<<

стр. 4
(всего 5)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

Хотя СССР имел блестящих военных ученых и достаточно боеголовок для того, чтобы испепелить весь мир, он не мог не отстать в гонке к сверхвысокой технологии для обычного вооружения или в стремительном броске к стратегическим системам защиты. Растущая усложненность обычного оружия, основанного на информации, которое, фактически, вовсе не является обычным, угрожала советскому превосходству на земле в Восточной Европе.
В это время чрезвычайно наукоемкая Стратегическая Оборонная Инициатива (СОИ) угрожала свести на нет ценность советских ракет дальнего действия. Критики СОИ жаловались, что она никогда не сработает. Но Москву встревожила сама возможность. Если СОИ могла фактически заблокировать все советские ядерные ракеты, прежде чем они нанесут удар по Соединенным Шта-
474

там, они были бесполезны. Это также означало бы, что Соединенные Штаты могли первыми нанести ядерный удар, не боясь ответных ударов. Если, с другой стороны, что более рационально, СОИ была только частично эффективна, блокируя некоторые, но не все, боеголовки, она бы оставила советских военных специалистов в неведении относительно того, какая часть ракет США уцелела. И в том, и в другом случае СОИ подняла ставки и сделала теоретическое использование Советским Союзом ядерного оружия маловероятным, даже рискованным для Москвы.
Это означало, что на земле и в космосе Советы подстерегала двойная угроза.
Перед лицом этих отрезвляющих реальностей, вдобавок к своему собственному экономическому спаду, Москва разумно пришла к выводу, что она больше не может защищать свои восточноевропейские границы в военном смысле, поскольку за это придется платить неприемлемую, запредельную цену. Таким образом, как по экономическим, так и по военным причинам было необходимо уменьшить свои имперские притязания.
В конце концов Советы погубило не вооружение и не экономика, а фактор новых знаний, от которых сейчас все больше зависят и военная мощь, и экономическая сила.
Тот же фактор может объяснить фрагментацию "развивающихся стран" и возникновение трех отдельных группировок среди них. Например, когда наиболее развитые страны начали переходить на компьютерные и информационно базируемые технологии и выпуск продукции с более высокой добавленной стоимостью, они перенесли многие старые операции с использованием ручного труда и менее интенсивной информации в такие страны, как Южная Корея, Тайвань, Сингапур, а теперь в Таиланд и другие места. Другими словами, по мере того как Европа, Япония и Соединенные Штаты двигались к формам создания благосостояния Третьей волны, они передали задания Второй волны другой группе стран. Это ускорило их индустриализацию, и они оставили позади другие МРС.
(Многие из этих "новых индустриализированных экономик", или НИЭ, в свою очередь стремятся скинуть процессы Второй волны на все еще бедные, более экономически отсталые страны -
475

ПОДЕРЖАННАЯ ЭКОНОМИКА
Рассмотрим, например, значение фактора знания для советской власти.
Сегодняшний исторический сдвиг власти, как мы видели, сделал два самых основных источника власти - насилие и благосостояние - во всевозрастающей степени зависимыми от третьего источника: знания. Из-за распространения основанной на знаниях технологии и относительно свободной циркуляции идей Соединенные Штаты, Европа и Япония смогли оставить социалистические страны далеко позади с экономической точки зрения. Но та же самая технология сделала возможным значительный прыжок также и в военной области.
Боевой самолет сегодня - это эквивалент компьютера с крыльями. Его эффективность зависит почти исключительно от знаний, помещенных в его электронику и орудийное оснащение - и в голову его пилота. В 1982 г. советские специалисты по военному планированию страдали от коллективного заболевания язвой, когда 80 построенных в Советском Союзе боевых самолетов МИГ, на которых летали сирийцы, были сбиты израильскими летчиками, которые не потеряли ни одного самолета. Построенные в Советском Союзе танки также плохо себя показали против израильской бронетехники3.
Хотя СССР имел блестящих военных ученых и достаточно боеголовок для того, чтобы испепелить весь мир, он не мог не отстать в гонке к сверхвысокой технологии для обычного вооружения или в стремительном броске к стратегическим системам защиты. Растущая усложненность обычного оружия, основанного на информации, которое, фактически, вовсе не является обычным, угрожала советскому превосходству на земле в Восточной Европе.
В это время чрезвычайно наукоемкая Стратегическая Оборонная Инициатива (СОИ) угрожала свести на нет ценность советских ракет дальнего действия. Критики СОИ жаловались, что она никогда не сработает. Но Москву встревожила сама возможность. Если СОИ могла фактически заблокировать все советские ядерные ракеты, прежде чем они нанесут удар по Соединенным Шта-
474

там, они были бесполезны. Это также означало бы, что Соединенные Штаты могли первыми нанести ядерный удар, не боясь ответных ударов. Если, с другой стороны, что более рационально, СОИ была только частично эффективна, блокируя некоторые, но не все, боеголовки, она бы оставила советских военных специалистов в неведении относительно того, какая часть ракет США уцелела. И в том, и в другом случае СОИ подняла ставки и сделала теоретическое использование Советским Союзом ядерного оружия маловероятным, даже рискованным для Москвы.
Это означало, что на земле и в космосе Советы подстерегала двойная угроза.
Перед лицом этих отрезвляющих реальностей, вдобавок к своему собственному экономическому спаду, Москва разумно пришла к выводу, что она больше не может защищать свои восточноевропейские границы в военном смысле, поскольку за это придется платить неприемлемую, запредельную цену. Таким образом, как по экономическим, так и по военным причинам было необходимо уменьшить свои имперские притязания.
В конце концов Советы погубило не вооружение и не экономика, а фактор новых знаний, от которых сейчас все больше зависят и военная мощь, и экономическая сила.
Тот же фактор может объяснить фрагментацию "развивающихся стран" и возникновение трех отдельных группировок среди них. Например, когда наиболее развитые страны начали переходить на компьютерные и информационно базируемые технологии и выпуск продукции с более высокой добавленной стоимостью, они перенесли многие старые операции с использованием ручного труда и менее интенсивной информации в такие страны, как Южная Корея, Тайвань, Сингапур, а теперь в Таиланд и другие места. Другими словами, по мере того как Европа, Япония и Соединенные Штаты двигались к формам создания благосостояния Третьей волны, они передали задания Второй волны другой группе стран. Это ускорило их индустриализацию, и они оставили позади другие МРС.
(Многие из этих "новых индустриализированных экономик", или НИЭ, в свою очередь стремятся скинуть процессы Второй волны на все еще бедные, более экономически отсталые страны -
475

вместе с сопутствующим загрязнением окружающей среды и другими недостатками, - в то время как они, в свою очередь, пытаются сделать переход к более наукоемкой продукции.) Разные скорости экономического развития отделили МРС друг от друга.
А что касается межкапиталистического соперничества между Европой, Японией и Соединенными Штатами, баснословный успех американской послевоенной политики, которая способствовала построению заново европейской и японской экономик, помог им восстановить их разрушенные промышленные структуры. Это означало возможность начать сначала и заменить старые довоенные машины сверкающей новой техникой, в то время как Соединенные Штаты, заводы которых не подвергались бомбардировкам, все еще должны были эксплуатировать существующую промышленную базу.
По разным причинам, включая ориентированную на будущее культуру и региональное экономическое стимулирование в результате вьетнамской войны и, разумеется, из-за огромного трудолюбия и созидательного труда своего послевоенного поколения, Япония вырвалась вперед. С глазами, всегда направленными на XXI век, с культурой, постоянно подчеркивающей важность образования, делового интеллекта и знания вообще, Япония почти с эротической страстностью набросилась на компьютер и все его производные в электронике и информационной технологии.
Экономические результаты по мере того, как Япония перешла от старой к новой системе создания благосостояния, были потрясающими, но они ввергли Японию в неизбежную конкуренцию с Соединенными Штатами. В свою очередь напуганная Европа начала кампанию за экономическую и политическую интеграцию после многих лет размежевания.
Мы вернемся к этим событиям позже, но пока только важно признать, что повсеместно новая наукоемкая система создания благосостояния или внесла основной вклад, или послужила первопричиной великого исторического смещения во власти, из-за которого сейчас меняется картина нашего мира. Глобальное значение этого факта, как мы увидим в следующей главе, поразительно.
476

30. БЫСТРЫЕ И МЕДЛЕННЫЕ
Одним из самых больших дисбалансов власти на земле в настоящее время является разделение стран на богатых и бедных. Это неравномерное распределение власти, которое влияет на жизни миллиардов из нас, скоро будет трансформировано по мере распространения новой системы создания благосостояния.
С конца Второй мировой войны мир был разбит на капиталистический и коммунистический, Север и Юг. В наши дни, поскольку значение этого старого разделения ослабевает, возникает новое.
Ибо отныне мир будет разделен на быстрых и медленных.
Быть быстрым или медленным - это не просто метафора. Целые экономические системы принадлежат или к быстрым, или к медленным. Примитивные организмы имеют медленно функционирующие нервные системы. Более развитая нервная система человека обрабатывает сигналы быстрее. То же верно о примитивных и о развитых экономических системах. С исторической точки зрения, власть перешла от медленных к быстрым - говорим ли мы о видах или странах.
В быстрых экономиках прогрессивная технология ускоряет производство, но не только. Их скорость определяется скоростью сделок, временем, необходимым для принятия решений (особенно о вложениях), скоростью, с которой новые идеи создаются в лабораториях, скоростью, с которой они выбрасываются на рынок, обращением капитала и прежде всего скоростью, с которой данные, информация и знания пульсируют через экономическую систему. Быстрые экономики порождают благосостояние - и власть - быстрее, чем медленные.
Напротив, в крестьянских обществах экономические процессы движутся чрезвычайно медленно. Традиции, ритуалы и невежество ограничивают социально приемлемый выбор. Прежде чем рыночная система появилась как инструмент для выбора капиталовложений, традиция руководила технологическими решениями. Традиция, в свою очередь, опиралась на "правила или табу для
477

сохранения производственных приемов, которые доказали свою работоспособность в течение медленного хода биологической и культурной эволюции", согласно экономисту Дону Лавойю1.
В условиях, когда большинство людей существуют на грани выживания, эксперимент был опасен, новаторство подавлялось и прогресс в методах создания благосостояния происходил так медленно, что его едва было заметно от одного поколения к другому. За моментами нововведений следовали столетия стагнации.
Исторический взрыв, который мы теперь называем промышленной революцией, ускорил экономический метаболизм. Улучшились дороги и средства связи. Предприниматели в поисках прибыли активно внедряли новое. Были внедрены технологии грубой силы. У общества появился более высокий доход, что позволило сократить социальный риск от экспериментов. "Так как теперь техническое экспериментирование намного удешевилось, - указывает Лавой, - производственные методы смогли изменяться гораздо быстрее".
Все это, однако, просто подготовило сцену для сегодняшней сверхскоростной символической экономики2.
Штрихкод на пачке "Мальборо", компьютер в грузовике Федерал Экспресс, сканер за прилавком Сейфуэй, банковский автоответчик, распространение сверхумных сетей данных по всей планете, роботы с дистанционным управлением, информационализация капитала - все это первые шаги в формировании экономики XXI в., которая будет работать почти со скоростью реального времени.
В должное время весь цикл создания благосостояния будет отслеживаться, по мере того как он происходит.
Постоянная обратная связь будет исходить от сенсорных устройств, встроенных в умную технику, от оптических сканеров в магазинах и от передатчиков в грузовиках, самолетах и кораблях, которые посылают сигналы на спутники, так что менеджеры могут проследить за перемещением каждой машины в любой момент. Эта информация будет объединяться с результатами постоянных опросов населения и информацией из тысячи других источников.
Эффект ускорения, делая каждую единицу сэкономленного времени более ценной, чем предыдущая единица, тем самым со-
478

здает контур положительной обратной связи, которая ускоряет ускорение.
Последствия этого, в свою очередь, будут не просто эволюционными, а революционными, потому что работа, менеджмент и финансы в режиме реального времени будут радикально отличаться даже от сегодняшних наиболее прогрессивных методов. Однако даже теперь, задолго до того, как начинают осуществлять операции в реальном времени, само время становится все более важным фактором производства. В результате знания используются для сужения временных интервалов.
Это ускорение нервных импульсов экономики в странах с высокой технологией имеет еще не замеченные последствия для стран с низкой технологией или вообще с неразвитой технологией.
Ибо чем ценнее становится время, тем больше обесцениваются такие традиционные факторы производства, как сырье и труд. То есть именно то, что эти страны, в большинстве случаев, продают.
Как мы отметим в следующей части, эффект ускорения изменит все имеющиеся в настоящее время стратегии экономического развития.
ВОЗВРАЩЕНИЕ ДОМОЙ
Новая система создания благосостояния состоит из расширения глобальной сети рынков, банков, промышленных центров и лабораторий, мгновенно связывающихся друг с другом, постоянно обменивающихся огромными - и всевозрастающими - потоками данных, информации и знаний.
Это "быстрая" экономика завтрашнего дня. Именно эта ускоряющая, динамичная новая машина по производству благосостояния - источник экономического прогресса. В качестве такового она является также источником огромной власти. Быть отрезанным от нее - значит быть исключенным из будущего.
Тем не менее именно эта судьба ожидает многие из сегодняшних МРС, или "менее развитые страны".
479

По мере того как основная мировая система производства благосостояния набирает обороты, страны, которые хотят продавать, должны будут действовать со скоростью тех стран, которые в состоянии покупать. Это означает, что медленные экономики должны будут ускорить свои нервные реакции или потерять контракты и инвестиции и окончательно выбыть из соревнования.
Ранние признаки этого уже можно заметить.
Соединенные Штаты в 80-х годах потратили 125 млрд. долл. в год на одежду. Половина ее произведена на фабриках с дешевым рабочим трудом, рассеянных по всему миру от Гаити до Гонконга. Завтра большая часть этой работы вернется в Соединенные Штаты. Причина тому - скорость.
Разумеется, изменения в налогах, тарифах, курсах обмена валют и другие факторы все еще влияют на бизнес, когда делаются заграничные инвестиции или решения о покупке. Но гораздо более фундаментальными в конце концов являются изменения в структуре стоимости. Эти изменения, являющиеся частью перехода к новой системе создания благосостояния, уже приводят к возвращению фабрик и контрактов домой, в Соединенные Штаты, Японию и Европу3.
Корпорация Тэнди, главный производитель и продавец электронной продукции, не так давно вернула свое производство компьютеров Тэнди из Южной Кореи в Техас. Хотя азиатский завод был автоматизирован, завод в Техасе работал на основе "абсолютно непрерывного" потока и имел более сложное оборудование для тестирования. В Виргинии Тэнди основала полностью автоматизированный, работающий без участия человека завод для выпуска пяти тысяч мегафонов в день. Их поставляют японские производители, которые раньше изготавливали их в странах Карибского бассейна, где низкая стоимость рабочей силы4.
Разумеется, компьютерная промышленность работает с чрезвычайно большой скоростью. Но даже в промышленности, имеющей более медленную скорость, компания Эрроу, один из крупнейших американских производителей рубашек, недавно перенесла 20% своего производства платьев и рубашек обратно в Соединенные Штаты после 15 лет оффшорного производства5. Фирма Фредерик Аткинс, покупатель для американских универмагов, увеличила отечественные закупки с 5% до 40% за три года.
480

Эти сдвиги вызваны, хотя бы частично, возрастающей важностью времени в экономике.
"Новая технология, - сообщает журнал "Форбс", - дает отечественным производителям одежды важное преимущество перед их азиатскими конкурентами. Из-за быстро меняющихся тенденций в моде и практики смены стилей не меньше шести раз за год розничные торговцы хотят иметь возможность держать товарные запасы на низком уровне. Это требует быстрой реакции изготовителей, которые могут предложить быстрый оборот небольших партий всех стилей, размеров и цветов. Азиатские поставщики, находясь на другом конце света, обычно просят делать заказы за три месяца или более".
Напротив, итальянская группа Бенетон поставляет межсезонные новые заказы в течение двух-трех недель6. Благодаря своей электронной сети Хаггар Аппарель в Далласе сейчас способен обновлять поставки своим 2500 заказчикам каждые три дня вместо ранее требовавшихся семи недель.
Сравните это с ситуацией в Китае, с которой столкнулись производители, испытывающие потребность в стали.
В 1988 г. Китай ощутил самую сильную за последнее время нехватку стали. Тем не менее пока фабриканты требовали поставок, 40% общего годового производства страны оставалось на складах Генеральной корпорации по хранению и транспортировке - ГКХТ. Почему? Потому что это предприятие - как бы невероятно это ни показалось гражданам стран с быстрой экономикой - осуществляет поставки только дважды в год.
Тот факт, что цены на сталь взлетели запредельно, что из-за дефицита начал формироваться черный рынок, широко распространилось мошенничество и что компании, нуждающиеся в стали, стояли перед лицом кризиса, ничего не значил для менеджеров ГКХТ. Эта организация просто не была готова делать более частые поставки7. Хотя это несомненно крайний пример, такие случаи не единичны. "Великая стена" отделяет быстрых от медленных, и эта стена поднимается все выше с каждым минувшим днем.
Эта культурная и технологическая "Великая стена" объясняет, частично, высокий уровень провалов совместных проектов между быстрыми и медленными странами.
481

Многие сделки срываются, когда поставщик из медленной страны не соблюдает установленные крайние сроки. Разная скорость экономической жизни в этих двух мирах создает кросскультурную статику. Должностные лица в медленной стране обычно не понимают, как важно время для партнера из быстрой страны - или почему оно имеет такое значение. Требования ускорить кажутся неразумными, нахальными. Однако для партнера из быстрой страны нет ничего важнее. Задержанная поставка воспринимается почти так же, как сорванная поставка.
Возрастающая стоимость ненадежности, бесконечных переговоров, неадекватного прослеживания и контроля и запоздалых ответов на требования почти немедленной информации еще больше уменьшают конкурентоспособность низко оплачиваемого ручного труда в медленных экономиках.
А также расходы вследствие задержек, отставания, нерегулярности, бюрократических проволочек и медленного принятия решений - не говоря уже о необходимости давать взятки, чтобы ускорить дела.
В развитых экономиках скорость принятия решений становится важным моментом. Некоторые управляющие ссылаются на список "решений в процессе принятия", или РПП, как важной ценности, вроде "работы в процессе выполнения". Они пытаются заменить последовательное принятие решений "параллельной обработкой информации", которая порывает с бюрократизмом. Они говорят о "скорости на рынок", "быстрой реакции", "быстром времени цикла" и "конкуренции во времени".
Увеличение точности определения времени, требуемое такими системами, как "доставка вовремя", означает, что продавец должен отвечать гораздо более жестким ограничительным требованиям выполнения графика, чем раньше, поэтому легче, чем когда-либо, поскользнуться.
В свою очередь, по мере того как покупатели требуют более частых и своевременных поставок из-за океана, поставщики из медленных стран вынуждены держать более крупные товарные запасы или буферные склады за свой счет, рискуя, что хранящиеся товары скоро станут устаревшими и не будут продаваться.
482

Новый экономический императив очевиден: заграничные поставщики из развивающихся стран или усовершенствуют свою технологию до уровня мировых стандартов скорости, или они будут грубо отрезаны от своих рынков, пав жертвой эффекта ускорения.
СТРАТЕГИЧЕСКАЯ НЕДВИЖИМОСТЬ
Вероятность того, что многие из беднейших стран мира будут изолированы от динамичной мировой экономики и оставлены пребывать в застое, усиливается тремя другими мощными факторами, которые проистекают, прямо или косвенно, из появления новой системы создания благосостояния на земле.
Говоря об экономической мощи или беспомощности МРС, можно спросить, что они имеют для продажи остальному миру. Можно начать с редкого ресурса, который только несколько стран в тот или иной момент могут предложить остальному миру: стратегическое местоположение.
Экономисты обычно не относят стратегическую в военном плане недвижимость к продаваемым ресурсам, но для многих МРС это так.
Страны, стремящиеся к военной и политической мощи, часто готовы за это платить. Как Куба, многие МРС теперь продали, сдали в аренду свое местоположение или сооружения Советскому Союзу, Соединенным Штатам или другим странам для военных, политических и разведывательных целей. Ведь Куба, давая Советам небольшой плацдарм в девяноста милях от побережья США и усиление политического влияния во всей Центральной Америке, получала от Москвы субсидию в 5 млрд. долларов в год.
В течение почти полувека холодная война означала, что даже самые бедные страны (при условии, что они стратегически удобно расположены) имели что продать тому, кто предложит наивысшую цену. Некоторые, как Египет, умудрились продать свою благосклонность сначала одной сверхдержаве, затем другой.
Но если ослабление напряженности в американо-советских отношениях - хорошая новость для всего мира, это, несомненно,
483

плохая новость для стран вроде Филиппин, Вьетнама, Кубы и Никарагуа периода сандинистов, каждая из которых успешно торговала доступом к своей стратегической географии. Отныне маловероятно, что два самых крупных покупателя стратегического местоположения будут вырывать их из рук друг друга, как раньше.
Более того, с расширением возможностей в логистике, с увеличением дальности полета самолетов и ракет, количества подводных лодок и убыстрением операций по переброске войск самолетами потребность в дальних базах, ремонтных сооружениях и заблаговременных поставках уменьшается.
Поэтому МРС должны предвидеть конец рынка продажи подобного стратегического местоположения. Если не найти другие формы международной поддержки, это перекроет каналы, по которым миллиарды долларов "иностранной помощи" и "военной поддержки" текли в некоторые МРС.
Потепление в американо-советских отношениях, как мы увидим, является реакцией Советского Союза на новую систему создания благосостояния в странах с высокой технологией. Развал рынка стратегического местоположения является косвенным следствием этого.
Даже если великие державы будущего (какие бы страны это ни были) станут продолжать размещать базы, устанавливать станции для прослушивания спутников или строить аэродромы и базы для подводных лодок на территории других государств, "аренда" будет заключаться на меньшие сроки. Сегодняшние ускоряющие перемены делают все союзы более слабыми и кратковременными, не поощряют великие державы делать долгосрочные вложения в фиксированные места.
Войны, угрозы, мятежи будут вспыхивать в неожиданных местах. Следовательно, военные великих держав будут все больше подчеркивать важность мобильных сил быстрого развертывания, разработки военно-морских и космических операций, а не создания фиксированных установок. Все это будет дальше уменьшать возможности заключения выгодных сделок для стран, которые хотели бы продать или сдать в аренду участки земли.
Наконец, усиление военной мощи Японии в Тихом океане может привести к тому, что Филиппины и другие страны Юго-
484

Восточной Азии будут только приветствовать США или другие силы в качестве противовеса воспринимаемой угрозе со стороны Японии. Может оказаться, что они захотят заплатить за защиту, а не спрашивать деньги.
Из-за новых вспышек региональных войн или внутренних конфликтов на многих континентах торговля оружием будет процветать. Но что бы ни произошло, будет труднее извлекать прибыль из Соединенных Штатов и Советского Союза. Это нарушит тонкое равновесие сил между МРС - как, например, между Индией и Пакистаном - и послужит толчком к потенциально сильным сдвигам власти также внутри самих МРС, особенно среди элиты, тесно (и иногда коррумпированно) связанной с программами помощи, военными поставками и разведывательными операциями.
Короче говоря, пора расцвета холодной войны позади. Впереди гораздо более сложные сдвиги власти. И рынок стратегического местоположения в МРС уже никогда не будет прежним.
БЕЗ СЫРЬЯ
Второй удар поджидает страны, которые планируют свое развитие на основе экспорта сырья, такого, как медь или бокситы.
Здесь также перемен, смещающих власть, уже недолго ждать.
Массовое производство требовало больших объемов небольшого числа ресурсов. Напротив, с распространением демассифицированных методов производства потребуется намного больше разных ресурсов в гораздо меньших количествах.
Кроме того, более быстрый метаболизм новой мировой системы производства означает также, что ресурсы, которые сегодня считаются жизненно важными, могут быть бесполезны завтра - наряду со всеми добывающими отраслями, железнодорожными запасными путями, шахтами, портовыми складами и другими приспособлениями для их транспортировки. Напротив, сегодняшний мусор может вдруг приобрести огромную ценность.
Нефть сама по себе считалась бесполезной до тех пор, пока новые технологии, и особенно двигатель внутреннего сгорания, не
485

сделали ее жизненно необходимой. Титан был главным образом бесполезным белым порошком, пока не стал представлять ценность для производства самолетов и подводных лодок. Но новые технологии появлялись медленно. Сейчас все иначе.
Сверхпроводимость, если брать простой пример, в конце концов уменьшит потребность в энергии, сведя на нет потери при трансмиссии, и в то же время потребует новое сырье. Новые приспособления для того, чтобы автомобили меньше загрязняли окружающую среду, возможно, больше не будут зависеть от платины. Новые фармацевтические препараты могут потребовать органических веществ, которые сейчас или неизвестны, или не ценятся. В свою очередь, это может превратить бедные страны в важных поставщиков, ослабляя сегодняшних крупных экспортеров.
Более того, по словам Умберто Коломбо, председателя комиссии ЕС по науке и технике, "в сегодняшних развитых обществах изобилия каждый очередной прирост в доходе на душу населения связан со все меньшим увеличением количества используемого сырья и энергии". Коломбо приводит цифры из Международного валютного фонда, показывающие, что "Япония... в 1984 г. потребила только 60% сырья, требовавшегося для того же объема промышленной продукции в 1973 г."8. Передовое знание позволяет нам делать больше при меньших затратах. Этим оно отбирает власть у поставщиков сырья.
Помимо того, быстро распространяющиеся научные знания увеличивают способность создавать заменители для импортируемых ресурсов. Действительно, страны с передовой экономикой, возможно, скоро смогут создавать массу новых полезных материалов, таких как "нанокомпозиты"9, буквально из ничего. Чем прозорливее окажутся страны с высокой технологией в отношении своих микроманипулируемых веществ, тем меньше они будут зависеть от импорта большого количества сырья из-за границы.
Новая система благосостояния слишком многогранна, слишком быстро движется, чтобы быть прикованной к нескольким "жизненно важным" материалам. Таким образом, власть будет перетекать от производителей простого сырья к тем, кто контролирует
486

"маленькие" количества временно важных веществ, а от них - к тем, кто контролирует знания, необходимые для создания новых ресурсов.
ДОРОГОСТОЯЩАЯ ДЕШЕВАЯ РАБОЧАЯ СИЛА
Все это уже плохо, но третий удар по корпусу МРС, вероятно, окажется еще сильнее и изменит властные отношения среди и внутри них.
Еще на задымленной заре индустриальной эры капиталистические производители искали золотой Грааль дешевого труда. После Второй мировой войны охота за иностранными источниками дешевой рабочей силы стала массовым явлением. Многие развивающиеся страны поставили все свое экономическое будущее на теорию, что продажа рабочей силы по дешевке приведет их к модернизации.
Некоторые, как "четыре тигра" Восточной Азии - Южная Корея, Тайвань, Гонконг и Сингапур, - даже выиграли свои ставки. Им помогла твердая трудовая этика, культурные и другие уникальные факторы, в том числе тот факт, что две жестокие войны - корейский конфликт в 50-х годах и Вьетнам в 60-х и ранних 70-х - вкачали миллиарды долларов в их регион. Некоторые японцы говорят об этом долларовом вливании как о "божественном ветре".
Из-за их успеха сейчас почти весь мир верит, что смещение от экспорта сельскохозяйственной продукции или сырья к экспорту товаров, производимых дешевой рабочей силой, - это дорога к развитию. Но если смотреть в перспективе, ничто не может быть дальше от истины.
Несомненно, в игры с дешевым трудом все еще играют во всем мире. Даже сейчас Япония переводит заводы и контракты из Тайваня и Гонконга, где заработная плата выросла, в Таиланд, Малайзию и Китай, где заработная плата еще составляет одну десятую от японской10. Несомненно, что многие возможности еще существуют для богатых стран найти резервы дешевой рабочей силы в МРС.
487

Но как и аренда военных баз или поставка руды, продажа дешевой рабочей силы также достигает своих пределов.
Причина этому проста: при новой возникающей системе создания благосостояния дешевый труд становится все более дорогим.
С распространением новой системы сами затраты на рабочую силу становятся все меньшей частью от общей стоимости производства. Сегодня в некоторых отраслях промышленности затраты на рабочую силу составляют только 10% общей стоимости производства. Экономия в 1% по 10-процентному показателю составляет лишь одну десятую долю процента.
Напротив, лучшая технология, более быстрые и лучшие информационные потоки, уменьшение затрат на складирование или организация прямых поставок могут дать экономию гораздо больше, чем то, что можно выжать из почасовых рабочих.
Поэтому может быть выгоднее держать передовое предприятие в Японии или Соединенных Штатах с горсткой высокообразованных, высокооплачиваемых сотрудников, чем отсталую фабрику в Китае или Бразилии, зависящую от массы плохо образованных, низкооплачиваемых рабочих.
Дешевизны рабочей силы, по словам Умберто Коломбо, "больше недостаточно, чтобы обеспечить рыночное преимущество развивающимся странам"11.
ГИПЕРСКОРОСТИ
Таким образом, на горизонте виднеется опасное отделение быстрых экономик от медленных, событие, которые вызовет огромные смещения во власти по всему так называемому Югу с большими последствиями для всей планеты.
Новая система создания благосостояния несет в себе возможность намного лучшего будущего для огромного населения, которое сейчас принадлежит к бедной части планеты. Однако если лидеры МРС не смогут предвосхитить эти перемены, они обрекут свой народ на постоянную нищету, а себя - на бессилие.
488

Ибо даже тогда, когда китайские производители ждут свою сталь, а традиционные экономики во всем мире медленно движутся каждая со своей скоростью, Соединенные Штаты, Япония, Европа и в данном случае Советы тоже спешно разрабатывают планы построения сверхзвуковых самолетов, способных перевозить 250 тонн людей и груза со скоростью в 5 махов, что означает, что такие города, как Нью-Йорк, Сидней, Лондон и Лос-Анджелес, будут в двух с половиной часах пути от Токио.
Йиро Токуяма, ранее возглавлявший престижный исследовательский институт Номура и сейчас являющийся главным советником исследовательского института Мицуи, руководит исследованием, в котором принимают участие 15 стран. Изучается то, что называют "три Т": телекоммуникации, транспорт и туризм. Спонсируемое конференцией по экономическому сотрудничеству стран тихоокеанского бассейна, это исследование сосредоточено на трех ключевых факторах, которые могут еще больше ускорить темп экономических процессов в регионе.
Согласно Токуяме, воздушные перевозки над Тихим океаном могут достичь 134 млн. ...к концу века. Общество японских аэрокосмических компаний, добавляет Токуяма, подсчитало, что нужно построить от 500 до 1000 сверхзвуковых самолетов. Многие из них будут летать над Тихим океаном, дальше ускоряя экономическое развитие этого региона и обеспечивая также более быстрые телекоммуникации. В докладе, подготовленном для исследования "трех Т", Токуяма излагает коммерческие, социальные и политические последствия этого развития12.
Он также описывает предложение Тайсей, японской строительной фирмы, построить искусственный остров длиной в пять километров, который служил бы в качестве АДС, или "аэропорта добавленной стоимости", способного обслуживать сверхзвуковые самолеты, и предоставлять центр по проведению международных конференций, магазины и другие сооружения, соединенные высокоскоростными железными дорогами с густонаселенной территорией.
Тем временем в Техасе миллиардер X. Росс Перо строит аэропорт, окруженный передовыми производственными сооружения-
489

ми. По его замыслу, самолеты могут реветь днем и ночью, привозя компоненты для обработки или сборки за одну ночь в сооружениях в аэропорту. На следующее утро самолеты отправят их во все части света13.
Одновременно в области телекоммуникаций передовые экономики вкладывают миллиарды в электронную инфраструктуру, существенную для операций в сверхбыстрой экономике.
Распространение сверхумных сетей продвигается быстро, и сейчас есть предложения по созданию специальных высокоскоростных оптоволоконных сетей, соединяющих суперкомпьютеры по всей территории Соединенных Штатов с тысячами лабораторий и исследовательских групп. (Существующие сети, по которым проходят 1,5 млн. бит информации в секунду, считаются слишком медленными. Предлагаемые новые сети будут посылать 3 млрд. бит в секунду, текущих через всю страну, т.е. три "гигабит".)
Новая сеть нужна, говорят ее сторонники, потому что существующие медленные сети уже перегружены и задыхаются. Они утверждают, что этот проект заслуживает поддержки правительства, потому что он поможет Соединенным Штатам идти впереди Европы и Японии в той области, в которой США сейчас лидируют.
Это, однако, только особый случай в общем хоре голосов. По словам Митча Капора, основателя корпорации Лотус Девелопмент, гигантского производителя программного обеспечения, "нам необходимо построить национальную инфраструктуру, которая будет информационным эквивалентом национального строительства дорог в 50-е и 60-е годы". Еще более уместной аналогией было бы сравнение сегодняшних компьютеризированных телекоммуникационных инфраструктур с железнодорожными и автомобильными сетями, которые были необходимы в начале промышленной революции.
Таким образом, происходит формирование электронной нервной системы для экономики, без которой любая страна, сколько бы у нее ни было "фабричных труб", будет обречена на отсталость.
490

ЭЛЕКТРОННЫЕ ПРОПАСТИ И ДИНАМИЧНЫЕ МЕНЬШИНСТВА
Для МРС, как и для остального мира, власть берет начало из кобуры, бумажника и книги или - в наше время - компьютера. Если мы не хотим анархии в мире, с миллиардами бедных людей, нестабильными правительствами, возглавляемыми нестабильными лидерами, каждый с пальцем на кнопке запуска ракет или химического или бактериологического оружия, нам нужны глобальные стратегии для предотвращения раскола, который вырисовывается перед нами.
Исследование "Требования к разведданным на 90-е годы", проведенное американскими научными экспертами, предупреждает, что в самые ближайшие годы МРС приобретут сложное новое вооружение - огромная орудийная мощь будет добавлена к их уже громадным арсеналам. Почему?
С уменьшением экономической мощи МРС их правители стоят перед лицом политической оппозиции и нестабильности. В этих обстоятельствах они скорее всего сделают то, что всегда делали правители со времен возникновения государства: они тянутся к наиболее примитивной форме власти - военной силе14.
Но наиболее острый дефицит, перед которым стоят МРС, - это экономически значимые знания. В XXI в. дорога к экономическому развитию и власти уже не будет пролегать через эксплуатацию сырьевых ресурсов и ручного труда, а, как мы видели, через применение человеческого разума.
Стратегии развития, таким образом, не имеют смысла, если они не учитывают полностью новую роль знаний в создании благосостояния и императив ускорения, идущий с ними рука об руку.
Поскольку знания (что в нашем определении включает такие вещи, как воображение, ценности, образы и мотивацию наряду с формальными техническими умениями) занимают все более центральную роль в экономике, бразильцы и нигерийцы, жители Бангладеш и Гаити должны рассмотреть, как они могут лучше получить или произвести этот ресурс.
Ясно, что каждый пропащий ребенок в северо-восточной Бразилии или где-либо в мире, который остается невежественным или
491

интеллектуально недоразвитым из-за плохого питания, представляет собой постоянный подрыв будущего. Потребуются новые революционные формы образования, которые не основаны на старой фабричной модели.
Также будет необходимо приобретать знания другими способами. Это может принять необычные - а иногда даже противоправные - формы. Кража технических секретов - уже процветающий бизнес во всем мире. Следует ожидать, что умные МРС не упустят такой возможности.
Другой способ получить технические разработки по созданию благосостояния - это организовать "утечку мозгов". Это можно сделать в небольшом масштабе, подкупая или привлекая группы исследователей. Но некоторые умные страны подсчитают, что во всем мире имеются определенные динамические меньшинства - часто преследуемые группы, - которые, если им дать шанс, могут влить энергию в пригласившую их страну. Китайцы в Юго-Восточной Азии, индийцы в Восточной Африке, сирийцы в Западной Африке, палестинцы в некоторых странах Среднего Востока, евреи в Америке и японцы в Бразилии - все сыграли эту роль в тот или иной период15.
Выходцы из другой культуры, каждый привнес не просто энергию, порыв и коммерческую или техническую сообразительность, но и интерес к знаниям - ненасытную жажду новейшей информации, новых идей, умений. Эти группы показали нечто вроде гибридной экономической устойчивости. Они усердно работают, внедряют новое, дают образование своим детям, и даже если становятся богатыми в этом процессе, они стимулируют и ускоряют рефлексы принявшей их страны. Мы, несомненно, увидим, что различные МРС занимаются поисками таких групп и приглашают их обосноваться на их территории в надежде получить инъекцию необходимого адреналина в свою экономику*.
Умные правительства также будут поощрять создание неправительственных ассоциаций и организаций, поскольку такие груп-
* Во время Второй мировой войны японские военные действительно планировали поселить большое число преследуемых в Европе евреев в Маньчжурии, тогда называемой Манчукуо, с этой целью. Однако "план Фугу", как известно, так и не был претворен в жизнь. - Примеч. автора.
492

пы ускоряют распространение экономически полезной информации через бюллетени, собрания, конференции и поездки за рубеж. Ассоциации торговцев, инженеров-пластиков, работодателей, программистов, профсоюзов, банкиров, журналистов и т.д. служат каналами для быстрого обмена информацией о том, что работает и что не работает в соответствующих областях. Это важное, часто недооцениваемое средство коммуникации.
Правительства, серьезно относящиеся к экономическому развитию, также должны будут признать новое экономическое значение свободы слова. Неспособность позволить новым идеям циркулировать, в том числе экономическим и политическим идеям, даже если они неудобны для государства, является почти всегда prima facie доказательством, что государство слабо в своей сердцевине и что находящиеся у власти люди больше озабочены сохранением власти, чем экономическим улучшением жизни населения. Правительства, заинтересованные в том, чтобы стать частью нового мира, будут систематически открывать клапаны общественной дискуссии.
Другие правительства присоединятся к "консорциумам знаний" - партнерским предприятиям с другими странами или с мировыми компаниями - для изучения новейших разработок науки и техники и особенно возможности создания новых материалов.
Вместо того чтобы потворствовать устарелым националистическим понятиям, они будут страстно - но с умом - следовать национальным интересам. Чем отказываться платить за право пользования патентом иностранным фармацевтическим компаниям по возвышенной причине, что здоровье выше таких грязных дел, как это сделала Бразилия16, они охотно заплатят - при условии, что эти фонды останутся в стране в течение фиксированного количества лет и будут использоваться для финансирования исследовательских проектов, проводимых совместно с экспертами из местной фармацевтической фирмы. Прибыль от продукции, полученной в результате таких совместных исследований, может затем быть поделена между принимающей страной и международным концерном. Таким способом оплачивается передача технологии - и окупается патент. Эффективный национализм, следовательно, заменяет устаревший, саморазрушающий национализм.
493

Точно так же умные правительства будут приветствовать последние разработки в компьютерах, независимо от того, кто их произвел, вместо того чтобы пытаться создать собственную компьютерную промышленность за стенами из тарифов, которые не пропускают не просто продукцию, а передовые знания.
Компьютерная промышленность так быстро меняется в мировом масштабе, что никакая страна, даже США или Япония, не может поспеть за ней без помощи остального мира.
Ставя преграды некоторым иностранным компьютерам и программному обеспечению, Бразилия сумела создать собственную компьютерную промышленность, но производимая ею продукция отстала по сравнению с импортной. Это означает, что бразильские банки, производители и другие компании должны пользоваться технологией, неэффективной по сравнению с их иностранными конкурентами. Им приходится конкурировать с одной связанной рукой. Вместо выигрыша страна несет убытки.
Бразилия нарушила первое правило новой системы создания благосостояния. Делай что хочешь с медленно меняющимися отраслями промышленности, но не становись на пути быстро движущейся промышленности. Особенно такой, которая обрабатывает самый важный ресурс - знания.
Другие МРС будут избегать подобных ошибок. Некоторые, мы можем предположить, будут действительно делать скромные вложения в существующие фонды производственного капитала в Соединенных Штатах, Европе и Японии - при условии, что их собственные техники, ученые и студенты будут сопровождать капитал и разделять ноу-хау, разработанное образованными в результате стартовыми группами. Этим способом бразильцы, индонезийцы, нигерийцы или египтяне смогут оказаться на переднем рубеже промышленности завтрашнего дня. При умелом руководстве эта программа окупит себя или даже принесет прибыль.
Прежде всего МРС смогут совершенно по-новому взглянуть на роль сельского хозяйства, рассматривая его не обязательно как "отсталый" сектор, а как сектор, который потенциально, с помощью компьютеров, генетики, спутников и других новых технологий, сможет однажды стать более прогрессивным, чем все "фабричные трубы", сталелитейные заводы и шахты в мире. Сельское
494

хозяйство, основанное на знаниях, может оказаться на острие экономического прогресса завтра.
Кроме того, сельское хозяйство не будет ограничиваться выращиванием продуктов питания, а все больше будет выращивать урожай энергии и запасы питания для новых материалов. Вот несколько идей, которые в последующие годы будут подвергнуты проверке. Но никакие подобные усилия не принесут плоды, если страна отрезана от участия в быстро движущейся мировой экономике и телекоммуникаций и компьютерных сетей, которые ее поддерживают.
Плохое распределение телекоммуникаций в современном мире еще более драматично, чем плохое распределение продуктов питания. В мире насчитывается 600 млн. телефонов - при этом 450 млн. находится только в 9 странах". Неравномерное распределение компьютеров, баз данных, технических публикаций, расходов на исследования говорит нам больше о будущем потенциале наций, чем все цифры общевалового производства, которые с таким трудом подсчитывают экономисты.
Чтобы включиться в новую мировую экономику, такие страны, как Китай, Бразилия, Мексика, Индонезия, Индия, а также Советский Союз и страны Восточной Европы, должны найти ресурсы, необходимые для внедрения собственных электронных инфраструктур. Сюда должны входить не только телефонные услуги, но и современные высокоскоростные системы данных, способные связываться с новейшими глобальными сетями.
Хорошо то, что сегодняшние медленные страны, возможно, смогут перескочить целую стадию развития инфраструктуры, совершив скачок от коммуникаций Первой волны к коммуникациям Третьей волны без вложения больших сумм, которые были необходимы для построения сетей и систем Второй волны.
Например, система Иридиум, о которой объявила корпорация Моторола, разместит 77 крошечных спутников на низкой орбите, что позволит миллионам людей в отдаленных или малонаселенных регионах, вроде советской Арктики, Китайской пустыни или внутренних районов Африки, посылать и принимать голосовые, информационные и цифровые сигналы по мобильным телефонам.
495

Нет необходимости тянуть медные или даже оптоволоконные кабели через тысячи миль джунглей, льда или песка. Мобильные телефоны будут связываться прямо с ближайшим спутником, который будет передавать сообщения. Другие разработки точно так же резко сократят огромные расходы на телекоммуникации, делая их доступными современным бедным странам. Широкомасштабное производство и сверхконкуренция между американскими, европейскими и японскими поставщиками также снизит цены.
Новые ключ к экономическому развитию очевиден.
"Пропасть", которую надо преодолеть, - информационная и электронная. Это пропасть не между Севером и Югом, а между медленными и быстрыми.
31. СТОЛКНОВЕНИЕ СОЦИАЛИЗМА С БУДУЩИМ
Драматическая гибель государственного социализма в Восточной Европе и его кровавые муки от Бухареста до Баку и Пекина не случайны.
Социализм столкнулся с будущим.
Социалистические режимы распались не из-за пилотов ЦРУ, капиталистического окружения или экономического удушения извне. Восточноевропейские коммунистические правительства опрокинулись по принципу домино, как только Москва сообщила, что больше не будет использовать войска для их защиты от собственного народа. Но кризис социализма как системы в Советском Союзе, Китае и других странах имеет гораздо более глубокие причины.
Как изобретение Гутенбергом печатного станка в середине XV в. привело к распространению знаний и ослабило контроль католической церкви за знаниями и общением в Западной Европе1, в конце концов воспламенив протестантскую Реформацию, так и
496

появление компьютера и новых средств коммуникаций в середине XX в. подорвало контроль Москвы за умами в странах, где она правила или которые держала в плену.
ТОЧКА РАЗРЫВА
Еще в 1956 г. советский лидер Никита Хрущев мог мечтать о том, чтобы "похоронить Запад"2. По иронии судьбы именно в тот год "синие воротнички" в Соединенных Штатах впервые уступили в численности работникам с высшим образованием, а также работающим в области сервиса - это был сигнал о наступающем конце экономики "фабричных труб" и возникновении сверхсимволической экономики.
Так же иронично выглядит тот факт, что работники умственного труда обычно отвергались экономистами-марксистами (и многими классическими экономистами также) как "непроизводительные". Тем не менее именно эти якобы непроизводительные работники, возможно, больше, чем другие, произвели с середины 50-х годов западной экономике впрыскивание огромной дозы адреналина.
В наше время, даже со всеми своими якобы имеющимися неразрешенными "противоречиями", капиталистические страны с высокой технологией настолько вырвались вперед остального мира экономически, что слова Хрущева звучат сейчас смешно. Именно капитализм, основанный на компьютере, а не социализм, основанный на "фабричной трубе", осуществил то, что марксисты называют "качественным скачком" вперед. Реальная революция, распространяющаяся по высокотехнологичным странам, сделала социалистические страны действительно глубоко реакционным блоком, возглавляемым престарелыми людьми, пропитанными идеологией XIX в. Михаил Горбачев был первым советским лидером, признавшим этот исторический факт.
В речи 1989 г., когда прошло около 30 лет после появления в Соединенных Штатах новой системы создания благосостояния, Горбачев заявил: "Мы были почти последними, кто понял, что в
497

эпоху информационной науки наиболее ценным качеством являются знания"3.
Он пришел к власти не просто как выдающаяся личность, а как представитель нового класса лучше образованных, преимущественно беловоротничковых советских граждан, т. е. группы, презираемой предыдущими лидерами. И группы, наиболее тесно связанной с символической обработкой и производством.
Сам Маркс дал классическое определение революционной ситуации. Она наступает, сказал он, когда "общественные отношения производства" (т. е. характер владения и контроля) не позволяют дальше развиваться "средствам производства" (грубо говоря, технологии)4.
Эта формула прекрасно определяет кризис мирового социализма. Так же как феодальные "общественные отношения" некогда мешали развитию промышленности, теперь социалистические "общественные отношения" не позволяют социалистическим странам воспользоваться преимуществом новой системы создания благосостояния, основанной на компьютерах, коммуникациях и прежде всего на открытой информации. Фактически главной причиной провала великого эксперимента государственного социализма XX в. были его устаревшие идеи относительно знаний.
ДОКИБЕРНЕТИЧЕСКАЯ МАШИНА
С небольшими исключениями государственный социализм привел не к изобилию, равенству и свободе, а к однопартийной политической системе... расцвету бюрократии... жестокой тайной полиции... государственному контролю за средствами информации... секретности... и подавлению интеллектуальной и художественной свободы.
Оставляя в стороне океаны пролитой крови, необходимые для поддержания этой системы, внимательный взгляд на нее показывает, что каждый из ее элементов - это не только способ организации людей, но и - если брать глубже - конкретный способ организации, передачи и контроля знаний.
498

Однопартийная политическая система предназначена для того, чтобы контролировать политическое общение. Поскольку не существует других партий, она ограничивает разнообразие политической информации, протекающей через общество, блокирует обратную связь и тем самым не позволяет находящимся у власти увидеть всю сложность проблем. Имея очень узкий канал, по которому информация поступает наверх, а команды - вниз, системе становится очень трудно распознавать ошибки и исправлять их.
Фактически контроль сверху донизу в социалистических странах был во все большей степени основан на лжи и дезинформации, поскольку сообщать о плохих новостях вверх по линии зачастую было рискованно. Решение управлять однопартийной системой - это решение прежде всего относительно знаний.
Всевластная бюрократия, которую социализм создал во всех областях жизни, также была, как мы говорили в главе 15, средством ограничения знаний, их определяли в какие-то отсеки или укромные местечки, общение могло идти только по "официальным каналам", а любое неформальное общение или организации были вне закона.
Аппарат тайной полиции, государственный контроль за средствами информации, запугивание интеллигенции и подавление художественной свободы - все это представляет собой дальнейшие попытки ограничить и контролировать потоки информации.
Фактически за каждым из этих элементов мы находим одно устаревшее понимание знания: наглое убеждение, что те, кто находится во главе - партии или государства, - знают, что другим следует знать.
Эти черты всех стран с государственным социализмом приводили к экономическому невежеству и возникли из понятия докибернетической машины, примененного к обществу и самой жизни. Машины Второй волны, которые окружали Маркса в XIX в., по большей части работали без обратной связи. Включи питание, заведи мотор - и она работает независимо от того, что происходит вокруг.
Напротив, машины Третьей волны - это умные машины. Они имеют датчики, которые воспринимают информацию из окружающей среды, обнаруживают изменения и соответственно адапти-
499

руют работу машины. Они способны к саморегуляции. Технологическое отличие имеет революционный характер.
Хотя Маркс, Энгельс и Ленин резко критиковали философию "механического материализма", их собственное мышление, отражая их эпоху, оставалось пропитанным определенными аналогиями и убеждениями, основанными на допотопной технике.
Так, для марксистов-социалистов классовая борьба была "локомотивом истории". Основной задачей был захват "государственной машины". И само общество, будучи чем-то вроде машины, могло быть настроено таким образом, чтобы давать изобилие и свободу. Ленин, захватив власть в России в 1917 г., стал главным механиком.
Будучи весьма умным человеком, Ленин понимал важность идей. Но для него и символическое производство - само сознание - могло быть запрограммировано. Маркс писал о свободе, но Ленин, придя к власти, взял на себя работу инженера знаний. Так, он утверждал, что все - искусство, культуру, науку, журналистику и символическую деятельность в целом - можно поставить на службу генеральному плану общества5. Со временем разные области знания были четко организованы в "академии" с фиксированными бюрократическими отделениями и рангами, все под контролем партии и государства. "Работники культуры" служили в учреждениях, подконтрольных Министерству культуры. Издательское дело и радио- и телевещание стали монополией государства. Знание действительно стало частью государственной машины.
Этот блокирующий подход к знаниям затруднял экономическое развитие даже на низшем уровне экономики "фабричных труб"; он диаметрально противоположен принципам, необходимым для экономического прогресса в эпоху компьютера.
ПАРАДОКС СОБСТВЕННОСТИ
Распространяющаяся сейчас система создания благосостояния Третьей волны также ставит под вопрос три основные социалистические идеи.
500

Возьмем вопрос о собственности.
С самого начала социалисты считали причиной бедности, депрессий, безработицы и других зол индустриализации частную собственность на средства производства. Способом избавления от этих бед было владение рабочими фабриками - через государство или коллективы.
Как только это будет сделано, все будет по-другому. Больше не станет излишних трат на конкурентную борьбу. Полностью рациональное планирование. Производство для использования, а не для прибыли. Продуманные капиталовложения для продвижения экономики вперед. Мечта об изобилии для всех осуществится впервые в истории.
В XIX в., когда эти идеи были сформулированы, они, казалось, отражали наиболее передовые научные знания своего времени6. Фактически марксисты превзошли утопистов-идеалистов и пришли к подлинно "научному социализму". Утописты могли мечтать о самоуправляющихся общинных поселениях. Научные социалисты знали, что в развивающемся обществе "фабричных труб" подобные понятия непрактичны. Утописты вроде Шарля Фурье смотрели в сторону аграрного прошлого. Научные социалисты смотрели в сторону того, что в то время представлялось индустриальным будущим.
Таким образом, позднее, когда социалистические режимы экспериментировали с кооперативами, рабочим управлением, коммунами и другими схемами, государственный социализм - государственная собственность на все (от банков до пивоваренных заводов, от сталепрокатных заводов до ресторанов) стала доминирующей формой собственности во всем социалистическом мире. (Эта навязчивая идея государственной собственности была настолько сильной, что в Никарагуа, позднем подражателе - пришельце в социалистический мир, даже была создана "Лобо Джек", дискотека, которая была собственностью государства.) Повсюду государство, а не рабочие, выиграло от социалистической революции.
Социализм не смог выполнить свое обещание коренным образом улучшить материальные условия жизни. Когда стандарты жизни упали в Советском Союзе после революции, вина за спад воз-
501

лагалась, с некоторой долей истины, на последствия Первой мировой войны и контрреволюции. Позднее дефицит объяснялся капиталистическим окружением. Еще позднее - Второй мировой войной. Однако через 30 лет после войны такие товары, как кофе и апельсины, все еще нелегко было купить в Москве. В период, предшествующий горбачевской перестройке, основу рациона среднего класса научного работника государственного института в Москве составляла капуста и картошка. В 1989 г., через четыре года после начала попытки Горбачева провести реформы, СССР вынужден был импортировать 600 млн. бритвенных лезвий7 и 40 млн. тюбиков крема для бритья.
Примечательно, что ортодоксальные социалисты по всему миру (хотя их становится меньше) призывают к национализации промышленности и финансов. От Бразилии и Перу до Южной Африки и даже в индустриальных странах Запада остаются истинные их последователи, которые, несмотря на всю историческую очевидность обратного, все еще считают "общественную собственность" "прогрессивной" и сопротивляются всякой попытке денационализации или приватизации экономики.
Верно, что сегодняшняя все более либерализованная мировая экономика, которую некритически приветствуют крупные многонациональные корпорации, сама является нестабильной и может пострадать от обширного коронаротромбоза. Раздутый долговой шар, на котором она держится, можно проткнуть. Войны, внезапные прекращения поступления энергии или ресурсов и любые другие бедствия могут вызвать ее обвал в грядущие десятилетия. В катастрофических условиях можно представить себе необходимость временной аварийной национализации.
Тем не менее неопровержимые доказательства свидетельствуют, что предприятия, находящиеся в государственной собственности, плохо относятся к своим работникам, загрязняют воздух и пренебрегают общественным мнением, по крайней мере не меньше, чем частные предприятия. Многие стали сточными колодцами неэффективности, коррупции и жадности. Их плохая работа часто способствует появлению обширного бурлящего черного рынка, подрывающего саму легитимность государства.
Но хуже и смешнее всего то, что вместо того чтобы стать во главе технического прогресса, как было обещано, национализи-
502

рованные предприятия, как правило, почти все до одного реакционны - самые бюрократичные, самые медленно реорганизующиеся, меньше всего желающие приспосабливаться к изменяющимся потребностям потребителя, больше всех боящиеся предоставить гражданам информацию, последними приступающие к внедрению прогрессивной технологии.
В течение более века социалисты и защитники капитализма вели ожесточенную войну по поводу общественной в противовес частной собственности. Большое число мужчин и женщин буквально положили свою жизнь в этой борьбе. Но ни одна сторона не могла себе представить новую систему создания благосостояния, которая сделает практически все их аргументы устаревшими.
Однако именно так и случилось. Ведь наиболее важная форма собственности сейчас неосязаема. Она сверхсимволична. Это - знание. Оно может быть использовано многими людьми одновременно для создания благосостояния и для производства нового знания. И в отличие от фабрик и полей знание, в сущности, неисчерпаемо. Ни социалистические режимы, ни социалисты вообще еще не осознали этот подлинно революционный факт.
СКОЛЬКО ВИНТОВ "С ЛЕВОЙ РЕЗЬБОЙ"?
Второй опорой здания социалистической теории было центральное планирование. Вместо того чтобы позволить "хаосу" рынка определять экономику, продуманное планирование сверху донизу должно было способствовать сосредоточению ресурсов в ключевых секторах и ускорить техническое развитие.
Но центральное планирование зависело от знаний, и еще в 20-х годах австрийский экономист Людвиг фон Мизес указывал, что отсутствие знаний или, его словами, "проблемы с вычислениями" - ахиллесова пята социализма8.
Сколько ботинок и какого размера должна выпускать фабрика в Иркутске? Сколько винтов с левой резьбой или сортов бумаги? Какие ценовые отношения установить между карбюраторами и
503

огурцами? Сколько рублей, злотых или юаней вложить в каждую из 10 000 разных линий и уровней производства?
Для ответа на эти вопросы даже в простейшей экономике "фабричных труб" нужно больше знаний, чем специалисты по центральному планированию могут собрать или проанализировать, особенно когда руководители, боящиеся проблем, обычно неверно их информируют о реальном производстве. Таким образом, склады заполнялись невостребованными ботинками. Дефицит и обширный теневой черный рынок стали постоянными чертами большинства стран с социалистической экономикой.
Поколения честных специалистов по социалистическому планированию отчаянно сражались с этой проблемой знаний. Они требовали все больше данных и получали все больше искаженной информации. Они жаловались на бюрократию. В отсутствие сигналов о предложении и спросе, которые поставляет конкурентоспособный рынок, они пытались измерить экономику в терминах рабочих часов или подсчитывали изделия в терминах сорта, а не денег. Позднее они применяли эконометрическое моделирование и анализ ввода-вывода.
Все было бесполезно. Чем большей информацией они располагали, тем более сложной и дезорганизованной становилась экономика. Через три четверти века после Октябрьской революции реальным символом СССР стали не серп и молот, а очередь за товарами.
Сегодня во всех социалистических и бывших социалистических странах наблюдается соревнование за введение рыночной экономики или полностью, как в Польше9, или робко, в управляемых рамках, как в Советском Союзе. Сейчас социалистические реформаторы почти все признали, что если позволить спросу и предложению определять цены (по крайней мере в определенном диапазоне), это даст то, чего не могло дать центральное планирование - цены сигналят о том, что нужно, а что не нужно экономике.
Однако дискуссии среди экономистов о необходимости таких сигналов не учитывают фундаментальное изменение в коммуникационных путях, которые они подразумевают, и огромные метаморфозы власти, которые приносят изменения в системах ком-
504

муникаций. Наиболее важное отличие между экономикой с центральным планированием и рыночной экономикой - это то, что в первой потоки информации идут вертикально, а в условиях рынка гораздо больше потоков информации идет горизонтально и диагонально в системе, при этом покупатели и продавцы обмениваются информацией на каждом уровне.
Это изменение не только угрожает верхушке бюрократии в планирующих министерствах и в руководстве, но миллионам и миллионам мелких бюрократов, единственный источник власти которых зависит от их контроля за информацией, поставляемой по каналам вверх.
Неспособность системы центрального планирования справиться с высокими уровнями информации, таким образом, устанавливает пределы экономической сложности, необходимой для роста.
Новые методы создания благосостояния требуют так много знаний, так много информации и коммуникации, что они полностью вне досягаемости экономик с центральным планированием. Возникновение сверхсимволической экономики, таким образом, вступает в противоречие со вторым фундаментальным положением социалистической веры.
СВАЛКА ИСТОРИИ
Третий разваливающийся столп социализма - его высокомерное подчеркивание орудий производства - полное сосредоточение на индустрии "фабричных труб" и пренебрежение сельским хозяйством и умственным трудом.
В период после революции 1917 г. Советам недоставало капитала для построения сталеплавильных заводов, дамб и автозаводов, которые были им нужны. Советские лидеры ухватились за теорию "социалистического первоначального накопления", сформулированную экономистом Е. А. Преображенским. Согласно этой теории, необходимый капитал можно получить силой от крестьян, заставив их снизить свои стандарты жизни до скудного минимума
505

и отобрав излишки, которые затем будут использованы для вложения в тяжелую промышленность и выдачи субсидий рабочим10.
Николай Бухарин, большевистский лидер, который заплатил за свое предвидение жизнью, верно предсказал, что эта стратегия просто гарантирует развал сельского хозяйства. Что еще хуже, эта политика привела к массовым репрессиям крестьянства Сталиным, поскольку такая программа могла осуществляться только с помощью крайних мер. Миллионы умерли от голода или преследований.
В результате "индустриального уклона", как китайцы называют это сегодня, сельское хозяйство стало областью бедствия практически для всех социалистических стран и продолжает ею оставаться. Иными словами, социалистические страны следовали стратегии Второй волны за счет своего народа, принадлежащего к Первой волне.
Но социалисты также часто очерняли сферу обслуживания и умственный труд. Нельзя считать простым совпадением, что когда Советы установили в искусстве "социалистический реализм", вскоре на стенах появились росписи с изображением здоровенных рабочих, напрягающих мышцы на сталеплавильных заводах и фабриках. Поскольку целью социализма везде было как можно быстрее провести индустриализацию, прославлялся физический труд. Умственный труд - это занятие только для непроизводительных зануд.
Это широкораспространенное отношение шло рука об руку с огромным сосредоточением на производстве, а не на потреблении, на средствах производства, а не товарах потребления.
Хотя некоторые марксисты, например Антонио Грамши, усомнились в этой точке зрения, а Мао Цзэдун порой утверждал, что идеологическая чистота может преодолеть материальные трудности, основной упор марксистские режимы делали на переоценке материального производства и недооценке продуктов ума.
Традиционно марксисты придерживались материалистической точки зрения, что идеи, информация, искусства, культура, право, теории и другие неосязаемые продукты сознания - это лишь часть "надстройки", которая возвышается над экономическим "базисом" общества. Хотя, конечно, между ними была определенная обрат-
506

ная связь, именно базис определял надстройку, а не наоборот. Те, кто думал иначе, подвергались критике как "идеалисты". Бывали времена, когда считаться идеалистом было просто опасно.
Маркс, доказывая первичность материального базиса, поставил Гегеля с ног на голову. Великая ирония истории сегодня заключается в том, что новая система создания благосостояния, в свою очередь, ставит на голову Маркса. Или, точнее, - кладет и Маркса, и Гегеля на бок.
Для марксистов средства производства всегда были более важны, чем программный продукт; компьютерная революция сейчас учит нас, что верно обратное. Именно знание двигает экономику, а не экономика - знание.
Однако общества - это не машины и не компьютеры. Их нельзя так просто свести к железу и программному обеспечению, базису и надстройке. Более подходящая модель обрисовала бы их как структуры, состоящие из намного большего числа элементов, связанных в чрезвычайно сложные и постоянно меняющиеся контуры обратной связи. С увеличением сложности знание занимает центральное место для их экономического и экологического выживания.
Короче говоря, возникновение новой экономики, основным сырьем для которой является неосязаемое программное обеспечение, застало социализм абсолютно врасплох. Конфликт социализма и будущего был неизбежен.
Хотя ортодоксальный социализм готов к тому, что Ленин называл "свалкой" истории, однако это не значит, что величественные мечты, на которых он воспитывался, также мертвы. Желание создать мир, в котором изобилие, мир и социальная справедливость преобладают, по крайней мере так же благородно и широко распространено, как всегда". Однако такой мир не может возникнуть на старом фундаменте.
Сегодня наиболее важной революцией на планете является возникновение новой цивилизации Третьей волны с ее радикально новой системой создания благосостояния. Любое движение, которое еще не осознало этот факт, обречено на новые провалы. Любое государство, которое держит знание в заточении, оставляет своих граждан в кошмарном прошлом.
507

32. ВЛАСТЬ РАВНОВЕСИЯ
Эпоха метаморфоз власти только началась и уже, как может показаться, будущее доступно каждому. С происходящими на Востоке переворотами, все большим разделением Юга и курсом на конфронтацию между ведущими странами Запада, Японией и Америкой мы находимся перед лицом лихорадочных, бесконечных раундов встреч на высшем уровне, конференций, договоров и миссий, на которых дипломаты встречаются, чтобы построить новый мировой порядок.
Не важно, однако, насколько они упорны, настойчивы и красноречивы, новая структура мировой власти будет зависеть от их слов меньше, чем от количества и качества власти, которую каждый приносит на стол переговоров.
Являются ли сейчас Соединенные Штаты и Советский Союз по-прежнему мировыми сверхдержавами? Если да, то сколько новых "сверхдержав" появится на их месте?
Некоторые говорят о мире, организованном вокруг Европы, Японии и Соединенных Штатов. Другие видят мир разбитым на шесть или восемь региональных блоков. Третьи полагают, что биполярный мир превращается в пятиконечную звезду с Китаем на одном луче и Индией - на другом. Протянется ли новая Европа от Атлантики до советской границы - или дальше? Никто не может решить эти загадки с уверенностью. Но принцип метаморфозы власти может помочь.
Он напоминает нам, что многие другие факторы - от политической стабильности до роста населения - имеют значение, но насилие, благосостояние и знание - вот три главных русла, по которым текут большинство других ресурсов власти, и каждое сейчас в процессе революционного изменения.
Например, насилие.
ДЕМОКРАТИЗАЦИЯ СМЕРТИ
Так много написано о "распадающемся мире", что внимание мирового сообщества было отвлечено от того угрожающего факта, что по мере того как две бывшие сверхдержавы уменьшают про-
508

изводство вооружений, другие страны пытаются занять образовавшуюся нишу.
Например, Индия вопреки своему образу отсталой, миролюбивой страны с 1986 г. является крупнейшим покупателем оружия. Она купила в 1987 г. больше оружия, чем воюющие Иран и Ирак вместе взятые. Эта политика вызвала негодование у Японии и ответные резкие шаги Нью-Дели. Индия уже имеет ядерное оружие и надеется построить ракеты, способные доставлять его на расстояние 1500 миль1. У Пакистана, который также скоро станет ядерной державой, есть ракеты ближнего радиуса действия, построенные с помощью Китая.
Согласно директору ЦРУ Уильяму Вебстеру, 15 стран будут производить баллистические ракеты в ближайшие 10 лет. Многие находятся на напряженном Ближнем Востоке. Египет, Ирак и Аргентина участвуют в совместном проекте по созданию ракет2.
За этим лежит ряд пугающих сценариев. Советские ядерные боеголовки размещены в Азербайджане и в других мусульманских республиках, где вспыхнули этнические конфликты, в результате чего некоторые эксперты подсчитывают кошмарную вероятность того, что отколовшаяся республика может захватить часть этого оружия. Один встревоженный американский чиновник спрашивает: "Четвертой крупнейшей ядерной державой будет Казахстан?"
Настолько серьезна опасность, что Москва, по сведениям, начала выводить ядерное оружие из напряженного Балтийского региона, и высокопоставленный советский чиновник в частной беседе с автором сказал: "Раньше я был против СОИ. Но сейчас я за СОИ. Если СССР распадется, мир внезапно окажется перед лицом 10 новых стран, имеющих ядерное оружие".
Действительно, гражданская война в Советском Союзе - или в любой другой ядерной державе - увеличивает возможность того, что восставшие силы могут захватить оружие или что и восставшие, и остающиеся лояльными силы могут захватить часть ядерного арсенала3.
Что еще опаснее - некоторые "развивающиеся страны", и не только Ирак и Ливия, планируют также производство химического и бактериологического оружия. Короче говоря, имею-
509

щееся в настоящее время распределение оружия в мире, и особенно ядерного оружия, не является ни фиксированным, ни стабильным.
Таким образом, основной источник государственной власти - способность к сверхнасилию, которая раньше была сосредоточена в нескольких странах, сейчас рассеивается, что демократично, но опасно.
В то же время сам характер насилия глубоко меняется, становясь все более зависимым от таких наукоемких технологий, как микроэлектроника, новейшие материалы, оптика, искусственный интеллект, спутники, телекоммуникации и новейшее моделирование и программное обеспечение. Так, если для первого истребителя F-16 нужно было 135 000 линий компьютерного программирования, то для новейшего тактического истребителя, который сейчас разрабатывается, потребуется 1 000 000 линий. Эти изменения в мировых военных системах не просто смещают власть с одного места на другое; они революционизируют характер глобальной игры.
Синтаро Исихара, бывший член японского кабинета министров, недавно вызвал бурю в Вашингтоне своей небольшой книгой, озаглавленной "Япония, которая может сказать "нет"", составленной из речей, которые он и один из основателей "Сони" Акио Морита произнесли по разным случаям. В книге Исихара указывал, что для радикального улучшения точности своего ядерного оружия Соединенным Штатам и СССР будет нужна чрезвычайно передовая полупроводниковая техника, произведенная в Японии.
Относительно Соединенных Штатов он сказал: "Они подошли к точке, когда как бы они ни продолжали военную экспансию, если Япония перестанет продавать им чипы, они больше ничего не смогут сделать. Если бы, например, Япония продавала чипы Советскому Союзу и перестала продавать их Соединенным Штатам, это расстроило бы все военное равновесие. Некоторые американцы говорят, что если бы Япония стала думать об этом, она была бы оккупирована. Несомненно, в наше время это может произойти"4.
510

Замечания Исихары подчеркнули растущую зависимость насилия от знаний, что является отражением сегодняшнего исторического изменения власти.
ОКЕАН КАПИТАЛА
Вторая сторона триады власти - благосостояние, - как документально подтвердили предыдущие главы, также испытывает глубокие изменения, связанные с распространением на планете новой системы создания благосостояния.
По мере того как корпорации интегрируют свое производство и распределение через национальные границы, приобретают иностранные фирмы и способствуют "утечке мозгов" по всему миру, они неизбежно испытывают потребность в свежих источниках капитала во многих странах - и быстро. Таким образом, мы видим соревнование за "либерализацию" рынков капитала с тем, чтобы вложения могли более или менее свободно перетекать через национальные границы.
Как отмечалось ранее, результатом является пульсирующий океан капитала, свободного от заградительных стен. Это, однако, смещает власть от центральных банков и отдельных стран, подрывая суверенитет и привнося новые опасности финансовой фибрилляции в мировом масштабе.
Как мы писали в "Нью-Йорк тайме" вскоре после кризиса на Уолл-стрит в октябре 1987 г.: "Построение единой, полностью открытой финансовой системы, подверженной минимальному регулированию, - все равно что построение супертанкера без герметичных отсеков. С адекватными перегородками или отсеками безопасности громадная система может пережить отказ некоторых частей. Без них одна дырка в корпусе может потопить танкер"5.
С тех пор Алан Гринспен, председатель американского Федерального резервного бюро, также предупреждал, что создание
511

многонациональных фирм, которые покупают и продают ценные бумаги, делают вложения во многие страны, увеличивает риск широкомасштабного развала. "Потеря одной или нескольких таких фирм", заявил Гринспен, может привести к "передаче кризисных явлений" от одной страны - другой.
С глобализацией финансов страны рискуют потерять контроль за одним из ключей к своей власти. Например, предлагаемая общеевропейская валюта уменьшит гибкость отдельных стран в преодолении собственных конкретных экономических проблем. Другое предложение - дать представителям ЕС гораздо больше контроля за бюджетами якобы суверенных стран Европы, чем федеральное правительство Соединенных Штатов имеет над своими 59 штатами - огромное изменение власти в сторону центра6.
Пока происходит это перераспределение власти, вся система благосостояния становится, как мы видели, сверхсимволичной. Как насилие, благосостояние так же сдвигается и трансформируется одновременно.
НОВАЯ СТРУКТУРА ЗНАНИЯ
Это приводит нас к третьей стороне триады власти - знанию.
Быстрое распространение компьютеров за последние десятилетия было названо единственной наиболее важной переменой в системе знаний. Значимость распространения компьютеров можно только сравнить с изобретением печатного станка в XV в. или даже созданием письменности. Наряду с этой экстраординарной переменой произошло одинаково поразительное распространение новых сетей и средств передачи знания и его предшественников - данных и информации.
Если бы ничто больше не изменилось, одно это двойное развитие оправдало бы термин "революция знания". Но, как мы зна-
512

ем, другие связанные с этим перемены меняют всю систему знаний, или "инфосферу", в мире высокой технологии.
Сверхскорость перемен сегодня означает, что данные "факты" становятся устаревшими быстрее - знание, построенное на них, становится менее долговечным. Для преодоления этого "фактора временности" в настоящее время создаются новые технологические и организационные инструменты для ускорения научных исследований и развития науки. Другие предназначены для ускорения процесса обучения. Метаболизм знания протекает быстрее.
Не менее важно, что общества с высокой технологией начинают реорганизовывать свои знания. Как мы видели, повседневное ноу-хау, необходимое в бизнесе и политике, становится более абстрактным с каждым днем. Обычные дисциплины раскалываются. С помощью компьютера одни и те же данные или информацию можно теперь объединить в блоки или "вырезать" совершенно по-разному, помогая пользователю увидеть ту же проблему с совершенно разных углов зрения и синтезировать метазнание.
Тем временем прогресс в области искусственного интеллекта и экспертных систем предоставляет новые способы сосредоточения экспертного знания. Из-за всех этих перемен мы видим повышение интереса к когнитивной теории, теории обучения, "размытой логике", нейробиологии и другим интеллектуальным направлениям, которые имеют отношение к самой структуре знаний.
Короче говоря, знания реструктурируются по меньшей мере так же глубоко, как насилие и благосостояние, означая, что все элементы триады власти одновременно революционизируются. И каждый день другие два источника власти сами становятся более зависимыми от знаний.
Вот тот неспокойный фон, на котором следует рассматривать возникновение и падение цивилизаций и отдельных народов, и это объясняет, почему большинство делающихся сейчас оценок власти окажутся ошибочными.
513

ОДНОНОГИЕ СОВЕТЫ
Дипломаты любят говорить о балансе власти. Принцип метаморфозы власти помогает нам оценить не только баланс власти, но и "власть баланса".
Страны (или союзы) можно разделить на три типа: тех, чья власть стоит главным образом на одной из трех ножек табуретки "насилие - благосостояние - знание", тех, чья власть покоится на двух ножках, и тех, чья влияние в мире равномерно опирается на все три главных источника власти.
Чтобы судить о том, как хорошо Соединенные Штаты, Япония или Европа будут себя чувствовать в грядущей глобальной борьбе за власть, нам необходимо взглянуть на все три эти источника власти, обращая особое внимание на третий: базу знаний, поскольку она все в большей степени будет определять ценность двух других.
Эта база знаний включает гораздо больше, чем обычные вопросы, вроде науки и техники или образования. Она включает стратегические концепции страны, ее способности иностранной разведки, ее язык, ее общее знание о других культурах, ее культурное и идеологическое влияние на мир, разнообразие ее коммуникационных систем и диапазон новых идей, информации и воображения, проходящих через них. Все это питает или подрывает власть нации и определяет, какое качество власти она может развернуть в любом данном конфликте или кризисе.
Выходя за границы триады, принцип метаморфозы власти предлагает углубиться дальше, задаваясь вопросом о связи насилия с благосостоянием и знанием в любой данный период.
Если мы посмотрим на власть баланса в отличие от баланса власти, мы обнаружим, что на протяжении всего периода холодной войны власть Соединенных Штатов имела чрезвычайно широкую основу. Америка не только имела огромную военную мощь, но и чрезвычайное экономическое влияние и лучшее в мире предложение власти-знания, от самых точных наук и техни-
514

ки до популярной культуры, большей части которой мир желал подражать.
Напротив, Советская власть была и остается абсолютно несбалансированной. Ее претензия на статус сверхдержавы исходила исключительно от ее военных. Ее экономика, хромающая развалина у себя дома, мало значила в мировой системе. Хотя ее научно-исследовательские и проектно-конструкторские работы были великолепными в нескольких секторах, относящихся к обороне, но ее общее технологическое ноу-хау было отсталым, изуродованным параноидальной секретностью. Ее телекоммуникации были ужасными. Ее система образования была посредственной, ее контролируемые из центра средства массовой информации были отсталыми и подвергались строгой цензуре.
За длительный период холодной войны именно Соединенные Штаты со сбалансированной властью выиграли гонку на выживание, а не одноногий Советский Союз.
Это понимание, только наполовину осознанное главными мировыми игроками, помогает объяснить многое из того, что Европа, Соединенные Штаты и Япония делают по мере того, как они движутся к своему приближающемуся столкновению.
33. ТРИАДЫ: ТОКИО-БЕРЛИН-ВАШИНГТОН
До недавнего времени Япония была односторонне развитым государством. Если влияние государства в мире обычно определяется его военным потенциалом, богатством и знанием, то Япония до самого недавнего времени держалась на одной-единственной опоре из этой силовой триады, примерно так же, как и Советский Союз. Вместо ядерного оружия и эквивалента Красной Армии могущество Японии составляла наличность. И немалая.
515

Однако колченогие стулья, как это печально известно, - неустойчивы. И даже у богатства есть свои пределы. Именно по этой причине Япония сейчас и стремится к могуществу равновесия в соотношении сил.
ЯПОНСКОЕ НЕЯДЕРНОЕ ВООРУЖЕНИЕ
Первоначально втянутая под давлением Вашингтона в военные расходы1, еще совсем недавно Япония нуждалась в некотором побуждении к наращиванию своих вооруженных сил. А то, что было совершенно немыслимо после Хиросимы - представление о Японии как ядерной державе, - больше не рассматривается как нечто вообще не подлежащее обсуждению. Напротив, некоторые японские "ястребы" явно оживились.
Военный бюджет Японии занимает в настоящее время третье место в мире после Соединенных Штатов и Советского Союза. Ее "ястребы", судя по критическим замечаниям в их адрес, хотят теперь вывести военное значение страны за пределы непосредственно японских территориальных вод, подписать с какой-нибудь соседней страной договор о взаимной безопасности, наделяющий Японию вполне определенной функцией стража порядка в регионе, а также оснастить военно-морской флот авианосцем, что способствовало бы значительному увеличению радиуса действия японской военной мощи.
Нарождающемуся военно-промышленному комплексу2 Японии не терпится создать собственный истребитель, ракеты и другое новейшее вооружение. Все отрасли тяжелой промышленности, представленные такими компаниями, как "Фудзи", "Кавасаки", "Ниссан", "Мицубиси" и "Комадзу", производят военную продукцию по лицензии США. После напряженных переговоров с Соединенными Штатами в процессе разработки находится совместный проект создания новейшего истребителя
516

FSX, использующего радиолокатор с фазированной антенной решеткой, новейшие композиционные материалы и прочие передовые технологии. В Японии проводятся также исследования по созданию ракетной обороны.
Япония принадлежит не просто к числу агрессоров, а агрессоров, несущих ответственность за собственные преступления. После Второй мировой войны ее военщина находится под неусыпным контролем со стороны гражданского населения, а любое социологическое обследование свидетельствует, что японский народ настроен гораздо миролюбивее американцев. И все же трудно предположить, как долго сохранятся эти настроения, если между Вашингтоном и Токио возникнут разногласия. Однако не вполне ясно, какую роль могла бы сыграть японская военщина в Юго-Восточной Азии, если бы: 1) произошло дальнейшее ослабление вооруженных сил США или был осуществлен вывод отсюда их войск, либо 2) война или революция поставили бы под угрозу громадные капиталовложения Японии в этом регионе.
Политическая нестабильность, нарастающая от Пекина и Гонконга до Манилы, вынуждает соседей Японии по региону настороженно следить как за перевооружением Японии, так и за после-вьетнамским сокращением присутствия в регионе американцев, отводом их войск из Южной Кореи и сокращением в Америке общей суммы ассигнований на военные нужды.
Теперь уже в Японии дело идет к военной самостоятельности, первоначально выразившейся в учтивейшем намеке на то, что отпала необходимость в вооруженных силах США как в самой Японии, так и во всем регионе.
В 1988 г. бывший премьер-министр Японии Нобору Такесита3 четко определил перспективы наращивания вооруженных сил страны. Он заявил в Академии обороны, что Японии необходимо подтянуть свою военную мощь до высочайшего уровня нового экономического влияния. Япония стремится срочно сбалансировать свою триаду.
517

ГОДЗИЛЛА* ЭКОНОМИКИ
Богатство Японии - другая опора ее могущества - уже настолько хорошо обосновано документально, что практически нет никакой необходимости рассматривать его здесь подробно. В 1986 г. Япония стала крупнейшей в мире страной-кредитором. В 1987 г. совокупная стоимость всех акций на Токийской фондовой бирже намного превзошла стоимость акционерного капитала Нью-Йоркской фондовой биржи**. Японские банки и фирмы ценных бумаг считаются сейчас крупнейшими в мире. Скупка японцами первоклассной американской недвижимости, включая такие объекты культурного и исторического значения, как крупнейший в мире киноконцертный зал "Рэдио-сити"*** или киностудия "Коламбия Пикчерс"****, разожгла в Соединенных Штатах антияпонские страсти. То же самое происходит в Европе и Австралии. Между тем правительство США оказалось в зависимости от японских инвесторов, обеспечивающих почти треть фондов, необходимых для покрытия его дефицита, и опасалось, что неожиданный отказ от этой поддержки мог бы пагубно сказаться на экономике США.
Скопление таких фактов способствовало появлению прогнозов, будто Япония станет экономической Годзиллой и следующие 50 лет будет господствовать на всей земле.
Однако ракета японской экономики никогда не сможет выйти на орбиту. Стремление экспортировать товары и в особенности капитал столкнется с неуклонно нарастающим упорным сопро-
* Аналогия с чудовищным ящером из ставшего уже классикой японского фильма режиссера И. Хонда "Годзилла" (1954), где доисторический монстр пробуждается к жизни атомными испытаниями ученых. - Примеч. пер.
** Главная в США и крупнейшая в мире биржа. Операции с акциями и ценными бумагами более 1000 наименований. Основана в 1792 г. - Примеч. пер.
*** Вмещает 6,2 тыс. человек. Построен в 1932 г. по проекту Д. Дески. Входит в комплекс Рокфеллеровского центра - одного из символов г. Нью-Йорка. - Примеч. пер.
**** Одна из крупнейших киностудий США. Создана в 1924 г. Входит в "большую пятерку" Голливуда. - Примеч. пер.
518

тивлением и все усугубляющимися условиями торговли и инвестирования. В свою очередь, трения, которые возникнут между богатейшими государствами, вытеснят большую часть японских инвестиций в экономически менее развитые страны, где потенциально одинаково велики как риск, так и "плата за страх".
Если же значительная часть войск США будет возвращена из Европы домой, то представляется вполне вероятным, что бюджетный дефицит США может пойти на убыль, способствуя дальнейшему упрочению позиции доллара и снижению учетной ставки иены, что, в свою очередь, замедлит заокеанскую экспансию. А это, среди прочего, неизбежно подхлестнет в Японии и цены на нефть, розничная торговля которой осуществляется здесь в долларах.
Норма сбережений4 в Японии, уже снижающаяся, будет продолжать свое дальнейшее падение по мере того, как у потребителей все большим спросом будут пользоваться удобства и досуг, а быстро увеличивающееся старшее поколение станет проедать свои сбережения, накопленные за годы работы. В свою очередь, обе эти тенденции в экономике указывают на завышенные ставки процента и замедленный рост в течение длительного периода.
Хуже того - что известно каждому японцу, - японская экономика похожа на венчающий шапку пены самый большой пузырь, готовый лопнуть от малейшего прикосновения. Если это случится, последствия такого события незамедлительно скажутся на и так уже нестабильной Токийской фондовой бирже и, расходясь кругами, ударят по Уолл-стрит, Цюриху и Лондону*.
Более того, у Японии накопились долги по социально-политическим проблемам, давно не получавшим своего решения. Обе основные партии дискредитировавшей себя громоздкой и коррумпированной политической системы уже не отвечают требованиям новой действительности. (Либерально-демократическая партия слишком зависит от голосов сельских избирателей, а ей надо укреплять свои позиции в городах. Социалисты закрепились в горо-
* Имеются в виду крупнейшие банковские центры мира. - Примеч. пер.
519

дах, но никак не могут избавиться от своих устаревших экономических и политических догм.)
В грядущем десятилетии Япония окажется еще более нестабильной, чем ныне, ибо эра линейного развития уже близится к концу.
ГОНКИ ДЗЮКУ
Знание гораздо важнее оружия или благосостояния, которые все больше и больше от него зависят. После уроков японские школьники нередко посещают дзюку, или дополнительные занятия в специально организованной с этой целью школе, где они могут повышать или закреплять свои знания. Японцы всей страной на несколько десятков лет были зачислены в одну огромную дзюку, сверхурочно работая во имя развития основного источника могущества страны - ее базы знаний.
Начиная уже с 1970 г. вся Япония совершенно сознательно и с энтузиазмом включилась в борьбу за создание информационно оснащенной экономики. Однако за формирование потенциала НИОКР своего технического развития она принялась еще раньше. В 1965 г. число ученых и инженеров на 10 000, работающих в стране, в целом составляло примерно треть от соответствующего числа в Соединенных Штатах5. К 1986 г. это соотношение уже перекрыло американский коэффициент. Стремительно возросла "плотность знания" в среде трудовых ресурсов Японии.
Япония прорывается вперед почти во всех новейших отраслях науки - от биотехнологии до космических исследований. Она обладает большим капиталом как для финансирования собственных НИОКР, так и для инвестиций во вновь создающиеся фирмы высоких технологий в любой части света. Она раздвигает границы сверхпроводимости, материаловедения и робототехники. В 1990 г. Япония стала третьей страной - после Соединенных Штатов и СССР, - пославшей к Луне беспилотный космический аппарат.
520

Поразительными оказались и ее успехи в производстве полупроводниковых чипов*.
Однако всемирный научно-технический марафон только еще начался, а общетехнологическая база Японии все же запаздывает. Еще и теперь Япония расходует в 3,3 раза больше денег на оплату роялти**, патентов и лицензий на зарубежную технологию, чем получает от продажи собственных. 60% этих проплат уходит в Соединенные Штаты. Япония, несомненно, слаба в таких областях, как архитектура параллельного вычисления, вычислительная гидрогазодинамика***, фазированная антенная решетка и другие новейшие технологии, связанные с радиолокацией.
Более того, у Японии, вырвавшейся вперед в производстве компьютерных чипов и аппаратно-технического обеспечения, слабым местом продолжает оставаться программное обеспечение - область, которая постепенно занимает ключевую позицию. Вокруг проекта пятого поколения компьютеров в Японии была раздута немалая шумиха, однако попытка "большого скачка" не оправдала возлагавшихся на него надежд и оказалась неудачной6.
Финансировавшийся MITI (министерством внешней торговли и промышленности) проект расписывался как японский аналог первого советского искусственного спутника Земли. Восторги по поводу прогресса были настолько бурны, что в 1986 г. доктор Акира Исикава из университета Аояма Гакуин в Токио заявил, что японцы считают проект пятого поколения "почти мандатом своего выживания, залогом... своей независимости и самостоятельности". К 1988 г. стало уже совершенно очевидно, что проект столкнулся с серьезными затруднениями, возникшими в результате нечеткого планирования, технических проблем и неумения создавать такие побочные продукты, которые представляли бы опреде-
* Полупроводниковый кристалл вместе с нанесенной на нем интегральной схемой. - Примеч. пер.
** Лицензионная пошлина, периодическое лицензионное отчисление за право пользования патентами, изобретениями, ноу-хау и т.п. - Примеч. пер.
*** Имеется в виду современная технология теоретических исследований, основанная на экспериментальном моделировании с помощью ЭВМ. - Примеч. пер.
521

ленный коммерческий интерес. В 1989 г. был подготовлен отчет о весьма скромных результатах. Но гораздо важнее, пожалуй, то, что Япония отстала и с развитием той "мета"-базы, которая используется при создании собственно программного обеспечения.
Недавно проведенное обследование показало, что 98% японских административных руководителей (СЕО)7 допускают превосходство США в создании программного обеспечения, 92% согласны, что Соединенные Штаты все еще продолжают занимать лидирующее положение в создании искусственного интеллекта и супер-ЭВМ, 76% думают то же самое о системе автоматизированного проектирования и о машинном моделировании.
Поэтому-то уже на первых раундах гонки НИОКР Соединенные Штаты идут впереди. Япония быстро набирает темп, но бежать предстоит еще много кругов.
Знание и могущество человека совпадают, однако речь здесь идет не только о научно-технических достижениях. Есть нечто такое, сущность чего Япония понимает гораздо лучше, чем Соединенные Штаты. Как при игре в шахматы и ведении войны, так и в условиях коммерческой конкуренции и научного соперничества первостепенное значение имеет извечное правило: "Знай своего противника". И вот уж тут-то Япония оставила всех далеко позади.
Япония знает о Соединенных Штатах неизмеримо больше, чем Соединенные Штаты знают о Японии. Поскольку Япония несколько десятилетий находилась в военной и политической зависимости от Соединенных Штатов и принимаемые Америкой решения имели для нее первостепенное значение, то Японии пришлось изучить Америку самым доскональным образом.
Поэтому на протяжении десятилетий японцы колесили по всей Америке, осваивая Соединенные Штаты от "Кремниевой долины" (Силиконовой долины) - на западе до Вашингтона и Уолл-стрит - на востоке, от Гарварда и МТИ (Массачусетского технологического института) - на востоке до Стэнфорда - на западе, посещая тысячи офисов деловых людей и кабинетов правительственных чиновников, научные лаборатории, школы и частные дома, совершенно сознательно стремясь как можно боль-
522

ше узнать о том, чем живет Америка - и не только в коммерческом или политическом плане, но и в культурном, психологическом, социальном отношении. Но было это не столько промышленным шпионажем (хотя, конечно же, не обходилось и без этого), сколько проявлением глубоко укоренившегося в японцах пытливого интереса к внешнему миру и поиском ролевой модели.
После революции Мэйдзи*, покончившей с трехсотлетней изоляцией Японии от всей остальной планеты, японцы бросились восполнять пробелы своего вынужденного неведения и превратились в самую читающую газеты8 нацию в мире, особое внимание проявляющую к сформировавшимся за рубежом социальным установкам и испытывающую неодолимую тягу к дальним странствиям.
Этот пытливый интерес резко контрастировал с чрезвычайной узостью кругозора у американцев. Заносчивая надменность мировой державы, внутренний рынок настолько огромный, что можно было себе позволить рассматривать экспорт как нечто второстепенное, снисходительная покровительственность победителя и непроизвольный расизм приоритета собственной белокожести - все это не способствовало тому, чтобы Соединенные Штаты постарались узнать о Японии больше, нежели о каких-то экзотических диковинках, в числе которых фигурировали, главным образом, гейши и совместное мытье в общественных банях. Интерес к суси** возник позже.
В то время как 24 000 японских студентов поспешили отправиться на учебу в Соединенные Штаты, менее 1000 американцев9 потрудились проделать путешествие в обратном направлении.
Японцы поистине усерднее любой другой нации трудятся над развитием знаний в различных областях, что и позволяет объяс-
* Букв. - просвещенное правление по посмертному имени японского императора Муцухито, правившего с 1868 по 1911 г. Незавершенная буржуазная революция 1867-1868 гг., когда была восстановлена власть императоров, а Япония встала на путь проведения социально-экономических преобразований, приведших к коренным изменениям в области экономики, политики, культуры. - Примеч. пер.
** Блюдо из специально приготовленного риса с овощами и сырыми морепродуктами. - Примеч. пер.
523

нить, почему им удается успешно сбывать свои товары в Соединенных Штатах, а фирмам США при проникновении на японский рынок пришлось бы преодолевать двойные трудности, даже если бы вдруг исчезли все торговые ограничения.
И все же японская база всеобщего знания испытывает некоторый дефицит по нескольким параметрам. Собственные ее расистские ценностные ориентации сказались на полной неподготовленности Японии в вопросах этнической принадлежности и неспособности понять ее значение в мировой экономике.
Хваленая японская система образования, которую многие педагоги и крупнейшие предприниматели США по своей наивности взяли себе за образец, у себя дома подвергалась ожесточенной критике за чрезвычайную зарегламентированность и подавляющие творческую активность методы. На стадии начального образования союзы учителей и чиновники от педагогики подавляли всякую попытку предложить что-нибудь новое. А высшему образованию в Японии явно не хватало прославленного качества ее промышленных товаров. "Акура"* в Японии получаются гораздо лучше, чем выпускники университета.
Япония лидирует в мире по распространению внеинтеллектуальных электронных сетей и разработке телевидения высокой четкости, но плетется в хвосте Соединенных Штатов и Европы в сокращении объема вмешательства государства в деятельность средств массовой информации и разрешения полномасштабного развития кабельного телевидения и прямого спутникового вещания, что способствовало бы образной и идейной диверсификации, столь необходимой для поощрения новшеств в области культуры.
Однако самое слабое место у Японии - это экспорт достижений культуры. В современной Японии есть замечательные писатели, художники, архитекторы, хореографы и кинематографисты, но мало кто из них известен за пределами Японии, да и те оказывают незначительное влияние.
В стремлении добиться сбалансированного могущества Япония начала крупномасштабное наступление на культурном фронте - и начала его в таких непосредственно связанных с эконо-
* Автомобиль фирмы "Хонда". - Примеч. пер.
524

микой сферах, как мода и промышленный дизайн. Теперь она переходит к массовым видам искусства, включая телевидение, кино, музыку и танцы, а также к литературе и изобразительному искусству. Недавно учрежденная Императорская премия, задуманная как аналог Нобелевской премии и субсидируемая Ассоциацией японского искусства, свидетельствует о решимости Японии играть важную роль в международных культурных связях.
И тем не менее Япония сталкивается с почти непреодолимым препятствием на пути распространения за границей своих идей и культуры. И препятствие это - ее собственный язык. Некоторые шовинистически настроенные японские ученые настаивают на некоем мистическом ореоле и непереводимости японского языка, на том, что он обладает некоей уникальной "душой". На самом же деле поэты и переводчики знают, что все языки в какой-то мере непереводимы, поскольку различны сами схемы категоризации и аналогии, запечатленные в них. Однако тот факт, что по всей земле только лишь 125 млн. человек говорят по-японски, представляет собой серьезное препятствие на пути Японии к достижению сбалансированного мирового могущества. Вот почему Япония гораздо упорнее, чем какие-либо другие страны, продолжает энергичную работу над компьютеризованным переводом.
Японии предстоит другое, еще более сложное испытание: как справиться с надвигающейся демассификацией общества, которое было распропагандировано в убеждении, что гомогенность - это всегда благо. Более десяти лет назад антрополог из университета Софии* Кадзуко Цуруми отмечал, что в Японии гораздо больше разнообразия, чем признается руководством. Но разнообразие проявлялось в рамках гомогенизированного общества Второй волны. Когда же Япония вступит в эру Третьей волны, то она столкнется с потенциально взрывоопасным воздействием гетерогенизации.
Неприятие Японией социального, экономического и культурного многообразия прямо и непосредственно связано с длительным серьезным ослаблением их позиции в стране.
* Частный католический университет в Токио. - Примеч. пер.
525

Сегодняшние японцы уже перестали быть "экономическим курьезом" - в чем их однажды обвинили, а их национальное могущество больше не покоится на одной-единственной опоре своей силовой триады. Однако они все еще серьезно отстают от Соединенных Штатов в наиболее важных аспектах состязания в могуществе - умении формировать и распространять идеи, информацию, "имидж" и знания.
При столь разнообразных, требующих размещения ресурсах могущества ведущие японские деловые и политические круги не располагают четкой интернациональной стратегией. У верхних эшелонов власти есть лишь некоторый консенсус относительно известных ключевых задач внутри страны, которые сводятся к подъему отечественной экономики и сокращению необходимости в экспорте, повышению качества жизни за счет увеличения досуга и регенерации чрезвычайно загрязненной окружающей среды.
Однако японская элита пребывает в состоянии глубочайшего раскола относительно внешней экономической политики, не имея четкого представления о том, какую же роль в мировом сообществе Япония должна сыграть в будущем, если вообще она будет ее играть. Одно из направлений внешнеэкономической стратегии предполагает, что со временем мир разобьется на регионы, а дело Японии - доминировать в восточноазиатско-тихоокеанском регионе. Что подразумевает сосредоточение здесь инвестиций и иностранной помощи, а значит, надо тихо, мирно и спокойно готовиться к роли регионального жандарма. Политика подобного толка снижает степень защищенности Японии от американского и европейского протекционизма.
Другой подход в качестве возможного варианта предлагает, чтобы Япония, наоборот, сосредоточивала все свое внимание на экономике развивающихся стран, вне зависимости от того, где они могут находиться. Предполагается, что Япония бросит все силы на создание электронных инфраструктур, которые понадобятся этим странам, если им нужно будет включиться в мировую экономику. (Стратегия такого рода удовлетворяет насущную потребность медленно развивающихся стран мира, вовлекает в работу технические
526

силы Японии и позволяет, так сказать "электронно", завязать экономику этих стран на японскую.)
Третья же стратегия, имеющая в настоящее время, пожалуй, самую широкую поддержку, рассматривает миссию Японии на глобальном, не ограниченном никаким конкретным регионом, уровне. Те, кто поддерживает этот вариант (сторонники данной позиции), настаивают на "глобальной миссии" вовсе не потому, что усматривают в мировом господстве некую мессианскую роль Японии, а потому, что полагают, будто японская экономика столь крупномасштабна, столь разнообразна и столь быстро развивается, чтобы ограничиваться каким-то одним регионом или группой стран.
Именно эта клика "глобалистов" настояла на отправке военно-морских кораблей на помощь Соединенным Штатам и их союзникам по защите Персидского залива во время ирано-иракской войны. Эта же самая группа поощряет кредитование Восточной Европы, усиление дипломатической роли Японии на мировой арене, захват ведущих позиций в Международном валютном фонде. Международном банке реконструкции и развития и других глобальных институтах.
Не многое прояснится и тогда, когда Япония остановит свой выбор на одной из трех стратегий. Японский путь - это скорее всего путь компромиссов. Проницательным наблюдателям еще представится возможность порассуждать, каким же концом упадет бамбуковая палка. Вот тогда-то мир впервые и ощутит реальную отдачу от продвижения Японии в день завтрашний.
НОВАЯ ВОСТОЧНАЯ СТРАТЕГИЯ
Конфликт в капиталистическом мире будет усиливаться, по мере того как честолюбивые замыслы Японии будут приходить в столкновение с притязаниями основных участников политической игры - Соединенных Штатов и Европы, вызывая в памяти строки, написанные 23 августа 1915 г.: "...возможны и Соединенные
527

Штаты Европы, как соглашение европейских капиталистов... о чем? Только о том, как бы сообща давить социализм в Европе, сообща охранять награбленные колонии против Японии и Америки..."10
Автором их был малоизвестный революционер по имени Владимир Ильич Ленин, еще не ставший главой Советского Союза. А как бы он представил современные события?
Как и крушение коммунизма, стремление к западноевропейской интеграции было запущено в действие наступлением Третьей волны с ее новой системой создания богатства. По словам Джанни де Микелис, председателя Совета министров иностранных дел Европейского Сообщества (ЕС), "интеграция была политической реакцией на необходимость перехода от индустриального общества к постиндустриальному". Де Микелис прогнозирует колоссальный бум, когда рыночная экономика получит распространение в Восточной Европе. Однако картина не столь радостна.
Падение марксистско-ленинских правительств в Восточной Европе дало народам их стран почувствовать вкус свободы и ощутить дуновение надежды. Однако оно же внесло изменения в условия трехсторонней борьбы между Европой, Соединенными Штатами и Японией, создало силовой вакуум и вывело Западную Европу на уровень новой и неожиданной стратегии.
Допустим, что европейский регион остается мирным, не считая бурлящих зон этнических конфликтов в Югославии, Болгарии, Румынии и где-нибудь еще. Допустим также, что демагоги не затеют пограничных споров между немцами, поляками, венграми и румынами, что здесь не возникнет военных конфликтов, гражданских войн и прочих переворотов. Допустим еще, что Советский Союз не разобьется на ослепленные взаимной ненавистью осколки. (Советские газеты предаются рассуждениям на тему, что даже само "понятие" Союз Советских Социалистических Республик, возможно, "исчезнет с политической карты мира".)
И если несмотря ни на что в регионе возобладает относительная стабильность, наиболее вероятная перспектива для Восточной Европы: как только Советский Союз оттуда уйдет, место его зай-
528

мет Западная Европа. И это будет - со всех практических точек зрения - Германия.
Вряд ли жизнь у восточноевропейцев под опекой Западной Европы будет столь же плоха, как при Советском Союзе или до него - при Гитлере. Новый бархатный колониализм, возможно, и принесет им с собой более высокий жизненный уровень. Но вот чего западноевропейцы не допустят никогда или по крайней мере длительное время - чтобы Восточная Европа в своем развитии пошла дальше "фабричных трубы".
Восточноевропейцы будут лелеять с трудом завоеванную независимость, а объединившись в своего рода федерацию, они, пожалуй, смогут усилить свои рыночные позиции, что позволит им отстаивать собственные интересы в столкновении с Западом. Государственный секретарь США Джеймс Бейкер* предлагал даже создать польско-венгерско-чешскую ассоциацию. Однако ни возрождение Австро-венгерской империи, ни, так сказать, "реинкарнация" императора Франца-Иосифа (некоторым представителям чешской молодежи хотелось бы, чтобы Вацлав Гавел, драматург-президент новой Чехословакии, именовался "королем"), ни, коли на то пошло, "Соединенные Штаты Восточной Европы" никак не смогли бы воспрепятствовать появлению этой новой формы сателлитизации.
Причина такого положения выясняется, едва лишь мы сравним триаду силового потенциала центральной Европы - ее военные, экономические и интеллектуальные ресурсы с теми, что имеются в распоряжении ее западных соседей.
Европейское Сообщество, даже без учета дополнительно инкорпорированных в него государств, выкладывает на континентальный стол колоссальную мощь своей триады.
Только мельком взглянем на его чудовищный военный потенциал, не принимая во внимание НАТО и Варшавский договор, и представим, что из Европы отведены части стоявших там войск США и СССР. Под началом у западноевропейцев все равно останется несметная военная сила.
* Госсекретарь США в 1989-1992 гг. - Примеч. пер.
529

Еще в октябре 1988 г. канцлер ФРГ Гельмут Коль предлагал создать паневропейскую армию11. Хотя он и расточал похвалы партнерству с Соединенными Штатами, однако уже довольно четко прослушивалась тема "янки, убирайтесь-ка домой". С предполагаемым уменьшением советской угрозы немцы уже больше не считают необходимой и американскую защиту. Несомненно и то, что с окончательным выводом американских оккупационных войск расходы на содержание вооруженных сил Западной Европы возросли бы вдвое12. Однако эти расходы вполне можно было бы упорядочить, распределив их между странами-участницами, и сделать их тем самым более или менее терпимыми. В результате появилась бы могущественная и хорошо вооруженная Новая Европа.
Если возникнут какие-либо сомнения относительно того, кто же будет командовать будущей евроармией, то всего несколько цифр смогут их развеять. До сих пор Франция и Западная Германия были почти равны по численности войск, оснащенных неядерными средствами ведения войны. Французские войска насчитывали 466 000 живой силы, а западногерманский Бундесвер - 494 000. У Франции имелась 21 подводная лодка, а у Западной же Германии - 24. У Франции было 9 эскадрилей штурмовых бомбардировщиков класса "Мираж" и "Ягуар", у Западной Германии же - 21 эскадрилья, укомплектованная машинами класса "Торнадо", "F4-Fs" и "Альфа"13.
Однако воссоединение Германии совершенно исказило всю картину. После объединения вооруженных сил Востока и Запада военные расходы Германии увеличатся на 40%, а армия ее - почти на 50%, при этом боеспособность ее штурмовых бомбардировщиков почти в три раза превзойдет имеющуюся в наличии у Франции. Воссоединение положило конец французской политике, выразителем которой был президент Франции Жискар д'Эстен, заявивший, что "вооруженные силы Франции должны быть равны по величине остальным вооруженным силам нашего континента, то есть германской армии"14.
530

Конечно же, у Франции есть ядерное оружие - ее "ударная сила", и у Англии тоже есть самостоятельный ядерный потенциал. Однако более или менее ясно, что и у Германии есть все условия, чтобы в один прекрасный момент приобрести собственный ядерный потенциал, если она сочтет это необходимым, - обстоятельство, которое в полной мере осознается Францией, Англией и всем остальным миром.
Еще более дестабилизирующим моментом для любого соотношения военной мощи внутриевропейских сил является тот факт, что Советский Союз тайно передал Восточной Германии находившиеся у него на вооружении 24 ракеты SS-23 средней дальности действия прежде, чем в соответствии с договором их потребовалось уничтожить. С завершением процесса воссоединения они, по-видимому, станут собственностью войск объединенной Германии, чего Советский Союз уж никак не имел в виду.
Пока все толки европейских политиков сводятся к разговорам о единстве и полном благоденствии и благополучии, генералы всех заинтересованных сторон тщательно взвешивают имеющееся в наличии количество вооружений. Заключение о боеспособности невозможно сделать, гадая на кофейной гуще, а в повторение 1870, 1914 и 1939 гг. никто всерьез не верит. Но даже из такого примерного сравнения становится ясно, что за исключением, пожалуй, только самого крайнего случая - когда разыгрывается ядерная карта - именно Германия внесет, так сказать, свою лепту в любой евромилитаризм.
Современные немцы - это уже не пушечное мясо нацистов. Они насквозь пропитаны идеалами общества изобилия и буржуазно-демократическими ценностями, и они уже кто угодно, но только не милитаристы. И тем не менее если случится так, что Западные вооруженные силы будут призваны усмирить беспорядки в Восточной Европе, то окончательное решение будет принято не в Париже или Брюсселе, а в Берлине.
Несмотря на постоянные жалобы Вашингтона на нежелание Европы разделить с ним "бремя обороны", в настоящее время Новая Европа уже сама по себе представляет значительную военную силу.
531

ЕВРОПА: МОМЕНТ ОТРЕЗВЛЕНИЯ*
Бремя будущей евроармии ляжет на гигантскую экономическую базу - вторую опору силовой триады. Суммарные цифры огромны для ЕС, даже без учета его 12 стран-участниц. При населении в 320 млн. предметом его гордости является валовой национальный продукт, почти равный получаемому Соединенными Штатами и в полтора раза превышающий японский. Страны - участницы ЕС в совокупности отчитываются за 20% мировой торговли, т. е. больше, чем Соединенные Штаты или Япония.
Что же касается военных вопросов, то решения по ключевым финансовым проблемам опять-таки будут приниматься в министерстве финансов Германии и Дойчебанке - доминирующее влияние отражает реальное состояние дел в экономике ЕС. Совокупный объем германской экономики, составляющий 1,4 триллиона долларов, в полтора раза превышает объем экономики Франции, которая также принадлежит к числу крупнейших стран Европы, уступая только Германии.
Покорно смирившиеся с этим дисбалансом сил, но исполненные страха перед ними, возглавляемые Францией западноевропейцы настаивают на укреплении и ужесточении федерации ЕС на том основании, что это позволит ограничить свободу действий Германии. Однако чем сильнее и централизованнее становится само ЕС, по мере того как обзаводится собственной единой валютой, Центробанком и принимает на себя роль экологической полиции, тем более укрепляется, а вовсе не ослабевает, влияние объединенной Германии на европейский аппарат в целом.
Однако возникновение этой германоцентристской системы представляет собой всего лишь часть в умопомрачительных масштабах развертывающейся "Восточной стратегии".
Ибо согласно возникающей экономической стратегии, разрабатываемой правительствами и корпорациями ЕС, для получения массовой продукции с низкой добавочной стоимостью предпола-
* Вар.: "Европа расстается с иллюзиями". - Примеч. пер.
532

гается использовать дешевую рабочую силу в Чехословакии, Венгрии, Польше и других восточноевропейских странах. Однако произведенные там товары рассчитаны вовсе не на Восточную Европу, а предназначены в первую очередь на экспорт в Западную Европу.
Притом, что на Востоке остаются отходы производства и дымящие фабричные трубы, а компьютеры и товары широкого потребления уходят на Запад, объединенная Германия выступает в данном случае не только как ядро Западного сообщества, но и как администратор всей этой континентальной системы.
Претворение в жизнь этой обширной экономической стратегии, которая перекладывает руководящую Восточной Европой силу из рук Советского Союза в руки западноевропейцев и немцев, займет ближайшие десятилетия и будет чревато поражениями и трудностями.
Эта быстро выкристаллизовывающаяся "Восточная стратегия" предполагает, что Советский Союз так и будет все время заниматься собственными внутренними проблемами, а свои военные интересы вынужден будет сосредоточить на мусульманских регионах на юге и вместо Европы переместить их на Китай и в тихоокеанский регион. Или что с СССР можно будет заключать экономические сделки, а это смягчит его сопротивление германизации Восточной Европы. Однако все это будет зависеть от внутренней политики Советского Союза, а также от непредсказуемых событий в Китае и Азии в целом.
В соответствии с этой "Восточной стратегией" предполагается также, что ЕС сможет само официально выполнить свои пылкие обещания15, данные Западной Европе, - темп роста в диапазоне от 4,5 до 7%, от 2 до 5 млн. новых рабочих мест в 12 странах-участницах. Более эффективное производство. Повышенную конкурентоспособность на мировом рынке. Максимальные прибыли.
Однако как предпосылка реализации этих обещаний планирование ЕС пока еще с трудом выстраивается на устаревших понятиях экономики, ориентированной на рост масштабов производства, который гораздо более приемлем для "фабричных труб", чем для передовой экономики, организационно сосредоточена вокруг информационной деятельности и сферы обслуживания.
533

Более того, в то время как новая система, предназначенная для создания богатства, расцветает на гетерогенности (ее же и генерирует), придавая особое значение локализации производства и ориентации его на потребителя, сегментации рынков и демассификации финансового дела, - предполагается, что всесокрушающая сила ЕС, невзирая на всякие разглагольствования в пользу обратного, выровняет имеющиеся различия, устранит разногласия и сгладит противоречия.
С серьезными проблемами сталкивается также и восточная часть этой стратегии. Начать с того, что политическая стабильность в квазиколониях считается само собой разумеющейся. Однако погоня за массовой демократией с парламентами и многочисленными партиями вовсе не гарантирует наличие на столе колбасы и ветчины.
Если в безнадежном экономическом состоянии не происходит скорого и заметного улучшения, то взвинченный интерес к парламентам, партиям и выборам способен обернуться хаосом, обвинениями в коррупции, внепарламентским терроризмом и возвратом к чему-нибудь вроде фашистских или военных режимов, широко распространенных в данном регионе перед Второй мировой войной, возможно, и не без финансовой поддержки зарубежных инвесторов, наиглавнейшее условие для которых - стабильность и порядок.
После того как утихнут первые восторги по поводу капиталов, которые потекут с Запада, у восточноевропейцев наступит отрезвление, и они начнут все больше и больше возмущаться своим колониальным положением нового типа. Негодование и возмущение перерастут в сопротивление. Вина за экономические неудачи будет возложена на иностранных инвесторов, "империалистов" и местных козлов отпущения. За первыми вынужденными займами последуют дальнейшие вынужденные займы, для того чтобы хоть как-то поддержать экономику "на плаву". Далее последует требование объявления моратория на погашение ссуд и их аннулирования.
Даже если ничего подобного и не случится, то основная исходная посылка "Восточной стратегии" - значение дешевого тру-
534

да - должна быть самым суровым образом подвергнута сомнению. Как мы уже успели убедиться, дешевый труд в наше время становится все более дорогостоящим. При снижении издержек на оплату рабочей силы как компоненты общей стоимости минимальными будут и накопления везде, кроме самых отсталых отраслей промышленности.
Соответственно, как мы уже видели, вялая экономика не может легко и просто включаться в энергично развивающуюся экономику. До недавнего времени в Польше нужно было от месяца до шести недель, чтобы просто перевести деньги из одного банка в другой. Вообще, восточноевропейский метаболизм* совершается гораздо медленнее, чем это нужно Западу, а электронной инфраструктуры у него практически не существует. Все это сделает "Восточную стратегию" гораздо более затратной, нежели это могло бы показаться.
И, наконец, если значительная часть "грязной работы" действительно будет переведена на Восток, то правительства западноевропейских стран ожидает усиление давления со стороны профсоюзов собственных производственных рабочих, требующих повышения социальных льгот и защиты отечественной промышленности.
В Германии это, в частности, предполагает рост поддержки, оказываемой политической оппозиции. Как и у правых неонацистов, у социал-демократов тоже зазвучат национал-патриотические темы в критическом осуждении передачи рабочих мест "не-германцам", которые трудятся за плату, меньшую, чем заработная плата, утвержденная профсоюзами. Между тем как "зеленые" будут возражать против перенесения производства, загрязняющего окружающую среду, в тот регион, который и так уже считается самым загрязненным на планете.
Если коалиция социал-демократов и "зеленых" действительно станет правящей в Германии и тем самым сможет оказывать на остальную Европу мощное воздействие, то это скажется на замедлении научно-технического прогресса на европейском континен-
* Понятие "метаболизм", условно сохраняя свое основное значение "обмена веществ", расширительно используется уже не только в биологии. Например, появилось целое направление в архитектуре и градостроительстве под таким названием. - Примеч. пер.
535

те, поскольку социал-демократы страшатся того, как этот прогресс повлияет на занятость рабочей силы, а "зеленые" просто "нашпигованы" луддитами и технофобами.
Европейский банк реконструкции и развития (ЕБРР) был создан на основе капиталов, предоставленных многими западными государствами, в том числе и Японией. Под началом Жака Атали, руководителя нового типа, ЕБРР мог бы заложить ключевые позиции технического и экономического развития Восточной Европы. Но это будет нелегко.
Поэтому в ближайшие лет десять коммерческий и политический интерес к "Восточной стратегии" будет постепенно ослабевать по мере того, как станут выходить наружу глубоко скрытые европейские проблемы. Европа владеет несметным богатством, но - увы - пока еще сомнительной стратегией использования его для дела.
ОТ ЛЕВАЧЕСТВА ДО СЕМИОТИКИ
Гораздо больше, чем у Соединенных Штатов и Японии, будущее могущество Европы зависит от своей "третьей опоры" - базы знаний.
Если Западную Европу измерять количеством Нобелевских премий и известнейших научно-исследовательских лабораторий и институтов, то ей не о чем беспокоиться. У нее сильные позиции в ядерной энергетике, космических программах и робототехнике, и даже, что называется, "робкою стопой" она включилась в исследования по сверхпроводимости.
ЕС, который долгое время обращался с наукой и техникой как с бедными родственниками, вдруг увеличил их финансирование16, особенно совместных с зарубежными учеными научно-исследовательских проектов. Наука и техника теперь в фаворе.
И тут снова Германия впереди всех. Ученые Западной Германии располагают самым крупным в Европе научно-исследовательским бюджетом и имеют в 2,5 раза больше патентов США17, чем Англия или Франция. С 1984 г. Западная Германия ежегодно присутствует в списке нобелевских лауреатов по науке18 за работы,
536

посвященные таким темам, как растровый электронный туннелированный микроскоп или квантовый эффект Холла.
И все же Европа, включая Германию, тащится в хвосте у Японии с Америкой в таких ключевых областях, как вычислительная и информационная техника, особенно производство интегральных схем на полупроводниках и супер-ЭВМ сверхскоростной производительности. Недавний крах "Никсдорф" - некогда первокласснейшей западногерманской компьютерной фирмы - и слияние ее с "Сименс", а также трудности, возникшие у "Норск Дата" в Норвегии и "Филипс" в Голландии, только подчеркивают обременительную слабость Европы в этих областях19.
Прогресс в смежных телекоммуникационных областях подавляется упорным нежеланием различных национальных почтовотелеграфно-телефонных служб - министерств почт и коммуникаций - отказаться от своей монополии на контроль.
Между тем как бы ни были плохи американские школы, но в Европе есть свои серьезные проблемы в системе образования. Ее школьные системы чрезмерно централизованны, формализованны и негибки. И хотя экспорт европейской культуры значительно больше и гораздо престижнее японского, но все же Европа далеко отстает от Соединенных Штатов, умеющих создать такой стиль жизни, такое искусство и такую массовую культуру, которым начинают подражать. Конечно, можно возразить, что европейская культура неизмеримо выше в эстетическом или нравственном отношении культуры американской, которая руководствуется прагматическими критериями. Однако с точки зрения принципов национального могущества в условиях современного быстро меняющегося, накачанного видеопродукцией мира, до сих пор тон задает именно культура Соединенных Штатов - массовая культура.
Первыми статьями идеологического и интеллектуального экспорта послевоенной Европы были левацкий квазимарксизм, а со временем и экзистенциализм, за которым последовал структурализм, а не так давно и семиотика. В настоящее время все они постепенно исчезают с интеллектуального рынка.
Однако Европа сейчас занимает прочное первенство в продвижении им на смену нового политического продукта. Главной статьей политического экспорта Европы в ближайшие годы ста-
537

нет "зеленый" вариант социал-демократии. Это чрезвычайно важно и могло бы встретить бесконечно радушный прием на уже готовых к восприятию рынках в Соединенных Штатах, Японии, Восточной Европе и Советском Союзе, если он не будет извращен экстремистами от экологии и их влияние не окажется в нем преобладающим.
И, наконец, в то время как Япония погружается в осмысление будущего, а Америка сконцентрирована на настоящем, Европа все еще сохраняет свою глубокую привязанность к прошлому. Известна такая шутка: нужно пятеро англичан, чтобы сменить перегоревшую лампочку - один, чтобы ее ввернуть, а четверо других, чтобы сказать, насколько лучше была все-таки прежняя.
По всем вышеозначенным причинам маловероятно, чтобы Западная Европа стала подлинно сбалансированной великой державой, пока она тратит на развитие своей базы знаний столько же энергии, сколько на переоснащение армии и объединение экономики.
Европа располагает грандиозной всеобъемлющей стратегией, цель которой - произвести перестановку в региональном и мировом соотношении сил. Стратегия эта скорее возрождена, чем заново выработана и состоит в осуществлении контроля над тем, что геополитиками прошлого именовалось "самое сердце" географического региона20.
РАНЕНЫЙ ИСПОЛИН
И тут мы подходим к раненому исполину - к Соединенным Штатам. Вне всякого сомнения, милитаристская опора триады имеет для Соединенных Штатов гораздо более критическое значение, чем для соперничающих с ним претендентов на мировое господство. Вооруженные силы как Европы, так и Японии до сих пор продолжают оставаться, в первую очередь, региональными вооруженными силами, ограниченная оперативная боеспособность которых не позволяет им действовать вдалеке от "дома". В отличие от них вооруженные силы Соединенных Штатов и Советского
538

Союза, несмотря на все сокращения, могут достичь любой точки земного шара.
Однако притом, что СССР приходится решать свои внутренние проблемы, а Советской армии - разбираться с угрозами сепаратизма, этническими конфликтами и потенциальной нестабильностью на государственной границе от Ирака и вплоть до Китая, вооруженные силы США располагают ресурсами наибольшего коэффициента готовности к доставке боеприпасов к удаленной цели (например, 14 авианосцев с многочисленными вспомогательными судами21 по сравнению с 4 советскими авианосцами и 6, принадлежащими европейцам). Способность к глобальному планированию - вот чем отличаются вооруженные силы Америки от всех остальных. Однако гигантская вооруженная мощь Америки при твердом гражданском руководстве и при поддержке профессиональных военных находится в тисках устаревшего стратегического взгляда на мир, чрезмерно сосредоточенного на советской угрозе Западной Европе. А в результате - полнейшая неразбериха в том, что же считать жизненно важными национальными интересами и приоритетами, - некая форма, так сказать, умопомрачения в высших эшелонах власти.
Вследствие чего нажим со стороны конгресса с требованием сокращения затрат на оборону - совершенно необдуманная идея, протаскиваемая из местнических соображений и не имеющая ни малейшего отношения к сколько-нибудь последовательной и логичной оценке сложившейся в мире ситуации.
Крах грандиозной американской стратегии свидетельствует также и о том, что львиная доля бюджетных расходов на оборону идет на создание ненужных систем оружия, установку их не там, где необходимо, и не в подходящий момент, т. е. о бесполезной трате, рядом с которой кажутся ничтожными перерасходы фирм, выполняющих заказы военного ведомства, или вошедшие в поговорку "700-долларовые позолоченные молотки". Свидетельствует это и о том, что за исключением мелких авантюр вроде свержения Мануэля Норьеги в Панаме Соединенные Штаты скорее реагируют на значительные события в современном мире, нежели способствуют их возникновению и развитию, как это некогда было.
Такое положение вещей начало меняться после вторжения Ирака в Кувейт в 1990 г. Агрессия Саддама Хусейна против Кувей-
539

та, проявленное им неуважение к мировому общественному мнению, захват заложников и угрозы применения химического и даже ядерного оружия привели к расколу арабского мира и угрожали нарушить мировые поставки нефти.
Разразившийся в результате ближневосточный кризис подвиг тех, кто определяет политику США, приступить к формированию глобальной стратегии периода, последовавшего за окончанием холодной войны. Эта глобальная стратегия пока еще отнюдь не ясна и не носит всеобъемлющего характера. Однако президент Буш своими быстрыми и оперативными действиями сумел организовать экстраординарное противодействие агрессии Саддама Хусейна.
В считанные дни Совет Безопасности ООН нарушил все замыслы Саддама Хусейна, потребовав от него свернуть войска и наложив огромное торговое эмбарго. К осуждению Саддама Хусейна присоединились не только китайцы, но даже и Советский Союз. Саудовская Аравия и Турция перекрыли трубопроводы, по которым иракская нефть поступала на внешний рынок.
Еще до окончания месяца вокруг Ирака был установлен усиленный кордон, а американские войска введены в Саудовскую Аравию и регион Персидского залива, поддерживаемые по меньшей мере символическими или скорее мешающими вооруженными силами таких арабских стран, как Сирия, Египет и Марокко.
Почти сразу же политические недоброжелатели Буша в конгрессе США стали выражать недовольство тем, что Япония и Западная Европа, гораздо больше зависящие от ближневосточной нефти, чем Соединенные Штаты, не в достаточной мере разделили с ними "бремя". Американцы, заявляли они, рискуют своими жизнями и тратят миллиарды долларов на защиту нефтепроводов, из которых другие извлекают для себя значительно большую выгоду. Отдельные политические демагоги требовали, чтобы Япония и Германия тоже направили свои войска, даже притом, что конституциями обеих стран это запрещено.
Мало кто задавался вопросом, действительно ли американцам или в данном случае всему остальному человечеству хотелось увидеть, как из конституций Германии и Японии были бы вычеркнуты антимилитаристские положения только затем, что-
540

бы получить разрешение на широкое использование своих войск за пределами Японии и региона НАТО. Не осознавалось в полной мере и то, каким образом отзовется через длительное время такое стремление любой ценой склонить чашу силовых весов на свою сторону.
Ибо каковы бы ни были дальнейшие последствия, но уже само по себе позиционирование войск США в данном регионе, даже при молчаливом и явно неохотном согласии Саудовской Аравии и других стран Персидского залива, придает особое значение факту поразительной новизны.
Как минимум с 1918 г. Франция и Великобритания господствовали в данном регионе в качестве внешних сил. Однако в 1956 г., когда в президентство Гамаль Абдель Насера Египет захватил контроль над Суэцким каналом, Соединенные Штаты блокировали их попытку вновь им завладеть. С этого момента влияние этих бывших колониальных держав в данном регионе постепенно уменьшалось до полного исчезновения. В период 1956-1990 гг. Соединенные Штаты постепенно вытесняют их и берут на себя их роль господствующего внешнего влияния, но каждому действию США противостояла другая мировая сверхдержава - Советский Союз.
Однако в 1990 г. Ирак, некогда зависимое от Советского Союза государство, просчитался в своих предположениях, будто старые правила все еще продолжают действовать, и Саддам Хусейн вдруг обнаружил, что поскольку Горбачев отказывается от своих прежних военных обязательств в надежде на экономическую помощь с Запада, то Советский Союз больше не будет устраивать патовые ситуации Соединенным Штатам, продолжающим свои "шахматные" игры в регионе. Тем самым Соединенные Штаты как внешняя сила приобрели неоспоримое влияние на всем Ближнем Востоке.
Поскольку Саддам Хусейн грозил расколом и полной дестабилизацией региона, а арабские силы были не в состоянии оказать ему сопротивление, Саудовская Аравия, государства Персидского залива и значительная часть земного шара искали какого-нибудь стража порядка, который бы поддержал их режимы и стабилизи-
541

ровал ситуацию. В пределах их досягаемости нашелся один-единственный "страж", и Соединенные Штаты, учуяв прекрасный шанс, моментально заняли пустующее место.
После того как в течение многих лет считалось, что могущество Соединенных Штатов идет на убыль, они вновь начали выступать в роли великой державы. И если поддержка со стороны Японии и Западной Европы оказалась несколько сдержанной, то это, возможно, потому, что они внезапно осознали, что резко возросшее в настоящий момент влияние США неизбежно скажется в будущем на решениях арабских государств по нефтяным вопросам. Соединенные Штаты четко обозначили свои властные полномочия не только в данном регионе и в нефтяной политике, но и в глобальной экономической конкуренции развитых стран.
Нефть была не единственным спорным вопросом. Политические недруги Буша в основном не обращали внимания на угрозы Ирака создать - и использовать - ядерное и химическое оружие. Некоторое время назад Саддаму Хусейну почти удалось построить завод по изготовлению ядерного оружия. Завод был уничтожен израильскими F-15 и F-16 в результате внезапного выборочного удара, произведенного 7 июня 1981 г. Пролетев через воздушное пространство Сирии и Иордании, самолеты отбросили ядерные планы Саддама Хусейна почти на целое десятилетие назад. (Однако по иронии судьбы в выигрыше от этой акции оказался Иран, который мог бы пострадать от ядерных разрушений во время ирано-иракской войны, если бы Саддаму Хусейну действительно оказалась доступной такая возможность.)
Остальные страны принялись публично осуждать односторонние военные действия Израиля, но втайне вздохнули с облегчением оттого, что застопорились ядерные планы Саддама Хусейна. Совершенно очевидно, что в 1990 г. Саддам Хусейн рисковал снова поставить мир на грань войны.
Ближневосточный кризис служит наглядным примером использования на глобальном уровне всей целиком силовой триады - силового принуждения, богатства и знания. Саддам Хусейн применил насилие против Кувейта. Соединенные Штаты и
542

Объединенные Нации прибегли к жестким экономическим санкциям против Ирака. И обе стороны вели войну за общественное мнение. Саддам, прекрасно зная, что он гораздо слабее как в военном, так и в экономическом отношении, в значительной мере полагался на "информационное оружие" - образы зрительного ряда, символы, идеологию, религию. Так, он гладил по головке детей заложников во время телевизионной передачи, распространял призывы к священной войне против Запада, возбуждал классовую ненависть и взывал к панарабскому национализму.
Ближневосточный кризис 1990 г. более чем когда-либо высветил настоятельную потребность в выработке исчерпывающей стратегии Америки по отношению к миру после окончания холодной войны.
Вполне возможно, что в результате такой стратегии за длительный срок мог бы произойти вывод практически всех вооруженных сил США из Европы. Меньшему обсуждению подлежит возможность передислокации не только на Ближний Восток, но и в тихоокеанский регион в свете изменившихся стратегических обстоятельств - большой нестабильности в Китае, перевооружения Японии, гражданской войны на Филиппинах, а также неослабевающего интереса Советского Союза к данному региону. Этот сдвиг в военной политике от европейской к "тихоокеанской" стратегии самым благоприятным образом сказался бы на военно-морских и военно-воздушных силах в отличие от сухопутных войск, первостепенное значение для которых имела Западная Европа. Подобная передислокация, несомненно, тайно приветствовалась бы многими слабонервными соседями Японии.
Соединенным Штатам не под силу контролировать весь беспокойный и крайне опасный мир ни от своего лица, ни от чьего бы то ни было еще, но уникальные возможности, которыми они располагают, позволяют им в союзе с другими государствами или международными организациями подавлять региональные конфликты, угрожающие миру на Земле. В предстоящие опасные десятилетия возможно, что и многие другие государства захотят иметь на боевом дежурстве точно такие же миротворческие войска. И не только на Ближнем Востоке.
543

КРИЗИС "ДВОЙНОГО ДЕФИЦИТА"
Разработка новой военной стратегии сформирует также и другую опору силовой триады - американскую экономику. Освобождение вооруженных сил США от войск Второй волны, построенных на принципе большой численности, и переход их к войскам Третьей волны, основу которых составляют мобильность, скорость и радиус действия - военный аналог миниатюризации, - могли бы вдохнуть новые силы в экономику США.
Произвольное сокращение общей суммы ассигнований на военные нужды, производимое правительством под нажимом конгресса, который пасется у казенной кормушки, вполне могут нанести непоправимый урон ключевым проектам в научных исследованиях и опытно-конструкторских разработках и затормозить техническое развитие в сфере американской экономики, которая до сих пор получала выгоду от контрактов Пентагона.
Однако тот же самый отвод американских войск, который мог бы удвоить затраты Европы на военные нужды, способствовал бы, кроме того, и сокращению бюджетного дефицита США, что означало бы меньшую зависимость от японских финансов. Что стало бы фактором появления пусть и временной, но безработицы. Однако это несло бы в себе также и элемент снижения ставки процента, а следовательно, и рост инвестиций.
Нет никакой гарантии, что финансовое обеспечение из федеральных фондов непременно было бы направлено на запаздывающее социальное обновление, однако хоть что-нибудь, да перепало бы образованию, детским учреждениям, профессиональной подготовке и прочим нуждам, которые, будучи разумно спланированы, могли бы помочь заложить основу экономическим прибылям будущего поколения.
Вокруг относительного экономического спада Америки раздается много "стона и скрежета зубовного" - фактически же это цена успеха ее послевоенной стратегии, направленной на то, чтобы помочь Японии и Европе подняться на ноги после Второй мировой войны. Дело в том, что, несмотря на неправильное понимание проблемы, Соединенные Штаты все еще представляют почти
544

ту же самую долю валового продукта мирового производства, что и 15 лет назад.
(Серьезный спад по этому показателю произошел сразу же после войны, когда разрушенные экономики Европы и Японии снова влились в мировой поток. С середины 70-х годов и сами Соединенные Штаты переживают примерно то же самое.)
Однако производство уже больше не является наиболее существенным показателем степени значимости в экономике. В секторах сферы обслуживания и информации, представляющих передний край суперсимволической экономики, Соединенные Штаты оставили далеко позади не только Европу, но и Японию. А в результате безработица в Соединенных Штатах оказалась не столь неизбывной проблемой, как в Европе.
Пассивный торговый баланс, т. е. расхождение между стоимостью экспорта и стоимостью импорта, который на некоторое время вызвал в Вашингтоне почти панические настроения, нужно тоже пересмотреть в свете новой экономики22. Во-первых, не соответствует действительности распространенное мнение, будто США снизили экспорт. В 80-х годах доля американского экспорта в мире достигла фактически 61%. Проблема же в том, что импорт рос в полтора раза быстрее. В одну только Японию экспорт подскочил до 114%, однако взмывший вверх импорт превысил 200%. В настоящее время происходит сокращение такого несоответствия. Но гораздо важнее то, что смещение экономики в сторону отечественной сферы обслуживания населения - например, медицинское обслуживание или образование - может способствовать ее процветанию, даже если большинство из ее новых продуктов не подлежит экспорту.
Гораздо серьезнее, чем горько оплакиваемый американский "двойной дефицит" (с явной тенденцией к снижению по обоим аспектам), представляются институциональное старение и социальная нестабильность, постепенно разъедающие американское общество и угрожающие разрушением семьи и межличностных отношений в группах населения, объединенных по месту жительства или этническому признаку, а также распространение наркотиков в обществе, члены которого отчуждены от государства и друг от друга.
545

ОБАЯНИЕ ВУДИ АЛЛЕНА
Для могущества США стала гораздо насущнее, чем промышленная база, и на значительно более долгий срок система знания, или информационная сфера (инфосфера).
Наш взгляд на эту третью опору силовой триады идет вразрез с представлениями тех, кто склонен опрометчиво сбрасывать со счетов колоссальную "остаточную" мощь Соединенных Штатов. Чрезмерно увлекшись вооружением и деньгами, они пренебрегают ролью знания для могущества нации или недооценивают его.
Итак, первое громадное преимущество, которым располагают Соединенные Штаты в настоящее время, - это просто язык. Английский стал всемирным языком международных научных связей, коммерции, авиации и множества других областей. До тех пор, пока компьютерный перевод не сделает языки взаимно прозрачными, тот факт, что сотни миллионов человек способны хоть немного понимать английский язык, придает американским идеям, направлениям, изобретениям и продукции мощную движущую силу в мире.
Другая сильная сторона Америки - это все еще прочная ее научно-техническая база. Уже немало написано о том, что в процентном отношении снижается количество патентов, полученных американцами23, и о прочих признаках ее научно-технической немощи.
После Второй мировой войны Соединенные Штаты были практически во всех отношениях единственным великим промышленным государством, способным заняться широкомасштабными исследованиями в области науки и техники. При сложившихся обстоятельствах вряд ли разумно ждать, что Соединенные Штаты станут придерживаться того же процентного отношения патентов, что и прежде.
Соединенные Штаты утратили свою фактическую монополию. Но их научная база все еще мощно возвышается над достижениями своих конкурентов. По данным Национального научного фонда, частные и государственные расходы Соединенных Штатов на НИОКР составляют около 120 млрд. долл. в год, что превышает
546

бюджеты Японии, Германии, Франции и Великобритании вместе взятых и примерно втрое - бюджет Японии.
Корпорационные НИОКР в США только чуть-чуть не дотягивают до 70 млрд. долл., значительная часть остальной суммы приходит из Пентагона, при этом большая часть его исследований, несмотря на все возражения, подпитывает гражданскую экономику. (По словам Самьюла Фуллера, возглавляющего научные исследования в "Диджитал эквипмент"*, большинство серийных изделий - от персональных компьютеров до производственных рабочих станций - родилось в недрах фундаментальной науки, финансируемой Управлением перспективного планирования оборонных научно-исследовательских работ.)
У Соединенных Штатов пока все еще вдвое больше ученых и инженеров24, активно работающих в научно-исследовательской области, чем у Японии, хотя у японцев они сосредоточены главным образом в ведущих корпорациях, а сотрудники их неакадемических исследовательских институтов помоложе.
Одни только огромные усилия, предпринимаемые Америкой, не гарантируют качества. Более того, возможно, что при сокращении ассигнований на оборону и перемещении американскими корпорациями ресурсов из фундаментальных исследований на исследования, в большей мере ориентированные на решение производственных задач, изменения идут не в слишком удачных направлениях. И все же хотя США, совершенно очевидно, и сталкиваются с трудностями, но, что знаменательно, они продолжают сохранять ведущие позиции в области высоких технологий, и особенно в области информационной технологии.
Прогресс Японии в создании компьютеров и кристаллов для модулей памяти феноменален, особенно головокружительного успеха добились три фирмы: "Фудзицу"*, NEC и "Хитачи". В настоящее время "Фудзицу" наступает на пятки "Диджитал эквипмент" - второй по величине компании по производству электронно-вычислительного оборудования, a NEC и "Хитачи" недалеко от нее отстали. Японцы контролируют 50% рынка
* Американская компания по производству электронного оборудования и техники. - Примеч. пер.
** Имеет отношение к компании "Фудзи". Основана в 1935 г., "отпочковавшись" от "Фудзи". - Примеч. пер.
547

компьютерных комплектующих и поразительно, но 85% рынка кристаллов для модулей памяти.
Что же касается вычислительной техники25 как таковой, то США тем не менее производят 69%, т. е. большую часть продукции мирового рынка, оставшийся 31% почти поровну делят между собой европейские и японские фирмы. Соединенные Штаты поставляют по меньшей мере 62% персональных компьютеров, производимых в мире.
В 1988 г. из 20 ведущих компьютерных фирм мира 10 было американских, 6 - европейских и только 4 - японских. Одна IBM более чем вдвое крупнее всей вместе взятой Большой тройки Японии. "Диджитал эквипмент" была почти равна Европейской большой тройке. В постепенно приобретающей все большее значение сфере предоставления информационных компьютерных услуг в отличие от сугубо вычислительных 9 из 10 ведущих фирм мира принадлежат Америке, а одна - Европе, и ни единой - Японии. (Доля Японии на рынке услуг составляла в 1988 г. только 10,6% и даже предполагается, что она вообще удалится оттуда с ростом участия в нем Соединенных Штатов.)
Подобным же образом можно отметить замечательные успехи Японии в производстве супер-ЭВМ, тогда как американские разработчики супер-ЭВМ столкнулись в своей работе с трудностями. И вновь японцы лидируют в создании аппаратного обеспечения, между тем как американцы - в создании системного и прикладного программного обеспечения. Гонка еще не кончена.
В изготовлении кристаллов для модулей памяти японское массовое производство практически стерло с лица земли своего американского конкурента. Однако IBM была первой, кто объявил о создании запоминающего устройства на монокристаллах с объемом памяти в 16 млн. бит, т. е. в 4 раза превышающего самые новейшие образцы и оставляющего далеко позади своего японского конкурента26. Более того, перемены идут не столько в направлении массовости производства, сколько по пути изготовления на заказ и специализации, где гораздо больше ценятся квалифицированность конструктивного решения и сложное программное обеспечение на современном уровне, а это - самое слабое место японских разработчиков. Что же касается собственно программного обеспечения - а 550-млрд. бизнес растет сейчас по экспоненте, -
548

то Соединенные Штаты держат под своим контролем 70% мирового рынка27.
У нас нет возможности подробно остановиться еще и на таких областях, как сверхпроводимость, телекоммуникации, материаловедение и биотехнология, да к тому же пока еще слишком рано оценивать результаты всемирной научно-технической гонки.
Более того, по большинству важных аспектов научно-технической базы страны может не быть своевременной информации о том, что там происходит в какой-либо конкретный момент, а всего лишь о скорости, с какой происходят там процессы непрерывного обновления, насыщенности и интенсивности обмена информацией, содержащей специализированное ноу-хау, с теми, кому она необходима, и быстроте, с которой осваиваются знания, получаемые со всего света. И значение будут иметь не запасы знания, а потоки обмена им.
Общепризнанной зоной бедствия Америки стала школьная система так сказать фабричного типа, да еще и разрушаемая наркотиками, насилием и отчуждением. К несчастью, в бедственном состоянии находятся школы и за пределами Соединенных Штатов, и особенно в районах трущоб крупных промышленных городов. Сыщется ли где-нибудь по-настоящему хорошая школа в трущобах? В Брикстоне? В Бейлмермере? В Берлине? Кризис образования - отнюдь не американская монополия.
Некоторое преимущество американским школам дает, несмотря на все остальные беды, все-таки то, что они не так зацентрализованы, как школы в Европе и Японии, и не находятся под диктатом какого-нибудь госминистерства образования. И это делает их, хотя бы потенциально, более открытыми и доступными для экспериментирования и внедрения всего нового.
К сожалению, у деловых и научных кругов Америки наблюдается почти рефлекторная потребность во все большем количестве математиков и естественников, в строго упорядоченном знании, во все большем количестве ученых со степенью. Большинство людей заблуждаются относительно подлинного состояния дел в японской системе образования, и они были бы крайне удивлены, узнав, что рывок Японии к рубежам новейшей высокой технологии за период с 1975 г. по 1988 г. был совершен за счет лишь незначительного увеличения числа инженеров и ученых со степенью28
549

И тем не менее освоение Америкой своей целины в образовании - вот основной источник ее глобального могущества, не поддающегося количественному определению колоссального культурного влияния на планету. Сейчас речь идет о качестве, которое, конечно же, может вызывать бурные споры. Мы просто констатируем факт, что культура в том или ином виде исходит от Соединенных Штатов. Так, например, за границей переводится гораздо больше американских книг, чем иностранных книг переводится американскими издателями. С одной стороны, это плачевная ситуация, поскольку американцы лишаются возможности знакомиться с ценными идеями и блестящими озарениями. Однако она отражает и громадность избыточного предложения со стороны Америки в культурном обмене.
Во благо ли, во зло ли, но несметное множество людей по всему земному шару жаждет приобщиться к Западу, а особенно к его американскому варианту - образу жизни, социальным установкам, модам, идеям и новшествам. Высказывалось предположение, что всемирная притягательность американской массовой культуры исходит из ее многонациональных истоков, питаемых еврейским обаянием Вуди Аллена, негритянской уморительностью Билла Косби, своеобычностью итальянских характеров вроде Коломбо или кинорежиссера Мартина Скорсезе, японским самообладанием "Пэта" Мориты в "Каратисте", кубинским темпераментом Десы Арнас и воплощением истинного американца Клин-том Иствуд.
Мощной волной нахлынувшее воздействие этих образов, наряду с широким потоком науки и техники, а отнюдь не одна лишь экономическая или военная мощь делают Соединенные Штаты столь опасными в глазах поборников "жесткого" курса в политике, которые руководят современным Китаем, или верхушки шиитского духовенства, управляющего Ираном. По всему свету смотрят не советские, японские или европейские фильмы и телепрограммы, а американские. У остальных великих держав попросту нет шансов на выигрыш в этой гонке.
Вообще говоря, Соединенные Штаты продолжают оставаться богатейшим источником инноваций в науке, технике, искусстве, бизнесе, умении создать собственный имидж и в знании, в самом его широком смысле. Это преимущество может уменьшиться в
550

грядущих десятилетиях, однако другие государства или регионы поймут, что гораздо легче создать новую систему вооружения или объединить свои экономические системы, чем сравняться с Америкой или обойти ее в этом культурном лидерстве.
Поэтому рассмотрение силовой триады наводит на мысль, что, хотя у Соединенных Штатов и существуют серьезные проблемы, это отнюдь не "бумажный тигр". А ближайшие десятилетия, по мере того как будут постепенно набирать темп изменения в расстановке сил как внутри страны, так и за рубежом, Америку начнут раздирать социальные, расовые и сексуальные протесты. Однако внутренние проблемы Америки, по всей вероятности, ни в какое сравнение не пойдут с теми пертурбациями, которые ожидаются в Европе - наименее стабильной из трех великих претенденток на звание мировой державы. Не избежать и Японии политических и социальных беспорядков, когда весь окружающий ее мир содрогнется до основания.
Такая картина, набросанная несколькими быстрыми ударами кисти, разумеется, не может не быть импрессионистичной, а все представленные оценки могут быть подвергнуты сомнению пункт за пунктом. И все же, взятые в совокупности, они внушают мысль, что Соединенные Штаты - это единственный из всех трех великих капиталистических центров мира, кто располагает наиболее сбалансированным могуществом, и что они по-прежнему сохраняют за собой лидерство именно в той составной части силовой триады, которая становится наиважнейшей, - в знании.
ВЫБОР ПАРТНЕРОВ
Большинство прогнозов относительно глобального господства не только опирается на слишком упрощенные исходные посылки, но и неверно трактует понятие "могущества". Пользующаяся определенным влиянием теория Пола Кеннеди, автора работы "Взлет и падение великих держав", где, например, в общедоступной форме излагается идея американского упадка, по существу оценивает национальное могущество только с точки зрения богатства и воен-
551

ного потенциала. Кеннеди упоминает о влиянии идеологии, религии и культуры, но недооценивает их, а между тем все они начинают приобретать значение гораздо более важное, чем когда бы то ни было прежде. Он совершенно недооценивает роль знания, которое на самом деле уже стало сейчас основным источником как экономического благосостояния, так и военной мощи. И это - самое важное изменение в раскладе сил нашего времени.
Более того, как мы уже видели, в вопросе о могуществе речь идет не только о том, "как много", но и о том, "насколько хорошо" - и качество могущества может быть не менее важно, чем его количество, а могущество нации должно быть сопряжено с ее собственными целями, а не только соотнесено с могуществом других наций. И то, что могло бы отвечать требованиям одной цели, отражающей одну систему ценностей, может совершенно не отвечать требованиям другой.
В отличие от Европы, где в центре внимания находятся региональные проблемы, и от Японии, которая колеблется между региональной и глобальной ролью, Соединенные Штаты обречены играть глобальную роль. После того как Америка на протяжении всей второй половины XX в. возглавляла глобальную коалицию, едва ли ей взбредет в голову сужать свои честолюбивые замыслы до размеров какого-то региона. Однако здесь действует не только психологический фактор. Экономика США настолько неразрывно связана со многими регионами мира и теперь уже зависит от столь обширного многообразия взаимных связей, что было бы уже просто невероятно отказаться от доступа к какой-либо из важных частей мировой экономики. Да и ни один американский политический лидер не может допустить, чтобы такое случилось.
Возможно, что то же самое окажется справедливым и для Японии, и не исключено, что и для Европы. Тем самым какая бы то ни было серьезная угроза протекционизму - в ответ, скажем, на экономический кризис - совершенно дестабилизировала бы отношения между тремя великими капиталистическими центрами. А кроме того, три - это нестабильное число. Компания из трех человек чаще всего разбивается на двоих и одного.
Конечно, уже немало других государств и регионов включилось в борьбу за место во властной системе XXI в. Появятся новые неизвестные союзы и новые стратегии. Страны, давным-давно
552

отправленные на задворки истории, вдруг неожиданно забрезжат в нашем сознании. Но даже сейчас европейские лидеры обращаются к Вашингтону со своего рода планами нового союза, уже более не нацеленного против Москвы.
Некоторые предложения ограничиваются такими специфическими областями, как телевидение высокой четкости (ТВЧ) или общая технология. Однако совершенно очевидно, что имеются в виду и более широкие отношения. Влиятельная ежедневная немецкая газета "Штуттгартер цайтунг" выражает общее мнение, что "более тесные связи между европейцами и американцами послужили бы только ко взаимной пользе... при выработке согласованной политики... по отношению к общему сопернику - Японии"29.
А что, если американская долгосрочная стратегия не проявит должного интереса и позволит истории качнуться в противоположном направлении, к негласному альянсу (и экономическому разделу мира) между Японией и германизированной Европой. Японские компании типа JVC уже бросились перемещать свои европейские штаб-квартиры в Берлин. "Мицубиси" уже и думать забыла о своих связях с компанией "Мессершмитт".
Даже если бы Соединенные Штаты и влились в бурный Общий рынок североамериканских стран, то все равно не смогли бы долго выдержать такое оттеснение себя из мировой экономической политики, результатом чего стала бы катастрофа, по своим масштабам не меньшая, чем третья мировая война.
Однако если бы с новыми силами возобновился альянс США - Япония, то результат его был бы резко противоположным.
Американо-японские отношения никогда не были хуже со времен Второй мировой войны, и брешь между Соединенными Штатами и Японией может только расширяться до тех пор, пока опасные искры не превратятся над ней в дуговой разряд. Безответственные ура-патриоты в погоне за голосами избирателей и с жаждой наживы умышленно подогревают опасные эмоции как в Токио, так и в Вашингтоне.
И если бывший член кабинета министров Синтаро Исихара может предаваться размышлениям на тему о будущем, когда Соединенные Штаты вновь оккупируют Японию, дабы помешать ей
553

продавать новейшие интегральные схемы Советскому Союзу, то он, по сути, открыто и недвусмысленно рассуждает о войне, высказывая тем самым неслыханную мысль, которая не так уж и чужда самосознанию обеих стран. Ему и его американским "собратьям" неплохо было бы помнить, что едущему верхом на тигре не суждено от него спастись.
В мире, где происходят самые неожиданные смены позиций и изменения во взглядах, нельзя исключить возможность реализации любой фантазии. Однако даже самый маловероятный риск такого противостояния сил должен вызывать безотчетный ужас даже у тех, кто в равной мере устал от американской сверхдержавности и японского соперничества. Это противоборство способно весь мир ввергнуть в такой кошмар, раны после которого ему придется залечивать столетиями.
Нарастающая враждебность между этими двумя тихоокеанскими державами могла бы только еще более усилиться, если бы Европа, изменив свои протекционистские ориентации, вынудила их вступить в еще более ожесточенную конкурентную борьбу со всем остальным миром. Вот почему сама идея "Европы как крепости", недоступной для конкуренции извне, равнозначна угрозе миру всего мира.
В этой крайне изменчивой ситуации Америка может позволить себе выступать в роли кокетки, которая разрешает то Европе, то Японии разыгрывать себя, как "карту", в их конкурентной борьбе мирового масштаба. Может она выступать и в качестве посредника. Или сфабриковать какой-нибудь межгосударственный союз, который будет доминировать в первые десятилетия XXI в. Вот, правда, с кем?
Поэтому в данном случае подробный анализ "силовой триады" позволяет с наибольшей глубиной вскрыть суть рассматриваемой ситуации. Ибо если мы еще раз взглянем на силу, богатство и знание, то в каждом отдельно взятом раскладе сил мгновенно просматривается роль и значение могущества.
Мы, например, с его помощью узнаем, что союз США с Европой сплотил бы фактически воедино огромную военную мощь (включая сюда и старый союз НАТО). Свел бы воедино колоссальные рынки и огромные материальные ценности (правда, значи-
554

тельную часть которых составляют устаревшее производство и непомерное чванство). Объединил бы науку и технику Америки и Европы и сконцентрировал бы громадный культурный потенциал. Давние культурные и этнические связи сделали бы эту конвергенцию совершенно естественной.
Нацеленный против Японии, такой союз разбудил бы воспоминания о 30-х годах, ускорил бы темпы дальнейшего перевооружения Японии, способствовал бы приходу к власти "ястребов", оттеснил бы Японию еще дальше - ближе к развивающимся странам как наименее удобному рынку для ее товаров и капиталов. В военном же отношении это привело бы к советско-японскому соглашению и даже к некоей новой форме китайской авантюры. Для Японии же быть вытесненной из Европы или даже, если такое можно себе вообразить, из Соединенных Штатов было бы равносильно "запуску" бомбы замедленного действия глобального масштаба.
В противоположность этому, беспристрастные размышления показывают также, что союз между Соединенными Штатами и Японией, невзирая на нынешние напряженные отношения между ними, привел бы фактически к совершенно иным результатам для всей планеты. Такое изменение позиции не могло бы быть проигнорировано в мире, где общественное мнение может измениться за ночь, а Соединенные Штаты неожиданно для себя начать поддерживать Михаила Горбачева.
Как бы странно это ни звучало, но американо-японский союз, для того чтобы сосредоточить всю мощь на "самом сердце" Европы, свел бы вместе первостепенные и третьестепенные по объему военные бюджеты в мире, обе свои крупнейшие экономики, обе свои самые быстро развивающиеся научно-технические базы. Подобное сочетание сформировало бы стратегическую дуополию или совместное владение двух входящих в союз государств единой, но одной из самых быстро развивающихся экономик мира - экономикой тихоокеанского региона, геополитическое "сердце" которого стало бы тогда его "морской душой".
Существует, кроме того, и еще один последний, но вызывающий священный трепет фактор, разительно отличающий один союз от другого, а между ними-то Соединенным Штатам, возможно, со
555

временем и придется разрываться. Это отличие настолько мало обсуждается в Вашингтоне, Токио да и в других европейских столицах, что стратеги из богатейших и могущественнейших государств склонны об этом и вовсе забывать. Все же в ходе продолжительной гонки оно приобретает потенциально громадное значение в крупной игре наций.
Любой евроамериканский союз без Японии - монорасовый по самой своей сути - силовая коалиция, составленная только из белых людей, в мире, где белая раса представляет собой постоянно сокращающееся меньшинство. В противоположность тому, союз между Соединенными Штатами и Японией, несмотря на весь расизм, отличающий оба эти государства, представляет собой межрасовую силовую коалицию. И это различие не может не быть отмечено всем остальным населением земного шара.
История не катится по железнодорожным рельсам к заранее заданному будущему. В эру принципиальных изменений в раскладе мировых сил, в период революционного переворота на планете, возможны и многие другие силовые перестановки. Европу уже беспокоит натиск мусульман на южном фланге. Не исключено, что в Китае может вспыхнуть гражданская война. Придумать можно еще сколько угодно других фантасмагорических сценариев. Естественно, что остальная часть человечества не будет сидеть сложа руки, пока Европа, Япония и Америка занимаются дележом трофеев. Все же придется стратегам из Вашингтона, Токио, Брюсселя и Берлина, и, возможно, очень скоро, выбирать, на чьей стороне участвовать в этом великом турнире триад за мировое господство.
Решение, которое примет Вашингтон (сознательно или по собственной пассивности), наметит будущее всей остальной планеты от Китая и СССР до Ближнего Востока, Африки и Латинской Америки.
К какому выводу придем мы тогда об этой борьбе между собой капиталистических держав за мировое господство? Кто из трех великих претендентов станет триумфатором следующего великого исторического изменения в раскладе сил?
Ответ же, как мы увидим далее, состоит в том, что мы задаем неверный вопрос.
556

34. ГЛОБАЛЬНЫЕ ВОИТЕЛИ
Задаваясь вопросом, какие страны будут доминировать в XXI в., мы затеваем волнующую игру. Но на деле это неправильный вопрос - или по крайней мере заданный в неверной форме, поскольку остается в стороне то, что может оказаться величайшим переворотом в глобальной политике со времени образования государств. Это - появление глобальных воителей.
Новая группа искателей власти врывается на мировые подмостки и захватывает ощутимую долю влияния, которым прежде пользовались лишь государства. Некоторые из этих претендентов склонны к добру, некоторые - решительным образом ко злу.
ВОЗРОЖДЕНИЕ РЕЛИГИИ
Когда Салман Рушди выпустил роман "Сатанинские стихи", опьяненный кровью аятолла Хомейни объявил книгу богохульной, призвал правоверных к убийству автора и обратился с историческим посланием к правительствам всех стран мира. Послание это было мгновенно передано по спутниковой связи, оно появилось на телевидении и в печати и при всем том осталось абсолютно не понятым.
Можно утверждать, что книга Рушди дурного вкуса, что автор сознательно оскорбляет множество мусульман, издевается над целой религией и преступает Коран. Действительно, так и сказал Хомейни. Но вовсе не в том суть его послания1.
Хомейни объявил всему миру, что отныне государство - уже не единственный и даже не самый важный актер на мировой сцене.
При поверхностном взгляде кажется, что Хомейни утверждает: Иран, суверенное государство, имеет "право" диктовать, что могут и чего не могут читать граждане других, также суверенных
557

стран. Притязая на такое право, угрожая утвердить его при помощи терроризма, Хомейни внезапно поднимает цензуру с местного до глобального уровня.
В мире, где экономика и массовая информация становятся глобальными, Хомейни требует глобального контроля над умами.
В прежние времена другие религии претендовали на подобные права и сжигали еретиков. Однако, угрожая убийством за пределами своих границ, Хомейни не просто посягал на Салмана Рушди - английского гражданина. Он посягал на фундаментальное право государства - защищать своих граждан в их собственном доме.
В действительности Хомейни объявил, что "суверенные" государства вовсе не суверенны, что они подлежат власти высшего сюзерена, шиитской церкви, и границы этой власти определяет он, Хомейни. Что религия или церковь имеет права, стоящие выше прав государств.
Фактически он бросил вызов всей системе "современных" международных законов и обычаев, которая до сих пор строилась на исходном положении, что страны являются основными организационными единицами и главными действующими лицами на мировой сцене. При таком положении планета видится нам аккуратно разделенной на государства, имеющие свой флаг и армию, свою территорию, точно обозначенную на карте, место в ООН и некоторые разумно установленные законные права.
Не случайно Хомейни показался большей части мира жестоким исчадием доиндустриальной эпохи. Он таким и был. Ставя права религии над правами государства, он воспроизводил доктрину средневекового папства, веками приводившую к кровавым конфликтам между церковью и государствами.
Это важное явление, ибо мы, весьма возможно, вернемся к мировой системе, существовавшей до индустриальной эры - до того, как политическая власть была распределена между ясно обозначенными государственными единицами.
Допромышленный мир был мешаниной из городов-государств, пиратских морских портов, феодальных княжеств, религиозных движений и других самостоятельных образований. Все они боро-
558

лись за власть и претендовали на права, которые мы ныне считаем принадлежащими только правительствам. Страны - в современном понимании этого слова - были редкостью. Это была гетерогенная система.
Напротив, система государств, развившаяся за века промышленной эры, была куда более стандартизированной и единообразной.
Теперь мы движемся назад, снова идем к гетерогенной мировой системе, но уже в стремительно меняющемся мире высоких технологий, электронных коммуникаций, ракет с ядерными зарядами и химического оружия. Это колоссальный прыжок, направленный одновременно вперед и назад, который вновь выводит религию на мировую авансцену. И речь идет не только об исламских экстремистах.
Абсолютно иной вариант того же явления - возрастающая глобальная мощь католической церкви. Папская дипломатия последнее время участвовала в основных политических подвижках - от Филиппин до Панамы. В Польше, где церковью восхищались из-за ее отважного противостояния коммунистическому режиму, она стала доминирующей силой наряду с первым некоммунистическим правительством. Ватиканские дипломаты утверждают, что недавние изменения во всей Восточной Европе были, по большому счету, инициированы папой Иоанном Павлом II.
Папа - не фанатик, он поддерживает связь с другими конфессиями. Однако в его призывах к созданию "христианской Европы", в его постоянной критике демократий Западной Европы слышатся отзвуки далекого прошлого, времени, когда мир еще не был светским2.
Политика папы заставляет вспомнить о давно забытом документе, циркулировавшем по европейским столицам в 1918 г. В нем выдвигалось требование создать католическое сверхгосударство из Баварии, Венгрии, Австрии, Хорватии, Богемии, Словакии и Польши3. Ныне папа предлагает создать христианскую Европу (хотя, предположительно, не чисто католическую) на всем континенте, от Атлантики до Урала, с населением около 700 млн. человек.
559

Вся эта религиозная активность - часть поднимающегося наступления на светские основы жизни, которые лежат в фундаменте демократии индустриальной эпохи и поддерживают разумную дистанцию между церковью и государством. Если Европа станет христианским, а не светским сообществом, какое место в ней займут неверующие, или индуисты, или евреи, или 11 млн. иммигрантов-мусульман, которые с недавних пор стали в Европе дешевой рабочей силой? (Некоторые мусульманские фундаменталисты на деле мечтают об исламской Европе. Вот слова директора Института исламской культуры в Париже: "Через несколько лет Париж станет столицей ислама, такой же, какими в другие эпохи были Багдад и Каир".)
Игра новых глобальных сил в будущих десятилетиях не может быть понята без учета возрастающей власти ислама, католицизма и других религий - равно как глобальных конфликтов и войн за веру.
КОКАИНОВАЯ ИМПЕРИЯ
Религия - не единственная сила, готовящаяся бросить вызов власти государственных образований. Джеймс Милл в своем фундаментальном исследовании наркоторговли пишет: "...Подпольная империя сегодня имеет больше власти, богатств и влияния, чем многие государства. Ее флаг не развевается перед фронтоном Организации Объединенных Наций, но у нее более многочисленная армия, более умелая разведка, более влиятельная дипломатическая служба, чем у многих стран".
Способность наркотического картеля долгие годы коррумпировать, терроризировать и сковывать по рукам и ногам правительство Колумбии, изменив предварительно ее торговый баланс, указывает на то, что другие подпольные группы в недалеком будущем смогут добиваться тех же результатов. (Эти группы не обязательно должны заниматься наркотиками.)
560

Показателем опасности картеля была огромная охрана президента США Буша и лидеров Перу, Боливии и Колумбии при их встрече на так называемом наркотическом саммите в Картахене. Колумбийцы выделили для охраны эскадрилью истребителей-бомбардировщиков, флотилию военных кораблей, команды аквалангистов и спецназа, тысячи солдат. И все эти силы были выставлены не против враждебной страны, а против сети "семей".
Оказалось, что правительствам все труднее бороться с этими новыми персонажами, появившимися на мировой сцене. Правительства чересчур бюрократичны. У них слишком медленная реакция. Они связаны по рукам и ногам многими международными обязательствами, и им приходится консультироваться и договариваться с союзниками; они должны угождать многим политическим группировкам внутри страны. Поэтому правительства весьма долго готовят ответы на действия наркобаронов, религиозных фанатиков и террористов.
В отличие от правительств большинство глобальных воителей, а в особенности наркокартели и партизаны, небюрократичны или даже чрезвычайно далеки от бюрократичности. Харизматический лидер-одиночка может призвать к сражению, и эффект будет пугающим - или убийственным. Иногда вообще неясно, кто у них лидирует на самом деле. Правительства колеблются и впадают в замешательство при конфликтах с этими организациями. С кем предстоит иметь дело? Если сделка с ними возможна, то где уверенность, что эти люди могут выполнить ее условия? Действительно ли они освободят заложников, остановят поток наркотиков, прекратят взрывы посольств или станут меньше пиратствовать?
Те немногие международные законы, которые в прошлом снизили уровень глобальной анархии, абсолютно не в состоянии управляться с новыми всеземными реалиями.
В мире спутников, лазеров, компьютеров, "бомб в чемоданчиках", сверхточных прицелов, вирусов для воздействия на людей или компьютеры - в этом мире государства, к которым мы привыкли, вполне могут оказаться перед лицом потенциальных соперников, причем некоторые из них будут в миллионы раз меньше, чем государства.
561

ДИСПЕРСНЫЙ "ДЕСПОТ"
Государства оказались неспособными совладать с террористами или религиозными безумцами, а затем обнаружили, что им стало труднее контролировать корпорации, способные действовать за границей и переправлять туда средства, вредные отходы и людей.
Финансовая либерализация привела к росту примерно 600 сверхфирм, называемых обычно "транснациональными". Сейчас им принадлежит примерно пятая часть сельскохозяйственной и промышленной продукции, выпускаемой в мире4. Однако термин "транснациональные" устарел. Сверхфирмы абсолютно вненациональны.
Вплоть до недавнего прошлого корпорации, охватывающие весь земной шар, обычно "принадлежали" той или иной стране, даже если действовали по всему миру. Компания IBM без сомнения была американской фирмой. При новой же системе создания материальных ценностей, с появлением компаний из разных стран, собравшихся в глобальные "альянсы" и "созвездия", стало трудно определить национальную принадлежность корпорации. Японская "Ай-би-эм Джапэн" во многих отношениях является американской фирмой. "Форд" владеет 25% фирмы "Мазда". "Хонда" строит автомобили в Соединенных Штатах и перевозит их в Японию. "General Motors" имеет самый большой пакет акций "Исузу". Вот что пишет консультант по управлению Кеничи Ома: "Трудно определить национальную принадлежность... глобальных корпораций. Они несут флаг своих покупателей, а не своей страны".
Какова "национальность" корпорации "Виза интернейшнл"? Пусть ее главная квартира - в Соединенных Штатах, но ей принадлежит около 21 000 финансовых учреждений на земле 187 стран и территорий. Ее совет управляющих и региональные советы обязаны заботиться, чтобы одна страна не получила 51% голосов акционеров5.
При межнациональных слияниях, объединениях и перекупке компаний фирма в принципе может перейти из одной страны в другую за какой-нибудь день. Таким образом, корпорации все более становятся вне- или транснациональными; они собирают капиталы и управленческую элиту из многих разных стран, создают
562

рабочие места во многих государствах и там же распределяют поток доходов среди держателей акций.
Подобные перемены заставят нас пересмотреть такие эмоционально нагруженные понятия, как экономический национализм, неоколониализм и империализм. Например, у жителей Латинской Америки есть твердое убеждение: империалисты-янки выкачивают сверхприбыли из их стран. Но что будет, если завтра "сверхприбыли" от деятельности в Мексике распределятся среди инвесторов в Японии, Западной Европе и, скажем, Бразилии (или еще когда-нибудь - в Китае)? Кто тогда окажется истинным неоколониалистом?
Что, если транснациональная компания номинально базируется в Макао или, скажем, на острове Кюрасао, если ее бумагами владеют 100 000 постоянно меняющихся держателей акций из десятков стран и она участвует в игре на десятке фондовых бирж - от Бомбея и Сиднея до Парижа и Гонконга? Что, если основные ее вкладчики также транснациональны? И ее управляющие набраны по всему миру? Какая страна должна тогда считаться "империалистическим деспотом"?
Когда такие компании утрачивают точную национальную принадлежность, меняется весь объем отношений между ними и правительствами. В прошлом "домашние" правительства стран-хозяев компаний отстаивали их интересы в мировой экономике, оказывали ради них дипломатическое давление и, при необходимости, зачастую угрожали военными акциями в защиту их имущества и персонала (и не только угрожали).
В начале 70-х годов в Чили ЦРУ по просьбе Ай-ти энд ти и других американских корпораций энергично расшатывало власть президента Альенде. В будущем правительства могут с куда меньшей готовностью отзываться на крики о помощи, исходящие от фирм, не являющихся более ни национальными, ни многонациональными, а по-настоящему транснациональными.
Но в таком случае что будет, когда террористы, партизаны или враждебные страны станут угрожать персоналу или производственным мощностям одной из гигантских корпораций? К кому она обратится за помощью? Придется ли ей смиренно проститься со своим имуществом?
563

КОНДОТЬЕРЫ НА СЛУЖБЕ У КОРПОРАЦИЙ
Военная сила - именно та принадлежность государства, которой обычно не хватает другим соискателям власти. Но если войска одной страны или межнациональные силы не сумеют обеспечить порядок, может наступить день, когда вполне обычные транснациональные корпорации решат, что пора пускать в дело свои собственные батальоны.
Возможно, я высказываю экстравагантное мнение, но тому есть исторический прецедент. Сэр Фрэнсис Дрейк вел войну не только с груженными серебром испанскими кораблями, но и с городами всего тихоокеанского побережья Центральной и Южной Америки и Мексики. Его финансировали частные инвесторы6.
И так ли уж трудно представить себе нечто вроде итальянских кондотьеров на службе у корпораций XXI в.?
В романе "Апокалипсическая бригада" Альфред Коппель точнейше изобразил эту ситуацию: нефтяная сверхкорпорация организовала собственную армию для защиты нефтяных полей от удара террористов. Компания действовала самостоятельно, поскольку не смогла получить помощи от правительства своей страны.
Ситуация, изображенная писателем, может показаться экстремальной, но в ней есть некоторая логика. Неспособность государств, со всеми их армиями, остановить терроризм уже принудила некоторые большие корпорации взять дело в свои руки. Они держат обученных водителей, вооруженных телохранителей, специалистов по современным охранным устройствам и так далее. И когда Иран взял в заложники нескольких служащих миллиардера Росса Перо, последний нанял и послал им на выручку отставных спецназовцев армии США7. Отсюда - лишь малый шаг до наемных подразделений.
ООН - ПЛЮС
Несомненно, мы придем к хаосу, если не будут созданы новые международные законы, а также новые организации, приводящие эти законы в исполнение, или если в этом откажутся участвовать
564

основные "глобальные воители" - такие, как транснациональные корпорации, религиозные движения и им подобные силы.
Со всех сторон сыплются проекты новых всемирных учреждений по управлению экологией, контролем над вооружениями, денежным обращением, туризмом, телекоммуникациями, а также региональными экономическими делами. Но кто должен руководить такими учреждениями? Одни только национальные государства?
Чем менее отзывчивыми становятся правительства и межправительственные структуры к нуждам транснациональных фирм, тем больше вероятности, что последние отвернутся от правительств и потребуют прямого участия в глобальных институтах.
Не так сложно представить себе Всемирный совет глобальных корпораций, обеспечивающий противовес власти национальных правительств и выступающий от имени фирм нового типа. Другой вариант: ведущие корпорации могут потребовать представительства в таких организациях, как ООН, Всемирный банк, ГАТТ* - под собственными наименованиями, как членов нового типа.
С учетом растущей и многообразной мощи "глобальных воителей" ООН, которая до сих пор едва выходила за рамки профессионального объединения правительств, может быть вынуждена со временем принять в свои ряды негосударственные организации (как полноправных членов, а не на символическую роль наблюдателей, ныне дарованную некоторым неправительственным объединениям).
Очень возможно, что ООН придется учредить дополнительный вид членства с правом голоса для транснациональных компаний, религиозных и иных объединений, что весьма усилит ее влияние в мире. Если же государства, заправляющие в ООН, не пожелают расширить представительство, а глобальные корпорации умножатся в числе и наберут силу, могут появиться организации, конкурирующие с ООН.
* Генеральное соглашение о тарифах и торговле - многостороннее межправительственное соглашение, подписанное в 1946 г. - Примеч. пер.
565

ВСЕМИРНЫЕ ОРГАНИЗАЦИИ НОВОГО ТИПА
Вопрос о том, должны ли некоторые вненациональные "воители" иметь представительство в мировых структурах, тесно связан с формой новых международных организаций. Ключевой вопрос для архитекторов нового мирового порядка: как должна строиться власть - по вертикали или по горизонтали?
Чистым примером вертикальной организации служит Европейское Сообщество. Оно стремится со временем построить сверхправительство, которое - по мнению критиков Сообщества - снизит статус стран Европы до статуса провинций, введя наднациональный контроль над валютой и центральными банками, образовательными стандартами, состоянием среды, сельским хозяйством и даже национальными бюджетами.
Традиционная вертикальная система тщится разрешать проблемы, добавляя к властной иерархии еще один ярус. Такова "многоэтажная" организационная архитектура.
Альтернативная система соответствует формам организации, возникающим в деловом мире и высокоразвитых структурах; это - "выравнивание" властной иерархии взамен развития ее по вертикали. Такая система, более обширная, чем любое государство, будет основываться на сетях объединений, консорциумов, специализированных управляющих агентств. В ней нет высшего уровня вертикального управления, и специализированные агентства не разделены по уровням под началом единого неспециализированного подразделения. Она эквивалентна "одноэтажной" архитектуре. Это - гибко-жесткая система.
Сейчас за ЕС внимательно наблюдают и очень часто полагают его единственной моделью региональной организации. Поэтому громогласные предложения скопировать ЕС слышатся от Магриба и Ближнего Востока до Карибского бассейна и Тихого океана. Более революционным подходом было бы связать воедино уже существующие в этих регионах организации, не вводя нового органа управления. То же может быть сделано и со странами.
Например, Япония и Соединенные Штаты так тесно переплелись экономически, политически и в военном отношении, что
566

решения, принятые в одной стране, вызывают прямые и весьма существенные последствия в другой. При таких обстоятельствах может настать день, когда Япония потребует для своих представителей мест с правом голоса в конгрессе Соединенных Штатов. Со своей стороны, США, без сомнения, затребуют эквивалентного представительства в парламенте Японии. Таким путем может появиться первый из многих "двунациональных" парламентов или иных законодательных органов.
Демократическое устройство предполагает, что те, на ком отражаются решения, имеют право участвовать в принятии этих решений. Если так, то многие страны фактически должны иметь голос в конгрессе США, решения которого влияют на их жизнь сильнее, чем решения их собственных политиков.
Поскольку мир становится единым и распространяется новая система создания материальных ценностей, должна подняться волна требований двунационального участия в политике и даже двунационального голосования. Этого потребуют большие группы населения, ныне чувствующие себя отстраненными от принятия решений, определяющих их жизнь.
Однако же какие формы бы ни приняли глобальные организации завтрашнего дня, им придется уделять больше внимания - и в положительном, и в негативном смыслах - "глобальным воителям".
В какой мере должны быть представлены в институтах, планируемых для мира близкого будущего, религиозные и подобные им группировки, глобальные корпорации, движения в защиту среды и прав человека и иные составляющие гражданского общества?
Как удержать на глобальном уровне решительное разделение церкви и государства и тем не допустить ужасного кровопролития и диктатуры - обычных последствий слияния этих двух структур? Как справиться с террористами и преступниками, военными диктаторами и наркоубийцами? Как дать право голоса на мировом уровне национальным меньшинствам, угнетаемым в своих странах? Какие меры противоракетной и противохимической обороны должны стать региональными или глобальными и выйти из сферы ответственности национальной власти?
567

Никто не вправе догматически отвечать на эти опасные вопросы, касающиеся не столь отдаленного будущего. Без сомнения, в мире, который все еще видит себя выстроенным из национальных государств, вопросы могут показаться странными. Но ведь на рассвете промышленной эпохи ничто не могло выглядеть более странным, более радикальным и опасным, чем взгляды французских, английских и американских революционеров, которые полагали, что народы и парламенты должны править королями - а не наоборот - и что отсутствие представительной власти есть повод для восстания.
Изложенные идеи могут вызвать страстные возражения патриотов во многих странах. В XIX в. французский писатель Шарль Моррас, провозвестник фашизма, излагал традиционное мнение, что "из всех свобод самой драгоценной для человека является независимость его страны"8. Но абсолютный суверенитет и полная независимость всегда были мифическими.
Только страны, которые пожелают навсегда остаться в стороне от новой системы производства материальных ценностей, не будут впрессованы в новую глобальную экономику. Страны же, связанные с миром, неизбежно будут втянуты в мировую систему, состоящую из независимых элементов, среди которых будут не только страны, но и "глобальные воители".
Мы присутствуем сейчас при знаменательном переходе власти от отдельных государств или их объединений к "глобальным воителям". Это означает не что иное, как очередную всемирную революцию в области государственных формаций.
В развивающейся мировой системе движение к гетерогенности резко ускорится, если начнут раскалываться огромные страны - а это сейчас кажется весьма вероятным. Советский Союз стремительно распадается вопреки отчаянным усилиям Горбачева удержать страну в единении на более свободных условиях. Однако в грядущие десятилетия некоторые ее части почти наверняка отделятся и примут новые странные формы. Некоторые регионы, будь то части постсоветского Союза или нет, с неизбежностью втянутся в экономический водоворот Европы, где доминирует Германия.
568

Другие - в нарождающуюся азиатскую сферу влияния Японии. Отсталые республики, все еще зависящие от сельского хозяйства и добычи полезных ископаемых, могут создать федерацию, более свободную, чем прежняя. Однако рациональные с точки зрения экономики решения вполне могут быть сметены вздымающейся волной религиозной и этнической борьбы, так что Украина, Российская республика и Белоруссия сольются в гигантскую страну. основой которой будут славянская культура и возродившаяся православная церковь. Некоторые республики Средней Азии может собрать воедино ислам.
Может разделиться и Китай, когда наиболее развитые в промышленном отношении области юга и востока страны разрубят связи с огромным крестьянским Китаем и создадут содружества новых видов с Гонконгом, Тайванем, Сингапуром и, возможно, воссоединенной Кореей. Не исключено, что в результате появится гигантское новое Конфуцианское экономическое сообщество, противостоящее подъему Японии, причем в мировой системе будет повышаться значение религиозного фактора.
Предположение, что такие перемены произойдут без гражданских войн и других конфликтов либо смогут пройти в отмирающих рамках глобального порядка, основанного на государственных отношениях, было бы до крайности близоруким. С уверенностью можно сказать лишь одно: будущее всех нас удивит.
Однако совершенно ясно, что, охватывая земной шар, новая система созидания ценностей опрокидывает все наши представления об экономическом развитии так называемого Юга, разрушает социализм на Востоке, втягивает в губительное состязание союзников и вызывает к жизни абсолютно иной мировой порядок - многообразный и преисполненный риска, внушающий надежду и одновременно пугающий.
Новые знания перевернули наш прежний мир и подорвали опоры власти, на которой он держался. Мы осматриваем обломки крушения и, вновь приготовившись творить новую цивилизацию, стоим сейчас - теперь уже все вместе - на нулевом уровне.
569

ЗАКЛЮЧЕНИЕ: СВОБОДА, ПОРЯДОК, СЛУЧАЙ
В этой книге шел рассказ об одной из самых важных революций в истории власти, о переменах, которые заново формируют облик планеты. В течение жизни последних поколений были сказаны миллионы слов о переворотах в технике, в обществе, экологии и культуре. Но относительно мало внимания уделялось природе власти - того, что управляло многими из этих поворотов.
Теперь мы увидели, как изменяется власть на всех уровнях общественной жизни, от бизнеса до правительств и мировых взаимоотношений.
Власть - одно из наиболее важных социальных явлений; она связана с самой природой человечества.
Три сотни лет западная наука изображала мир как гигантские часы, как механизм, в котором познаваемые причины дают предсказуемые следствия. Это - картина детерминированной, абсолютно упорядоченной вселенной; она была единожды приведена в движение, и все последующие события в ней предопределены.
Будь то верным описанием реального мира, все мы были бы безвластны: если исходные условия любого процесса определяют его результат, вмешательство человека ничего изменить не может. В машиноподобной вселенной, приведенной в движение Первым строителем - божественным или каким-то еще, - никто не имел бы власти ни над чем и ни над кем. В лучшем случае, это была бы иллюзия власти.
Коротко говоря, власть обусловлена разрывами в цепи причин, незапрограммированными обстоятельствами. Или так: она зависит от случайностей, наличествующих во вселенной и в поведении людей.
Однако власть не может осуществляться и в мире, подчиненном только случаю. Если бы обстоятельства и людское поведение были целиком неупорядоченными, мы бы не сумели никому навязывать свою волю. Без некоторой рутинности, постоянства и пред-
570

сказуемости жизнь принуждала бы нас к бесконечным случайным решениям, каждое - с непредсказуемыми последствиями, что поставило бы нас в полнейшую зависимость от жребия.
Поэтому власть возможна лишь в мире, в котором сочетаются случайность и необходимость, хаос и порядок.
Но власть связана также с биологической природой личности и ролью правителей или, в более общем виде, с государством.
Это проистекает из того, что в каждом из нас есть неудержимое, физиологически обусловленное стремление к минимуму порядка в повседневной жизни - наряду с потребностью в новизне. Именно тяга к порядку в основном оправдывает существование руководства как такового.
По крайней мере после выхода "Общественного договора" Руссо и прощания с понятием божественного права королей государство стало рассматриваться как сторона в договоре с народом - в договоре, гарантирующем или обеспечивающем необходимый порядок в обществе. Нам говорят, что без солдат, полиции и управляющего аппарата улицы заполонят разбойники и налетчики. Что вымогательство, насилие, воровство сметут последние обрывки "тонкого налета цивилизации".
Отрицать такие заявления трудно. Действительно, есть неопровержимые свидетельства, что в отсутствие системы, ранее названной нами вертикальной властью, т. е. без приказов, отдаваемых сверху, жизнь очень скоро становится ужасной. Спросите у жителей некогда прекрасного Бейрута, каково жить там, где правительство не обладает эффективной властью?
Однако если главная обязанность государства - обеспечивать порядок, то какова мера этого порядка? И изменится ли положение, когда людские сообщества усвоят другие системы создания материальных ценностей?
Если государство устанавливает железный контроль над повседневной жизнью, пресекает малейшую критику, запугивает своих граждан, цензурирует прессу, закрывает театры, отбирает заграничные паспорта, стучится в двери домов в четыре часа утра и уводит родителей от плачущих детей - кому это на пользу? Гражданину, который нуждается в минимальном порядке, или самому государству, защищающему себя от посягательств на его власть?
571

При каких условиях порядок обеспечивает необходимую для экономики стабильность - и при каких душит ее развитие?
Определяя это коротко, скажем по аналогии с Марксом, что есть две разновидности порядка. Одна может быть названа "общественно необходимым порядком". Другая - "прибавочным порядком".
Прибавочный порядок является тем избыточным порядком, который навязывается обществу не для его пользы, а исключительно для блага людей, управляющих государством. Прибавочный порядок противоположен полезному или общественно необходимому порядку. Существование режима, навязывающего такой порядок своим страдающим гражданам, лишается, по идеям Руссо, всякого оправдания.
Государства, устанавливающие прибавочный порядок, теряют то, что конфуцианцы называют "мандатом Небес". Ныне в мире, где все зависят друг от друга, они лишаются легитимности и в нравственном смысле. В системе, которая сейчас развивается, о них не только составляется глобальное мнение, но они навлекают на себя санкции нравственно легитимных государств.
После пекинского побоища в 1989 г. волна критики сторонников жесткой линии в Китае была неуверенной, хотя к этой кампании и присоединились Соединенные Штаты, Европейское Сообщество, Япония и большинство других стран мира. Прежде чем обозначить свою позицию, каждая страна хладнокровно оценивала свои экономические интересы в Китае. Президент США почти сейчас же отправил секретную миссию в Китай, чтобы сгладить омраченные отношения между двумя правительствами.
И тем не менее, несмотря на такой оппортунизм и "реальную политику", в результате весь мир оспорил моральную легитимность режима. Мир сказал достаточно громко для того, чтобы Пекин это услышал, что он оценивает убийства, совершенные режимом, как неоправданные действия и попытку навязать народу прибавочный порядок.
Пекин гневно возразил, что внешний мир не имеет права вмешиваться во внутренние дела страны и следовало бы разобраться в морали самих критиков. Но сам факт, что многие стра-
572

ны были вынуждены высказаться - пусть их внутренняя политика противоречила публичным высказываниям и пусть они выступали неуверенно, - заставляет думать, что глобальные оценки становятся более внятными и мир стал менее терпим к прибавочному порядку.
Если так, то на это есть скрытая причина.
Революционно новая составляющая - переворот, созданный новой системой производства материальных ценностей; он проходит в условиях общественно необходимого порядка. Ибо новое заключается в том, что когда страны совершают переход к передовой, суперсимволической экономике, они нуждаются в усилении горизонтальной саморегуляции и ослаблении контроля сверху. Попросту говоря, тоталитарное управление душит развитие экономики.
Летчики-курсанты часто управляют самолетом, сжимая штурвал до боли в руках. Инструкторы велят им ослабить хватку. Слишком жесткое управление так же опасно, как слишком слабое. Кризис в Советском Союзе и других странах показывает, что в наши дни государства, пытающиеся жестко управлять своим народом и своей экономикой, неизбежно разрушают тот самый порядок, которого они добиваются. Государства в состоянии добиваться максимального эффекта легкими касаниями, усиливая по ходу дела свою власть.
Это может - только может - оказаться дурной вестью для тоталитаристов. Но на горизонте достаточно грозных предупреждений для того, чтобы развеять поверхностный оптимизм.
Тот, кто дочитал до этой главы книги, знает, что в ней нет места утопическим обещаниям. Использование насилия как властного средства исчезнет еще не скоро. В студентов и манифестантов по-прежнему будут стрелять на площадях по всему миру. Армии по-прежнему будут с грохотом пересекать границы. Правительства будут применять силу, когда им покажется, что это отвечает их целям. Государство не откажется от пушек.
Равным образом, управление колоссальными богатствами - находятся ли они в руках частных лиц или чиновников - будет и впредь давать огромную власть. Богатство останется грозным орудием владычества.
573

Но тем не менее, несмотря на некоторые исключения и препятствия, противоречия и неразбериху, мы присутствуем при самых важных изменениях системы власти за всю ее историю.
Ибо теперь уже несомненно, что знание, этот источник самой высокой власти, с каждой утекающей наносекундой приобретает все большее значение.
Поэтому важнейшие смещения во власти идут не от одного человека - или партии, института, государства - к другому. Людские сообщества мчатся навстречу завтрашнему дню, и происходят скрытые перемены в отношениях между силой, богатством и знанием.
Таков опасный и ободряющий секрет эпохи метаморфоз власти.
ИСХОДНЫЕ ПОЛОЖЕНИЯ
Поскольку тема власти столь нагружена полемическими вопросами и в личностном, и в политическом смыслах, от любого автора, пишущего на эту тему, следует ожидать сообщения о его главных исходных положениях. Оно должно прояснить определение власти, на которое опирался автор. Такое сообщение не может быть исчерпывающим, поскольку никто не в состоянии точно определить - или хотя бы выявить - все свои исходные положения. И тем не менее даже при частичном успехе такая попытка может быть полезной и для автора, и для читателя.
Итак, здесь представлены некоторые положения, на которые опирается автор "Метаморфоз власти".
1. Властные отношения присущи всем общественным системам и человеческим взаимоотношениям. Власть - не конкретное явление, но аспект всех без исключения отношений между людьми. Поэтому она неизбежна и нейтральна - воистину, в ней нет ни хорошего, ни дурного.
2. В "систему власти" включены все, и никто от нее не свободен. Но когда один человек утрачивает власть, ее не обязательно получает другой.
574

3. В любом сообществе система власти последовательно дробится на все меньшие и меньшие подсистемы. Они связываются обратными связями между собой и с более крупными системами, частью которых они являются. Индивидуумы входят во многие различные, хотя и связанные между собой подсистемы власти.
4. Один и тот же человек может обладать властью дома, но не иметь ее на работе - и наоборот.
5. Поскольку отношения между людьми постоянно меняются, то же происходит и с властными отношениями.
6. Поскольку у людей есть потребности и желания, тот, кто может их удовлетворить, обладает властным потенциалом. Социальная власть используется для обеспечения людей желательными или нужными ценностями и впечатлениями, равно как для отказа в таковых.
7. Поскольку потребности и желания чрезвычайно разнообразны, способов их удовлетворения и отказа в удовлетворении также весьма много. Поэтому существует немало различных "инструментов" и "уровней" власти. Среди них первостепенно важными являются насилие, богатства и знания. Там же имеет начало большинство других ресурсов власти.
8. Насилие, которое в основном используется для наказаний, - наименее разностороннее средство власти. Богатства, которые могут использоваться и для вознаграждения, и для наказания, а также преобразовываться во многие другие средства, служат куда более гибким инструментом власти. Однако же более всего разносторонни и основательны знания, поскольку с их помощью человек в состоянии решить задачи, которые могли бы потребовать использования насилия или богатства. Зачастую знания можно использовать так, чтобы другие люди были вынуждены действовать желательным для вас способом, а не в собственных интересах. Знания дают власть высочайшего качества.
9. Отношения между классами, расами, полами, профессиональными группами, нациями и другими социальными группировками непрерывно трансформируются вслед за изменениями популяции, экологии, техники, культуры и других факторов. Эти перемены чреваты конфликтами и приводят к перераспределению средств власти.
10. Конфликт - неизбежное общественное событие.
575

11. Борьба за власть не обязательно является злом.
12. Неустойчивость, вызванная единовременными изменениями власти в разных ее подсистемах, может привести к радикальным изменениям на уровне более широкой системы, частями которой являются подсистемы. Это правило действительно для всех уровней. Внутренний психический конфликт у одного человека может разрушить семью; борьба за власть между отделами - разрушить фирму; сражение за власть между регионами - разрушить страну.
13. В каждый данный момент некоторые из многих подсистем власти, входящих в более широкую систему, находятся в относительном равновесии, тогда как другие весьма далеки от равновесного состояния. Равновесие не всегда является достоинством.
14. Когда системы власти далеки от равновесия, могут происходить внезапные и как будто причудливые изменения. Дело в том, что когда система или подсистема в высшей степени нестабильна, множатся нелинейные эффекты. Большие усилия власти могут дать малые результаты. Незначительные обстоятельства могут инициировать крушение режима. Пережаренный ломтик хлеба может привести к разводу.
15. Случайные факторы существенны. Они тем более существенны, чем менее устойчива система.
16. Равноправное деление власти есть состояние невероятное. Даже если оно сложится, случай тут же создаст новое неравноправие. Это будет попыткой исправить прежнее неравноправие.
17. Неравноправие на одном уровне может быть выправлено на другом. По этой причине баланс власти может наличествовать между двумя или несколькими объектами, даже если между входящими в них различными подсистемами существует неравноправие.
18. Все социальные системы и подсистемы практически не могут одновременно находиться в полном равновесии; поэтому невозможно равномерно распределить власть между всеми группами. Чтобы сбросить деспотический режим, могут понадобиться радикальные действия, но целью этой перемены будет некоторый уровень неравноправия.
576

19. Полное равноправие подразумевает отсутствие перемен, что невозможно и, сверх того, нежелательно. В мире, где миллионы людей голодают, идея отказа от перемен не просто несерьезна - она аморальна. Следовательно, наличие какого-то уровня неравноправия в своей основе не аморально; что действительно аморально, так это система, которая замораживает дурную схему распределения ресурсов, дающих власть. Она вдвойне аморальна, если порочная схема базируется на расовых, половых или других природных различиях между людьми.
20. Знание распределяется еще хуже, чем оружие и богатство. Поэтому перераспределить знания (в особенности знания о знаниях) важнее, чем другие главные средства власти. Это может привести и к их перераспределению.
21. Сверхконцентрация средств власти опасна. (Примеры: Сталин, Гитлер и так далее. Примеров слишком много для того, чтобы все их упомянуть.)
22. Аналогичным образом опасна недостаточная концентрация этих средств. Отсутствие сильного правительства в Ливане превратило несчастную страну в символ анархического насилия. Десятки группировок добиваются власти, не помышляя ни о какой согласованной концепции закона и справедливости или о каких-то несиловых конституционных либо иных ограничениях.
23. Если и избыточная, и недостаточная власть равно приводят к ужасным социальным последствиям, то какая степень концентрации власти чрезмерна? Имеется ли моральная основа для суждения?
Моральная основа для суждения, является ли власть сверх-или недостаточно концентрированной, прямо связана с различием между "общественно необходимым порядком" и "прибавочным порядком".
24. Власть, врученная правительству, должна быть достаточной для обеспечения защиты от реальной (не воображаемой) внешней угрозы, а также для минимума внутреннего порядка и добрых отношений. Такой уровень порядка необходим обществу и потому морально оправдан.
577

Порядок, навязывающий что-то сверх того, что нужно гражданскому обществу для функционирования, направленный попросту на увековечение режима, аморален.
25. Таковы моральные основания для противостояния правительству, устанавливающему "избыточный порядок", или даже для его свержения.
БИБЛИОГРАФИЯ
ФИЛОСОФИЯ ВЛАСТИ
[1] Aron, Raymond. Main Currents in Sociological Thought, Vol. II. (New York: Basic Books, 1967.)
[2]----------. Politics and History. (New Brunswick, N.J.: Transaction Books, 1984.)
[3] Bentham, Jeremy, and John Stuart Mill. The Utilitarians. (New York: Anchor Books, 1973.)
[4] Berger, Peter L, and Richard John Neuhaus. To Empower People. (Washington, D.C.: The American Enterprise Institute for Public Policy Research, n.d.)
[5] Bodenheimer, Edgar. Power, Law and Society. (New York: Crane, Russak, n.d.)
[6] Bogart, Ernest L., and Donald L. Kemmerer. Economic History of the American People. (New York: Longmans, Green, 1946.)
[7] Bottomore, Т. В. Elites and Society. (New York: Basic Books, 1964.)
[8] Burnham, James. The Machiavellians. (New York: John Day, 1943.)
[9] Calvert, Peter. Politics, Power and Revolution. (Brighton, Sussex: Wheatsheaf Books, 1983.)
[10] Canetti, Elias. Crowds and Power. (New York: Seabury Press, 1978.)
[11] Crazier, Brian. A Theory of Conflict. (London: Hamish Hamilton, 1974.)
[12] Duyvendak, J. J., ed. The Book of Lord Shang. (London: Arthur Probsthain, 1963.)
579

[13] Field, G. Lowell, and John Higley. Elitism. (London: Routledge & Kegan Paul, 1980.)
[14] First, Ruth. Power in Africa. (New York: Pantheon Books, 1970.)
[15] Galbraith, John Kenneth. The Anatomy of Power. (Boston: Houghton Mifflin, 1983.)
[16] Hutschnecker, A. The Drive for Power. (New York: M. Evans, 1974.)
[17] Janeway, Elizabeth. Man's World, Woman's Place. (New York: Delta Books, 1972.)
[18]----------. Powers of the Weak. (New York: Alfred A. Knopf, 1980.)
[19] Jouvenel, Bertrand de. On Power. (Boston: Beacon Press, 1969.)
[20] Keohane, Robert O., and Joseph S. Nye. Power and Interdependence. (Boston: Little, Brown, 1977.)
[21] Kontos, Alkis, ed. Domination. (Toronto: University of Toronto Press, 1975.)
[22] Kropotkin, Peter. Kropotkin's Revolutionary Writings. (New York: Vanguard Press, 1927.)
[23] Machiavelli, Niccol6. The Prince. (New York: Pocket Books, 1963.)
[24] May, Rollo. Power and Innocence. (New York: Delta Books, 1972.)
[25] Milgram, Stanley. Obedience to Authority. (New York: Harper Colophon, 1974.)
[26] Mills, C. Wright. The Power Elite. (New York: Oxford University Press, 1956.)
[27] More, Sir Thomas. Utopia. (New York: Washington Square Press, 1965.)
[28] Mudjanto, G. The Concept of Power in Javanese Culture. (Jakarta: Gadjah Mada University Press, 1986.)
[29] Nagel, Jack H. The Descriptive Analysis of Power. (New Haven: Yale University Press, 1975.)
[30] Nietzsche, Friedrich. The Will to Power. (New York: Vintage Books, 1968.)
[31] Osgood, Robert E., and Robert W. Tucker. Force, Order, and Justice. (Baltimore and London: The Johns Hopkins Press, 1967.)
[32] Pye, Lucian W., with Mary W. Pye. Asian Power and Politics. (Cambridge, Mass.: The Belknap Press, Harvard University Press, 1985.)
580

[33] Rueschemeyer, Dietrich. Power and the Division of Labour. (Cambridge: Polity Press, 1986.)
[34] Russell, Bertrand. A History of Western Philosophy. (New York: Simon & Schuster, 1972.)
[35]--------. Power. (London: Unwin Paperbacks, 1983.)
[36] Rustow, Alexander. Freedom and Domination. (Princeton: Princeton University Press, 1980.)
[37] Siu, R.G.H. The Craft of Power. (New York: John Wiley and Sons, 1979.)
[38] Tzu, Sun. The Art of War. (Oxford: Oxford University Press, 1963.)
[39] Waal, Frans de. Chimpanzee Politics. (New York: Harper & Row, 1982.)
[40] Wing, R. L. The Tao of Power. (Garden City, N.Y.: Doubleday, 1986.)
БЮРОКРАТИЯ И ОБЩЕСТВЕННЫЕ ОРГАНИЗАЦИИ
[41] Becker, Gary S. A Treatise on the Family. (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1981.)
[42] Chackerian, Richard, and Gilbert Abcarian. Bureaucratie Power in Society. (Chicago: Nelson-Hall, 1984.)
[43] Crozier, Michel. L'entreprise a l'ecoute. (Paris: Intereditions, 1989.)
[44] Dale, Ernest. The Great Organizers. (New York: McGraw-Hill, I960.)
[45] Davis, Stanley M. Future Perfect. (Reading, Mass.: Addison-Wesley, 1987.)
[46] Denhart, Robert B. In the Shadow of Organization. (Lawrence: The Regents Press of Kansas, 1981.)
[47] Donzelot, Jacques. The Policing of Families. (New York: Pantheon, 1979.)
[48] Dror, Yehezkel. Public Policymaking Reexamined. (New Brunswick, N.J.: Transaction Books, 1983.)
[49] Galbraith, John Kenneth. The New Industrial State. (New York: New American Library, 1985.)
[50] Goldwin, Robert A., ed. Bureaucrats, Policy Analysis, Statesmen: Who Leads?(Washington, D.C.: American Enterprise Institute for Public Policy Research, 1980.)
581

[51] Gross, Ronald, and Paul Osterman, eds. Individualism. (New York: Laurel, 1971.)
[52] Heald, Tim. Networks. (London: Hodder& Stoughton, Coronet Books, 1983.)
[53] Heilman, Madeline E., and Harvey A. Hornstein. Managing Human Forces in Organizations. (Homewood, I 11.: Richard D. Irwin, 1982.)
[54] Hyneman, Charles S. Bureaucracy in a Democracy. (New York: Harper and Brothers, 1950.)
[55] Kahn, Robert L., and Elise Boulding, eds. Power and Conflict in Organizations. (New York: Basic Books, 1964.)
[56] Kennedy, Marilyn Moats. Office Politics. (New York: Warner Books, 1980.)
[57]----------. Powerbase. (New York: Macmillan, 1984.)
[58] Knight, Stephen. The Brotherhood. (London: Granada Books, 1985.)
[59] Le Play, Frederic. On Family, Work, and Social Change. (Chicago: University of Chicago Press, 1982.)
[60] Mant, Alistair. Leaders We Deserve. (Oxford: Martin Robertson, 1983.)
[61] Mills, C. Wright. White Collar. (New York: Oxford University Press, 1956.)
[62] Mintzberg, Henry. Power In and Around Organizations. (Englewood Cliffs, N.J.: Prentice-Hall, 1983.)
[63] Nachmias, David, and David H. Rosenbloom. Bureaucratic Government USA. (New York: St. Martin's, 1980.)
[64] Palazzoli, Mara Selvini, et al. The Hidden Games of Organizations. (New York: Pantheon Books, 1986.)
[65] Quinney, Richard. The Social Reality of Crime. (Boston: Little, Brown, 1970.)
[66] Rosenberg, Hans. Bureaucracy, Aristocracy and Autocracy. (Boston: Beacon Press, 1958.)
[67] Toffler, Alvin. Future Shock. (New Yoric: Bantam Books, 1971.)
[68]----------. Previews and Premises. (New York: Bantam Books, 1983.)
[69]----------. The Third Wave. (New York: Bantam Books, 1981.)
[70] Weber, Max. Economy and Society, Vols. I and II. (Berkeley: University of California Press, 1978.)
582

[71] Welch, Mary-Scott. Networking. (New York: Warner Books, 1980.)
[72] Yoshino, M. Y., and Thomas B. Lifson. The Invisible Link. (Cambridge, Mass.: M.I.T. Press, 1986.)
БИЗНЕС/ЭКОНОМИКА/ФИНАНСЫ
[73] Adams, Walter, and James W. Brock. Dangerous Pursuits. (New York: Pantheon Books, 1989.)
[74] Aguren, Stefan, et al. Volvo Kalmar Revisited: Ten Years of Experience. (Stockholm: Efficiency and Participation Development Council, 1984.)
[75] Aliber, Robert Z. The International Money Game. (New York: Basic Books, 1973.)
[76] Applebaum, Herbert. Work in Non-Market and Transitional Societies. (Albany: State University of New York Press, 1984.)
[77] Attali, Jacques. Les trois mondes. (Paris: Fayard, 1981.)
[78] Batra, Raveendra N. The Downfall of Capitalism and Communism. (London: Macmillan Press, 1978.)
[79] Baudrillard, Jean. The Mirror of Production. (St. Louis: Telos Press, 1975.)
[80] Belshaw, Cyril S. Traditional Exchange and Modern Markets. (London: Prentice-Hall, 1965.)
[81] Bhagwati, Jagdish. Protectionism. (Cambridge, Mass.: M.I.T. Press, 1988.)
[82] Brenner, Y. S. Theories of Economic Development and Growth. (London: George Allen & Unwin, 1966.)
[83] Bruck, Connie. The Predator's Ball. (New York: Simon & Schuster, 1988.)
[84] Canfield, Cass. The Incredible Pierpont Morgan. (New York: Harper & Row, 1974.)
[85] Casson, Mark. Alternatives to the Multinational Enterprise. (London: Macmillan Press, 1979.)
[86] Clough, Shepard В., Thomas Moodie, and Carol Moodie, eds. Economic History of Europe: Twentieth Century. (New York: Harper & Row, 1968.)
[87] Cornwell, Rupert. God's Banker. (New York: Dodd, Mead, 1983.)
583

[88] Crowther, Samuel. America Self-Contained. (Garden City, N.Y.: Doubleday, Doran, 1933.)
[89] Denman, D. R. Origins of Ownership. (London: George Allen & Unwin, 1958.)
[90] Diwan, Romesh. and Mark Lutz, eds. Essays in Gandhian Economics. (New Delhi: Gandhi Peace Foundation, 1985.)
[91] Dressier, Fritz R. S., and John W. Seybold. The Entrepreneurial Age. (Media, Pa.: Seybold Publications, 1985.)
[92] Ehrlich, Judith Ramsey, and Barry J. Rehfeld. The New Crowd. (Boston: Little, Brown, 1989.)
[93] Evans, Thomas G. The Currency Carousel. (Princeton, N.J.: Dow Jones Books, 1977.)
[94] Frank, Charles R., Jr. Production Theory and Indivisible Commodities. (Princeton: Princeton University Press, 1969.)
[95] Friedman, Alan. Agnelli. (New York: New American Library, 1989.)
[96] Galbraith, John Kenneth. Money: Whence It Came, Where It Went. (Boston: Houghton Mifflin, 1975.)
[97] Giarini, Orio, ed. Cycles, Value and Employment. (Oxford: Pergamon Press, 1984.)
[98]----------. The Emerging Service Economy. (Oxford: Pergamon Press, 1987.)
[99]----------, and Jean Remy Roulet, eds. L 'Europe face a la nouvelle economie de service. (Paris: Presses Universitaires de France, 1988.)
[100] Giarini, Orio, and Walter R. Stahel. The Limits to Certainty: Facing Risks in the New Service Economy. (Geneva: The Risk Institute Project, n.d.)
[101] Gibb, George Sweet, and Evelyn H. Knowlton. The Resurgent Years: 1911-1927. (New York: Harper and Brothers, 1956.)
[102] Gregerman, Ira B. Knowledge Worker Productivity. (New York: A.M.A. Management Briefing, 1981.)
[103] Gurwin, Larry. The Calvi Affair. (London: Pan Books, 1983.)
[104] Gwynne, S. C. Selling Money. (New York: Weidenfeld and Nicolson, 1986.)
[105] Herman, Edward S. Corporate Control, Corporate Power. (New York: Cambridge University Press, 1981.)
584

[106] Jackson, Stanley. J. P. Morgan. (New York: Stein and Day, 1983.)
[107] Jones, J. P. The Money Story. (New York: Drake Publishers, 1973.)
[108] Josephson, Matthew. The Robber Barons. (New York: Harcourt. Brace & World, 1962.)
[109] Kahn, Joel S., and J. R. Llobera. The Anthropology of Precapitalist Societies. (London: Macmillan Press, 1981.)
[110] Kamioka, Kazuyoshi. Japanese Business Pioneers. (Singapore: Times Books International, 1986.)
[111] Kanter, Rosabeth Moss. Men and Women of the Corporation. (New York: Basic Books, 1977.)
[112] Keen, Peter G. W. Competing in Time. (Cambridge, Mass.: Ballinger, 1986.)
[113] Kenwood, A. G., and A. L. Lougheed. The Growth of the International Economy 1820-1960. (London: George Allen & Unwin, 1973.)
[114] Keynes, John Maynard. The General Theory of Employment, Interest, and Money. (New York: Harbinger Books, 1964.)
[115] Kindleberger, Charles P. Manias, Panics, and Crashes. (New York: Basic Books, 1978.)
[116] Knowles, L.C.A. The Industrial and Commercial Revolutions in Great Britain During the Nineteenth Century. (New York: E. P. Dutton, 1922.)
[117] Kornai, Janos. Anti-Equilibrium. (Amsterdam: North-Holland Publishing, 1971.)
[118] Kotz, David M. Bank Control of Large Corporations in the United States. (Berkeley: University of California Press, 1978.)
[119] Lamarter, Richard Thomas de. Big Blue. (New York: Dodd Mead, 1986.)
[120] Lavoie, Don. National Economic Planning: What Is Left? (Cambridge, Mass.: Ballinger, 1985.)
[121] LeClair, Edward E., Jr., and Harold K. Schneider. Economic Anthropology. (New York: Holt, Rinehart and Winston, 1968.)
[122] Lens, Sidney. The Labor Wars. (Garden City, N.Y.: Doubleday, 1973.)
[123] Levin, Doron P. Irreconcilable Differences. (Boston: Little, Brown, 1989.)
585

[124] Levinson, Harry, and Stuart Rosenthal. СЕО. (New York: Basic Books, 1984.)
[125] Loebl, Eugen. Humanomics. (New York: Random House, 1976.)
[126] Maccoby, Michael. Why Work. (New York: Simon & Schuster, 1988.)
[127] Madrick, Jeff. Taking America. (New York: Bantam Books, 1987.)
[128] Mattelart, Armand. Multinational Corporations and the Control of Culture. (Atlantic Highlands, N.J.: Humanities Press, 1982.)
[129] Mayer, Martin. The Bankers. (New York: Weybright and Talley, 1974.)
[130] McCartney, Laton. Friends in High Places: The Bechtel Story. (New York: Simon & Schuster, 1988.)
[131] McQuaid, Kim. Big Business and Presidential Power. (New York: William Morrow, 1982.)
[132] Meyers, Gerald C., and John Holusha. When It Hits the Fan. (London: Unwin Hyman, 1986.)
[133] Mises, Ludwig von. Human Action. (New Haven: Yale University Press, 1959.)
[134] Mohn, Reinhard. Success Through Partnership. (New York: Doubleday, 1986.)
[135] Monden, Yasuhiro, et al. Innovations in Management. (Atlanta: Industrial Engineering and Management Press, 1985.)
[136] Moskowitz, Milton. The Global Marketplace. (New York: Macmillan, 1988.)
[137] Mueller, Robert K. Corporate Networking. (New York: Free Press, 1986.)
[138] Naniwada, Haruo. The Crisis. (Tokyo: The Political Economic Club, 1974.)
[139] Naylor, R. T. Hot Money. (New York: Simon & Schuster, 1987.)
[140] Noonan, John T., Jr. Bribes. (New York: Macmillan, 1984.)
[141] Nussbaum, Arthur. A History of the Dollar. (New York: Columbia University Press, 1957.)
[142] O'Driscoll, Gerald P., Jr., and Mario J. Rizzo. The Economics of Time and Ignorance. (Oxford: Basil Blackwell, 1985.)
[143] O'Toole, Patricia. Corporate Messiah. (New York: William Morrow, 1984.)
586

[ 144] Peacock, William P. Corporate Combat. (New York: Facts on File, 1984.)
[145] Polanyi, Karl. The Great Transformation. (Boston: Beacon Press, 1957.)
[146] Pye, Michael. Moguls. (New York: Holt, Rinehart and Winston, 1980.)
[147] Raymond, H. Alan. Management in the Third Wave. (Glenview, 111.: Scott, Foresman, 1986.)
[148] Robertson, James. Power, Money and Sex. (London: Marion Boyars, 1976.)
[149]----------. Profit or People? (London: Calder & Boyars, 1974.)
[150] Ropke, Wilhelm. Economics of the Free Society. (Chicago: Henry Regnery, 1963.)
[151] Saeed, Syed Mumtaz. The Managerial Challenge in the Third World. (Karachi: Academy of Ideas, 1984.)
[152] Sampson, Anthony. The Money Lenders. (New York: Viking Press, 1981.)
[153] Schumpeter, Joseph A. Ten Great Economists. (New York: Oxford University Press, 1965.)
[154] Sculley, John, with John A. Byrne. Odyssey: Pepsi to Apple. (New York: Harper & Row, 1987.)
[155] Singer, Benjamin D. Advertising and Society. (Don Mills, Ontario: Addison-Wesley, 1986.)
[156] Smith, Adam. The Wealth of Nations. (New York: Modern Library, 1937.)
[157] Sobel, Robert. IBM, Colossus in Transition. (New York: Bantam Books, 1981.)
[158]--------. The Money Manias. (New York: Weybright and Talley, 1973.)
[159] Soule, George. Ideas of the Great Economists. (New York: Mentor Books, 1955.)
[160] Staaf, Robert, and Francis Tannian. Externalities. (New York: Dunellen, n.d.)
[161] Stadnichenko, A. Monetary Crisis of Capitalism. (Moscow: Progress Publishers, 1975.)
[162] Stevens, Mark. The Accounting Wars. (New York: Macmillan, 1985.)
587

[163] Stewart, Alex. Automating Distribution: Revolution in Distribution, Retailing and Financial Services, Japan Focus. (London: Baring Securities, 1987.)
[164] Toffler, Alvin. The Adaptive Corporation. (New York: Bantam Books, 1985.)
[165] Tosches, Nick. Power on Earth. (New York: Arbor House, 1986.)
[166] Toyoda, Eiji. Toyota: Fifty Years in Motion. (Tokyo: Kodansha, 1987.)
[167] Woo, Henry K. H. The Unseen Dimensions of Wealth. (Fremont, Cal.: Victoria Press, 1984.)
[168] Zaleznik, Abraham, and Manfred F. R. Kets de Vries. Power and the Corporate Mind. (Boston: Houghton Mifffin, 1975.)
[169] Zuboff, Shoshana. In the Age of the Smart Machine-The Future of Work and Power. (New York: Basic Books, 1988.)
СРЕДСТВА МАССОВОЙ ИНФОРМАЦИИ
[170] Bailey, George. Armageddon in Prime Time. (New York: Avon Books, 1984.)
[171] Barnouw, Erik. Mass Communication (New York: Rinehart, 1956.)
[172] Biryukov, N. S. Television in the West and Its Doctrines. (Moscow: Progress Publishers, 1981.)
[173] Enzensberger, Hans Magnus. The Consciousness Industry. (New York: Seabury Press, 1974.)
[174] Freches, Jose. La guerre des images. (Paris: Editions Denoel, 1986.)
[175] Gourevitch, Jean-Paul. La politique et ses images. (Paris: Edilig, 1986.)
[176] Grachev, Andrei, and N. Yermoshkin. A New Information Order or Psychological Warfare ? (Moscow. Progress Publishers, 1984.)
[177] Orwell, George. 1984. (New York: New American Library, 1961.)
[178] Ranney, Austin. Channels of Power. (New York: Basic Books, 1983.)
[179] Stephens, Mitchell. A History of the News. (New York: Viking Press, 1988.)
588

[180] Whittemore, Hank. CNN: The Inside Story. (Boston: Little, Brown, 1990.)
ПОЛИТИКА, ПРАВИТЕЛЬСТВО, ГОСУДАРСТВО
[181] Allison, Graham T. Essence of Decision. (Boston: Little, Brown, 1971.)
[182] Bennett, James T., and Thomas J. DiLorenzo. Underground Government. (Washington, D.C.: Cato Institute, 1983.)
[183] Bergman, Edward F. Modern Political Geography. (Dubuque, Ind.: William C. Brown, 1975.)
[184] Boaz, David, ed. Left, Right, and Babyboom. (Washington, D.C.: Cato Institute, 1986.)
[185] Bruce-Briggs, В., ed. The New Class? (New York: McGraw-Hill, 1979.)
[186] Cao-Garcia, Ramon J. Explorations Toward an Economic Theory of Political Systems. (New York: University Press of America, 1983.)
[187] Capra, Fritjof, and Charlene Sprentnak. Green Politics. (New York: E. P. Dutton, 1984.)
[188] Carter, April. Authority and Democracy. (London: Routledge & Kegan Paul, 1979.)
[189] Chesneaux, Jean. Secret Societies in China. (Ann Arbor: University of Michigan Press, 1971.)
[190] Coker, F. W. Organismic Theories of the State. (New York: AMS Press, 1967.)
[191] Commager, Henry Steele, ed. Documents of American History. (New York: F. S. Crofts, 1943.)
[192] Crozier, Michel. The Trouble With America. (Berkeley: University of California Press, 1984.)
[193] Ford, Franklin L. Political Murder. (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1985.)
[194] Franck, Thomas M., and Edward Weisband, eds. Secrecy and Foreign Policy. (New York: Oxford University Press, 1974.)
[195] Gingrich, Newt. Window of Opportunity. (New York: Tor Books, 1984.)
[196] Greenberger, Martin, Matthew A. Crenson, and Brian L. Crissey. Models in the Policy Process. (New York: Russell Sage Foundation, 1976.)
589

[197] Greenstein, Fred I., ed. Leadership in the Modern Presidency. (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1988.)
[198] Henderson, Nicholas. The Private Office. (London: Weidenfeld and Nicolson, 1984.)
[199] Hess, Stephen. The Government/Press Connection. (Washington, D.C.: The Brookings Institution, 1984.)
[200] Johnson, Chalmers. Revolutionary Change. (Boston: Little, Brown, 1966.)
[201] Kernell, Samuel, and Samuel L. Popkin. Chief of Staff. (Los Angeles: University of California Press, 1986.)
[202] King, Anthony, ed. The New American Political System. (Washington, D.C.: American Enterprise Institute for Public Policy Research, 1979.)
[203] King, Dennis. Lyndon La Rouche and the New American Fascism. (New York: Doubleday, 1989.)
[204] Krader, Lawrence. Formation of the State. (Englewood Cliffs, N.J.: Prentice-Hall, 1968.)
[205] Kyemba, Henry. State of Blood. (London: Corgi Books, 1977.)
[206] Laski, Harold J. The American Democracy. (New York: Viking Press, 1948.)
[207]----------. Authority in the Modern State. (Hamden, Conn.: Archon Books, 1968.)
[208] Lebedoff, David. The New Elite. (New York: Franklin Watts, 1981.)
[209] Lindblom, Charles E. Politics and Markets. (New York: Basic Books, 1977.)
[210] Mafud, Julio. Sociologia del peronismo. (Buenos Aires: Editorial Americalee, 1972.)
[211] Matthews, Christopher. Hardball. (New York: Summit Books, 1988.)
[212] Morgan, Robin. The Anatomy of Freedom. (Garden City, N.Y.: Doubleday, Anchor Press, 1984.)
[213] Navarro, Peter. The Policy Game. (New York: John Wiley and Sons, 1984.)
[214] Nelson, Joan M. Access to Power. (Princeton: Princeton University Press, 1979.)
[215] Neustadt, Richard E. Presidential Power. (New York: John Wiley and Sons, 1960.)
590

[216] Oppenheimer, Franz. The State. (New York: Free Life Editions, 1914.)
[217] Perlmutter, Amos. Modern Authoritarianism. (New Haven: Yale University Press, 1981.)
[218] Perry, Roland. Hidden Power. (New York: Beaufort Books, 1984.)
[219] Ponting, Clive. The Right to Know. (London: Sphere Books, 1985.)
[220] Reed, Steven R. Japanese Prefectures and Policymaking. (Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 1986.)
[221] Regan, Donald T. For the Record. (San Diego: Harcourt Brace Jovanovich, 1988.)
[222] Reszler, Andre. Mythes politiques modernes. (Paris: Presses Universitaires de France, 1981.)
[223] Rubin, Barry. Secrets of State. (New York: Oxford University Press, 1985.)
[224] Sagan, Eli. At the Dawn of Tyranny. (New York: Random House, 1985.)
[225] Savas, E. S. Privatizing the Public Sector. (Chatham, N.J.: Chatham House, 1982.)
[226] Spencer, Herbert. The Man vs. the State (London: Watts, 1940.)
[227] Stockman, David A. The Triumph of Politics. (New York: Harper & Row, 1986.)
[228] Straussman, Jeffrey D. The Limits of Technocratic Politics. (New Brunswick, N.J.: Transaction Books, 1978.)
[229] Tower, John, et al. The Tower Commission Report: President's Special Review Board. (New York: Times Books, 1987.)
[230] Wolferen, Karl van. The Enigma of Japanese Power. (New York: Alfred A. Knopf, 1989.)
[231] Woronoff, Jon. Politics the Japanese Way. (Tokyo: Lotus Press, 1986.)
[232] Appel, Willa. Cults in America. (New York: Holt, Rinehart and Winston, 1983.)
[233] Bakunin, Michael. God and the State. (New York: Dover Publications, 1970.)
[234] Barthel, Manfred. The Jesuits. (New York: William Morrow, 1984.)
[235] Breton, Thierry. Vatican III. (Paris: Robert Laffont, 1985.)
591

[236] Chai, Ch'u, and Winberg Chai. Confucianism. (New York: Barron's Educational Series, 1973.)
[237] Gardner, Martin. The New Age: Notes of a Fringe Watcher. (New York: Prometheus Books, 1988.)
[238] Hoffer, Eric. The True Believer. (New York: Harper & Row, 1966.)
[239] Holtom, D. C. The National Faith of Japan. (London: Kegan Paul, Trench, Trubner, 1938.)
[240] Illich, Ivan. Celebration of Awareness. (New York: Doubleday, 1970.)
[241] Levi, Peter. The Frontiers of Paradise. (New Yolk: Weidenfeld & Nicolson, 1987.)
[242] Lo Bello, Nino. The Vatican Papers. (London: New English Library, 1982.)
[243] Martin, Malachi. The Jesuits. (New York: Linden Press, 1987.)
[244] Mortimer, Edward. Faith and Power. (New York; Vintage Books, 1982.)
[245] Murakami, Shigeyoshi. Japanese Religion in the Modern Century. (Tokyo: University of Tokyo Press, 1983.)
[246] Murphy, Thomas Patrick, ed. The Holy War. (Columbus: Ohio State University Press, 1976.)
[247] Pipes, Daniel. In the Path of God. (New York: Basic Books, 1983.)
[248] Rodinson, Maxime. Islam and Capitalism. (New York: Pantheon Books, 1973.)
[249] Sardar, Ziauddin. Islamic Futures. (London: Mansell Publishing, 1985.)
[250] Schultz, Ted, ed. The Fringes of Reason. (New York: Harmony Books, 1989.)
[251] Swidler, Leonard, ed. Religious Liberty and Human Rights in Nations and in Religions. (Philadelphia: Ecumenical Press, 1986.)
[252] Thomas, Gordon, and Max Morgan-Witts. Pontiff. (New York: Doubleday, 1983.)
[253] Tsurumi, Kazuko. Aspects of Endogenous Development in Modern Japan, Part II, Religious Beliefs: State Shintoism vs. Folk Belief. (Tokyo: Sophia University, 1979.)
[254] Wright, Robin. Sacred Rage. (New York: Linden Press, 1985.)
[255] Yallop, David A. In God's Name. (New York: Bantam Books, 1984.)
592

АРМИЯ
[256] Aron, Raymond. On War. (New York: W. W. Norton, 1968.)
[257] Baynes, J.C.M. The Soldier in Modern Society. (London: Eyre Methuen, 1972.)
[258] Best, Geoffrey. War and Society in Revolutionary Europe, 1770- 1870. (Bungay, U.K.: Fontana Paperbacks, 1982.)
[259] Blight, James G., and David A. Welch. On the Brink. (New York: Hill and Wang, 1989.)
[260] Creveld, Martin Van. Command in War. (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1985.)
[261] Cross, James Eliot. Conflict in the Shadows. (Garden City, N.Y.: Doubleday, 1963.)
[262] De Gaulle, Charles. The Edge of the Sword. Translated by George Hopkins. (Westport, Conn.: Greenwood Press, 1975.)
[263] Dixon, Norman. On the Psychology of Military Incompetence. (London: Futura Publications, 1976.)
[264] Fletcher, Raymond. L60 a Second on Defence. (London: Macgibbon & Kee, 1963.)
[265] Ford, Daniel. The Button. (New York: Simon & Schuster, 1985.)
[266] Gabriel, Richard A. Military Incompetence. (New York: Hill and Wang, 1985.)
[267] Geraghty, Tony. Inside the S.A.S. (New York: Ballantine Books, 1980)
[268] Kaplan, Fred. The Wizards of Armageddon. (New York: Simon and Schuster, 1983.)
[269] Levy, Jack S. War in the Modern Great Power System 1495- 1975. (Louisville: University of Kentucky Press, 1983.)
[270] Hart, Liddell. Europe in Arms. (London: Faber and Faber, 1957.)
[271] Mackenzie, W.J.M Power, Violence, Decision (Middlesex: Penguin Books, 1975.)
[272] Millis, Walter. The Martial Spirit. (Cambridge, Mass.: Literary Guild of America, 1931.)
[273] Morison, Samuel Eliot. American Contributions to the Strategy of World War II (London: Oxford University Press, 1958.)
[274] Moro, Comodoro R. Ruben. Historica del conflicto del Atlantico sur. (Buenos Aires: Escuela Superior de Guerra Aerea, 1985.)
593

[275] Organski, A F K., and Jacek Kugler. The War Ledger. (Chicago: University of Chicago Press, 1980.)
[276] Pfannes, Charles E., and Victor A. Salamona. The Great Commanders of World War II, Vol. III, The Americans. (Don Mills, Ontario: General Paperbacks, 1981.)
[277] Portela, Adolfo, et al. Malvinas su advertencia termonuclear. (Buenos Aires: A-Z Editora, 1985.)
[278] Price, Alfred. Air Battle Central Europe. (New York: The Free Press, 1987.)
[279] Rivers, Gayle. The Specialist. (New York: Stein and Day, 1985.)
[280] Sadler, A. L., trans. The Code of the Samurai. (Rutland, Vt., and Tokyo: Charles E. Tuttle, 1988.)
[281] Sharp, Gene. The Politics of Nonviolent Action. (Boston: Porter Sargent, 1973.)
[282] Starr, Chester G. The Influence of Sea Power on Ancient History. (New York: Oxford University Press, 1989.)
[283] Defense of Japan. White Paper from the Defense Agency, Japan, translated into English by the Japan Times. (Tokyo: Japan Times, 1988.)
[284] Discriminate Deterrence. (Washington, D.C.: The Commission On Integrated Long-Term Strategy, 1988.)
[285] The Military Balance, 1989-1990. (London: International Institute for Strategic Studies, 1989.)
[286] A Quest for Excellence, Final Report to the President. (Washington, D.C.. The President's Blue Ribbon Commission on Defense Management, 1986.)
[287] Strategic Survey, 1988-1989. (London: International Institute for Strategic Studies, 1989.)
МЕЖДУНАРОДНЫЕ ОТНОШЕНИЯ
[288] Adams, James. The Financing of Terror. (London: New English Library, 1986.)
[289] Amin, Samir. Accumulation on a World Scale. (New York: Monthly Review Press, 1974.)
[290] Bibo, Istvan. The Paralysis of International Institutions and the Remedies. (New York: John Wiley and Sons, 1976.)
[291] Blazy, Jean-Claude. Le petit livre rouge du nationalisme. (Paris: Nouvelles Editions Debresse, n.d.)
594

[292] Booth, Ken. Strategy and Ethnocentrism. (London: Croom Helm, 1979.)
[293] Brown, Lester R., et al. State of the World, 1990. (New York: W. W. Norton, 1990.)
[294] Burnham, James. The War We Are In. (New Rochelle, N.Y.: Arlington House, 1967.)
[295] Burstein, Daniel. Yen! (New York: Simon & Schuster, 1988.)
[296] Buruma, Ian. God's Dust. (New York: Farrar Straus & Giroux, 1989.)
[297] Chafetz, Ze'ev. Members of the Tribe. (New York: Bantam Books, 1988.)
[298] Close, Upton. Behind the Face of Japan. (New York: D. Appleton-Century, 1934.)
[299] Colby, Charles C., ed. Geographic Aspects of International Relations. (Port Washington, N.Y.: Kennikat Press, 1970.)
[300] Crenshaw, Martha, ed. Terrorism, Legitimacy, and Power. (Middletown, Conn.: Wesleyan University Press, 1983.)
[301] Davidson, William H. The Amazing Race. (New York: John Wiley and Sons, 1984.)
[302] Dorpalen, Andreas. The World of General Haushofer. (Port Washington, N.Y.: Kennikat Press, 1942.)
[303] Eton, Amos. The Israelis-Founders and Sons. (New York: Holt, Rinehart and Winston, 1971.)
[304] Emmott, Bill. The Sun Also Sets. (New York: Times Books. 1989.)
[305] Gilpin, Robert. U.S. Power and the Multinational Corporation (New York: Basic Books, 1975.)
[306]----------. War and Change in World Politics. (Cambridge: Cambridge University Press, 1981.)
[307] Glenn, Edmund S., and Christine Glenn. Man and Mankind (Norwood, N.J.: Ablex Publishing, 1981.)
[308] Hall, Edward T., and Mildred Reed Hall. Hidden Differences (New York: Anchor Press, 1987.)
[309] Harris, Marvin. Culture, People, Nature, 2d ed. (New York: Harper & Row, 1975.)
[310] Hofheinz, Roy, Jr., and Kent E. Calder. The Eastasia Edge. (New York: Basic Books, 1982.)
[311] Hoyt, Edwin P. Japan's War. (New York: McGraw-Hill, 1986.)
595

[312] Huppes, Tjerk. The Western Edge. (Dordrecht, the Netherlands: Kluwer Academic Publishers, 1987.)
[313] Kaplan, David E., and Alec Dubro. Yakuza. (Menlo Park, Cal.: Addison-Wesley, 1986.)
[314] Margiotta, Franklin D., and Ralph Sanders, eds. Technology, Strategy, and National Security. (Washington, D.C.: National Defense University Press, 1985.)
[315] Mende, Tibor. From Aid to Re-colonization. (New York: New York University Press, 1981.)
[316] Miller, Abraham H. Terrorism and Hostage Negotiations. (Boulder, Col.: Westview Press, 1980.)
[317] Miller, Roy Andrew. Japan's Modern Myth. (New York: Weatherhill, 1982.)
[318] Morita, Akio, and Shintaro Ishihara. The Japan That Can Say "No." (Washington, D.C.: English translation and edition attributed to the Pentagon, 1989.)
[319] Morita, Akio, Edwin M. Reingold, and Mitsuko Shimomura. Made in Japan. (New York: E. P. Dutton, 1986.)
[320] Nakdimon, Shlomo. First Strike. (New York: Summit Books, 1987.)
[321] Nixon, Richard. No More Vietnams. (New York: Arbor House, 1985.)
[322] Ohmae, Kenichi. Beyond National Borders. (Homewood, I 1 1.: Dow Jones-Irwin, 1987.)
[323]----------. Triad Power. (New York: Free Press, 1985.)
[324] Palmer, John. Europe Without America? (Oxford: Oxford University Press, 1987.)
[325] Park, Jae Kyu, and Jusuf Wanandi, eds. Korea and Indonesia in the Year 2000. (Seoul: Kyungnam University Press, 1985.)
[326] Pepper, David, and Alan Jenkins, eds. The Geography of Peace and War. (New York: Basil and Blackwell, 1985.)
[327] Priestland, Gerald. The Future of Violence. (London: Hamish Hamilton, 1974.)
[328] Pujol-Davila, Jose. Sistema y poder geopolitico. (Buenos Aires: Ediciones Corregidor, 1985.)
[329] Rangel, Carlos. The Latin Americans: Their Love-Hate Relationship with the United States. (New York: Harcourt Brace Jovanovich, 1979.)
596

[330]----------. Third World Ideology and Western Reality. (New Brunswick, N.J.: Transaction Books, 1986.)
[331] Rosecrance, Richard. The Rise of the Trading Slate. (New York: Basic Books, 1986.)
[332] Said, Abdul A., and Luiz R. Simmons, eds. The New Sovereigns. (Englewood Cliffs, N.J.: Prentice-Hall, 1975.)
[333] Sampson, Geoffrey. An End to Allegiance. (London: Temple Smith, 1984.)
[334] Soto, Hernando de. The Other Path. (New York: Harper & Row, 1989.)
[335] Sterling, Claire. The Terror Network. (New York: Berkley Books, 1981.)
[336] Strausz-Hupe, Robert. Geopolitics. (New York: G. P. Putnam's Sons, 1942.)
[337] Suter, Keith. Reshaping the Global Agenda. (Sydney: U.N. Association of Australia, 1986.)
[338] Talbott, Strobe. Deadly Gambits. (New York: Alfred A. Knopf, 1984.)
[339] Tsurami, Shunsuke. A Cultural History of Postwar Japan. (London: KPI, 1987.)
[340] Walter, Ingo. Secret Money. (London: George Allen & Unwin, 1985.)
[341] Wanandi, Jusuf. Security Dimensions of the Asia-Pacific Region in the 80's. (Jakarta: Centre for Strategic and International Studies, 1979.)
[342] Wiarda, Howard J. Ethnocentrism in Foreign Policy. (Washington. D.C.: American Enterprise Institute for Public Policy Research, 1985.)
[343] Wyden, Peter. Wall. (New York: Simon and Schuster, 1989.)
[344] Young, George K. Finance and World Power. (London: Thomas Nelson, 1968.)
СОЦИАЛИЗМ И МАРКСИЗМ
[345] Aganbegyan, Abel, ed. Perestroika 1989. (New York: Charles Scribner's Sons, 1988.)
[346] Althusser, Louis, and Etienne Balibar. Reading Capital. (New York: Pantheon Books, 1970.)
[347] Amalrik, Andrei. Will the Soviet Union Survive Until 1984? (New York: Perennial Library, 1970.)
597

[348] Baldwin, Roger N., ed. Kropotkin's Revolutionary Pamphlets; A Collection of Writings by Peter Kropotkin. (New York: Dover Publications, 1970.)
[349] Brzezinski, Zbigniew. The Grand Failure: The Birth and Death of Communism in the 20th Century. (New York: Charles Scribner's Sons, 1989.)
[350]--------, and Samuel P. Huntington. Political Power: USA/USSR.(New York: Viking Press, 1963.)
[351] Cohen, Stephen F. Bukharin and the Bolshevik Revolution. (New York: Alfred A. Knopf, 1973.)
[352]--------, and Katrina Vanden Heuvel. Voices of Glasnost. (New York: W. W. Norton, 1989.)
[353] Daniels, Robert V. Russia: The Roots of Confrontation. (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1985.)
[354] De Brunhoff, Suzanne. Marx on Money. (New York: Urizen Books, 1976.)
[355] d'Encausse, Helene Carrere. Confiscated Power. (New York: Harper & Row, 1982.)
[356] Fine, Ben, and Laurence Harris. Rereading Capital. (London: Macmillan Press, 1979.)
[357] Fletcher, Raymond. Stalinism. (Heanor, U.K.: Byron House Publications, n.d.)
[358] Frankel, Boris. Beyond the State? Dominant Theories and Socialist Strategies. (London: Macmillan Press, 1983.)
[359] Friedgut, Theodore H. Political Participation in the USSR. (Princeton: Princeton University Press, 1979.)
[360] Frolov, I. Global Problems and the Future of Mankind. (Moscow: Progress Publishers, 1982.)
[361] Gorbachev, Mikhail. Selected Speeches and Articles. (Moscow: Progress Publishers, 1987.)
[362] Grachev, Andrei. In the Grip of Terror. (Moscow: Progress Publishers, 1982.)
[363] Hamrin, Carol Lee. China and the Challenge of the Future. (San Francisco: Westview Press, 1990.)
[364] James, Donald. The Fall of the Russian Empire. (New York: Signet Books, 1982.)
[365] Kraus, Richard Curt. Class Conflict in Chinese Socialism. (New York: Columbia University Press, 1981.)
598

[366] Lichtheim, George. The Origins of Socialism. (New York: Frederick A. Praeger, 1969.)
[367] Loebl, Eugen. Stalinism in Prague. (New York: Grove Press, 1969.)
[368] Marx, Karl. Capital, Vol. I. (New York: International Publishers, 1939.)
[369]--------, F. Engels, and V. Lenin. On Historical Materialism, A Collection. (Moscow: Progress Publishers, 1972.)
[370] McMurtry, John. The Structure of Marx's World-View. (Princeton: Princeton University Press, 1978.)
[371] Muqiao, Xue. China's Socialist Economy. (Beijing: Foreign Languages Press, 1981.)
[372] Pan, Lynn. The New Chinese Revolution. (Chicago: Contemporary Books, 1988.)
[373] Possony, Stefan T., ed. The Lenin Reader. (Chicago: Henry Regnery, 1966.)
[374] Poster, Mark. Foucault, Marxism and History. (Oxford: Polity Press, 1984.)
[375] Rigby, T. H., Archie Brown, and Peter Reddaway, eds. Authority, Power and Policy in the USSR. (London: Macmillan Press, 1980.)
[376] Sassoon, Anne Showstack. Approaches to Gramsci. (London: Writers and Readers Publishing Cooperative Society, 1982.)
[377] Sherman, Howard. Radical Political Economy. (New York: Basic Books, 1972.)
[378] Sik, Ota. The Communist Power System. (New York: Praeger Publishers, 1981.)
[379] Starr, John Bryan. Continuing the Revolution: The Political Thought of Mao. (Princeton: Princeton University Press, 1979.)
[380] Wilson, Dick. The Sun at Noon. (London: Hamish Hamilton, 1986.)
[381] Zamoshkin, Yu. A. Problems of Power and Management Under the Scientific Technological Revolution. (Moscow: Soviet Sociological Association, 1974.)
ФАШИЗМ
[382] Beradt, Charlotte. The Third Reich of Dreams. (Wellingborough, U.K.: Aquarian Press, 1985.)
599

[383] Friedlander, Saul. Reflections on Nazism. (New York: Avon Books, 1984.)
[384] Glaser, Hermann. The Cultural Roots of National Socialism. (Austin: University of Texas Press, 1978.)
[385] Gregor, A. James. The Fascist Persuasion in Radical Politics. (Princeton: Princeton University Press, 1974.)
[386]-----------. The Ideology of Fascism. (New York: The Free Press, 1969.)
[387] Hitler, Adolf. Mein Kampf. (Boston: Houghton Mifflin, 1971.)
[388] Laqueur, Walter. Fascism: A Reader's Guide. (Berkeley: University of California Press, 1976.)
[389] Lewin, Ronald. Hitler's Mistakes. (New York: William Morrow, 1984.)
[390] Mosse, George L. The Crisis of German Ideology. (London: Weidenfeld and Nicolson, 1964.)
[391] Reveille, Thomas. The Spoil of Europe. (New York: W. W. Norton, 1941.)
РАЗВЕДКА И ШПИОНАЖ
[392] Aburish, Said К. Pay-Off: Wheeling and Dealing in the Arab World. (London: Andre Deutsch, 1986.)
[393] Andrew, Christopher. Secret Service. (London: Heinemann, 1985.)
[394]-----------, and David Dilks, eds. The Missing Dimension. (Chicago: University of Illinois Press, 1984.)
[395] Ball, Desmond. Pine Gap. (Sydney: Alien & Unwin, 1988.)
[396]----------, J. O. Langtry, and J. D. Stevenson. Defend the North. (Sydney: George Allen and Unwin, 1985.)
[397] Brown, Anthony Cave. Bodyguard of Lies. (New York: Bantam Books, 1976.)
[398]----------. "C". (New York: Macmillan, 1987.)
[399] Burrows, William E. Deep Black. (New York: Random House, 1986.)
[400] Caroz, Yaacov. The Arab Secret Services. (London: Corgi Books, 1978.)
[401] Costello, John. Mask of Treachery. (New York: William Morrow, 1988.)
600

[402] Coxsedge, Joan, Ken Coldicutt, and Gerry Harant. Rooted in Secrecy. (Capp., Australia: Balwyn North, 1982.)
[403] Deacon, Richard. "C": A Biography of Sir Maurice Oldfleld. (London: McDonald, 1985.)
[404]----------. A History of the Russian Secret Service. (London: Frederick Muller, 1972.)
[405] Donner, Frank J. The Age of Surveillance. (New York: Alfred A. Knopf, 1980.)
[406] Felix, Christopher. A Short Course in the Secret War. (New York: Dell Publishing, 1988.)
[407] Garwood, Darrell. Undercover: Thirty-five Years of CIA Deception. (New York: Grove Press, 1985.)
[408] Godson, Roy. Intelligence Requirements for the 1980's. (Lexington. Mass.: Lexington Books, 1986.)
[409] Halamka, John D. Espionage in the Silicon Valley. (Berkeley, Cal.: Sybex, 1984.)
[410] Henderson, Bernard R. Pollard: The Spy's Story. (New York: Alpha Books, 1988.)
[411] Knightley, Phillip. The Second Oldest Profession. (New York: W. W. Norton, 1986.)
[412] Laqueur, Walter. A World of Secrets. (New York: Basic Books, 1985.)
[413] Levchenko, Stanislav. On the Wrong Side. (Washington, D.C.: Pergamon-Brassey's, 1988.)
[414] Levite, Ariel. Intelligence and Strategic Surprises. (New York: Columbia University Press, 1987.)
[415] Marenches, Count de, and Christine Ockrent. The Evil Empire. (London: Sidgwick and Jackson, 1986.)
[416] Pacepa, Ion. Red Horizons. (London: Hodderand Stoughton. Coronet Books, 1989.)
[417] Perrault, Gilles. The Red Orchestra. (New York: Pocket Books. 1969.)
[418] Phillips, David Atlee. Careers in Secret Operations. (Bethesda, Md.: Stone Trail Press, 1984.)
[419] Pincher, Chapman. Too Secret Too Long. (New York: St. Martin's Press, 1984.)
[420] Plate, Thomas, and Andrea Darvi. Secret Police. (London: Robert Hale, 1981.)
601

[421] Prouty, Fletcher L. The Secret Team. (Englewood Cliffs, N.J.: Prentice-Hall, 1973.)
[422] Richelson, Jeffrey. American Espionage and the Soviet Target. (New York: Quill, 1987.)
[423]----------. Foreign Intelligence Organizations. (Cambridge, Mass.: Ballinger, 1988.)
[424]----------. The U.S. Intelligence Community. (Cambridge, Mass.: Ballinger, 1985.)
[425] Rositzke, Harry. The KGB. (New York: Doubleday, 1981.)
[426] Seth, Ronald. Secret Servants. (New York: Farrar, Straus and Cudahy, 1957.)
[427] Shevchenko, Arkady N. Breaking with Moscow. (New York: Alfred A. Knopf, 1985.)
[428] Shultz, Richard H., and Roy Godson. Dezinformatsia. (New York: Berkley Books, 1986.)
[429] Suvorov, Viktor. Inside Soviet Military Intelligence. (New York: Berkley Books, 1984.)
[430]-----------. Inside the Aquarium: The Making of a Top Spy. (New York: Berkley Books, 1987.)
[431] Toohey, Brian, and William Pinwill. Oyster. (Port Melbourne, Australia: William Heinemann, 1989.)
[432] Turner, Stansfield. Secrecy and Democracy. (Boston: Houghton Mifflin, 1985.)
[433] West, Nigel. The Circus. (New York: Stein and Day, 1983.)
[434]----------. Games of Intelligence. (London: Weidenfeld and Nicolson, 1989.)
[435] Woodward, Bob. Veil. (New York: Simon & Schuster, 1987.)
[436] Wright, Peter, and Paul Greengrass. Spycatcher. (New York: Viking Press, 1987.)
ЗНАНИЕ И ОБЩЕСТВО
[437] Afanasyev, V. Social Information and the Regulation of Social Development. (Moscow: Progress Publishers, 1978.)
[438] Alisjahbana, S. Takdir. Values As Integrating Forces in Personality, Society and Culture. (Kuala Lumpur: University of Malaya Press, 1966.)
[439] Attali, Jacques. Noise. (Minneapolis: University of Minnesota Press, 1985.)
602

[440] Bacon, Francis. A Selection of His Works. (Indianapolis: Bobbs-Merrill Educational Publishing, 1965.)
[441] Bok, Sissela. Secrets. (New York: Vintage Books, 1984.)
[442] Cherry, Kittredge. Womansword. (Tokyo: Kodansha International, 1989.)
[443] Cirlot, J. E. A Dictionary of Symbols. (New York: Philosophical Library, 1962.)
[444] Coser, Lewis A. Men of Ideas. (New York: Free Press, 1970.)
[445] Curtis, James E., and John W. Petras, eds. The Sociology of Knowledge. (New York: Praeger, 1970.)
[446] De Huszar, George В., ed. The Intellectuals. (Glencoe, III.: Free Press of Glencoe, 1960.)
[447] Doi, Takeo. The Anatomy of Dependence. (Tokyo: Kodansha International, 1985.)
[448] Duke, Benjamin. The Japanese School. (New York: Praeger, 1986.)
[449] Ekman, Paul. Telling Lies. (New York: W. W. Norton, 1985.)
[450] Everhart, Robert В., ed. The Public School Monopoly. (Cambridge, Mass.: Ballinger, 1982.)
[451] Feigenbaum, Edward, Pamela McCorduck, and H. Penny Nii. The Rise of the Expert Company. (New York: Times Books, 1988.)
[452] Foster, Hal. Postmodern Culture. (London: Pluto Press, 1985.)
[453] Foucault, Michel. Power, Truth, Strategy. (Sydney: Feral Publications, 1979.)
[454] Gardner, Howard. The Mind's New Science. (New York: Basic Books, 1985.)
[455] Gouldner, Alvin W. The Future of Intellectuals and the Rise of the New Class. (New York: Continuum Books, 1979.)
[456] Habermas, Jurgen. Knowledge and Human Interests. (Boston: Beacon Press, 1968.)
[457] Hansen, Robert H. The Why, What and How of Decision Support. (New York: AMA Management Briefing, 1984.)
[458] Hoffman, Lily M. The Politics of Knowledge. (Albany: State University of New York Press, 1989.)

<<

стр. 4
(всего 5)

СОДЕРЖАНИЕ

>>