в пределах одного государства, защита уязвимого участка государственной границы и др. "Иконографии" самых различных сообществ обязательно включают следующие элементы: прежде всего религиозные особенности, политическое прошлое и социальную организацию161. Готтман подчеркивает, что "образы жизни" отдельных локальных общностей на определенной стадии уже не определяются физико-географическими условиями, а воспроизводятся как типичные для той или иной общности, причем воспроизводятся все больше в системе символов, иногда отрываясь от реальных условий, породивших их много веков и даже тысячелетий назад. Среди множества примеров, приведенных Готтманом, выделим, в частности, жителей мегаполиса, сохраняющих условности тех "образов жизни", наследниками которых они являются, или англичан в Новой Зеландии, обустроивших страну уже по готовому образцу, или русских, осваивавших Сибирь и Дальний Восток и принесших туда свои системы символов. Сила этих систем символов, "иконографии" отдельных цивилизационных общностей, определяется тем, что они суть духовные образования, трансформировать которые практически невозможно, и, таким образом, политическое единство или политическая разобщенность уходят своими корнями в сферу духа (esprit), самосознания. Готтман тем самым продолжает традиции, заложенные Видаль де ла Блашем, который определял нацию как,, "гармоническое сочетание различных образов жизни". У Готтмана речь идет о совместимых системах символов, "иконографии" как завершенных духовных комплексах, воспроизводимых в современном обществе уже вне конкретной физико-географической среды. Поэтому, как писал Готтман, "настоящие политические перегородки (cloisons politique) образуются не формой земной поверхности, а в результате действия духовных факторов"162.
Будучи географом "консервативного" направления, Готтман особо выделил национализм как "геополитическую силу", проявляющуюся внутри различных территориально-политических единиц и при взаимодействии между ними. Готтман видит сущность такого проявления геополитики в следующем: "Региону, чтобы отличаться от соседних, требуется гораздо больше, чем горе или долине, данному языку... Ему необходима, по существу, сильная вера, основанная на определенном религиозном кредо, определенной социальной точке зрения, определенной модели политической памяти, а части и на совокупности всех трех"163.
Итак, выделив два наиболее общих понятия, характеризующих, с одной стороны, взаимодействие, движение, обмены - circulation, и, с другой стороны, системы символов, отражающих определенные "образы жизни", препятствующих, ограничивающих взаимодействие и коммуникации, - "иконографии", Готтман подходит к центральной проблеме - проблеме взаимоотношений между этими двумя политико-географическими реалиями. В процессе коммуникаций (circulation) происходит дифференциация пространства, движение людей, товаров и т.д. развивается отнюдь не хаотично, маршруты, дорожная сеть остаются относительно стабильными и модифицируются благодаря прогрессу в области транспорта или в результате изменений центров человеческой активности. Этот процесс организации пространства посредством развития коммуникаций связан с возникновением перекрестков, на которых создавались города, которые с момента своего зарождения становились центрами контактов, обменов, трансформаций. Сформировавшись как центры коммуникационных связей, города постепенно вырабатывают из всего разнообразия влияний и воздействий тот "образ жизни", ту минимальную систему символов, "иконографию", которая служит медленной унификации и консервации региональных особенностей. Город превращается в административный и политический центр, центр региональной солидарности, притягивая и организуя близлежащее пространство, а "система перекрестков" с образованными на них городами становится той первичной сетью, которая составляет политическую основу для формирования и развития государства. Процесс коммуникаций приводит к постоянному расширению взаимодействия и складыванию все более широких "систем символов" и "образов жизни", в рамках которых, как в русской матрешке, сосуществуют совместимые более частные "системы символов", "иконографии"164. Иначе говоря, более широкие "иконографии" посредством развития коммуникаций, коммуникативных систем возникают как синтез локальных "иконографии"; сохраняя значение последних на своем локальном уровне, но связывая их в более крупные региональные системы солидарности. Таков механизм складывания регионов, государств, цивилизаций - из расширяющегося естественного взаимодействия совместимых локальных "образов жизни" или "иконографии". Этот процесс не был последовательным, - на смену империям приходила региональная обособленность, сменявшаяся затем новыми формами политических объединений; этот процесс объединения и разъединения непосредственно отражал динамику формирования "образов жизни" на новом уровне, а потом опять разделение и опять новый синтез. Эти положения Готтман развил в изданном в 1956 г. курсе лекций по политической географии165.
Таковы основные положения концепции Готтмана, которая сложилась под воздействием теоретических установок Видальде ла Блаша и впитала в себя традиции современной французской школы политической географии, отличительными особенностями которой стали: акцент на изучении прежде всего регионалистских аспектов геополитической проблематики, определенная недооценка роли политических государств, обостренное внимание к политико-психологическим и духовным факторам в процессе развития международно-политической системы. Отмеченная прежде всего полемической заостренностью по отношению к германской школе геополитики, французская политическая география развивалась в русле "антропо-географической школы", представив оригинальный и во многом альтернативный германскому свой подход к современным проблемам геополитики.
Концепция Готтмана способствовала систематизации страноведческих политико-географических знаний. Однако эти концепции были весьма далеки от задач других общественных наук и прогресса в их теории. Парадоксальным образом политическая география оказалась далеко от сферы политики. Основной акцент делается на описание и интерпретацию различий между существующими де-юре политическими единицами, на их уникальность; при этом реальной дифференциации политико-географического пространства уделялось значительно меньше внимания. В объяснении субъективные факторы нередко выпячивались в ущерб долговременным объективным, в том числе роли экономических структур. Традиционность и неизменность тематики постепенно превратила политическую географию в рутинное • пополнение банка политико-географических описаний все новыми частными случаями. Ввиду этого концепции начала 50-х гг. уже к середине 60-х исчерпали себя.
Теоретические основы для формирования подходов многих французских авторов к проблемам геополитики были заложены Видаль дела Блашем. Некоторые важные теоретические построения Видаль де ла Блаша остались незавершенными. Его последователи, в частности Ж. Ансель, развили концептуальные установки основателя современной французской политической географии. Теоретические работы Видаль де ла Блаша, как писал Ансель, приводят к пониманию нации как "гармонического сочетания различных образов жизни", присущих отдельным локальным общностям, осознающих единство, сходство, совместимость главных элементов их бытия166. В рамках его концепции государство оказывается как бы вторичным и скорее результатом, продуктом этого осознаваемого единства. Отсюда понимание границы, характерное для Видаль де ла Блаша и его последователей, как живой, осознаваемой, а не обусловленной "внешними" рамками государства или непосредственно физико-географическими факторами167.
Такого рода теоретические построения как раз и служили основой для историко-политико-географического обоснования принадлежности Эльзаса Франции. Взятый в качестве географической индивидуальности, Эльзас обладал своими специфическими особенностям, отличавшими его от соседних регионов Франции и Германии. Своеобразный уклад жизни этой местности определялся во многом географическими реалиями: Эльзас - это прежде всего крупный лесной массив, окруженный с XVII века владениями крестьянских общин, боровшихся с привилегиями местной феодальной аристократии. Борьба эта привела жителей Эльзаса, большинство из которых в этническом и языковом отношении были скорее немцами, к активному участию во Французской революции конца XVIII века, к участию в формировании французского национального государства. Наделенные землей в результате революции, крестьяне - эта масса мелких собственников Эльзаса - стали опорой французской администрации в регионе, осознавая все в большей мере себя частью французской нации (не этнической общности, а именно частью "государства-нации")168.
Продолжая традиции, заложенные Видаль де ла Блашем, Ансель в своей книге "Геополитика" (1936) акцентировал внимание на проблеме границ. По его мнению, идея "естественных границ" осталась лишь теоретической, абстрактной схемой, не соответствующей реальности. Рассмотренные Ж. Анселем исторические примеры подтверждают его мысль о том, что практически нет каких-либо физико-географических условий, будь то реки, горы, моря, пустыни, которые являлись бы естественными барьерами для человеческой активности и стали бы естественной границей того или иного сообщества. Например, Пиренеи, разделяющие Испанию и Францию, - это отнюдь не естественная природная граница, так как она проходит не по главным хребтам, не по водоразделу рек, не по лингвистическому или этническому признаку. Единственный естественный барьер, как подчеркивает Ж. Ансель, - это отсутствие людей, рубеж ойкумены, как, например, северная граница России169. "Граница в действительности - это результат равновесия между жизненными силами двух народов. Она не имеет абсолютной ценности. Граница имеет лишь относительную ценность в соответствии с функцией, которую она должна выполнять по мнению групп, которых она объемлет и которые стремятся ее поддерживать"170.
Теоретические положения Видаль де ла Блаша и его учеников стали основой и для различных регионалистских концепций в политике, своеобразной методологией модной в 20-30-х гг. во Франции идеи Соединенных Штатов Европы и идеи Европы регионов. Концепция Видаль де ла Блаша, развитая его последователями, была также использована теоретиками интеграционного процесса в Европе. Таким образом, не только чисто теоретические аспекты, касающиеся интерпретации политико-географических феноменов, отличали французскую школу от германской, но и конкретные политические выводы и рекомендации, вытекающие из, казалось бы, весьма абстрактных схем рассуждений.
После фундаментальных исследований Видаль де ла Блаша во французской политической географии не предпринималось попыток к разработке полномасштабной геополитической концепции. Скорее можн'0 говорить о развитии некоторых его идей отдельными авторами (Ж. Ансель, Готтман и др.). Незаконченность многих положений самого Видаль де ла Блаша открыла перед его учениками и последователями широкое поле для собственных интерпретаций. Однако многие французские авторы отошли от геополитики как таковой и обратились к прикладным политико-географическим исследованиям и прежде всего к исследованиям отдельных регионов как "географических индивидуальностей", как локальных очагов взаимодействия человека и природы, если пользоваться терминологией самого Видаль де ла Блаша. Собственно политический аспект, как отмечал Готтман, отошел на второй план, а географический подход к политическим реалиям многие авторы стали путать с картографическим171.
Рост интереса к геополитике, пик которого пришелся во Франции на первую треть XX века, был непосредственно связан с дебатами вокруг роли географических факторов в политике и истории. Наиболее характерными трудами, отражающими различные точки зрения французских авторов, стали произведения К. Валло, Ж. Брюна, Л. Февра.
Работа К. Валло и Ж. Брюна "География истории" (1921), как и другие книги этих авторов, написана в позитивистском духе и носит больше описательный и систематизирующий, нежели философский характер. Центральной линией книги является проблема взаимодействия человека с окружающей его физической средой. Что касается политических реалий, то, по мнению авторов, они во многом детерминированы физико-географическими факторами. Главная идея книги заключена в мысли, что география как бы предшествует истории и создает предрасположения к тому или иному ее ходу. Эта идея приводит авторов к переоценке физических констант и, соответственно, к недооценке роли человека и факторов политических, экономических и социальных, действующих в комплексе172.
Действительно, любая физико-географическая реальность, имевшая место до или в момент того или иного исторического и политического процесса или события, отнюдь не означает наличия между ними причинно-следственной связи. Оппонентом во многом детерминистского подхода К. Валло и Ж. Брюна стал французский историк Люсьен Февр, который в своей книге "Земля и эволюция человечества" (1922) впал в другую крайность, обосновывая тезис о том, что географические реалии не определяют реалии политические. Речь, по его мнению, может идти лишь о формах адаптации человека к тем или иным условиям географической среды, о его способности использовать те или иные географические факторы173.
Следует отметить также, что Ж. Брюн и К. Валло, опираясь на идеи Видаль де ла Блаша, выдвинули, свой вариант видения геополитических перспектив мирового развития. Рост взаимозависимости, как указывают Ж. Брюн и К. Валло, приведет к тому, что на смену узким альянсам, которые имеют целью лишь обеспечение равновесия сил, придут "широкие федерации государств", основанные, с одной стороны, на объединении усилий, с другой - на распределении и удовлетворении потребностей. Речь может идти, по мнению французских авторов, о последовательном развитии политической организации: "от семьи к племени, от племени к городу, от города к государству, от государства к Федерации государств и, наконец, от Федерации государств к Сообществу наций"174. Берущий начало от Видаль де ла Блаша гуманистический подход, не лишенный оптимизма и некоторой наивности, стал важной чертой французской политической географии.
Современными французскими авторами, специалистами в области теории международных отношений, геополитика рассматривается в качестве одного из методов, подходов к исследованию международно-политических проблем175. Тот ракурс, который высвечивает геополитическое измерение международных отношений, конечно, не абсолютен, но взятый в качестве одного из вариантов осмысления мировой политики геополитический подход дает возможность ответить на ряд теоретических вопросов. Не будет, наверное, преувеличением сказать, что многие особенности исторического развития Франции были обусловлены в том числе и характером ее географического расположения.
Специфика французской внешней политики последних веков может быть представлена как проекция проблем, возникающих в результате двойственного географического положения Франции в Европе. С одной стороны, Франция - континентальная держава, претендующая в течение столетий на особое место на континенте и конкурирующая по силе с Германией. С другой - Франция во все времена претендовала (нельзя сказать, что успешно) и на роль морской державы. Этот дуализм геополитического положения Франции рождал на протяжении длительного исторического периода и двойственность ее основных внешнеполитических ориентации. Однако морская ориентация Франции все-таки существовала скорее как возможная альтернатива, становившаяся особенно актуальной в периоды ослабления позиций Франции на континенте. Изменение баланса сил в Европе неизбежно вызывало попытки со стороны Парижа использовать свои возможности и как морской, и как континентальной державы. Так, реальная динамика соотношения сил на континенте между ведущими державами обусловила довольно быструю переориентацию внешнеполитической активности Франции в эпоху Наполеона от дальних морских походов (египетский поход) к экспансии на континенте.
Особенности геополитического положения Франции можно трактовать как некоторое преимущество, но часто, в конкретной исторической обстановке, эта двойственность была причиной уязвимости Франции перед лицом сугубо морской державы - Англии и континентального колосса Европы - Германии, а также России, более четко осознававших и последовательно отстаивавших свои во многом неизменные интересы. Как писал, может быть, слишком пессимистично, Арон, Франция так и не смогла в итоге обрести столь же сильные позиции на континенте, как Германия, и не стала морской державой, сравнимой с Англией'76. Этот вывод Арона, сделанный в начале 60-х гг., отражал крайнюю степень уязвимости Франции в послевоенном мире. Распад французской колониальной империи, возрождение мощи Германии и усиление ее позиций в Европе ставили Францию в крайне невыгодное положение: ни на морском, ни на континентальном направлениях Франция не была способна отстоять свои специфические интересы. И кардинальным способом разрешения проблемы геополитической уязвимости Франции стала политика создания собственной ядерной мощи, которая как бы выводила за рамки эту двойную геополитическую уязвимость Франции, превращая страну, по замыслам французских стратегов, в "третью ядерную державу мира". Ядерный фактор - обладание автономной ядерной мощью - служил для Франции универсальным средством обеспечения внешнеполитических интересов на разных направлениях. Дополненный политикой активного балансирования между центрами силы он глобализировал влияние Франции в мире и придавал ей тот вес в 60-80-е гг., который явно превышал реальные возможности страны. Франция, как ни одна из других средних держав, сумела с большой выгодой для себя встроиться в систему жесткого двухполюсного противостояния. Однако тем большим оказался ущерб для Франции после кардинального изменения геополитической и геостратегической ситуации в мире и в Европе на рубеже 80-90-х гг. Распад ОВД, дезинтеграция Советского Союза, объединение Германии вновь поставили перед Францией целый ряд трудноразрешимых геополитических проблем. И единственным реальным средством преодоления геополитической уязвимости Франции перед лицом усилившейся мощи Германии в Европе стала политика Парижа, нацеленная на максимально возможное сближение с Германией и форсирование процесса западноевропейской интеграции, способного, по замыслам французских властей, если не растворить мощь объединенной Германии в коллективных усилиях Сообщества, то хотя бы создать приемлемые рамки для постепенного возрождения мощи объединенной Германии и гарантировать Францию от возможных эксцессов самостоятельной континентальной политики Германии.
Поэтому разработанная представителями французской школы политической географии от Видаль де ла Блаша до Готтмана историческая модель развития европейского геополитического пространства, обосновывающая неизбежность интеграционного процесса в рамках европейской цивилизации, была не только чисто теоретической схемой, альтернативной к германской геополитической концепции, но теоретическим и политико-идеологическим обеспечением политической стратегии Франции в Европе, противостоящей возможным политическим амбициям Германии и ее гипотетическим претензиям на гегемонию на Европейском континенте. В основе же различий политических стратегий двух стран и отличий в подходах их представителей к проблемам геополитики лежат прежде всего различия в геополитическом положении соответственно Франции и Германии.
§ 4. Русская геополитика
Как уже отмечалось, в России уже в XIX веке существовала традиция географического детерминизма, представленная прежде всего трудами Л.И. Мечникова. В XX столетии эта традиция раскололась, как раскололась вся русская культура. Одна ветвь геополитической мысли стала развиваться в Советской России, другая - в Русском Зарубежье.
Можно считать, что единственным автором, развивавшим геополитический подход в Советской России, был профессор страноведения географического факультета Ленинградского государственного университета 20-30-х гг. В.П. Семенов-Тян-Шанский, который, как и Ратцель, использовал термин "антропогеография". В результате обобщения представлений зарубежных (Ратцеля, Э. Реклю и др.) и русских (А.И. Воейкова, П.П. Семенова-Тян-Шанского, В.И. Ламанского и др.) исследователей о связях территориально-политических (прежде всего государственных) образований и культурных особенностей человечества с их природными предпосылками и историческими особенностями процесса освоения пространства, В.П. Семенов-Тян-Шанский создал целостную глобальную концепцию геополитики177.
Ее принципиальные моменты сводятся к следующему:
1) представление об "антропогеографии" как об "итоговом", синтетическом и многоуровневом знании в структуре географической науки, как о географии "территориальных и духовных господств человеческих сообществ"178 или "страноведении территориального господства"179;
2) привнесение в традиционный географический детерминизм антропологических установок, рассматривающих деятельность человека, в особенности экономическую, как важнейшее звено в процессе формирования территориального господства на базе тех или иных географических факторов180;
3) выделение и характеристика форм "могущественно-территориального владения" как совокупного результата действия природных, исторических, экономических и культурных факторов развития, территорий181;
4) исследование развития "чрезматериковой" системы территориально-политического могущества России, ее преимуществ, недостатков и перспектив;
5) разработка на русском материале представлений о колонизационных базах как генераторах и гарантах территориально-политического могущества182;
6) политико-географическое районирование и картографирование России (выделение "цельных в политико-географическом отношении местностей").
Теория В.П. Семенова-Тян-Шанского в отличие от аналогичных западных концепций не абсолютизировала природно-географический, биологический, исторический, расовый, этнический или иные факторы геопространства либо их сочетания (вроде "жизненного пространства") в качестве причин развития территориально-политических систем. Антропогеографизм русского ученого требовал рассматривать их в единстве, в том числе с факторами экономического
и социокультурного характера, и в первую очередь - как результаты человеческой деятельности "в сфере материальной и духовной".
Геополитическая концепция В.П. Семенова-Тян-Шанского не получила дальнейшего развития в СССР, хотя советская геополитическая реальность (в частности, освоение территорий азиатской части Советского Союза) в главных чертах складывалась именно по его проекту - путем целенаправленного, исходившего из имперских интересов создания в обозначенных им пределах "колонизационных баз будущего" (Уральской, Туркестанской, Алтайской, Прибайкальской)183 новых мощных в социально-экономическом отношении регионов, обеспечивших стране геополитическую стабильность в годы мировой и холодной войн184.
Одним из первых, кто обратился к геополитической проблематике в Русском Зарубежье, был русский историк, социолог и публицист крайне монархического толка Иван Лукьянович Солоневич (1891-1953). Сопоставляя личные свободы в России и в США и Англии, он прямо относит их на счет географического фактора. "Американская свобода, как и американское богатство, - пишет он, - определяются американской географией; наша свобода и наше богатство ограничены русской географией". Русский народ никогда не будет иметь такие свободы, какие имеют Англия и США, потому что безопасность последних гарантирована океанами и проливами, а наша может быть гарантирована только воинской повинностью. Из всех же "несвобод" воинская повинность является первой. Говоря же о бедности России, он отмечает, что она не имеет никакого отношения к политическому строю. Она "обусловлена тем фактором, для которого евразийцы нашли очень яркое определение: географическая обездоленность России". "История России есть история преодоления географии России", - заключает Солоневич185. В этот ряд нельзя, конечно, не поставить и Л.Н. Гумилева, чья теория этногенеза неотрывна от всестороннего учета им влияния и воздействия факторов среды и прежде всего географии в самом широком смысле этого слова.
Среди русских геополитиков следует назвать и группу ученых-эмигрантов, известных как "евразийцы": Н.С. Трубецкой, И.А . Ильин, П.Н. Савицкий, Г.В. Вернадский, Г.Ф. Флоровский, Л.П. Карсавин и др. Их объединяла идея о России как особом мире, на развитие которого оказал сильное влияние материк Евразия. Концепция развивалась на основе почвенной теории, и ими был введен геополитический термин "месторазвитие". Под ним понималась неповторимая географическая среда, в которой происходит становление как отдельного человека, так и крупных человеческих сообществ.
Экономист, географ и философ Петр Николаевич Савицкий (1895-1968) - пожалуй, первый и единственный русский автор, которого в полном смысле слова можно назвать геополитиком. Савицкий окончил экономический факультет Петроградского Политехнического института, до первой мировой войны был близок к кадетам. В 1916-1917 гг. работал в русском посольстве в Норвегии. В 1920 г. был секретарем П.Б. Струве - руководителя иностранных дел штаба Врангеля. После поражения белой армии выехал в Болгарию, где работал техническим редактором журнала "Русская мысль", затем переехал в Чехословакию, где стал приват-доцентом на кафедре экономики и статистики Русского юридического факультета в Праге, а с 1928 г. - также Русского института сельскохозяйственной кооперации. В 1921 г. вместе с князем Н.С. Трубецким возглавил евразийское движение, в котором геополитические факторы играли центральную роль. Именно Савицкий в большей степени из всех евразийцев интересовался геополитикой.
Несмотря на симпатии к Советскому Союзу, которые были характерны не только для откровенно просоветского крыла евразийцев (парижский кружок, издававший газету "Евразия"), с которым Савицкий официально порвал отношения, но и для самых умеренных и консервативных элементов. После взятия советскими войсками Праги в 1945 г., Савицкий был арестован и осужден на 10 лет. В лагерях он познакомился с сыном поэта Николая Гумилева Львом, который стал его учеником, а впоследствии одним из лучших современных русских этнографов и историков. В 1956 г. Савицкий был реабилитирован и вернулся в Прагу, где и умер спустя 12 лет.
Мировоззрение Савицкого, как и большинства других евразийцев, складывалось под влиянием трудов славянофилов Данилевского и особенно Леонтьева. Это была разновидность революционного славянофильства, сопряженного с центральной идеей особости исторической идентичности "великороссов", не сводимой ни к религиозной, ни к этнически славянской сущности. В этом аспекте они были более всего близки к Константину Николаевичу Леонтьеву (1831-1879), сформулировавшему важнейший тезис - "славянство есть, славизма нет", то есть "этническая и лингвистическая близость славянских народов не является достаточным основанием, чтобы говорить об их культурном и характерном единстве". Евразийское движение по набору излюбленных тем и концепций было удивительно близко к немецким консервативным революционерам. Так же, как и консервативные революционеры, евразийцы стремились сочетать верность истокам с творческим порывом в будущее, укорененность в русской национальной традиции с социальным модернизмом, техническим развитием и политикой нетрадиционных форм. На этом основано и осторожно позитивное отношение евразийцев к Советскому государству и к Октябрьской революции.
Основная идея Савицкого заключается в том, что Россия представляет собой особое цивилизационное образование, определяемое через качество "срединности". Одна из его статей - "Географические и геополитические основы евразийства" (1933) - начинается такими словами: "Россия имеет гораздо больше оснований, чем Китай, называться "Срединным Государством"". Если "срединность" Германии, ограничивается европейским контекстом, а сама Европа есть лишь "западный мыс" Евразии, то Россия занимает центральную позицию в рамках всего континента. "Срединность" России для Савицкого является основой ее исторической идентичности - она не часть Европы и не продолжение Азии. Она - самостоятельный мир, самостоятельная и особая духовно-историческая геополитическая реальность, которую Савицкий называет "Евразией".
Это понятие обозначает не материк и не континент, но идею, отраженную в русском пространстве и русской культуре, историческую парадигму, особую цивилизацию. Савицкий с русского полюса выдвигает концепцию, строго тождественную геополитической картине Маккиндера, - только абстрактные "разбойники суши" или "центростремительные импульсы, исходящие из географической оси истории", приобретают у него четко выделенный абрис русской культуры, русской истории, русской государственности, русской территории. Россия-Евразия у Савицкого предстает в том же свете, как у Ратцеля.
Если Маккиндер считает, что из пустынь хартленда исходит механический толчок, заставляющий береговые зоны ("внутренний полумесяц") творить культуру и историю, то Савицкий утверждает, что Россия-Евразия (= хартленд Маккиндера) и есть синтез мировой культуры и мировой истории, развернутый в пространстве и времени. При этом природа России соучаствует в ее культуре.
Россию Савицкий понимает геополитически, не как национальное государство, но как особый тип цивилизации, сложившейся на основе нескольких составляющих - арийско-славянской культуры, тюркского кочевничества, православной традиции. Все вместе создает некое уникальное, "срединное" образование, представляющее собой синтез мировой истории.
Великороссов Савицкий считает не просто ответвлением восточных славян, но особым имперским этническим образованием, в котором сочетаются славянский и тюркский субстраты. Этот момент выводит его на важную тему - тему Турана. Обращение к Турану в качестве позитивной ориентации было скандальным для многих русских националистов. Так, Савицкий косвенно оправдывал монголо-татарское иго, благодаря которому "Россия обрела свою геополитическую самостоятельность и сохранила свою духовную независимость от агрессивного романо-германского мира". Такое отношение к тюркскому миру было призвано резко отделить Россию-Евразию от Европы и ее судьбы, обосновать этническую уникальность русских.
"Без татарщины не было бы России" - этот тезис из статьи Савицкого "Степь и оседлость"186 был ключевой формулой евразийства. Отсюда прямой переход к чисто геополитическому утверждению: "Скажем прямо: на пространстве всемирной истории западноевропейскому ощущению моря, как равноправное, хотя и полярное, противостоит единственно монгольское ощущение континента; между тем в русских "землепроходцах", в размахе русских завоеваний и освоении - тот же дух, то же ощущение континента"187. И далее: "Россия - наследница Великих Ханов, продолжательница дела Чингиза и Тимура, объединительница Азии. ...В ней сочетаются одновременно историческая "оседлая" и "степная" стихия".
Фундаментальную двойственность русского ландшафта - ее деление на Лес и Степь - заметили еще славянофилы. У Савицкого геополитический смысл России-Евразии выступает как синтез двух реальностей - европейского Леса и азиатской Степи. При этом такой синтез не есть простое наложение двух геополитических систем друг на друга, но нечто цельное, оригинальное, обладающее своей собственной мерой и методологией оценок.
Россия-Евразия не сводится целиком к Турану. Она - нечто большее. Но в отношении Европы, которая все выходящее за рамки своего "берегового" сознания считает "варварством", самоквалификация русских как "носителей монгольского духа" является провокацией, открывающей историческое и духовное превосходство евразийцев.
Одним из главных факторов исторического процесса, с точки зрения Савицкого, является тесная связь жизни народа с его географической основой - его "месторазвитием" (термин, введенный в научный оборот Савицким). Концепция "месторазвития" играет важнейшую роль в его теории. Этот термин представляет собой точный аналог понятию "ландшафт", как оно трактуется "политической географией" Ратцеля и немецкой геополитикой в целом. В этом понятии отражается "органицизм" евразийцев, точно соответствующий немецкой "органицистской" школе и резко контрастирующий с прагматизмом англосаксонских геополитиков. Если бы Спикмен был знаком с трудами Савицкого, то его негодование относительно "метафизического нонсенса" было бы еще более сильным, чем в случае с Хаусхофером. Так, в работе "Географический обзор России-Евразии" Савицкий пишет: "Социально-политическая среда и ее территория "должны слиться для нас в единое целое, в географический индивидуализм или ландшафт"188. Это и есть сущность "месторазвития", в котором объективное и субъективное сливаются в неразрывное единство, в нечто целое. Это концептуальный синтез. В том же тексте Савицкий продолжает: "Необходим синтез. Необходимо умение сразу смотреть на социально-историческую среду и на занятую ею территорию"189. В этом Савицкий близок к Видаль де ла Блашу. Подобно французскому геополитику, обосновывавшему неделимость Франции единством культурного типа независимо от этнической принадлежности жителей Эльзас-Лоррэн, Савицкий считает, что "Россия-Евразия есть "месторазвитие", "единое целое", "географический индивидуум" - одновременно географический, этнический, хозяйственный, исторический и т.д. и т.п., "ландшафт"190. Россия-Евразия есть такое "месторазвитие", которое является интегральной формой существования многих более мелких "месторазвитий".
Через введение понятия "месторазвитие" евразийцы уходили от позитивистской необходимости аналитически расщеплять исторические феномены, раскладывая их на механические системы - применительно не только к природным, но и к культурным явлениям. Апелляция к "месторазвитию", к "географическому индивидууму" позволяла евразийцам избежать слишком конкретных рецептов относительно национальных, расовых, религиозных, культурных, языковых, идеологических проблем. Интуитивно ощущаемое всеми жителями "географической оси истории" геополитическое единство обретало тем самым новый язык, "синтетический", не сводимый к неадекватным, фрагментарным, аналитическим концепциям западного рационализма. В этом также проявилась преемственность Савицкого русской интеллектуальной традиции, всегда тяготевшей к осмыслению "цельности", "соборности", "всеединства" и т.д.
Очень важным аспектом теории Савицкого является принцип "идеократии". Савицкий полагал, что евразийское государство должно строиться, отправляясь от изначального духовного импульса, сверху вниз. А следовательно, вся его структура должна созидаться в согласии с априорной Идеей, и во главе этой структуры должен стоять особый класс "духовных вождей".
Идеократия предполагала главенство непрагматического, нематериального и некоммерческого подхода к государственному устройству. Достоинство "географической личности", по Савицкому, состоит в способности подниматься над материальной необходимостью, органически включая физический мир в единый духовно-созидательный импульс глобального исторического делания. Идеократия - термин, который объединяет все формы недемократического, нелиберального правления, основанного на нематериалистических и неутилитаристских мотивациях. Причем Савицкий сознательно избегает уточнения этого понятия, которое может воплощаться и в теократической соборности, и в народной монархии, и в национальной диктатуре, и в партийном государстве советского типа. Такая широта термина соответствует чисто геополитическим горизонтам евразийства, которые охватывают огромные исторические и географические объемы. Это попытка наиболее точно выразить интуитивную волю континента.
Очевидно, что идеократия прямо противоположна прагматико-коммерческому подходу, доминировавшему в доктринах Маккиндера, Мэхэна и Спикмена. Таким образом, русские евразийцы довели до окончательной ясности идеологические термины, в которых проявлялось исторически противостояние моря и суши. Море - либеральная демократия, "торговый строй", прагматизм. Суша - идеократия (всех разновидностей), "иерархическое правление", доминация религиозного идеала.
Взгляды Савицкого на идеократию резонируют с идеями немецкого социолога и экономиста Вернера Зомбарта, делившего все социальные модели и типы на два общих класса - "герои" и "торговцы". На геополитическом уровне термин "герой", "героизм" утрачивает метафорический, патетический смысл и становится техническим термином для обозначения юридической и этической специфики идеократического правления.
Роль Савицкого и, шире, русского евразийства в развитии геополитики как науки огромна. И странно, как мало внимания уделяется этому направлению в западных учебниках. В лице Савицкого мы имеем совершенно сознательного, ответственного и компетентного геополитика, который полноценно и обоснованно выражает позицию хартленда, причем отталкиваясь от наиболее глубинных - русских - его областей. Геополитическая доктрина Савицкого - это прямая антитеза взглядам Мэхэна, Маккиндера, Спикмена, Видаль де да Блаша и других талассократов. Причем только в данном случае речь идет о законченном и развернутом изложении альтернативной доктрины, подробно разбирающей идеологические, экономические, культурные и этнические факторы.
Сравнение идей русских евразийцев с теориями немецких геополитиков-континенталистов (Хаусхофер, Шмитт и т.д.), которые также пытались построить собственную геополитическую теорию как антитезу стратегии "Морской силы", показывает, что у немцев в этом направлении пройдена лишь половина пути, а у русских (в первую очередь у Савицкого) мы имеем дело с законченной и непротиворечивой, полноценной картиной мира. В этом смысле можно вывести некоторый закон: "Чем ближе воззрения немецких континенталистов к русскому евразийству, чем полнее принимают они Ostorientierung, тем последовательней и логичней их доктрины, эффективней их политические проекты, созданные на геополитической основе".
Ближе всего к Савицкому подошли германские национал-большевики - в частности, Эрнст Никиш, - которые прекрасно осознавали двойственность геополитического положения Германии, чья "срединность" относительна и вторична по сравнению с абсолютной культурной и континентальной "срединностью" русских. Отсюда они делали вывод, что Германия не может претендовать на роль геополитического синтеза, что она должна сделать выбор между юго-западной, славянофобской, католической и, в некоторых аспектах, талассократической (буржуазной) Германией (вместе с Австрией) и северо-восточной германо-славянской, социалистической, русофильской, протестантской и спартанской Пруссией. Никишу принадлежит знаменитый геополитический тезис - "Европа от Владивостока до Флессинга", и только такой подход со стороны немцев гармонично вписывается в последовательное континентальное евразийство. Естественно, что линия антикоммуниста и славянофоба Гитлера - как бы ни пытались корректировать ее некоторые намного более исторически ответственные консервативные революционеры и геополитики - не могла не привести к тому, что Германия надолго утратила свое историческое бытие в результате кошмарного поражения, нанесенного именно теми силами, "вечный союз" с которыми только и мог обеспечить немцам соучастие в мировом господстве теллурократии.
Лев Николаевич Гумилев (1912-1992) - историк, этнолог, философ, доктор исторических и географических наук - собственно геополитические темы в своих трудах не затрагивал, но его теория этногенеза и этнических циклов продолжает линию органицистского подхода и отчасти географического детерминизма, которые составляют сущность геополитики уже у Ратцеля, Челлена, Хаусхофера и др.
Теория Гумилева является на сегодняшний день сильнейшей философско-исторической концепцией, с которой не могут сравниться ни спекуляции таких известных и серьезных авторов, как Данилевский, Шпенглер, Тойнби, Коллингвуд, Ясперс, ни тем более такие поверхностные и сомнительные построения, как геополитика или "Конец истории" Фукуямы.
Суть теории Гумилева сводится к следующему191:
1) основным действующим лицом истории являются этносы, поскольку они представляют собой наиболее устойчивые и активные человеческие общности, охватывающие всех людей, поскольку нет человека вне этноса, и каждый человек принадлежит только к одному этносу; этнос - система, развивающаяся в историческом времени, имеющая начало и конец; этнос есть сам дискретный процесс этногенеза;
2) универсальный критерий отличия этносов между собой - стереотип поведения - особый поведенческий язык, который передается по наследству, но не генетически, а, как показал М.Е. Лобашев, через механизм сигнальной наследственности, основанной на условном рефлексе, когда потомство путем подражания перенимает от родителей и сверстников поведенческие стереотипы, являющиеся одновременно адаптивными навыками;
3) системными связями в этносе служат ощущения "своего" и "чужого", а не сознательные отношения; ощущение реальности стереотипа порождает самосознание и противопоставление "мы - они";
4) единство этноса поддерживается геобиохимической энергией биосферы, эффект которой определяется как пассионарность - непреоборимое стремление к достижению какой-либо цели, пусть даже иллюзорной, но для осуществления которой ее носители (пассионарии) готовы пожертвовать как собственной жизнью, так и жизнью своего потомства; психологически пассионарность проявляется как импульс подсознания, противоположный инстинкту самосохранения, как индивидуального, так и видового;
5) в зависимости от соотношения пассионарного импульса (Р) и инстинкта самосохранения (J) Гумилевым описано три характерных поведенческих типа: пассионарии (P>J); гармоничные люди (P=J); субпассионарии (P<J);
6) статистически в этносе преобладают гармоничные особи; доли пассионариев и субпассионариев в процентном отношении незначительны, но изменение их количеств определяет геобиохимическое состояние этноса как закрытой системы дискретного типа (по классификации А.А. Малиновского);
7) в зависимости от удельного веса пассионарности этнос в своем жизненном цикле (то есть в процессе этногенеза) проходит ряд стадий: фазу подъема пассионарности (скрытую, или инкубационную, и явную), фазу предельной пассионарности (акматическую); фазу надлома (то есть резкого спада пассионарности); инерционную фазу (постепенный спад пассионарности; фазу потери пассионарности (фаза обскурации); мемориальную фазу, когда после некоторой регенерации пассионарности этнос превращается в реликт, являющийся верхним звеном геобиоценоза определенного ландшафта;
8) вспышка этногенеза является результатом пассионарного толчка, то есть определенной органической мутации, которая в свою очередь вызывается либо непосредственно космическим облучением поверхности земли вдоль определенной линии, либо посредством передачи пассионарного признака генетически - благодаря половым контактам пассионариев с менее пассионарными особями; процесс этногенеза характеризуется угасанием энергии живого вещества (пассионарности) из-за сопротивления среды; этот процесс в любой момент может быть прерван внешним вмешательством, особенно в моменты перехода от фазы к фазе, и при этом этнос частью истребляется, частью "рассыпается розно";
9) этносы имеют сложную структуру, включая в себя субэтносы, консорции и конвиксии, и сами составляют более сложные структуры - суперэтносы, объединяемые общей доминантой; между разными этносами возможны следующие типы связи: симбиоз (добрососедство), ассимиляция (слияние), ксения (добровольное объединение без слияния), химера (объединение без слияния путем подчинения одного этноса другим, чуждым ему по доминанте), война за господство на определенной территории (внутри суперэтноса), война на истребление (при враждебных контактах на суперэтническом уровне);
10) поскольку импульс пассионарности имеет чисто энергетический характер, направленность расходования этой энергии зависит от выбора доминанты - определенной идеи, чаще всего религиозной, которая составляет мироощущение и жизненную программу ее носителей; все мироощущения делятся на жизнеутверждающие (теистические и оптимистичные) и жизнеотрицающие (атеистические и пессимистичные); при этом только первый тип мироощущений может стать основой нормальной жизни этноса, тогда как жизнеотрицающее мироощущение порождает антисистемы, общности людей, для которых ложь является принципом действия и усилия которых направлены на разрушение биосферы в любых ее проявлениях.
Между тем гумилевская теория в своем становлении и развитии столкнулась с рядом препятствий вненаучного характера, что не позволяет принимать ее без критики.
В философии истории, созданной Гумилевым, можно выделить целый ряд сильных и слабых сторон. Начнем с сильных. Теория построена профессиональным историком с учетом огромного исторического и историографического материала, что практически исключило использование в обобщениях недостоверных сведений и непроверенных фактов. Теория позволяет объяснить чрезвычайно многие "темные места" истории и исторической науки, причем она применима не только к любому хронологическому или географическому отрезку мировой истории, но и к любому "жанру" истории - истории культуры, политической истории, истории климата, этнической истории и т.п. Теория представляет собой достаточно удачный, что само по себе редкость, синтез различных наук - географии (включая геофизику и климатологию), экологии, психологии, социологии, истории (включая археологию и источниковедение).
Теперь слабые стороны. Теория не нашла своего систематического изложения: отсутствуют строго разработанные дефиниции, нет четкого свода основоположений; она раскрывается либо сумбурно, либо через применение к огромному фактическому материалу, причем в последнем случае иногда весьма противоречиво и идеологизированно (в частности, автор оставляет возможность упрека в антисемитизме, что, видимо, является одной из причин игнорирования его теории многими группами мировой научной общественности). Аргументация в ряде случаев представляется запутанной или случайной; например, главная причина этногенеза усматривается в мутациях, вызванных космическим облучением биосферы, а в подтверждение этого приводится наблюдение, согласно которому ряд вспышек этногенеза произошел примерно в одно и то же время и при этом территориально слагается в одну примерно прямую линию. Между тем сам Гумилев отмечает, что между отмеченными им точками в монотонных ландшафтах, населенных инертными этносами, облучение не привело к этногенным результатам. Эти результаты сказались только на стыках ландшафтов, а сами линии (которые, заметим, можно проводить по историческим картам с достаточной произвольностью) более напоминают геодезические. Стыки ландшафтов при этом чаще всего примерно совпадают с границами между этносами (ибо каждый этнос приспосабливается к определенному ландшафту или группе ландшафтов). Сам же Гумилев отмечает, что именно контакты разных этносов, и особенно суперэтносов, благодаря различию стереотипов поведения и перепадам уровней пассионарности, рождают новые идеи, новые стереотипы поведения и новые этносы. Здесь становится неясным, зачем вводить дополнительную причину этногенеза в виде космического излучения. Кажется, что в этом сказывается только дань наследуемым концепциям - геополитике Савицкого и учению об энергии живого вещества Вернадского. Гипотеза о космическом воздействии на историю человечества, разработанная русскими космистами Вернадским, Циолковским и Чижевским, конечно, очень красива, логична и не может быть исключена, однако, перефразируя Лапласа, следует отметить, что вполне можно обойтись и без этой гипотезы. Гумилев очень часто и почти навязчиво использует выражения "причинно-следственные связи" и "причинно-следственные цепочки". Для него совершенно ясно и не вызывает никаких сомнений, что все должно иметь свои причины, причем причины естественные, природные, и одна и та же причина при одних и тех же условиях порождает одни и те же следствия (крайне важно отметить, что представление об иерархии сущего является для Гумилева столь же непреложной истиной, хотя она еще не вполне доказана наукой). Он с плохо скрываемым презрением отвергает философию в пользу "ясных и точных" естественных наук. Но в этих науках нет достаточного критицизма, чтобы осмыслить само представление о причине и происхождение этого представления.
Кроме того, и это особенно важно с точки зрения философии, Гумилев ставит историю людей в сильную зависимость от истории идей, разделяя последние всего на две группы - жизнеутверждающие (оптимистичные и теистические) и жизнеотрицающие (пессимистичные и атеистические). Тем самым он невероятно упрощает историю религий и, соответственно, обедняет свою собственную теорию. Очевидно, что далеко не все атеистические идеи пессимистичны и не все оптимистичные - жизнеутверждающи. Его заявления о некоем "теистическом буддизме", о православии, отрицающем Ветхий Завет, и о том, что все человеческие жертвоприношения связаны с сатанизмом, более чем сомнительны с точки зрения религиоведения.
Стремление удалить из концепции Гумилева все теоретические конструкции, введенные "сверх необходимости" ("бритва" Оккама), порождает критику данной концепции "справа" (то есть идеалистическую критику). Если мы признаем экзистенциальную идею, которая может быть выражена в религии, морали, культуре, праве, идеологии, достаточным условием для стимулирования этногенеза, нам уже будут не нужны гипотезы о пучках космических излучений и соответствующих им линиях пассионарных толчков, о связанных с излучением мутациях в человеческом организме и о пассионарности как особом органическом свойстве. Остается только последовательность фаз эволюции человеческих общностей, связанная со сменой господствующего общественного императива. Общественный императив, который является центральным компонентом любой экзистенциальной идеи, оказывается не символом, а движущей силой этногенеза; его изменение определяется не возрастанием энтропии, а простой сменой поколений и связанным с ней изменением характера воспитания (а следовательно, и характера усвоения экзистенциальной идеи).
Для сверхнапряжений и совершения "исторических деяний" не нужна никакая дополнительная энергия из космоса. В каждом человеке достаточно энергии для чего угодно, но эта энергия не всегда имеет достаточные стимулы для ее расходования. Уровень растраты жизненной энергии зависит не от ее количества, а от интенсивности стимулирования. Если будет смысл, то тщедушный и слабый станет сильным; если же смысла нет, то и сильный, энергичный человек будет чахнуть в бездействии. Только экзистенциальная идея, которая вдохновляет человека на действия, может служить причиной взрыва активности людей.
Главным достижением теории Гумилева следует считать то, что он на огромном историческом материале выявил однотипную последовательную смену фаз наиболее стабильных человеческих общностей (определяемых им как этнические) - от первоначального объединения людей на основе их общего стремления следовать неким достаточно отвлеченным идеалам до превращения этой общности в нестойкий конгломерат безыдейных эгоистов.
Сам Гумилев не формулировал геополитических выводов на основании своей картины мира. Это сделали его последователи в период ослабления (а потом и отмены) марксистской идеологической цензуры. Такое направление в целом получило название "неоевразийство", которое имеет, в свою очередь, несколько разновидностей. Не все они наследуют идеи Гумилева, но в целом его влияние на эту геополитическую идеологию колоссально.
Первая разновидность неоевразийства (самая основная) представляет собой законченную и многомерную идеологию, которую сформулировали некоторые политические круги национальной оппозиции, противостоящие либеральным реформам в период 1990- 1994 гг. Речь идет о группе интеллектуалов, объединившихся вокруг газеты "День" (позже "Завтра") и журнала "Элементы"192.
Эта разновидность основывается на идеях Савицкого, Г. Вернадского, кн. Н. Трубецкого, а также идеолога русского национал-большевизма Николая Васильевича Устрялова (1890-1938) - приват-доцента Московского университета (1913-1916), руководителя бюро печати в правительстве Колчака, профессора Харбинского университета (1920-1924). В 1935 г. он вернулся в СССР, был профессором экономогеографии Московского института инженеров транспорта, в 1937 г. арестован и погиб в заключении.
Анализ исторических евразийцев признается в высшей степени актуальным и вполне применимым к настоящей ситуации. Тезис национальной идеократии имперского континентального масштаба противопоставляется одновременно и либеральному западничеству, и узкоэтническому национализму. Россия видится как ось геополитического "Большого пространства", ее этническая миссия однозначно отождествляется со строительством империи.
На социально-политическом уровне это направление однозначно тяготеет к евразийскому социализму, считая либеральную экономику характерным признаком атлантического лагеря. Советский период российской истории рассматривается в сменовеховской перспективе как модернистская форма традиционного русского национального стремления к планетарной экспансии и "евразийскому антиатлантистскому универсализму". Отсюда "прокоммунистические" тенденции этой версии неоевразийства.
Наследие Льва Гумилева принимается, но при этом теория пассионарности сопрягается с учением о "циркуляции элит" итальянского социолога Вильфреда Парето, а религиоведческие взгляды Гумилева корректируются на основании школы европейских традиционалистов (Генон, Эвола и т.д.).
Идеи традиционалистов - "кризис современного мира", "деградация Запада", "десакрализация цивилизации" и т.д. - входят важным компонентом в неоевразийство, дополняя и развивая те моменты, которые были представлены у русских авторов лишь интуитивно и фрагментарно.
Кроме того, досконально исследуются европейские континенталистские проекты (Хаусхофер, Никиш, "новые правые" и т.д.), за счет чего горизонты евразийской доктрины распространяются и на Европу, понятую как потенциально континентальная сила. Это мотив, совершенно чуждый историческим евразийцам-эмигрантам, которые писали основные произведения в ситуации, когда США еще не имели самостоятельного геополитического значения и тезис о различии Европы и Запада еще не получил должного развития. Неоевразийство, внимая европейским континенталистам, признает стратегическую важность Европы для геополитической законченности и полноценности евразийского "Большого пространства", особенно учитывая то, что именно фактор неустойчивого разделения геополитической карты Европы привел к поражению СССР в холодной войне.
Другой особенностью неоевразийства является выбор исламских стран (особенно континентального Ирана) в качестве важнейшего стратегического союзника. Идея континентального русско-исламского альянса лежит в основе антиатлантистской стратегии на юго-западном побережье Евразийского материка. Надоктринальном уровне этот альянс обосновывается традиционным характером русской и исламской цивилизаций, что объединяет их в противостоянии антитрадиционному, светско-прагматическому Западу.
В этом направлении неоевразийства картина всех геополитических проектов применительно к актуальной ситуации достраивается до своей полноты, так как и идеологически, и стратегически, и политически, и позиционно неоевразийский проект представляет собой наиболее полную, непротиворечивую, законченную и исторически обоснованную противоположность всем разновидностям западных геополитических проектов (как атлантистских, так и мондиалистских).
Мондиализм и атлантизм выражают две разновидности геополитической идеологии крайнего Запада. Европеизм и умеренный континентализм европейских геополитиков представляет собой промежуточную реальность. И наконец, неоевразийство "Дня", и особенно "Элементов", выражает радикально антизападную точку зрения, смыкающуюся со всеми остальными альтернативными геополитическими проектами - от европейского национал-большевизма до исламского фундаментализма (или исламского "социализма") вплоть до национально-освободительных движений во всех уголках третьего мира.
Другие разновидности неоевразийства менее последовательны и представляют собой адаптацию всего комплекса вышеназванных идей к меняющейся политической действительности: либо речь идет только о прагматическом экономическом "евразийстве", призванном воссоздать экономическое взаимодействие бывших республик СССР (проект президента Казахстана Н. Назарбаева), либо об обосновании экспансионистских тезисов ("великодержавный" проект В.В. Жириновского), либо о чисто риторическом взывании к "евразийской общности" для сохранения единства русских и национальных меньшинств (в большинстве своем этнических тюрок и мусульман) в составе РФ (проект некоторых деятелей правительства Б. Ельцина), либо о чисто историческом интересе к наследию кружка Савицкого, Трубецкого, Сувчинского, Карсавина и др. в эмиграции. Но все эти версии искусственны, фрагментарны, непоследовательны и не могут претендовать на самостоятельную и серьезную геополитическую идеологию и методологию. Поэтому подробнее останавливаться на них не имеет особого смысла.
Заметим только, что любые апелляции к евразийству и Евразии, какой бы ограниченный смысл ни вкладывали в эти понятия те, кто их использует, прямо или косвенно отсылают именно к тому неоевразийскому проекту, который выработан в кругах оппозиции и оформлен в работах авторов "Дня" и "Элементов", так как только в этом контексте употребление слова "евразийство" оправдано и преемственностью русской геополитической школы, и соотнесенностью с общим веером геополитических проектов планетарного масштаба, существующих вне России.
Советская реальность в геополитическом смысле во многом совпадала с концепциями Савицкого и других евразийцев, хотя об их прямом влиянии на советское руководство достоверных данных нет. Во многом близкие к евразийцам сменовеховцы и национал-большевики - особенно Н.В. Устрялов - явно влияли на большевиков и особенно на Сталина, хотя никогда не занимали высоких постов и часто оканчивали свою жизнь в лагерях. Часть евразийцев - Эфрон, Карсавин и др. - открыто сотрудничали с СССР, но также благодарности не получили. Однако анализ советской внешней политики - вплоть до начала перестройки - приводит к выводу, что она постоянно следовала именно евразийскому курсу, никогда не заявляя об этом открыто.
И здесь можно лишь строить предположения: либо существовала какая-то неизвестная организация внутри советского режима, которая руководствовалась идеями Савицкого, адаптируя их к актуальным политическим реальностям и облекая в официальную "марксистскую" лексику, либо объективное положение хартленда вынуждало СССР по инерции делать те шаги, которые должно было бы делать геополитически сознательное континентальное государство - Евразия.
Геополитика де-факто всегда существовала в Советском Союзе, несмотря на отстранение (или самоустранение) географов от ее разработки. Достаточно упомянуть так называемую доктрину Брежнева, в соответствии с которой СССР не мог допустить формирования в соседних странах прозападных режимов, что повлекло вторжение в Чехословакию и Афганистан.
В опубликованных после 1985 г. работах советских историков, политологов, экономистов, отчасти географов поставлены и на конкретном материале сделаны попытки решения таких проблем, как оценка геостратегии мировых держав и их вовлеченности вдела разных регионов, прочности сформировавшихся глобальных и внутрирегиональных связей между странами, соотношения в них экономических, политических и военных компонентов. С позиций нового политического мышления переосмыслена их роль в совокупном влиянии различных стран, включая СССР, на состояние международных дел в глобальном и региональном масштабе, соотношение интеграционных и дезинтеграционных тенденций, их географический диапазон, политический смысл и глубина в мире и в отдельных регионах, в особенности в Европе193.
Официально признанная "фашистской" и "буржуазной псевдонаукой" институционально геополитика в СССР не существовала. Ее функции выполняло несколько дисциплин - стратегия, военная география, теория международного права и международных отношений, география, этнография и т.д. И вместе с тем общее геополитическое поведение СССР на планетарной арене выдает наличие довольно рациональной с геополитической точки зрения модели поведения. Стремление СССР укрепить свои позиции на юге Евразии, в "береговой зоне", проникновение в Африку, дестабилизирующие действия в Южной Америке (призванные внести раскол в пространство, контролируемое Северо-Американскими Штатами по доктрине Монро) и даже вторжение советских войск в Афганистан (для того, чтобы рассечь американскую "анаконду", стремившуюся приблизить стратегические границы талассократии вплотную к южным границам "географической оси истории") и т.д. Такая последовательная и геополитически обоснованная политика СССР указывает Via существование какого-то "центра решений", где должны были сводиться воедино результаты многих традиционных наук и на основании этого "сведения", "синтеза" приниматься важнейшие стратегические шаги. Однако социальная локализация этого "криптогеополитического" центра представляется проблематичной. А.Г. Дугин излагает версию, что речь шла о каком-то секретном отделе советского ГРУ.
Собственно же геополитика развивалась исключительно маргинальными диссидентскими кружками. Самым ярким представителем этого направления был историк Лев Гумилев, хотя он никогда не использовал в своих работах ни термина "геополитика", ни термина "евразийство" и, более того, стремился всячески избежать прямого обращения к социально-политическим реальностям. Благодаря такому "осторожному" подходу ему удалось опубликовать даже при советском режиме несколько книг, посвященных этнографической истории.
С начала перестройки в Москве имели своих корреспондентов мондиалистские центры. Ключевой фигурой здесь является директор НИИ системных исследований, академик Д.М. Гвишиани, который с 1965 по 1985 г. был заместителем председателя Государственного комитета Совета Министров СССР по науке и технике, а в 1985- 1986 гг. - заместителем Госплана СССР. Мондиалистская теория конвергенции была той идеологической основой, на которую ссылались М.С. Горбачев и его советники, осуществившие перестройку. Показательно, что руководители "Трилатераля" (Дэвид Рокфеллер, Жорж Бертуэн - тогда глава Европейского отделения - и Генри Киссинджер) в январе 1989 г. побывали в Москве, где их принимал президент СССР Горбачев, а сам Жак Аттали поддерживал личные контакты с российским президентом Борисом Ельциным.
При этом за несколько лет до начала советской перестройки аналогичный проект начал реализовываться в Китае, с которым представители "Трехсторонней комиссии" установили тесные отношения с конца 70-х. Но геополитические судьбы китайской и советской перестроек были различны. Китай настаивал на "справедливом" распределении ролей и на соответствующих сдвигах в идеологии Запада в сторону социализма. СССР пошел по пути уступок значительно дальше.
Следуя за логикой американских мондиалистов, Горбачев начал структурное преобразование советского пространства в сторону "демократизации" и "либерализации". В первую очередь это коснулось стран Варшавского договора, а затем и республик СССР. Началось сокращение стратегических вооружений и идеологическое сближение с Западом. Но в данном случае следует обратить внимание на тот факт, что годы правления Горбачева приходятся на период президентства в США крайних республиканцев - Рейгана и Буша. Причем Рейган был единственным за последние годы президентом, последовательно отказывавшимся участвовать во всех мондиалистских организациях. По убеждениям он был жесткий, последовательный и бескомпромиссный атлантист, либерал-рыночник, не склонный ни к каким компромиссам с "левыми" идеологиями даже самого умеренного демократического или социал-демократического толка. Следовательно, шаги Москвы, направленные на конвергенцию и создание "мирового правительства" со значительным весом в нем представителей Восточного блока, на противоположном полюсе имели самые неблагоприятные идеологические препятствия. Атлантисты Рейган и Буш просто использовали мондиалистские реформы Горбачева в сугубо утилитарных целях. Добровольные уступки хартленда не сопровождались соответствующими уступками со стороны "морской силы", и Запад не пошел ни на геополитические, ни на идеологические компромиссы с самоликвидирующейся Евразией. НАТО не распустился, а его силы не покинули ни Европу, ни Азию. Либерально-демократическая идеология еще более укрепила свои позиции.
После распада Варшавского договора и СССР геополитика стала в российском обществе снова актуальной. Отмена идеологической цензуры сделала возможной, наконец, называть вещи своими именами. Не удивительно, что первыми в возрождении геополитики приняли участие национально-патриотические круги (газета "День", журнал "Элементы"). Методология оказалась настолько впечатляющей, что инициативу перехватили и некоторые демократические движения. В скором времени после перестройки геополитика стала одной из популярнейших тем всего русского общества.
Современные российские исследователи внесли свой вклад в разработку проблем геополитики в последние годы. Одним из первых пособий по геополитике в постсоветской России следует считать брошюру Э.А. Позднякова "Геополитика", опубликованную в 1995 г. Во многом отдавая дань традиционным подходам, в одной недавно вышедшей работе геополитика выступает как дисциплина, предметом которой является "использование государствами пространственных факторов при определении и достижении политических целей"194. По мнению К. В. Плешакова, геополитика может быть "определена не просто как объективная зависимость внешней политики той или иной нации от ее географического местоположения, а как объективная зависимость субъекта международных отношений от совокупности материальных факторов, позволяющих этому субъекту осуществлять контроль над пространством"195.
Согласно Плешакову, в целом "классическая" геополитика и ревизионистская (последняя развилась после второй мировой войны) достаточно хаотично сосуществовали и сосуществуют бок о бок. Никакого мало-мальски унифицированного геополитического учения не сложилось; сложились достаточно устойчивые его компоненты, которые в той или иной конфигурации присутствуют в большинстве всех концепций. В числе этих компонентов Плешаков выделяет следующие196:
1. Предсказуемость и регулируемость, иными словами - "научность" международных отношений как на глобальном, так и на региональном уровнях. Зародившись на волне позитивизма XIX века, понятие "научности", лишившись, правда, своей изначальной категоричности, сохранилось до сих пор. Международные отношения представляются не как стихийное взаимодействие множества факторов, но как эволюционный процесс, повинующийся объективным закономерностям, хотя и осложненный многовариантностью и многофакторностью истории.
2. Эта подконтрольность международных отношений в силу своего определенного детерминизма зависит не столько от человеческой воли, будь то воля вождя, доминирующей общественной группы или большинства нации в целом, сколько от географической среды, в которой эта нация развивается.
3. Соответствующие географические факторы сводятся, по сути, к природно-климатическим (месторасположение, рельеф, климат, территория) и цивилизационно-политическим (расположение данной нации относительно других наций). Географические факторы определяют важные характеристики бытия нации в мировом концерте держав: характер экономического развития и взаимодействия с внешним миром, степень склонности к экспансии и возможность ее реального осуществления, место в общецивилизационном развитии на том или ином историческом этапе.
4. Склонность к максимально возможному увеличению своей мощи (что в зависимости от обстоятельств принимает формы экономического преобладания, политического господства, прямых территориальных приращений и т.д.) естественна для государства как для своего рода здорового организма. Эта склонность не носит ни единовременного, ни циклического характера, она постоянна. Параметры ее заданы географическими факторами, но конкретное возрастание государственной мощи происходит в контексте мировой истории, во взаимозависимости с другими государствами. Возникнув как проекция дарвинизма с его борьбой за существование как движителем эволюции, постулат о естественной склонности государства к наращиванию своей мощи в той или иной форме сегодня рассматривается как форма существования динамики исторического процесса.
5. Дихотомия "морские" нации - "континентальные" нации является одной из осей исторического развития, которое проистекает через взаимодействие с этой дихотомией. Диапазон взаимодействия покрывает весь спектр отношений - от военного конфликта до военного союза. Тем не менее разделение наций на "морские" и "континентальные" сохраняет значительный потенциал конфликтности, хотя он и снизился в XX веке. При этом понятие "морские" нации отчасти утратило комплиментарный оттенок, и о безусловном преобладании "морских" наций над "континентальными" более говорить не приходится.
6. Дихотомия "центр - периферия" - другая ось истории. Она может трактоваться в совершенно разных терминах. Классическая геополитика будет описывать ее в терминах конфликта между континентальным центром и приморской периферией, а ревизионистская - скорее в терминах экономической или политической взаимозависимости. Тем не менее геополитика, как бы она ни рассматривала систему (или подсистему) международных отношений, всегда нацелена на противоречия между центральным и периферийным элементом в этой системе или подсистеме.
7. Геополитика связана со степенью освоения человечеством вещественного мира. Полное распределение контроля над территорией земного шара породило глобальный геополитический расклад. Научно-технический прогресс с каждым своим шагом изменял географические факторы бытования наций. Сначала развитие мореплавания связало мир в единую систему и дало "морским" нациям полное превосходство над "континентальными". Затем развитие сухопутных коммуникаций (главным образом железных дорог) ликвидировало преимущество "морских" народов, сделав возможным быстрое овладение (экономическое, военное, политическое) континентальными пространствами. Последовавшее развитие воздухоплавания в очередной раз изменило геополитическое положение всех наций (Великобритания, например, в военном отношении перестала быть островом). Дальнейшее освоение пространства в военных целях - сначала атмосферы, а затем и космоса - принесло новые радикальные подвижки, окончательно подорвав традиционные понятия территориального (пространственного) суверенитета и "естественной" безопасности (США в значительной степени утратили свою геополитическую неуязвимость, предшествовавшую ракетно-ядерной эре). Эволюция вооружений как часть процесса овладения вещественным миром, высшей степенью которого на сегодняшний день является ядерное оружие, изменила геополитику буквально для каждого государства мира.
8. Несмотря на то, что ведущей державой мира после второй мировой войны стали Соединенные Штаты, геополитический центр мира по-прежнему находится в Евразии. Есть разные мнения на тот счет, какой субрегион Евразии является ключевым для контроля над нею или - что более реалистично в условиях многополярного мира - для существенного участия в контроле над нею, однако, несколько изменив формулу Маккиндера, будет по-прежнему верно сказать: "Кто контролирует Евразию, контролирует мир". Как ни парадоксально, но собственно США, как и в XIX веке, по-прежнему остаются на геополитической периферии.
9. С начала 60-х гг. XX века в мире постепенно утверждается многополярность, при которой различные центры силы, неравные между собой по совокупной мощи и по набору ее характеристик, в различной конфигурации обеспечивают баланс сил. При этом существуют не только глобальные, но и региональные центры силы.
10. Суть геополитики как феномена главным образом связана с идеей контроля над пространством. Выступая на первых стадиях развития человечества как достаточно примитивная идея (борьба за прямой контроль над сопредельными территориями), сегодня контроль над пространством чрезвычайно диверсифицирован и в большинстве случаев не может быть описан в категориях прямого военного или политического контроля; с развитием технологий, с растущей взаимозависимостью мира контроль над пространством принимает новые, отчасти транснациональные формы, например экономический, коммуникационный или информационный контроль. Это связано с тем, что развитая цивилизация осваивает новые измерения пространства. В ряде случаев это ведет к неприменимости традиционных форм контроля, самой традиционной из которых является прямой военный контроль.
Примерно так Плешакову видятся основные компоненты геополитических исследований на начало 90-х гг. В условиях существования множества различных концепций, которых трудно даже отнести к нескольким школам, естественно, что даже в отношении этих компонентов нет полного консенсуса; однако, как представляется, в том или ином наборе большинство их присутствует во всех современных геополитических работах. На эти компоненты, вычлененные им из литературы, автор и будет опираться при формулировании своей модели взаимодействия геополитики и идеологии.
Геополитика же в свете сказанного выше может быть, с точки зрения автора, определена не просто, как объективная зависимость внешней политики той или иной нации от ее географического местоположения, а как объективная зависимость субъекта международных отношений от совокупности материальных факторов, позволяющих этому субъекту осуществлять контроль над пространством.
Поставив своей задачей выяснить, "в чем данная научная дисциплина устарела и какие поправки на современность ей необходимы, как данная дисциплина могла бы быть использована для удовлетворения конкретных российских государственных потребностей", К.Э. Сорокин пришел к выводу, что в ней существуют два раздела - геополитика "фундаментальная", изучающая развитие геополитического пространства планеты со своей, разумеется, точки обзора, и геополитика "прикладная", вырабатывающая принципиальные рекомендации относительно генеральной линии поведения государств или группы государств на мировой сцене. Причем последнюю Сорокин считает возможным именовать "геостратегия"197. Очевидно, что такой подход позволяет выйти за традиционные, чисто пространственные параметры, оторваться от географического детерминизма и разработать геополитику как самостоятельную политологическую дисциплину, призванную всесторонне исследовать основополагающие реальности современного мирового сообщества.
Политолог К.С. Гаджиев, в целом соглашаясь с такой постановкой вопроса, главную проблему все же видит в том, чтобы решительно отмежеваться от традиционного понимания геополитики как дисциплины, призванной изучать исключительно или преимущественно пространственный аспект международных отношений и лежащий в основе этого подхода географический детерминизм, а также от трактовки геополитики как внешнеполитической стратегии, направленной на экспансию и гегемонию. В ходе своего исследования Гаджиев стремился показать назревшую необходимость пересмотра фундаментальных принципов, параметров и методологических принципов изучения современного мирового сообщества.
Одно из направлений решения данной проблемы Гаджиев видит в том, чтобы no-н'овому интерпретировать саму частицу "гео" в термине "геополитика": "...геополитика в традиционном ее понимании исходила из признания роли географического или пространственно-территориального фактора в детерминации поведения и политики конкретного государства на международной арене. В современном же мире, если даже теоретически допустить правомерность такого подхода, сами географические и пространственно-территориальные параметры мирового сообщества и, соответственно, отдельно взятых стран и народов в их отношениях подверглись существенной трансформации. Особенное значение имеет тот факт, что традиционная геополитика - при всех расхождениях между ее адептами - была разработана в рамках евроцентристского мира. В современном же мире все это радикально изменилось".
По мнению К.С. Гаджиева, большинство геополитиков как западного, так и советского направлений независимо от своих симпатий и антипатий трактовали мировые реальности в контексте биполярной геополитики, и поэтому нет необходимости сколько-нибудь подробно анализировать их идеи и концепции. Гаджиев считает, что по мере ослабления жесткой структурированности биполярного мира и выдвижения на политическую авансцену новых стран и регионов идеи зачинателей геополитики начали подвергаться существенной корректировке. Это отчасти было связано с наметившимся осознанием все более растущего числа исследователей конца евроцентристского мира и наращиванием тенденций к региональному сотрудничеству в различных частях земного шара.
Вместе с тем многие из современных геополитических исследований в России уже не могут быть отнесены к геополитике в собственном смысле этого термина. Так, из трехста восьмидесяти страниц учебника К.С. Гаджиева "Геополитика" (1997) только первые тридцать страниц посвящены традиционной геополитической проблематике. Гаджиев полагает, что данная проблематика была связана с европоцентристским миром, который ушел в прошлое. На этом основании делается попытка создать особый раздел политологии, учитывающий географические факторы. Кроме того, как и многие другие авторы, Гаджиев полагает, что развитие техники, особенно средств коммуникации, резко изменило роль географической среды. Поэтому в целом волну современных "геополитических исследований" можно скорее назвать "псевдогеополитикой" или преодолением геополитики. Последнее можно, в частности, сказать о теории Л.Н. Гумилева, в которой значение географических факторов, хотя и сильно подчеркивается, однако оказывается лишь звеном в сложной цепи взаимодействий, причем звеном далеко не основным. Роль такового в этой теории играет скорее религия.
Исключение из современной российской литературы, посвященной геополитике, составляет фундаментальная работа А.Г. Дугина, который придерживается строго традиционного взгляда на эту отрасль знания. Дугин подчеркивает значения закона противостояния талассократии и теллурократии как основного закона геополитики. Кроме того, он с особой симпатией относится к таким геополитикам, как Карл Хаусхофер и Карл Шмитт, вопрос о связи которых с нацистами для него решается в пользу этих авторов: и связи эти были не столь глубоки, и ценность их изысканий не должна ставиться в зависимость от политических пристрастий, да и сам по себе нацизм не во всем был так уж плох.
Вице-президент Академии естественных наук РФ, академик B.C. Пирумов в своей работе "Некоторые аспекты методологии исследования проблем национальной безопасности" обращает внимание на то, что в связи с фундаментальными изменениями, происходящими в сегодняшнем мире, отмечается усиление внимания к концепциям геополитики. Вместе с тем он прослеживает "недоразвитость" методологии проведения геополитических исследований. Пирумов предложил понимать под геополитикой науку, изучающую процессы и принципы развития государств, регионов и мира в целом с учетом системного влияния географических, политических, военных, экологических и других факторов198. У Пирумова к геополитическим факторам относятся:
1) географические;
2) политические;
3) экономические;
4) военные;
5) экологические;
6) демографические;
7) культурные, религиозные, этнические. Представитель политической географии В.А. Колосов считает, что в нынешнюю динамичную эпоху изменениям подвержены все бывшие геополитические константы - географическое положение, расстояние и геопространство, территориальная расстановка политических и военно-стратегических сил в мире и т.д. Однако это вовсе не означает уменьшения значения геополитических факторов в целом. По мнению Колосова, в попытке понять эти изменения и состоит суть новой геополитики взаимозависимости, "географической" геополитики199.
В ней можно выделить следующие коренные черты. Во-первых, это акцент на изучение взаимодействия между элементами территориальных систем, а не только на различия между ними. На передний план выдвигаются задачи исследования геополитического значения сложившейся картины движения ресурсных, товарных, финансовых и людских потоков, глобальных систем управления (например, ТНК) и др.
Во-вторых, геополитика взаимозависимости должна становиться все более "многомерной"; для нее недостаточно оперировать только политическими или экономическими показателями или даже их совокупностью. Наложение нынешних динамичных сдвигов на инерционные социальные структуры приводит ко все большей мозаичности, пестроте, гетерогенности современного мира. При объяснении этой усложняющейся картины не обойтись без историко-культурных факторов, не "улавливаемых" традиционными подходами.
В-третьих, геополитика взаимозависимости сталкивается с задачей изучения деятельности новых субъектов политической деятельности на мировой арене. Нынешняя национально-государственная система организации общества испытывает серьезный вызов, заставляющий искать новые институциональные формы, которые позволили бы сохранить управляемость мира200. Многочисленные малые и мельчайшие государства ныне не в состоянии целиком справиться с внутренними проблемами, приобретающими глобальный масштаб. Используя только межгосударственные отношения, все труднее или даже невозможно разрешить и межгосударственные конфликты. Усиление взаимозависимости в мире укрепило новые политические силы, сфера деятельности которых выходит далеко за рамки даже самых крупных государств. Этими силами являются:
1) транснациональный бизнес;
2) неправительственные международные организации (объединения партий, религиозные, женские, молодежные);
3) сепаратистские движения в многонациональных государствах;
4) движения народов, не имеющих государственности и расселенных на территории нескольких стран;
5) партизанские и подпольные оппозиционные движения, также нередко базирующиеся за границей;
6) террористические организации, рассматриваемые как опасная угроза стабильности даже в самых мощных державах.
Все это, тем не менее, не свидетельствует о кризисе государств. Однако они вынуждены искать возможности передачи части своих компетенции межнациональным институтам как широкой, так и частной компетенции, новые рациональные формы разрешения противоречий.
Поэтому, в-четвертых, задача геополитики - изучение предпосылок и результатов деятельности международных и наднациональных организаций и группировок, нового геополитического положения государств в их рамках, поиск оптимальных пространственных уровней и рамок для реализации политических решений, невозможный без тщательного изучения несовпадающих между собой природных, экономических, социальных и политических рубежей в каждом регионе.
В-пятых, задача геополитики взаимозависимости - взаимосвязи между вызываемыми интернационализацией сдвигами в хозяйстве, социальных структурах и экологической ситуации, складывающейся в разных странах, районах, природных зонах. Экологическая ситуация обычно особенно быстро ухудшается в зонах приграничных конфликтов, районах действия сепаратистских сил, на спорных территориях, в экономическом отношении нередко наиболее отсталых.
В-шестых, задачей геополитики взаимозависимости, как и традиционной геополитики, остается изучение локальных конфликтов.
В-седьмых, новые "измерения" в эпоху интернационализации приобрела проблема территориально-государственного размежевания, прежде всего дебаты по вопросу о границах экономических зон в Мировом океане, обострившие и споры по поводу сухопутных границ.
В-восьмых, в качестве особой задачи обновляющейся геополитики следует выделить разработку геополитических сценариев будущего, прежде всего нового мирового геополитического порядка - результата действия противоречивых тенденций политической интеграции и дезинтеграции, формирования региональных "центров силы" (например, "бразилизацией" Латинской Америки). Наиболее интенсивно разрабатываются сейчас геополитические сценарии для Европы, связанные с созданием единого рыночного пространства в ЕС, воссоединением Германии и распадом СССР.
Заключение
Хотя как предмет геополитики, так и способы его подачи в конкретных геополитических концепциях весьма увлекательны, при их изложении неминуемо возникает чувство неловкости, как будто автор вынужден подавать читателю блюдо, съедобность которого сомнительна. И дело тут, скорее всего, не в "темном прошлом" геополитики, ее прочной ассоциации с нацистской идеологией. Сегодня всякий интеллектуально честный мыслитель или исследователь должен отдавать себе отчет, что даже самые зловещие и навсегда осужденные учения и движения могут быть связаны с сильными и полезными идеями, содержание которых необходимо рассматривать трезво и беспристрастно. Но даже если полностью отвлечься от какой бы то ни было политической ангажированности геополитики, сама по себе она остается не вполне легитимной (в научном смысле) отраслью знания. Познавательный статус геополитики не ясен, место среди других академических наук для нее не определено.
Зато определено место геополитики среди иных наук. При детальном рассмотрении основных геополитических теорий становится очевидно, что геополитика даже в наиболее академических своих формах сохраняет крайне сильные связи с оккультными истоками. Оккультные науки, мода на которые не проходит, с готовностью принимают геополитику в свои ряды. И сама геополитика, не особо вдумываясь в то, насколько полезно ей подобное родство, готова стать чисто оккультной наукой.
Косвенную декларацию такой готовности мы находим в работе А.Г. Дугина - одном из наиболее обстоятельных и интересных трудов по геополитике последнего времени: "Рене Геннон говорил, что современная химия является результатом десакрализации традиционной науки - алхимии, а современная физика - магии. Точно так же можно сказать, что современная геополитика есть продукт секуляризации, десакрализации другой традиционной науки - сакральной географии. Но поскольку геополитика занимает особое место среди современных наук и ее часто причисляют к "псевдонаукам", то ее профанизация не является столь же совершенной и необратимой, как в случае химии или физики. Поэтому можно сказать, что геополитика занимает промежуточное положение между традиционной наукой (сакральной географией) и наукой профанической"201. Чтобы лучше понять данное высказывание, обратим внимание на то, что наиболее известный из последних случаев оперирования категориями "сакральной географии" был связан с именами известных астрологов Павла Глобы и Тамары Глобы, которые вещали по телевидению о "сердце Земли" в авестийской и ведической традициях.
Оккультизм - общее название учений, признающих существование скрытых сил в человеке и космосе, недоступных для общего человеческого опыта, но доступных для людей, прошедших через особое посвящение и специальную тренировку. Название этой группы учений происходит от латинского occultus - тайный. Общей для всех учений является доктрина всеобщей скрытой взаимосвязи всех вещей в мире, проявляющейся в справедливом воздаянии, которое претерпевает в своей жизни человек, причем не только за известные ему поступки, но даже и за совершенно незаметные для него и неосознаваемые им мельчайшие движения души и тела. Таким образом, в основе оккультизма лежит отчетливая религиозная позиция, и если усилия оккультистов понятны, поскольку им необходима убедительная реклама проводимых ими дорогостоящих магических манипуляций (например, исцелений), то попытки представителей академической науки работать с оккультистами в одном поле поиска (спорить, соревноваться с ними и т.д.) могут вызвать только недоумение. Недоумение усиливается, когда авторы "промежуточных" (между академизмом и оккультизмом) концепций связывают свои исходные позиции с христианством, как это делает, в частности, тот же А.Г. Дугин. Как указывает известный отечественный политолог А.С. Панарин: "...ощущается реванш языческого (натуралистического) пессимизма над парадигмой христианской духовности, запрещающей .оглядываться на природные (физические) обстоятельства и не видящей в них настоящей преграды"202. Сам Панарин противопоставляет цивилизационный подход геополитическому, считая социокультурной основой последнего европейское неоязычество.
Между тем будущее геополитики как оккультной науки в ее прошлом. Ничего большего, чем получила, например, та же астрология, геополитика не приобретет. Отдельные геополитики получат возможность влиять на отдельных политиков, но у их "науки" не будет признания со стороны серьезной мысли. Поэтому вряд ли такая перспектива для геополитики может считаться приемлемой.
Однако избегнув "оккультной" опасности, геополитика может впасть в другую крайность - позитивизм. В этом случае поклонники геополитической науки вынуждены будут расстаться с ее романтизированными версиями и привыкнуть к унылой регистрации фактов влияния географии на политику и к убогим обобщениям этих фактов, как, например: "Политика островных стран, как правило, строго прагматична и не преследует никаких интересов вне коммерции"; или "Большинство политических конфликтов в истории могут быть интерпретированы как конфликты между морскими и сухопутными странами".
Данная перспектива также заложена в истории развития геополитики. Объектом геополитики долгое время были такие чисто географические факторы, как размеры территории, наличие природных богатств, перенаселение и т.п., которые рассматривались основными детерминантами общественных явлений и из которых дедуцировалась внешняя политика. Современные геополитики называют сейчас исследование данных факторов "объективистским". Таким определением пользовались, как известно, и геополитики нацистского толка. В послевоенную эпоху геополитики пытаются проникнуть в духовную и психологическую деятельность человека. Однако эта деятельность, по мнению основной массы геополитиков, в конечном счете все же детерминируется "пространственным", то есть географическим фактором. Новое заключается здесь в том, что влияние природы в отличие от прошлого переносится в субъективный мир и становится синонимом случая и произвола, так как человеческая деятельность определяется только "случайностями" природы. Такая позиция страдает известным примитивизмом, однако сам по себе "антропологический поворот" в геополитике свидетельствует об огромном прогрессе в этой отрасли знания.
Именно такое развитие геополитики может вывести ее на уровень полноправной академической дисциплины. Геополитика должна рассматривать пространство не само по себе, как некую отдельно стоящую реальность, но как аспект бытия человека. Научный статус геополитики и ее реабилитация в отношении политического прошлого возможны только в рамках экзистенциальной географии. Здесь геополитика может и должна выступить как прикладная дисциплина, отвечающая на вопросы о том, чего можно ожидать от человеческих общностей (необязательно политических), занимающих определенные пространства; причем пространство в данном случае рассматривается как функция той или иной экзистенциальной идеи, той или иной формы духа.
Геополитика должна усматривать в чертах жизненного пространства той или иной человеческой общности отпечаток смысла существования этой общности и, далее, обратное влияние данного пространства на этот смысл и на само бытие людей, населяющих это пространство, соседствующих с ним, претендующих на него.











Юрий Владимирович Тихонравов

ГЕОПОЛИТИКА

Учебное пособие
Корректор М.В. Литвинова
Художник В.Н. Желтушка
Компьютерная верстка, С.М. Майоров
НАЧАЛА ГЕОПОЛИТИКИ
Примечания
1 Kjellen R. Die politische des Weltkrieges. - Lpz. - 1916. - S. 2.
2 Haushofer K. Weltpolitik von heute. - B. - 1934. - S. 21, Fubnote.
3 Bausteine zur Geopolitik. - B. - 1928. - S. 27.
4 Zeitschrift fur Geopolitik. - 1933. - H. 5. - S. 301.
5 Zeitschrift fur Geopolitik. - 1924. - H. 4. - S. 268; 1924. - H.8. - S. 470; 1944. - H. 1-2. - S. 22.
6 Zeitschrift fur Geopolitik. - 1936. - H. 5. - S. 334.
7 №.: Zeitschrift fur Geopolitik. - 1944. - H.l/2. - S. 20.
8 Haushofer A. Allgemeine politische Geographic und Geopolitik. - Heidelberg. - 1951. -Bd. I. - S. 16.
9 Hoffmeister J. Worterbuch der philosophischen Begriffe. - Hamburg. - 1955. - S. 259.
10 Kristof, Ladis K.D. The Origins and Evolution of Geopolitics // The Journal of Conflict resolution. - 1960. -Vol. IV. - № 1 (March). - P. 36-37.
11 Макиавелли H. Государь // Макиавелли H. Избранные сочинения. - M.: Художественная литература, 1982. - С. 303-310; Mosca G. Histoire des doctrines politiques depuis 1'antiquite jusqu'a nos jours. - Paris: Payot, 1936. - P. 110, 122, 126.
12 Dhoquois G. Critique du politique. - Paris: Anthropos, 1983. - P. 220-221; Duquit L. Traite de droit constitutionnel. - Paris: Fontemoing & Cie , 1928. - T.2: La theorie generate de 1'etat. - P. 1: Elements, fonctions et organes de 1'etat. - P. 51-59.
13 Еллинек Г. Общее учение о государстве. - С-Пб.: Изд. Юрид. Кн. Магазина Н.К. Мартынова, 1908. - С. 54.
14 Данилевский Н.Я. Россия и Европа. Взгляд на культурные и политические отношения славянского мира к Германо-Романскому. - С-Пб.: Н.Стахова, 1895. - С. 72; Soja E.W. A paradigm for the geographical analysis of political systems// Cox K.R., Reynolds D.R., Rokkan S. Locational approaches to power and conflict. - New York: Halsted Press Division, 1974. - P. 178.
15 Claval P. Geographic humaine et economique contemporaine. - Paris: PDF, 1984.-P. 217.
16 Schaffer O. Die Stellung der Geopolitik im Wissenschaftsganzen Anzliger // Zeitschrift fur Geopolitik. - 1941. - № 42. - S. 44-45.
17 Haushofer K. Grundlagen, Wesen und Ziele der Geopolitik. Bausteine zur Geopolitik. - B. - 1928. - S. 55.
18 Kasperson R., Minghi J. The Structure of Political Geography. - Chicago: Aldine, 1969.
19 Cox K.R., Reynolds D.R., Rokkan S. Locational Approaches to Power and Conflict. - N.Y.: Halsted, 1974.
20 Blij H.J. de. Systematic Poilitical Geography. -N.Y.: Wiley, 1973.
21 Cohen S. В., Rosental C.D. A Geographical Model for Political Systems Analysis // Geographical Review. - 1971. - Vol. 61. - № 1. -P. 5-31.
22 Fielding G.J. Geography as Social Science. - N.Y.: Wiley, 1974.
23 Pounds N.J.G. Political Geography. -N.Y.: McGraw-Hill, 1972.
24 Prescott J.R.V. Political Geography. - N.Y.: McGraw-Hill, 1972.
25 Berry B.J.L., Cohen S. В., Minghi I National Research Council Ad hoc Committee on Geography. Studies in Political Geqgraphy // The Science of Geography. - Washington: National Academy of Sciences, 1965. - P. 31-44.
26 Brann S., Yanarella E. Toward a humanistic political geography. Studies in Comparative International Development. - 1987. - Vol. 22. - № 2. - P. 3-86; Knight D.B. Humanistic political geography? //Humanism and Geography /Mackenzie S., ed. - Ottawa: Carleton University Press, 1986; Sack R.D. Human Territoriality: Its Theory and History. - Cambridge: Cambridge University Press, 1986.
27 Cohen S. B. The changing geopolitical order // Economic geography. - 1990. - Vol. 66. - № 1. - P. 1-19.
28 Короткое Г.И. Агрессивный характер военной доктрины США // География милитаризма / Редколл.: М.М. Кирьян и др. - М.: Мысль, 1984. - С. 61.
29 Brzezinski Z. After Reykjavik: What Reagan should do // U.S. News & World Report, - 1986. -VIOL -№ 18. -P. 31-32.
30 Connor W.F. Myths of hemispheric, continental, regional and state unity // Politics and geographic relationships. Toward a new focus. -New Jersey: Prentice-Hall, Inc., 1971. - P. 361; Pounds NJ.P. Political geography. - New York: McGraw-Hill, 1972.- P. 256-258.
31 O'Tauthail G. Political geography of contemporary events VIII: The language and nature of the "new geopolitics" - the case of US EL Salvador relations // Political Geography Quarterly. - 1986. - V. 5. - № 1. - P. 79.
32 Мельников Ю.М. Сила и бессилие: внешняя политика Вашингтона. 1945- 1982 гг. - М.: Политиздат, 1983. - С. 201.
33 O'Tauthail G. Political geography of contemporary events VIII: The language and nature of the "new geopolitics" - the case of US EL Salvador relations // Political Geography Quarterly. - 1986. - V. 5. - № 1. - P. 78.
34 Баранский Н.Н. Вступительная статья к книге "Американская география"// Научные принципы географии: Избранные труды. - М.: Мысль, 1980. - С. 135- 136.
35 Lacoste Y. An illustration of geographical warfare: Bombing of the dikes of the Red River, North Vietnam // Radical geography: Alternative viewpoints on contemporary social issues. -London: Methuen, 1978. -P. 244-247.
36 Lacoste Y. La geographic, ca sert, d'abord, a faire la guerre. - Paris: Maspero, 1982.- P. 15.
37 Prescott J.R.V. The political geography of the oceans. - Vancouver: David & Charles, 1975.-P. 113.
38 Roucek J. The geopolitics of the Arctic // The American Journal of Economics and Sociology. - 1983. - V. 42. - № 4. - P. 463.
39 Griffiths I. The scramble for Africa: Inherited political boundaries // The Geographical Journal. - 1986. - V. 152. - № 2. - P. 204-206; Pounds N.J.P. Political geography. -New York: McGraw-Hill, 1972. - P. 264, 269-271.
40 Glassner M.I. Political geography of contemporary events VII: The view from the Near Noth - South Americans view Antarctica and Southern Ocean geopolitically // Political Geography Quarterly. - 1985. - V. 4. - № 4. - P. 329-342.
41 Слевич С.Б. Шельф: освоение, использование. - Л.: Гидрометеоиздат. - (977. - С. 44; Hepple L.W. Geopolitics, generals and state in Brazil // Political Geography Quarterly. - 1986. - Supplement to V. 5. - № 4.
42 Дугин А.Г. Основы геополитики. Геополитическое будущее России. - М.: Арктогея, 1997. - С. 13-14.
43 Разуваев В.В. Геополитика постсоветского пространства. - М. - 1993. - С. 5.
44 Дугин А.Г. Основы геополитики. - С. 92.
45 Grabowsky A. Staat und Raum. - В. - 1928. - S. 17.
46 Grabowsky A. Staatserkenntnis durch raumiiches Denken, "Politik als Wissenschaft", Festschrif zum 10-jahrigen Bestehen der Hochschule fur Politik. - В.- 1930.- S. 37.
47 Bonfils P. Manuel de droit international public. - P. - 1919. - P. 354; ту же мысль см.: Suret-Canale J. Afrique noire. - P. - 1961. - P. 226.
48 Фостер У.Э. Очерк политической истории Америки. - М. - 1953.
49Gobineau A. de. Essai sur rinegalite des races humaines. - T. 1. - Paris: Librairic de Firmin Didint Freres, 1883.
50Чемберлен Х.С. Арийское миросозерцание. -E.: Eonraln, 1913; Chamberlain H.S. Die Grundlagen des neunzehnten Jahrhunderts. - Miinhen: F.BrukmaVm A.-G., 1918. Trste Halfte: Ungekurzte Volksausgabe; Chamberlain H.S. Die Grundlagen des neunzehnten Jahrhunderts. - Miinhen: F.Brukmann A.-G., 1918.
51 Моджорян Л.А. Геополитика на службе военных авантюр. - М.: Международные отношения, 1974. - С. 11; Braud Ph., Burdeau F. Historie des idees politiques depuis la Revolution. - Paris: Montchrestien, 1983. - P. 247-248; Chase A. The legacy of Maltus: The social costs of the new scientific rasisme. - New York: Knopf, \1077. - P. 448,455, 666; Shirer W.L. The rise and the fall of the Third Reich. A history of Nazi Germany. - New York: Simon and Schusler, 1960. - P. 103-109.
52 Davis F.J. Minority-dominant relations: A sociological analysis. - Arlington Heights: AHM Publishing Corporation, 1978. - P. 123.
53 См.: Zeitschrift fur Geopolitik. - 1924. - № 1. - S. 127, 134, 177.
54 Shepers H.J. Geopolitische Grundlagen der Raumordmmg im Dritten Reich // Zeitschrift fur Geopolitik. - 1936. - № 3. - S. 20-21.
55 Ktihn. Uber derm Sinn des gegcnwertiges Krieg // Zeitschrift fur Geopolitik. - 1940. - № 17. -S. 60-61.
56 См.: Поздняков Э.А. Геополитика. - М.: АО "Прогресс" - "Академия", 1995.
57 Аристотель. Политика. Кн. вторая, VII, 2 // Аристотель. Сочинения в 4-х томах. Т.4. - М. - 1984. - С. 434-435.
58 Цит. по Cohen S.B. Geography and Politics in a Divided World. - L. - 1964.- P. 30-31.
59 Gottmann J. The Political Partitioning of Our World. An Attempt at Anlysis // Politics and Geographic Relationships. Toward a New Focus. Ed. by W.A. Douglas Jackson and Marwyn S. Samuels. - N.Y. - 1971. - P. 269.
60 См.: Монтескье Ш.Л. Избранные произведения. - М. - 1955. - С. 168.
61 Там же. - С. 215.
62 Монтескье Ш.Л.. О духе законов. - СПб. - 1900. - С. 140.
63 Монтескье Ш.Л.. Избранные произведения. - М. - 1955. - С. 387.
64 Риттер К. Европа. - М. - 1864. - С. 9.
65 Гумбольдт А. фон. Космос. T.I. - СПб. - 1866. - С. 51.
66 Гегель Г.В.Ф. Сочинения. Т. VIII. - М.-Л. - 1935. - С. 76.
67 Там же. - С. 78.
68 См.: Гегель Г.В.Ф. Сочинения. T.V1II. - С. 84.
69 Там же. - С. 95.
70 Bucle H.M. History of Civilisation. - 1874. (Русское издание Павленкова. - СПб.- 1895. -С. 16.)
71 Аналогичные взгляды, например, в США развивали Эллен Симпл в своих работах "Американская история и ее географические условия" (1903), "Влияние географической среды" (1911); Элсворт Хантингтон в книгах "Экономическая и социальная география", "Главные истоки цивилизации", "Цивилизация и климат" (1924). Во Франции - Брюн и Видаль де ла Блаш и др. Под влиянием этих работ в США, например, данные концепции составили даже целое направление под названием энвиронментализма (от англ. Environment - окружение, среда).
72 См.: Бокль Г.Т. История цивилизации в Англии. - СПб. - 1986. - С. 16-20.
73 Бокль Г.Т. История цивилизации в Англии. - М. - 1906. - С. 18.
74 Там же.
75 Бокль Г.Т. Указ. соч. - С. 45.
76 Там же. - С. 58.
77 См.: Соловьев С.М. История России. Кн.1. - М. - 1959. - С. 76-78.
78 Ключевский В.О. Курс русской истории // Ключевский В.О. Сочинения в 9т. Т. 1, -М.- 1987. -С. 63.
II. КЛАССИЧЕСКАЯ ГЕОПОЛИТИКА
Примечания
1 Maull О. Friedrich Ratzel zum Gedachtnis // Zeitschrift fur Geopolitik. - 1929. -H. 8. -S. 617.
2 О влиянии дарвинизма на Ратцеля см.: Ratzel F. Anthropogeographie. - S. XXXI.
3 См.: Gyorgy A. Geopolitics. The New German Science. - Berkeley. - 1944. - P. 152.
4 Основной смысл учения А. Геттнера заключался в том, что самостоятельных внутренних закономерностей общество не осознает. Законы, по которым развивается общество, навязываются ему извне - природной необходимостью. "...Географическая причинность обозначает не насилие природы над человеком, а мотивацию природой человеческих действий", - писал Геттнер. (Gesetzmassigkeiten und Zufall in der Geographic. - Jahrg. 11. - H. 1. - S. 6.) Последнее, по его мнению, целиком и полностью отдано в сферу случайности. Таким образом, "природа" переносится из объективного в субъективный мир и становится синонимом случая и произвола в соответствии с интересами возрождающегося немецкого империализма.
5 Ratzel F. Anthropogeographie. Bd. 1. - Stuttgart. - 1899. - S. 7.
6 Ратцель Ф. Народоведение. Т. 1. - М. - 1893. - С. 3.
7 Там же.
8 Там же. - С. 9.
9 Ratzel F. Politische Geographic. - Mimchen-Lpz. - 1897. - S. 4. ' 1(1 Ibid. -S. 115-116.
11 Ibid. - S. 19.
12 Ibid. - S. 3.
13 Ibid.- S. 5.
14 Ibid.
15 Ibid. - S. 247.
16 Ibid. - S. 129.
17 См.: Ratzel F. Politische Geographic. - Miinchen - Lpz. - 1897. - S. 8-10.
18 "Каждому государственному образованию, стремящемуся возвыситься, каждому растущему народу (Volkstum) присуща по природе тенденция распространять сферу своей власти на ту область общения, которая обещает удовлетворить его экономические потребности". (Dix A. Geographische Abmndungstendenzen in der Weltpolitik // Geographische Zeitschrift. - 1911. - H. I. - S. 1.)
19 Zeitschrift fur Geopolitik. - 1927.- H. 9. - S. 813.
20 Ratzel F. Politische Geographic. - S. 321.
21 Ibid. - S. 346.
22 Ibid. - S. 359.
23 Ibid. - S. 346.
24 Ibid. - S. 262.
25 Ratzel F. Das Meer als Quelle der Voelkergroesse. - Lpz. - 1900.
26 См.: Gyorgy A. Op. cit. - P. 159.
27 См.: Strausz-Hupe R. Geopolitics. The Struggle for Space and Power. - N.Y. - 1942.- P. 30-31.
28 Ratzel F. Ueber die Gesetze des raeumlicher Wachstiim der Staaten. - Lpz. - 190i.
29 Zeitschrift fur Geopolitik. - 1927. - H. 9. - S. 813.
30 Ученик Ратцеля социал-демократ Г.Е. Граф пытался применить этот тезис специально к марксистской философии. Он утверждал: "Ошибка Карла Маркса и многих его учеников состоит в том, что они уделяли все внимание экономическим и социальным фактам и пренебрегали первичными природными фактами". ("Die Landkarte Europas gestern und morgen", - В., 1919. - S. 29.)
31 Феликс Хэнш пытался обосновать с помощью геополитического оружия германский экспансионизм в Африке. См. его статьи: "Германская колониальная империя. Политико-географический очерк" (Geographische Zeitschrift. - 1906. - H. 10, 11) и "Раздел Африки", (Там же. - 1912. - № 7), Хассерт, Заппер, Шене.
32 Нюрнбергский процесс. Сборник материалов. Т. 1. - М. - 1952. - С. 200.
33 Цит. по: Dorpalen A. The World of General Haushofer. Geopolitics in Action. - N.Y. - 1942.- P. 52.
34 Kjellen R. Der Staat als Lebensform. - B. - 1917. - S. 46.
35 Ratzel F. Politische Geographic. - S. 9. 3filbid. -S. 11.
37 Kjellen R. Der Staat als Lebensform. - S. 31-32.
38 Ibid. - S. 37-38.
39 Ibid. - S. 51.
40 Ibid. - S. 75.
41 Ibid. . - S. 74.
42 Ibid.- S. 81-82.
43 Ibid. - S. 87.
44 Ibid.- S. 142.
45 Ibid. - S. 143.
46 Kjellen R. Der Staat als Lebensform. - B. - 1917. - S. 53.
47 Ibid.
48 См.: предисловие Карла Хаусхофера к книге: Ratzel F. Erdenmacht und Volkerschicksal. - Stuttgart. - 1940. - S. IX.
49 Ibid. - S. XXVI.
50 Статья Карла Хаусхофера в сборнике "Bausteine zur Geopolitik", S. 59.
51 Lagarde P. Deutsche Schriften. - Gottingen. - 1892. - S. 113-114.
52 Мэхэн писал свои книги по прямому заданию американского мультимиллионера Карнеджи. По инициативе адмирала Тирпица сочинения Мэхэна тотчас переводились на немецкий язык, а указанное выше произведение было предложено немецкому читателю редакцией кайзеровского "Военно-морского обозрения" в то время, когда германский империализм осуществлял свою огромную программу строительства флота. Еще раньше сочинения Мэхэна популяризировали пангерманские круги. (См.: Ерусалимский А.С. Внешняя политика и дипломатия германского империализма в конце XIX века. - С. 307.)
53 Мэхэн А.Т. Влияние морской силы на историю. 1660-1783. - М.-Л. - 1941, -С. 23.
54 Мэхэн А.Т. Влияние морской силы на историю. - С. 110.
55 Wienberg A.K. Manifest Destiny. - Baltimore. - 1935.
56 См.: Дементьев И.П. Идейная борьба в США по вопросам экспансии (на рубеже XIX-XX вв.). - М. - 1973. - С. 120.
57 Vidal de la Blanche P. La geographic politique, apropos des ecritsdeM. Frederic Ratzel // Annales de geographic. - P. - 1898. - P. 97-111.
58 Vidal de la Blanche P. Tableau de la Geographic de la France. - P. 1903.
59 Vidal de la Blanche P. Principes de geographic humaine. - P. - 1922.
60 Vidal de la Blanche P. La France de l'Est. - P.: A.Colin, 1919.
61 Vidal de la Blanche P. La geographic Humaine. - P.: A.Colin, 1921. - P. 46- 47, 103-117.
62 Ibid. - P. 211- 213. "Ibid..-P. 213-214.
64 Ратцель Ф. Человечество как жизненное явление на земле. - М.: Книжное дело, 1901. -С. 131.
65 Там же. - С. 84, 94-95.
66 Там же. - С. 105-106.
67 Vidal de la Blanche P. La geographic Humaine. - P. 274.
68 Ibid. - P. 272-273.
69 См.: Fairgrieve J. Geography and World Power. - N.Y. - 1941. - Ch. XVIII.
70 Mackinder H.J. Democratic Ideals and Reality: A Study in the Politics of Reconstruction. - N.Y. - 1919. - P. 11.
71 См.: Mackinder H.J. Democratic Ideals and Reality. - N.Y. - 1962. - P. 113.
72 Mackinder H.J. Democratic Ideals and Reality. - P. 150.
73 См.: Strausz-Hupe R. Op. cit. - P. 148.
74 Mackinder H.J. The Round World and the Winning of the Peace // Foreign affairs. - 1943. - Vol. XXI. - № 4.
75 Mackinder H.J. The Round World and the Winning of the Peace // Foreign affairs. - 1943. - Vol. XXI. - № 4.
76 Forum. - 12 Marz 1954. - S. 3.
77 См.: Предисловие Карла Хаусхофера к книге: Fairgrieve J. Geographic und Weltmacht. - В. - 1925. - S. 2
78 Цит. по книге: Семенов Ю.Н. Фашистская геополитика на службе американского империализма. - М.: Госполитиздат. - 1952. - С. 142.
79 Spykman N.J. The geography of the peace. -N.Y. - 1944. - P. 7.
80 Spykman N. America's Straregy in World Politics. - Hamden. - 1942. - P. 41.
81 Celerier P. Gcopolitique et geostrategie. - P. - 1961. - P. 16.
82 Gyorgy A. Op. cit. - P. 257-258.
83 Spykman N.J. American Strategy in World politics. The United States and the balance of power. - N.Y. - 1942. - P. 4-6.
84 Dorpalen A. Op. cit. - P. 13.
85 Ibid.
86 Международное право в избранных документах. - М. - 1957. - Т. 1. - С. 113.
87 Viollate A. Essais d'histoire diplomatique americaine. - P. - 1905. - P. 210.
88 Spykman N.J. Op. cit. - P. 89.
III. ГЕОПОЛИТИКА И НАЦИЗМ
Примечания
1 Haushofer К. Grenzen in ihrer geographischen und politischen Bedeutung. - В.- 1937. - S. 230.
2 Ibid,-S. 105.
3 Poljakoff L., Wulf J. Das III Reich und siener Denker. - B. - 1959. - S. 54-55.
4 Bausteine der Geopolitik. - B. - 1928.- S. 41.
5 Нюрнбергский процесс. - Т. 1. - M. - 1957. - С. 704.
6 Карл Хаусхофер писал: "Гитлера я впервые увидел в 1922 году в качестве одного из многих народных трибунов, которые выходили тогда на поверхность из перегретой немецкой народной почвы, из различных союзов и движений". (См. Walsch L.R. Wahre anstatt falsche Oeopolitik fiir Deutschland. - Frankfurt am Main.- 1946.- S. 25.)
7 В 1940 году Хаусхофер писал: "Таково было предопределение, что в 1924 году зачитанный том его [Ратцеля] "Политической географии" стал одним из наиболее действенных, многократно проработанных экземпляров читаемого со святым пылом маленького собрания книг Ландсбергской тюрьмы". (Карл Хаусхофер, предисловие к книге: Friedrich Ratzel. Erdenmacht und Volkerschicksa]. S. XXVI.)
8 "Тот факт, что комплекс идей, над которыми материалистическая школа могла насмехаться еще в 1904 году из-за его мистических примесей, его созвучия с расовыми идеями в области культурной политики и политики народонаселения, двумя десятилетиями позднее благодаря Адольфу Гитлеру и Рудольфу Гессу получил доступ в самую сердцевину новой государственной веры, являлся проявлением высшей судьбы..." (Карл Хаусхофер, предисловие к книге: Friedrich Ratzel. Erdenmacht und Volkerschicksa!. - S. XXVI.)
9 Гейден Г. Критика немецкой геополитики. - М. - I960. - С. 110.
10 См.: Thies J. Geopolitik in der Volksschule // Zeitschrift fur Geopolitik. - 1932. -№9, -S. 512.
11 См.: Whittlesey D. Op. cit. - P. 108.
12 См.: Гейден Г. Указ. соч. - С. 165.
13 См.: Whittlesey D. Op. cit. - P. 108.
14 Kraus Dr. Organisation des aussenpolitischen Unterricht an den Deutschen Universitflten //Deutsche Juristenzeirung. - 1933. - S. 16-17.
15 См.: Whittlesey D. Op. cit. - P. 109.
16 Ibid. - S. 180-181.
17 Grabowsky A. Raum, Staat und Geschichte. Grundlegung der Geopolitik. - Kola-В. -1960.- S. 142.
18 См.: Гейден Г. Указ. соч. - С. 186-187.
19 Haushofer К. Dai Nihon. - Miinchen. - 1913.
20 Haushofer K. Kontinentalblocke: Mitteleuropa - Eurasia - Japon // Ausgewaehlte Texte zur Geopolitik. - Boppart am-Rhein. - ]979. Рус. пер.: Элементы. - № 7. - С. 32-36.
21 Bausteine zur Geopolitik. - P. 53.
22 См.: Dorpalen A. The World of General Haushofer. Geopolitics in action. - Wash.- 1966. -P. 16.
23 Bausteine zur Geopolitik. - S. 47.
24 Ibid. - S. 48, 55. См. также: Zeitschrift fur Geopolitik. - 1936. - H. 5. -
S. 331.
25 Карл Хаусхофер писал: "Вообще не следует забывать, что геополитический подход с необходимостью требует дополнения с точки зрения героической стороны человека, почитания героев. Он может объяснить причинами, обусловленными землей, только около одной четверти вопросов человеческого развития, если он объясняет человека, исходя из окружающей его среды, совершенно не принимая во внимание остальных трех четвертей, которые должны быть объяснены его внутренним миром и внутренним миром его расы, его нравственной волей и осознанной, непреодолимой противоположностью по отношению к этой среде". (См. предисловие Карла Хаусхофера к книге Fairgrieve J. Geographic und Weltmacht. - S. 6.)
26 Zeitschrift fur Geopolitik. - 1936. - H. 5. - S. 328.
27 Dix A. Politische Geographic. - S. 140
28 Hassinger t. Geographische Grundlagen der Geschichte. - Freiburg im Breis-gau. - 1931. - U. 2. - S. 5-6.
29 См.: Haushofer K. Wehr-Geopolitik. Geografische Grundlagen einer Wehrkun-de. - B. - 1941.
30 Haushofer K. Grunlagen und Ziele der Geopolitik // Bausteine zur Geopolitik. -
1928. -S. 41.
31 Haushofer K. Grenzen in ihrer geographischen und politischen Bedeutung. - Heidelberg - B. - 1939. - S. 271.
32 Bausteine zur Geopolitik. - S. 39.
33 Ibid. - S. 38.

стр. 1
(всего 2)

СОДЕРЖАНИЕ

>>