СОДЕРЖАНИЕ

Иммануил Валлерстайн1
СОЦИОЛОГИЯ И ИСТОРИЯ: ПРИЗЫВ ЭМИЛЯ ДЮРКГЕЙМА
(письмо Президента Международной социологической ассоциации, июнь 1995 г.)*
Исполнительный комитет Международной социологической ассоциации (International Sociological Association) рекомендовал Программному комитету Конгресса в Монреале (1998 г.) определять тематику с учетом ретроспективы и перспективы: поскольку мы входим в третье тысячелетие, необходим взгляд назад на социологическое наследие и взгляд вперед на будущее социологии и социальных наук в целом в XXI в.
Наступил, быть может, тот самый момент, когда мы снова должны посмотреть на шаткие и сомнительные отношения социологии и истории с точки зрения как наследия, так и перспективы. В 1898 г., ровно за сто лет до нашего Монреальского Конгресса, Эмиль Дюркгейм опубликовал первый выпуск-журнала "L'Anne'e Sociologique". В предисловии к нему Дюркгейм объяснял потребность в таком издании, где социологи могли бы получать информацию об исследованиях в области социальных наук. И затем он добавил:

Но наше предприятие может также быть полезным и в другом смысле: оно может послужить сближению с социологией некоторых других наук, которые до сих пор держались слишком обособленно, к их и нашей великой потере. Здесь мы подразумеваем прежде всего историю. Даже сегодня редко когда историки интересуются работой социологов, хотя и чувствуют, что это для них важно. Слишком общий характер наших теорий, их недостаточная документированность привели к тому, что ими пренебрегают: социологические теории не рассматриваются как философски значимые. И тем не менее история может быть наукой только в той мере, в какой она объясняет явления, а объяснение невозможно без сравнения. Даже простое описание вряд ли возможно иначе; мы не можем описать адекватно ни уникальный факт, ни такое явление, относительно которого у нас есть лишь несколько примеров, потому что не имеем общего виденья <...>.
Таким образом, мы служим делу истории, когда убеждаем историка выйти за пределы его обычной перспективы, заглянуть за рамки выбранной для исследования конкретной страны или периода и заняться общими вопросами, которые вызываются теми специфическими фактами, которые он изучает. Но как только история начинает сравнивать, она становится неотличимой от социологии. И наоборот, социология не только не может обойтись без истории, а на самом деле нуждается в историках, которые одновременно являлись бы социологами. До тех пор, пока социолог будет чужаком, вторгающимся во владения историка, чтобы получить интересующие его данные, он будет лишь скользить по поверхности фактов. Попав в незнакомую среду, социолог практически неизбежно оставит без внимания наиболее значимые данные, либо они будут просто раздражать его. Только сам историк знаком с историей настолько, чтобы быть способным использовать исторические данные. Следовательно, эти две дисциплины, далеко не враждебные друг другу, обнаруживают естественную тенденцию к сближению, и, кажется, все указывает на то, что им предназначено соединиться (se confondre) в общую дисциплину, в которой элементы каждой из них будут совмещены и объединены. Это кажется просто невероятным, но тот, чья роль - выявлять данные, ничего не знает о видах сравнений, для которых такие данные могут подходить, а тот, кто сравнивает данные, не имеет понятия, как они были получены. Появление историков, которые умели бы смотреть на исторические данные как социологи; а равно и подготовка социологов, владеющих всеми техническими приемами историков, - вот цель, которую мы должны преследовать с обеих сторон [Durkheim, 1898, pp. ii-iii].
При прочтении этого текста сегодня, почти сто лет спустя, не могут не приковать внимание две вещи. Во-первых, что один из признанных отцов современной социологии на первых же страницах главного созданного им журнала предвосхищал неизбежное слияние социологии и истории в единую дисциплину. Во-вторых, что сто лет спустя этого еще не случилось. Ошибался ли Дюркгейм, полагая, что "судьба" социологии и истории - в единении? Или мы допустили какие-то ошибки на пути к тому, чтобы это предначертание сбылось?
В 1992 г. были опубликованы письма Марка Блока более чем за двадцать лет (1924-1943 гг.), касающиеся его труда о феодальном обществе, к Анри Берру, редактору серии, в которой он должен был появиться. Я давно считаю "Феодальное общество" Марка Блока одной из великих социологических работ XX в. И в то же время это книга, которая вряд ли когда-либо появится в списке литературы по курсу социологии. Причина проста: Марк Блок был историк-медиевист, а средневековая Европа кажется темой, весьма отдаленной от непосредственных интересов большинства социологов. Тем не менее, читая Блока, понимаешь, что его образ самого себя был весьма "социологичен". Например, он говорит об этой книге:
Я попытался, несомненно, впервые проанализировать тип социальной структуры во всех ее взаимосвязях. Возможно, я не преуспел. Но верю, что попытка стоила того и книга интересна именно этим" [Bloch, 1992, р. 96].

Действительно, Блок был настолько "социологичен", что когда Анри Берр предложил сделать рекламное объявление для книги, Блок настоял на добавлении, что книга предназначена "au service d'une science tresore" ?дословно: для служения драгоценной науке (франц.)? [Ibid, p. 125]. Это нелегко перевести. Мне кажется, что Блок имел в виду свое намерение представить книгу как имеющую высокую научную обоснованность.
Я рассказываю эту историю о Блоке не для того, чтобы петь ему хвалу, и даже не для того, чтобы побудить вас прочитать его (впрочем, конечно, и для этого, если вы не читали), а для того, чтобы отметить комментарий, который он дает в этих письмах об отношении между историей и социологией как дисциплинами. В 1928 г. он написал Берру письмо, где выразил сожаление по поводу узости концепции истории, которой придерживаются столь многие историки и с которой согласны столь многие социологи. Затем он говорит о социологах:
Их великой ошибкой, на мой взгляд, было стремление построить свою "науку" рядом и над историей, а не реформировать историю изнутри [Ibid, p. 52].
Вот это уже действительно пища для размышления о наследии социологии. Не совершили ли мы великую ошибку, не пытаясь реформировать историю изнутри? Не следовало ли Дюркгейму скорее сотрудничать со своим младшим французским современником и историком Анри Берром, нежели работать отдельно от него? Какие результаты могло бы дать соединение этих сил?
Я не большой сторонник противоречащих фактам вопросов. Они являются в лучшем случае провокациями. Что важно, так это объяснить, что же действительно произошло. А случилось, как мы знаем, то, что в период между 1850 и 1945 гг. история утвердилась прежде всего как идиографическая дисциплина, посвященная "прошлому", в то время как социология (наряду с экономической и политической науками) утвердилась как в большей степени номотетическая дисциплина, использующая почти исключительно данные из "настоящего". Начиная с 1945 г. раздаются многочисленные голоса представителей обеих дисциплин, поощряющие сближение - обычно под рубрикой "междисциплинарности". Сам термин "междисциплинарность", однако, предполагает наличие двух интеллектуально отдельных дисциплин, сочетание которых может производить полезное знание. Это не предполагает того, о чем Дюркгейм писал в 1898 г.: "Как только история начинает сравнивать, она становится неотличимой от социологии".
Я лично согласен с Дюркгеймом. И как я не могу себе представить, что какой-либо социологический анализ может иметь силу без помещения данных внутрь исторического контекста, точно так же я не могу себе представить, что можно проводить исторический анализ без использования концептуального аппарата, который мы назвали социологией. Но если это так, уместно ли вообще говорить о двух отдельных дисциплинах? Это кажется мне одним из первостепенных вопросов, стоящих перед нами, когда мы обсуждаем будущее социологии и социальных наук в целом в XXI в.
ЛИТЕРАТУРА
Bloch М. Ecrire La Societe Feodale: Lettres Henri Berr, 1924-1943: Correspondance etablie et presentee par Jacqueline Pluet Despatin. Paris: IMEC, 1992.
Durkheim E. Preface // L'Annee Sociologique, I (1896-1897). Paris: Felix Alcan, 1898.



А. В. Коротаев2
ОБЪЕКТИВНЫЕ СОЦИОЛОГИЧЕСКИЕ ЗАКОНЫ И СУБЪЕКТИВНЫЙ ФАКТОР
Суть концепции, до сих пор занимающей у нас господствующее положение, может быть изложена, на мой взгляд, следующим образом:
Функционирование и развитие социальных организмов определяются объективными социологическими законами. Раз эти законы объективны - значит, существуют они независимо от нашего сознания, наших желаний, устремлений и т. д. Если уж объективные социологические законы толкают общество в определенном направлении (например, обусловливают закономерную смену формацией В формации А), то именно в этом направлении общество и пойдет - даже если мы этого совершенно не хотим и делаем все возможное, чтобы предотвратить подобную социальную трансформацию.
Концепция эта, на мой взгляд, по сути своей фаталистична, хотя фатализм ее, конечно, далеко не абсолютен. Так, допускается, что, преследуя свои сознательно поставленные цели, различные социологические субъекты (отдельные индивиды, группы, партии, правительства и т. д.) могут оказать заметное влияние на ход закономерного процесса социального развития - они могут его замедлить, ускорить, повернуть на какое-то время вспять, даже прекратить его (уничтожив человечество, вероятность чего в рамках данной концепции, как правило, не отрицается). Социологические субъекты, наконец, могут драматическим образом видоизменить форму протекания данного процесса, сколь угодно сильно повлиять на внешний его характер. Но существо процесса социального развития остается прежним в любом случае: человечество может двигаться, по сути дела, лишь в одном направлении (хотя и с некоторыми частными вариантами): от первобытнообщинной формации через рабовладение, феодализм и капитализм - к коммунизму. Некоторые сторонники рассматриваемой концепции могут, впрочем, вносить в данную схему и определенные (но несущественные в этом контексте) модификации: добавлять новые стадии (азиатский способ производства), исключать другие (рабовладельческая формация, коммунизм), устраняя какие-то, наиболее бьющие в глаза, недостатки схемы; эти модификации существа концепции, естественно, не меняют. При благоприятных условиях некоторые общества могут "перепрыгнуть" через некоторые ступени лестницы социального развития (и определенные сознательные действия определенных социологических субъектов могут им в этом заметно помочь). Но существо закономерного процесса общественного развития при этом никто изменить не может.
Противоречие данной концепции фактам реальной человеческой истории, на мой взгляд, вполне очевидно; но этого никак нельзя сказать об объективных социологических законах, существование которых этими фактами в целом подтверждается. Однако действительно ли признание существования объективных социологических законов предполагает и признание по существу фаталистической концепции общественного развития? Действительно ли у этой концепции нет иной альтернативы кроме волюнтаристических подходов? Действительно ли объективный, от нашей воли не зависящий характер социологических законов означает, что общество может развиваться лишь в направлении, этими законами определяемом, независимо от всех наших желаний и стремлений?
2
Обобщенная формулировка любого объективного причинно-следственного закона может быть изложена приблизительно следующим образом: при определенных условиях (С) определенная причина (А) приводит к определенному следствию (В). Сами эти законы в силу их объективности от нашей воли не зависят: хотим мы этого или не хотим, но если данный закон верен, то вполне независимо от всех наших желаний и действий, предпринимаемых для их осуществления, причина А при условии С приведет именно к следствию В, но никак не Д или Е. Однако из этого, конечно же, неправильно делать вывод о том, что если А налицо, а условия С должны скоро сложиться, то нам не остается ничего другого как ждать В, а еще лучше подгонять его появление. Да, при условиях С причина А приведет к следствию совершенно независимо от нашей воли, но вот эти самые условия от нее, как правило, хоть в какой-то степени да зависят; и, изменив условия, мы можем добиться того, что та же причина А приведет не к В, а как раз к Д или Е. От этого, отмечу, рассматривавшийся объективный закон не станет менее объективным.
Возьмем для примера какой-нибудь объективный физический закон, например, закон Бойля-Мариотта. Закон этот вполне объективен - т. е., хотим мы этого или не хотим, но сокращение объема идеального газа, например в 2 раза, приведет к возрастанию его давления в те же 2 раза (при соблюдении, естественно, определенных условий - например, при неизменном молекулярном количестве газа, сохранении на неизменном уровне температуры и т. д.), и ничего мы здесь поделать не можем. Но вот вполне реальная ситуация: объем газа, по своим характеристикам близкого к идеальному, резко сокращается (например, в результате того, что поршень в некоем герметичном цилиндре неудержимо идет вниз). Вот он сократился в 5, в 8 раз, скоро эта цифра достигнет 10; давление газа соответственно вырастет приблизительно в те же 10 раз (приблизительно, ибо газ в цилиндре у нас все-таки, естественно, не идеальный, да и полное соблюдение других условий действия закона нереально). Допустим, цилиндр на такое давление не рассчитан и вот-вот должен взорваться. По логике некоторых наших обществоведов, технику, обслуживающему данный цилиндр, не остается ничего другого, как развести руками и сказать: "Ну куда ж нам, простым смертным, против объективного закона природы? Если уж по закону выходит, что цилиндр взорвется - значит, точно взорвется. Ведь закон-то объективный, и от меня он никак зависеть не может". После таких слов нашему технику, по-видимому, не остается ничего другого, как готовиться тем или иным образом к взрыву. Вполне очевидно, что ни один нормальный техник (даже если он и не знает, что такое закон Бойля-Мариотта и "объективность" - хотя, может быть, в какой-то степени и благодаря этому?) так не поступит. Скорее всего, он все-таки приоткроет клапан и выпустит из цилиндра часть газа (по-видимому, даже не отдавая себе отчет в том, что этим он нарушает одно из основных условий действия закона Бойля-Мариотта - постоянство молекулярного количества газа в ходе изменения его объема) или, если это невозможно, постарается, например, его тем или иным образом быстро охладить (что, впрочем, технически слабо осуществимо), опять-таки, по-видимому, не представляя, что этим он как бы противопоставляет одному объективному закону - другой (закон Шарля - закону Бойля-Мариотта), гласящий, что давление газа тем меньше, чем меньше его температура.

3
Нетрудно заметить, что нечто похожее мы наблюдаем и в сфере действия социологических законов. Возьмем, например, такой вполне объективный социологический закон, как закон стоимости. В соответствии с этим законом, если стоимость товара Х ниже его цены, то цена его при определенных условиях (равенство спроса и предложения и т. д.) должна упасть и прийти в соответствие с его стоимостью. Значит ли это, что, если цена Х заметно превышает его стоимость, социологическому субъекту не остается ничего иного, как ждать падения данной цены? Очевидно, что это не так. Зачастую в подобных случаях сохранить цену по-прежнему высокой при по-прежнему низкой стоимости (или даже несколько ее увеличить) оказывается вполне в силах того или иного социологического субъекта (правительства, корпорации и т. д.). Для этого достаточно определенным образом воздействовать на условия протекания процессов, регулируемых законом стоимости, например, искусственно воспрепятствовать возрастанию предложения данного товара на данном обособленном рынке или, еще лучше, сократить это предложение. И история знает немало примеров того, как различным правительствам, корпорациям и т. д. удавалось в течение долгих промежутков времени поддерживать вполне ощутимые разрывы между ценой и стоимостью тех или иных товаров. Но означает ли это, что, например, средневековому правительству, в течение долгого времени успешно поддерживавшему гигантский разрыв между ценой и стоимостью соли, удалось отменить закон стоимости? Конечно, нет. И данное средневековое правительство (не подозревая о существовании данного закона, но вполне успешно ему "противодействуя") ощущает его воздействие буквально на каждом шагу. Стоит ему еще повысить цену на соль, и вот уже нужно принимать дополнительные меры для уничтожения подпольного производства соли, для воспрепятствования ее контрабандному вывозу и т. д. А вот если необходимость в поддержании столь высокой цены отпадет, то снизить ее данному правительству будет проще простого. Закон стоимости как бы задает некое поле (назовем его "полем вероятности"), в пределах которого в одном направлении социологическому субъекту двигаться трудно (повышение цены при сохранении прежней стоимости товара), в другом - еще труднее (повышение цены при падении стоимости) и при этом чем дальше, тем все труднее и труднее; в третьем - легче (повышение цены при повышении стоимости), в четвертом - еще легче и т. д.
История "взаимоотношений" закона стоимости и государства, между прочим, показывает, что для того, чтобы удачно "противодействовать" объективному социологическому закону, даже не обязательно его знать. Науку социологию в определенной степени и в определенных пределах может вполне успешно заменять социологическое искусство.
4
Нечто подобное можно сказать и о действии объективных законов общественного развития в целом. Их фаталистическая интерпретация имеет некоторый смысл лишь в рамках однолинейных моделей социологического развития. Но как раз оправданность подобных моделей и вызывает наибольшие сомнения. Действительно, линия - одномерна. Значит, о линии развития можно говорить, по-видимому, только в том случае, если используется только один одномерный критерий, только один однозначный показатель, только одно измерение (что вряд ли плодотворно)3, либо учитывается группа одномерных показателей, между которыми наблюдается абсолютно жесткая корреляция, или, другими словами, группа показателей, находящихся в функциональной зависимости друг от друга. Можно, например, попытаться вслед за Гегелем взять в качестве подобного критерия критерий человеческой свободы. Спору нет, критерий этот чрезвычайно важен. Действительно, и на мой взгляд, общество А, где люди заметно менее свободны, чем в обществе Б, не может считаться более высокоразвитым, даже если оно превосходит его по всем остальным показателям. Вместе с тем далеко не очевидно, что, исходя из этого показателя, можно построить убедительную однолинейную модель социальной эволюции.
Очевидно, что афинский гражданин V-IV вв. до н. э. был заметно более свободен, чем, скажем, любой из подданных Ким Ир Сена. Но можно ли на основании этого утверждать, что современная Северная Корея находится на ступени развития более низкой, чем классические Афины? Что реальной перспективой прогрессивной эволюции данного общества является переход к античной модели социальных отношений? Вряд ли и сторонники вышеназванного подхода дадут утвердительные ответы на подобные вопросы. Уже этот простой пример довольно отчетливо показывает, что одного-единственного показателя, даже такого важного, как человеческая свобода, недостаточно для оценки уровня развития того или иного общества. Необходимо учитывать и какие-то иные показатели - культурные, политические, социально-экономические и даже технико-экономические (уровень развития материальных средств производства и коммуникаций и т. п.).
Или возьмем, например, Китай эпохи Цинь Ши-Хуанди. Китайцы этой эпохи (особенно если абстрагироваться от исконных обитателей царства Цинь) были несвободны в большей степени, чем в любой из предшествующих периодов.
Тогда становление империи Цинь было шагом назад? Но куда? Ведь до-цинский Китай такой несвободы не знал. Может быть, первобытности? Но и первобытные люди отнюдь не были несвободны до такой степени - достаточно познакомиться с несколькими полученными в результате полевых исследований описаниями реальной жизни первобытных сообществ, чтобы понять, что рассуждения некоторых философов о "тотальном рабстве" первобытных людей никак нельзя признать обоснованными. Первобытные люди во многих отношениях были заметно свободнее подданных более поздних деспотических режимов. Да и в любом случае рабство у традиции и рабство у деспота отнюдь не одно и то же. Можно быть рабом традиции, будучи вполне свободным от любой деспотической политической власти (и наоборот). Данное обстоятельство заставляет вспомнить о вполне реальной нетождественности внешней и внутренней свободы. Отнюдь не тождественны свобода политическая и свобода экономическая и т. п. Уже на данном уровне анализа становится очевидной многомерность "критерия свободы".
Есть и еще одно существенное для нас обстоятельство. Увеличение свободы одной категории людей может сопровождаться заметным уменьшением свободы другой категории. Так, российские дворяне при Екатерине II были, вне всякого сомнения, существенно свободнее, чем в начале XVIII в. И это явилось очевидным прогрессом. Но помещичьи крестьяне к концу того же периода оказались менее свободными, чем в его начале. А для подобного социального процесса в нашем историко-социологическом лексиконе, между прочим, и слова-то подходящего нет. Ведь это же не регресс, не шаг назад к чему-то тому, что уже было. Ведь помещичьи крестьяне никогда до того не были так несвободны, как в правление Екатерины II4. Но и прогрессом назвать это движение вряд ли кто-то решится (с чем-то подобным мы уже сталкивались выше на примере становления империи Цинь Шихуанди), тем более что речь идет о прогрессе по "критерию свободы".
В результате описать движение только России в XVIII в. даже по одному показателю в виде восходящего (или нисходящего) развития по некой линии оказывается просто невозможным уже по одному рассмотренному выше обстоятельству. Существенно и то, что "критерий свободы" оказывается на поверку крайне многомерным. Это даже не критерий, а система критериев, группа показателей, между которыми хотя и наблюдается заметная корреляция, но она не столь уж жесткая, и в любом случае она достаточно далека от функциональной зависимости. Таким образом, работая даже с одним "критерием свободы", невозможно построить обоснованную однолинейную модель социальной эволюции. Но, как было показано выше, и одной лишь этой группой критериев ограничиваться исторической социологии никак нельзя.
Однако в действительности, похоже, нет никаких оснований говорить о том, что реальные показатели общественного развития находятся в функциональной зависимости друг от друга, что определенный сдвиг по одному из показателей общественного развития (например, в сфере экономики) обязательно предполагает какой-то строго определенный сдвиг по показателю другой сферы (например, политической). Так, например, переход к производству железных орудий в разных условиях мог привести к самым разным сдвигам по другим показателям: у зулусов, например, во многом его результатом явилось завершение становления раннеклассового общества и образование государства, а в районе Заале - Варты (Центральная Европа) - наоборот, ослабление социально-экономического неравенства, эгалитаризация общества5. Это, естественно, не значит, что развитие по разным социологическим показателям идет совершенно независимо друг от друга, что все направления развития равноценны, что объективных законов соответствия общественного сознания общественному бытию, надстройки - базису, производственных отношений - производительным силам и т. д. не существует.
Свободны ли люди в выборе той или иной общественной формы? Отнюдь нет. Возьмите определенную ступень развития производственных сил людей, и вы получите определенную форму обмена и потребления. Возьмите определенную ступень развития производства, обмена и потребления, и вы получите определенный общественный строй, определенную организацию семьи, сословий или классов, - словом, определенное гражданское общество. Возьмите определенное гражданское общество, и вы получите определенный политический строй6.
На мой взгляд, фактический материал, накопленный общественными науками за сто с лишним лет, в целом показывает, что во многом Маркс был прав. Действительно, несомненно существует определенная зависимость одних социологических показателей от других, но весь вопрос в том, каков характер этой зависимости. Следует ли понимать ее как функциональную, т. е. исходить из того, что, например, какому-то уровню развития материальных производительных сил соответствует какой-то один строго определенный тип производственных отношений, определенному типу базиса - строго определенная надстройка и т. д.? По существу, именно так, как правило, и понимаются у нас объективные социологические законы соответствия, явное же противоречие подобного понимания известному в настоящее время фактическому материалу, неспособность такого подхода объяснить данный материал порождают тенденцию к фактическому отказу от признания существования подобных социологических законов, что, на мой взгляд, также не оправданно. Все дело в том, что объективные социологические законы соответствия несомненно существуют, но проявляют они себя в виде не слишком жесткой корреляции, а в виде функциональной зависимости. Разные социологические показатели, конечно же, не могут произвольно сочетаться друг с другом, но также невозможно выстроить и некую линию (лестницу) единственно возможных сочетаний. В действительности одной ступени развития, например, материальных производительных сил, как правило, соответствуют несколько возможных вариантов производственных отношений (но с разной вероятностью).
Возьмем для примера первый из обозначенных Марксом в вышеприведенной цитате социологических законов соответствия, точнее, один из его аспектов. Так, средневековые общества "Большой Ойкумены" (пояс развитых цивилизаций Евразии и Северной Африки) находились на принципиально одной ступени развития материальных производительных сил7. Но в этих обществах мы находим, скажем, достаточно разные формы связи специализированного ремесла с земледелием, от почти полного господства товарно-рыночных форм в некоторых западно-европейских обществах (Северная Италия, Нидерланды и т. п.) до преобладания государственно-редистрибутивных форм (например, в городском ремесле фатимидского Египта) или общинно-реципроктных (в "сельском секторе" Северной Индии)8. Это не значит, что интересующего нас закона не существует, но проявляется его действие именно в виде не слишком жесткой корреляции: чем выше уровень развития материальных производительных сил, тем выше вероятность того, что товарно-рыночные формы будут иметь большее значение. Для того чтобы убедиться в существовании такой корреляции, достаточно сопоставить развитые средневековые общества Востока и Запада с архаическими раннеклассовыми обществами (Китай эпохи Западного Чжоу, Полинезия, доколониальная тропическая Африка, западно-европейский гельштат - первая половина I тыс. до н. э. и т. п.)9.
Или, например, основная масса европейских цивилизаций I тыс. до н. э.- начала II тыс. н. э. обладала материальными производительными силами принципиально одной ступени развития. Однако этой ступени здесь оказались соответствующими такие разные типы производственных отношений, как античный, рабовладельческий10, натуральный вольнокрестьянский, крепостнический, вольноарендный, мелкотоварный и т. д. Это не означает, естественно, что любому уровню развития материальных производительных сил может соответствовать любой способ производства. В действительности, одному уровню развития материальных производительных сил соответствуют несколько способов производства, но с разной вероятностью. В интересующем нас отношении объективные социологические законы обусловливают лишь то, что при данном уровне развития производительных сил для социологического субъекта (например, политической партии) добиться утверждения экономического строя А оказывается крайне сложным, Б - еще сложнее, а В - вообще едва ли возможным; вот добиться Г - уже легче и т. д.
В целом, утверждение о том, что люди несвободны в выборе той или иной общественной формы, не представляется до конца точным. Точнее было бы, видимо, сказать, что свобода эта заметно ограничена, и ограничена она прежде всего объективными социологическими законами.
Чем точнее мы сможем измерить те или иные социологические показатели, тем больше возможных вариантов развития мы сможем рассчитать. В пределе мы получим некое многомерное пространство-поле (измерениями которого служат показатели общественного развития), каждой точке которого (в реальности, конечно, зоне, а не точке) будет соответствовать определенное значение вероятности подобного варианта. Модель подобного "поля вероятности" и служила бы, на мой взгляд, вполне адекватной моделью воздействия объективных социологических законов на ход общественного развития.
Итак, при рассмотрении воздействия объективных социологических законов на общий ход социологического развития складывается такое впечатление, что действие это, по сути дела, ограничивается как бы заданием некого "поля вероятности" таким образом, что движение общества при данных условиях в одних направлениях (из зон "разреженной" вероятности в сторону зон с вероятностью более "плотной") оказывается более вероятным, в других - менее и т. д. На субъективном уровне это проявляется в том, что добиться движения общества в одном направлении окажется проще, в другом - сложнее и т. д.; при этом по мере того, как мы добиваемся перемещения общества в сторону зон со все менее плотной вероятностью, дальнейшее наше продвижение, хотим мы этого или не хотим, будет все более затрудненным (в этом и проявляется действие объективных социологических законов), но положение наше никогда не станет абсолютно безнадежным11.
Конечно, можно вычислить и зоны принципиально невозможных событий, но от зон возможных событий их отделяют не непроходимые грани, а опять-таки протяженные пограничные зоны, на пространстве которых плотность вероятности лишь постепенно снижается до нуля, так что при продвижении в сторону зон принципиально невозможных событий никогда нельзя сказать, что дальнейшее продвижение вперед принципиально невозможно: просто каждый новый шаг в подобном направлении будет даваться со все большим трудом, становясь все менее и менее вероятным.

5
Избежать многих ошибок при изучении объективных социологических законов развития, на мой взгляд, может помочь учет многозначности такого широко используемого в этой области термина, как "соответствие". Если разобраться, слово это употребляется в двух достаточно разных значениях, которые могут быть приблизительно переданы понятиями "наилучшим образом подходить" и "сопутствовать". Между тем, многозначность этого понятия у нас зачастую игнорируется и считается само собой разумеющимся, что если какой-то тип производственных отношений чаще всего сопутствует такому-то типу материальных производительных сил (соответствие II), то именно такой тип производственных отношений при данных обстоятельствах обеспечивает наилучшие условия для общественного развития (соответствие I). Но, по-видимому, одно из другого никак не вытекает; более того, поскольку общественное развитие представляет собой естественноисторический процесс, постольку наиболее распространенный при данном уровне и характере развития производительных сил тип производственных отношений, как правило, не обеспечивает максимально благоприятных (как, впрочем, и максимально неблагоприятных) условий для общественного развития, или, другими словами, вероятность совпадения первого и второго соответствий стремится к нулю.
Нельзя здесь не учитывать и того, что "уровень общественного развития" - величина крайне многомерная, охватывающая ряд важных показателей, не находящихся в функциональной зависимости друг от друга. С этим моментом тесно связано и то, что "соответствие I" само оказывается многомерным: один общественный строй при данном типе производительных сил лучше всего обеспечивает их развитие. Впрочем, и такое "узкое" соответствие может быть различным: ведь в данных условиях один тип производственных отношений может обеспечивать наиболее быстрое развитие орудий труда, второй - умений и навыков самого работника и т. д., третий - гармоничное, всестороннее развитие человеческой индивидуальности, четвертый - совершенствование военной организации, пятый - наиболее вероятное выживание социального организма в случае обострения экологической ситуации и т. д. (Кстати, четвертая группа показателей - "военная" - здесь может показаться несопоставимой по важности с первыми двумя. Однако в реальности эту группу показателей необходимо обязательно учитывать как в силу ее определенной автономности, так и в силу того, что на значительных отрезках человеческой истории большее распространение при данном уровне развития производительных сил имел шансы получить как раз тот общественный строй, который обеспечивал более быстрое наращивание и эффективное использование именно военного потенциала. Прогресс по иным показателям зачастую имел место в этом плане лишь постольку, поскольку он обеспечивал развитие именно по "военной" группе показателей.)
Способ производства, обеспечивающий при данных условиях, например, наиболее быстрое экономическое развитие, как правило (а точнее - практически никогда), не тождествен типу производственных отношений, обеспечивающему наиболее гармоничное развитие человеческой индивидуальности (то же самое, по-видимому, относится и к развитию по другим социологическим параметрам - политологическим, культурологическим и т. д.). Ни тот, ни другой не имеют реальных шансов получить наибольшее распространение. Подобными шансами, как правило, обладает общественный строй с оптимальным, с такой точки зрения, набором характеристик, значения которых по ведущим показателям будут, естественно, отличаться от максимальных. Так, античный способ производства обеспечивал уникально большие возможности для развития индивидуальности, по крайней мере, гражданина полиса - человека, труд которого составлял основу производства (как духовного, так и материального) при данной общественной форме (хотя, на мой взгляд, нет никаких оснований для того, чтобы утверждать, что этот способ производства обеспечивал здесь максимальные возможности). Вместе с тем он характеризовался значительно более медленными темпами развития материальных производительных сил, чем рабовладельческий способ производства (тот скачок, который совершило римское рабовладельческое сельское хозяйство во II в. до н. э. - I в. н. э., был, по-видимому, уникальным в поиндустриальней истории человечества12; однако, на мой взгляд, нет достаточных оснований считать, что рабовладельческий способ производства обеспечивал максимально возможные при данном уровне темпы экономического роста). И оба данных способа производства, обеспечивавшие наивысшие, по крайней мере из известных, показатели на данной ступени развития материальных производительных сил, получили крайне ограниченное распространение (даже несмотря на широкую территориальную экспансию носителей этих способов производства).
6
Необходимо, по-видимому, также отказаться и от представлений о "моральной", так сказать, окрашенности объективных социологических законов. Ведь ситуация у нас в этом плане получается в буквальном смысле чудесная: мало того, что законы общественного развития всесильны (в такой степени, что общество независимо от нашей воли идет как раз в том направлении, в каком они его толкают), но ведь к тому же получается, что эти объективные, совершенно безразличные к нашим желаниям законы толкают нас именно туда, куда нам, если разобраться, как раз и надо. Объективно, независимо от нашей воли естественноисторический процесс общественного развития чудесным образом складывается именно так, как нам, если разобраться, и требуется. И хотим мы этого или не хотим, но попадем мы именно туда, куда нам и надо (хотя, может быть, мы не отдаем себе в том отчета)13.
На самом же деле объективные социологические законы, естественно, совершенно безразличны к нашим желаниям, им, конечно же, нет дела до наших представлений о добре, зле и т. п. Законы общественного развития проявляют себя как вполне слепая сила, которая тащит общество не в хорошую и не в плохую сторону, а именно туда, куда она его тащит. Вероятность полного совпадения обуславливаемого действием объективных социологических законов направления наиболее вероятного (при нейтрализации действия субъективного фактора) движения общества и идеального вектора его наиболее благоприятного движения, строго говоря, стремится к нулю (вне зависимости от того, что мы рассматриваем в качестве критериев общественного прогресса). В реальности возможно (хотя, впрочем, маловероятно) сколь угодно близкое сближение двух данных направлений, но нет особого смысла на это рассчитывать именно в силу малой вероятности подобного варианта развития событий. Необходимо отметить и то, что, по-видимому, столь же вероятен и прямо противоположный вариант - близкое сближение вектора наиболее вероятного движения с направлением наименее благоприятного развития (впрочем, подобный вариант так же маловероятен, как и первый). В любом случае из того факта, что объективные социологические законы толкают общество в определенном направлении, неправильно делать вывод о том, что именно в этом направлении нам и нужно идти. Вполне возможна и такая ситуация, что социологическому субъекту следует добиваться движения общества в прямо противоположном направлении. Задача эта, естественно, крайне трудная, но не бессмысленная, не абсолютно безнадежная. Другими словами, иногда имеет смысл идти, так сказать, "наперекор" социологическим законам, против течения. Ждать, что объективные законы общественного развития сами вытащат общество туда, куда нам нужно, вряд ли имеет смысл (хотя, конечно, определенная вероятность такого развития событий всегда имеется, но уж очень она мала). В реальности то направление, куда тянут общество объективные социологические законы, никогда не может нас полностью устроить, и в наших силах добиться того, чтобы общество пошло в направлении, более близком к желательному для нас.

7
Из сказанного, между прочим, вытекает и то, что общественный строй, обеспечивающий максимальные возможности для всестороннего развития человеческой индивидуальности, полную ликвидацию социального угнетения и т.д., не может явиться результатом естественноисторического процесса, результатом действия объективных законов общественного развития (хотя, конечно, корректнее было бы сказать, что вероятность этого столь мала, что вряд ли даже есть смысл принимать ее всерьез). Кстати, возможность становления подобного общества в не столь отдаленном будущем появилась еще и потому, что общественное развитие в настоящее время все больше утрачивает черты естественноисторического процесса.
Впрочем, история нашего века дает и убедительные примеры того, к каким: трагическим результатам могут привести попытки превратить социальную эволюцию в искусственный процесс14. Поэтому оптимальным следовало бы назвать такой вариант, когда общественное развитие осуществляется в качестве сознательно контролируемого и направляемого естественного процесса.
8
Одним из результатов господства в нашей историко-социологической науке однолинейных схем социальной эволюции оказалось (в косвенной форме на это уже обращалось внимание выше) отсутствие в нашем научном лексиконе необходимых терминов для обозначения некоторых вполне реальных составляющих процесса общественного развития. Общества мыслились поднимающимися по некой лестнице социальной эволюции. Общества, конечно, могут и пятиться назад (реакция, регресс), и долго топтаться на одной ступеньке (стагнация, застой), и перепрыгивать через ступеньки (через рабовладение, например, или капитализм). Но главное заключалось в том, чтобы двигаться вперед. Вперед, к новому, небывалому - это хорошо; назад, к старому, уже бывшему - плохо. Таким образом, всякое движение вперед, от старого к новому отождествлялось с благоприятными (непосредственно или в конечном счете) для большинства людей социальными сдвигами и называлось "прогрессом". Прогресс ведь изначально означает лишь "движение вперед", но в вульгарно-эволюционистской социологии слово это приобрело и достаточно определенный смысл "движение от плохого к хорошему", в результате эти два отнюдь не тождественных смысла слились в семантическом поле базового термина вульгарно-эволюционистской исторической социологии.
В то же время очевидно, что все возможные виды социальных изменений невозможно свести лишь к понимаемым таким образом прогрессу, регрессу и одноуровневым сдвигам. В истории нередки и такие движения вперед, от старого к новому, которые характеризуются заметным ухудшением ситуации по любым применяемым ныне критериям социального прогресса (экономическим, политологическим, культурологическим, экологическим, общегуманистическим и т. п.).
Классическим примером этого может служить становление в нашем веке тоталитарных режимов. Так, кажется, никто (кроме, естественно, нацистов) не назовет прогрессивным социальным сдвигом утверждение нацизма в Германии. Но ведь это не был шаг назад, к чему-то тому, что уже было. Тоталитаризм был, несомненно, изобретением именно нашего века. Лишь некоторые доиндустриальные общества (прежде всего империя Цинь) демонстрировали некоторое приближение к этой модели; но свое "полноценное" воплощение она получила лишь в XX в. Тоталитарные режимы XX в. по целому ряду показателей, несомненно, явно ушли далеко вперед по сравнению с любыми "протототалитарными" или "тотальными" системами доиндустриальной эпохи. Их становление явно не было повторением старого. Ни одно общество, например, до того не знало столь развитых и отлаженных репрессивных аппаратов и т. п. Так что движение вперед (без кавычек) к чему-то новому, еще не бывавшему, здесь налицо. Итак, перед нами ни прогресс, ни регресс, и ни одноуровневое движение; но что?
Или рассмотрим, например, усиливающееся на протяжении нашего века загрязнение окружающей среды. И снова очевидно, что мы имеем здесь дело ни с прогрессом, ни с регрессом, движением вспять, к чему-то такому, что уже было. Или вспомним наблюдающийся в процессе развития цивилизации рост числа самоубийств (а ведь это важнейший социологический показатель), на который обратил внимание и подверг тщательному изучению еще Э. Дюркгейм15. И снова те же самые вопросы. Перед нами ни прогресс, ни движение вспять к первобытному состоянию (которое как раз самоубийств-то практически не знало). Можно вспомнить здесь и наблюдавшееся в процессе индустриализации нарастающее отчуждение труда, обеднение народного творчества и многие другие подобного рода социальные сдвиги, которые нельзя назвать ни прогрессом, ни регрессом, ни одноуровневыми изменениями.
При этом достаточно очевидно, что подобные сдвиги в истории отнюдь н редкость. Подобного рода изменения (движение вперед, от старого к новому характеризующееся ухудшением ситуации по каким-либо значимым критериям социального прогресса) можно было бы назвать "антипрогрессом".
9
Реальный процесс социальной эволюции представляет собой единство прогрессивных, регрессивных, одноуровневых и антипрогрессивных составляющих. Одновременно становится и "хуже", и "лучше". При этом поскольку социальное развитие представляет собой естественноисторический процесс, постольку имеется отчетливая тенденция к уравновешиванию прогрессивных составляющих антипрогрессивными. (Прибегая к иной терминологии, можно было бы сказать, что в первобытном человеке были заложены гигантские потенции, при этом как "добрые", так и "злые"; и весь дальнейший процесс исторического развития представлял собой процесс реализации этих потенций - и "добрых", и "злых" одновременно. В результате, в мире росло "количество" и "добра", и "зла" одновременно.) По-своему правыми оказываются и "прогрессисты", и "консерваторы". Ибо утверждение о том, что "раньше было лучше", как правило, так же правильно (или, что почти то же самое, так же неправильно), как и утверждение о том, что "раньше было хуже".
Всякое заметное преобладание прогрессивных составляющих над антипрогрессивными ("положительная девиация") или наоборот ("отрицательная девиация") заставляет предполагать в таких случаях определенную утрату процессом социальной эволюции своих естественноисторических черт (появление заметной положительной или отрицательной девиации в ходе естественноисторического процесса возможно, но не слишком вероятно). Главное не в том, двигаться ли обществу вперед, назад или стоять на месте. Главный вопрос - в каком направлении идти. Не всякое движение вперед, от старого к новому, "прогрессивно". И не всякий возврат к старому плох, "реакционен" (классический пример - возврат Германии к демократическим формам правления после 1945 г.). Главное не в том, чтобы перейти от старых форм к новым, а в том, к каким новым формам мы будем переходить. Все это, конечно, достаточно очевидные вещи, но в том-то и дело, что вещи эти никак не найдут отражения в нашей историко-социологической науке.
Совершенно непонятно, почему единственно правильной следует считать эволюционную модель, представляющую общества карабкающимися по некой одной для всех лестнице социальной эволюции, так что все дело в том, чтобы как можно скорее двигаться вперед (вверх). Заметно более перспективным представляется подход, мыслящий общества двигающимися в неком многомерном поле вероятности, и при этом главное заключается в том, чтобы выбрать правильное направление подобного движения. Общества здесь мыслятся не карабкающимися по одной на всех лестнице, а находящимися на распутье.

10
Из сказанного выше, вытекает, на мой взгляд, и возможность вполне определенного подхода к проблеме становления и эволюции социального субъекта, в данном случае субъекта социальной эволюции, "субъекта истории".
На мой взгляд, имеются определенные основания предполагать, что социальная эволюция на протяжении большей части существования человечества может рассматриваться как вполне естественноисторический процесс, где роль субъективного фактора была сравнительно невелика. Действительно, эволюция первобытных обществ, становление ранжированных и ранних стратифицированных обществ, эволюция ранних политических систем (становление простых, а затем и сложных вождеств, ранних государств), генезис и эволюция ранних цивилизаций могут быть вполне адекватно поняты как процессы, идущие под воздействием почти одних лишь объективных законов и факторов.
11
Конечно, социальный субъект в интересующем нас здесь плане (в виде отдельных индивидов и групп индивидов, сознающих наличие у них собственных интересов, нередко отличных от общих, и прилагающих сознательные усилия для их достижения) появляется, по-видимому, вместе со становлением человека современного биологического вида16. Но на ранних стадиях социальной эволюции действие субъективного фактора заметного отпечатка на нее, видимо, не накладывало.
С одной стороны, казалось бы, уже в первобытном обществе деятельность того или иного индивида, проявление его субъективных качеств могли на какой-то период привести к некоторому изменению соответствующего социального организма.
Достаточно показательны здесь данные по неэгалитарным первобытным сообществам австралийцев.
Вот, например, история главы
одной из общин племени маунг... Его имя было Мандьюрбур, а прозвище Воин. Он предводительствовал воинами своей общины во всех сражениях, и ни одно из них не было проиграно. При жизни Мандьюрбура люди его общины считались непобедимыми. На земле этой общины проводились главные религиозные обряды маунг и некоторых соседних племен. На этих обрядах по традиции должно было присутствовать очень много людей с побережья и близлежащих островов. Но Мандьюрбур не терпел, чтобы кто бы то ни было из посторонних вступал на территорию общины без его разрешения и требовал, чтобы каждый участник обрядов обращался к нему лично за таким разрешением. Всех, кто без его позволения случайно или сознательно пересекал границы общины - будь то старик или женщина, мужчина-воин или мальчик, он собственноручно убивал... Члены его собственной общины боялись Мандьюрбура и стремились не вызывать его недовольства. Властвовал Мандьюрбур очень долго и умер стариком. Его кости поместили в особую пещеру и хранили как драгоценную реликвию. Люди из соседних общин приводили своих детей, чтобы показать им кости "великого человека". Пока Мандьюрбур был жив, его община постоянно враждовала и воевала со всеми окружающими общинами: после его смерти при последующих предводителях отношения с соседями наладились и приняли мирный характер17. (Выделено мною. - А. К.)
Нужно отметить, что в целом "австралийские нормы предоставляют главам общин... довольно ограниченные полномочия"18, власть их, как правило, довольно слаба. Тем более интересна здесь другая "австралийская история" - история главы диери пинару-пинару Ялины-пирамураны:
Своего выдающегося и знаменитого далеко за пределами племени отца Ялина-пирамурана... затмил еще в молодости. Его боялись и соплеменники, и иноплеменники; однако никто из аборигенов не отзывался о нем дурно, все говорили о нем с почтением и восхищением.
Сделавшись пинару-пинару, Ялина-пирамурана добился такого положения, при котором все его решения принимались без возражений. Ни родные братья, ни другие авторитетные мужчины, которые были старше его по возрасту, не отваживались противиться его воле. Он возглавлял советы глав общин диери, под его руководством строились отношения диери с соседними племенами. Влияние Ялины-пирамураны простиралось на 100 миль от мест расселения диери. Просьбы и предложения его посланников редко встречали отказы даже в столь удаленных группах аборигенов. Отовсюду ему посылали подарки...
...Он единолично выносил решения о наказании нарушителей религиозных предписаний и других правил поведения, занимался разрешением споров и конфликтов между соплеменниками. В отличие от многих других австралийских лидеров, Ялина-пирамурана вмешивался в ссоры мужчин, вызванные соперничеством из-за женщин, при этом, действуя вразрез с традиционными нормами аборигенов, он разлучал мужей и жен или женихов и невест, не испытывавших привязанности друг к другу, и соединял любовников19.
А. Хауит, хорошо знавший Ялину-пирамурану лично, не без оснований утверждает, что этот человек был "необычайно одаренным и властным, а потому исключительно влиятельным"20.
А. Кнабенханс заключает посвященный главам общин раздел своей книги таким афоризмом: "должность главы - ничто, его личность - все"21. Действительно, реальное положение австралийского лидера во многом зависело от его личных качеств. Сама по себе "должность" или сами по себе полномочия главы группы отводили человеку весьма скромную роль22. И после смерти выдающихся ранних политических лидеров, при их менее выдающихся и более слабохарактерных преемниках все, как правило, возвращалось на круги своя. Так что есть все основания утверждать, что возникавшие время от времени в непосредственной связи с действием субъективного фактора тенденции к появлению более политически централизованных и социально стратифицированных систем так и не получили в Австралии сколько-нибудь устойчивой реализации23.
Вероятно, уже здесь оказывается в некоторой степени применимой предложенная выше модель. Можно сказать, что и в австралийских условиях объективная ситуация лишь задает некое поле вероятности, в пределах которого данному субъекту добиться одних целей проще, других - сложнее, а третьих - почти невозможно. Другими словами, для того, чтобы стать временным политическим лидером рыхлого объединения нескольких общин, в большинстве районов Австралии нужны несравненно более выдающиеся задатки, чем в большинстве сообществ Новой Гвинеи (и поэтому подобных образований в первой было заметно меньше, чем во второй). Иными словами, человек с задатками, необходимыми для создания подобного образования в Австралии, мог бы вполне рассчитывать стать создателем устойчивого вождества на некоторых островах предколониаль-ной Полинезии или даже основателем раннего государства, скажем, в поясе Южных Саванн в Африке XIX в. (и наоборот). При этом есть некоторые основания предполагать, что в неэгалитарных первобытных обществах (большинство австралийских сообществ относилось именно к их числу) подобного рода действие субъективного фактора эволюции было более заметным, чем в первобытных эгалитарных сообществах24. Существенное значение при этом имеет то обстоятельство, что нет достаточных, на мой взгляд, причин утверждать, что первобытные эгалитарные общества обязательно более архаичны по сравнению с первобытными неэгалитарными социальными организмами. Наиболее впечатляющей характеристикой ряда первобытных эгалитарных обществ (например, хадза в Восточной Африке) является то, что они выглядят даже более эгалитарными, чем большинство сообщества приматов25. Уже это заставляет предполагать, что, например, достаточно развитые и крайне эффективные социальные механизмы блокирования любого заметного (и в этом числе естественного) неравенства, замеченные, например, у хадза, не были непосредственно унаследованы ими у самых древних человеческих сообществ, а явились результатом длительной социальной эволюции. Не лишено поэтому некоторого правдоподобия и предположение о том, что некоторым первобытным эгалитарным обществам могли предшествовать, как минимум, несколько менее эгалитарные сообщества.
Вместе с тем уже эти данные заставляют предполагать, что и при изучении самых ранних стадий социальной эволюции было бы неправильно полностью абстрагироваться от действия субъективного фактора. Его действие, на мой взгляд, выражалось в том, что первобытное общество не находилось в каждый данный момент в состоянии полного, абсолютно устойчивого равновесия с практически неизменными основными социальными характеристиками. Его состояние было бы правильнее описать как состояние непрерывной флуктуации около некоего "нормального" состояния. При этом к колебаниям, обусловленным действием объективных экологических факторов, циклических природных процессов (переход первобытной общины от концентрированного состояния в один сезон к дисперсному - в другой, с последующей реконцентрацией и т. п.26), а также к флуктуациям, вызванным сменой благоприятных в хозяйственном отношении лет неблагоприятными и т. п., следует добавить и колебания, вызванные действием именно субъективного фактора (обусловленные, видимо, в конечном счете случайными флуктуациями раскладки в данной общине различных психофизиологических инвариантов и т.п.). Другими словами, случайные колебания с учетом этого (например, появление лиц с ярко выраженными задатками лидера в данном поколении и отсутствие подобных лиц в последующем поколении) приводят к заметным (хотя и не слишком сильным) флуктуациям некоторых существенных социологических характеристик (община становится то менее эгалитарной, то более; то более политически централизованной, то менее; то более воинственной, то менее и т. д.). Таким образом, процесс становления социальной стратификации, строго говоря, невозможно описать просто как постепенный переход от более эгалитарного состояния ко все менее и менее эгалитарному. Скорее следует предполагать, что этот процесс выражается в том, что в благоприятных условиях маятник флуктуации задерживается около одного из полюсов, а затем не доходит полностью до обратного полюса. В конце концов, оказывается возможным смещение центра флуктуации, т. е. изменяется и сама "норма".
12
Итак, имеются некоторые основания предполагать, что уже на самых ранних стадиях социальной эволюции действие субъективного фактора было достаточно существенным, хотя и кардинально менее сильным, чем на более поздних ее стадиях. Основные направления социальной эволюции задавались здесь не им, а объективными социологическими законами и факторами. Именно стихийное появление благоприятных объективных условий и создавало возможность реализации определенных субъективных устремлений определенных социальных субъектов, и процесс социальной эволюции развивался на этих стадиях вполне стихийно, "естественно-исторически". Действие субъективного фактора играло здесь все-таки откровенно второстепенную роль. Основные социальные сдвиги на этих этапах были обусловлены действием совершенно объективных, естественных факторов, и происходили они практически независимо от желаний и настроений людей. Вызванная, по-видимому, глобальными климатическими сдвигами "зоологическая катастрофа" конца плейстоцена (12-10 тыс. лет до н. э.) создает необходимость поиска источников средств к существованию, альтернативных охоте на крупных млекопитающих. В результате адаптации к изменившимся объективным условиям в мезолите развиваются охота на мелких млекопитающих (в том числе при помощи изобретенных тогда же лука и стрел), рыболовство, морской зверобойный промысел, собирательство, в том числе специализированное. Развитие специализированного, а затем и "усложненного" собирательства, вероятно, создает в ряде мест предпосылки перехода к земледелию27. Переход к производящему хозяйству и высшим типам присваивающей экономики ("неолитическая революция") приводят к радикальному повышению производительности земли28, результатом чего оказывается "первая демографическая революция". Связанное с нею радикальное увлечение в ряде мест плотности населения, размеров общины приводит к возрастанию плотности социальных связей, усложнению общественных отношений и постепенно создает все большую необходимость появления все более сложных социальных институтов для их регулирования. Сокращаются расстояния между общинами, усложняются межобщинные отношения. Учащаются столкновения между ними, меняется характер подобных столкновений29. Это и многое другое, вместе взятое, создавало все более благоприятные условия для развития и обособления социальных функций, регулировавших эту усложнявшуюся систему все более плотных социальных связей как внутри общины, так и на межобщинном уровне и т. д.30 Процессы эти, на мой взгляд, можно рассматривать как вполне стихийные, и роль субъективного фактора была здесь откровенно второстепенной. Бытие здесь в конечном счете определяет сознание, и ортодоксальная марксистская схема соотношения объективных социологических законов и субъективного фактора оказывается вполне к этому периоду применимой (хотя и со многими оговорками, учитывающими, например, неоднолинейность социальной эволюции и т. п.).
13
Как представляется, важнейшими предпосылками "нейтрализации" действия субъективного фактора на макроуровне служили следующие обстоятельства.
Темпы социальной эволюции в архаических обществах были довольно низкими. Крупные макросоциологические сдвиги (переход от присваивающего хозяйства к производящему, появление развитой социальной стратификации, централизованных политических систем: вождеств, а затем ранних государств и т. п.) занимали столько времени, что практически не фиксировались сознанием людей. К тому времени, когда общество достигало качественно нового состояния, практически стиралась всякая память о предыдущем качественно ином состоянии. Начинало казаться, что всегда так оно и было, как оно есть сейчас, а главное по-другому "Мы", "люди" (т. е. наш этнос) и жить не могут. Практически безраздельно господствовали "концепции" циклического времени и представление о совпадении "должного" и "сущего". Проблема выбора пути развития, как правило, просто не стояла "на повестке дня", ибо сам факт развития был далеко не очевиден. Социальная эволюция и представляла здесь собой естественноисторический процесс во многом потому, что она, как правило, просто не замечалась людьми, не фиксировалась их сознанием и не становилась предметом их забот и интересов. Выбор путей развития совершался практически без участия людей31, что и позволяет считать социальную эволюцию на этих стадиях вполне стихийной.
14
Ситуация заметно меняется лишь в эпоху цивилизации32. Предпосылками подобной перемены, видимо, можно назвать:
1) общее ускорение темпов социальной эволюции, в результате чего она начинает фиксироваться сознанием людей; они начинают замечать, что сегодня общество уже не то, что было во времена их дедов;
2) совершенствование техники33 производства, переработки, передачи и хранения информации, что также помогает заметить изменение общества с течением времени;
3) естественную неравномерность и многовариантность развития социальных организмов в условиях интенсификации обмена информацией между ними34.
Несмотря на то, что сами представления о реальных направлениях реальной социальной эволюции, как правило, далеки от адекватных, уже и представление о движении мира от золотого века к железному способно было заметно активизировать субъективный фактор.
С данными обстоятельствами, по-видимому, тесно связано и появление представлений о несовпадении "должного" и "сущего". Начинают предприниматься попытки преодолеть этот разрыв, со временем они становятся все более и более организованными. Происходит в некотором роде "институциализация" субъективного фактора. Субъективный фактор, как уже говорилось выше, оказывал, на мой взгляд, определенное воздействие и на эволюцию первобытных и архаических обществ. Но воздействие это было не слишком сильным и прочным и потому, что субъективные действия лиц в одном поколении гасились субъективными действиями (или субъективным бездействием) других лиц в последующем поколении. В итоге результатом действия субъективного фактора в первобытных и архаических обществах и была в основном лишь флуктуация их некоторых существенных (и несущественных) социологических характеристик (что было весьма немаловажно), но к заметной девиации в эволюции данного общества, как правило, это не приводило. Процесс социальной эволюции на макроуровне происходил под действием практически одних лишь объективных законов и факторов, практически вне зависимости от желаний и настроений людей. В результате описанных выше процессов субъективные "отклоняющие" действия отдельных лиц в разных поколениях начинают упорядочиваться. Определенным образом упорядочиваются и действия различных субъектов в каждом поколении. В результате слабеет взаимогасящий эффект действий различных субъектов, все чаще наблюдается эффект резонанса.
Роль субъективного фактора, таким образом, становится все более важной. Она оказывается особенно существенной по мере становления и оформления разнообразных социальных идеалов35, т. е., по сути, идеальных моделей социального устройства, на осуществление которых начинают направляться действия все большего и большего числа людей. Постепенно развиваются и определенные организационные формы, в рамках которых протекает все более и более целенаправленная деятельность по преодолению "разрыва между должным и сущим" (пусть даже этот разрыв после того как он "появился", никому и никогда полностью ликвидировать не удалось). В любом случае можно говорить о превращении субъективного фактора в действительно значимый фактор социальной эволюции. Это и можно назвать "институциализацией субъективного фактора".
15
Со спорадическим действием описанных выше процессов мы начинаем сталкиваться уже в позднеархаических обществах и ранних цивилизациях. Достаточно эффектным примером заметного действия субъективного фактора в доосевых обществах может служить, например, деятельность Эхнатона в Египте. Еще более яркий, на мой взгляд, пример можно найти в Первой книге Царств. К состарившемуся Самуилу приходят "все старейшины Израиля" (1 кн. Царств 8, 4) и просят его: "Поставь над нами царя, чтобы он судил нас, как у прочих народов" (8, 5). На что Самуил отвечает им:
(11) Вот какие будут права царя, который будет царствовать над вами: сыновей ваших он возьмет, и приставит к колесницам своим, и сделает всадниками своими, и будут они бегать пред колесницами его; (12) И поставит их у себя тысяченачальниками и пятидесятниками, и чтобы они возделывали поля его, и жали хлеб его, и делали ему воинское оружие и колесничный прибор его. (13) И дочерей ваших возьмет, чтоб они составляли масти, варили кушанье и пекли хлебы. (14) И поля ваши, и виноградные, и масличные сады ваши лучшие возьмет и отдаст слугам своим. (15) И от посевов ваших и из виноградных садов ваших возьмет десятую часть и отдаст евнухам своим и слугам своим. (16) И рабов ваших, и рабынь ваших, и юношей ваших лучших, и ослов ваших возьмет и употребит на свои дела. (17) От мелкого скота вашего возьмет десятую часть; и сами вы будете ему рабами (18). И восстенаете тогда от царя вашего, которого вы избрали себе; и не будет Господь отвечать вам тогда.
И. Ш. Шифман дает следующий комментарий этому тексту:
В исследовательской литературе данный текст рассматривается как сочинение позднего времени, vaticinium ex eventu. В то же время сопоставление с угаритским документальным материалом показало близость интересующего нас отрывка тому, что наблюдалось в Угаритс, т. е. положению, существовавшему во второй половине II тыс. до н. э. С нашей точки зрения, включение данного текста в книгу, подвергшуюся весьма поздней жреческой обработке, показывает, что он, по мнению составителя, соответствовал не только ситуации в Иудейском и Израильском царствах в первой половине I тыс. до н. э., но также и тому, что израильтяне могли наблюдать в период Судей, и выражал настроения кругов, враждебных царской власти, и в период ее становления, и позже, когда она уже давно осуществляла верховное управление36.
Таким образом, данный текст вполне может восходить к периоду Судей. Для нас здесь интересны уже действия старейшин Израиля, вполне сознательно стремящихся направить развитие их сообщества в достаточно определенном направлении. Вполне определенно угадывается за действиями "старейшин" и осознание ими разрыва между "должным" и "сущим", а действия эти и представляют собой достаточно организованную и скоординированную попытку этот разрыв преодолеть, изменить их общность в соответствии с вехой, определенно угадываемой здесь социально-политической моделью. Не менее интересны и слова Самуила, который, по сути дела опираясь на тот же опыт соседних государственно организованных народов, идеально моделирует эволюцию своей общности в этом направлении, куда его толкают "старейшины", демонстрирует ее результаты и тем самым пытается противодействовать движению в этом направлении. Самуил еще не может предложить конкретную альтернативу, ему (в отличие от его оппонентов) здесь почти не на что опереться в опыте соседних народов - достаточно определенно и в массовом масштабе возможность вхождения в цивилизацию без царской власти эллины продемонстрируют лишь несколько веков спустя. Но попытка Самуила не пропадает втуне благодаря тому, что слова Самуила попадают в священный текст, они потом в течение веков и тысячелетий служат солидной подмогой противникам деспотической царской власти, сторонникам нередко вполне плодотворных альтернатив социальной эволюции.
То, что здесь мы имеем дело с достаточно (хотя и не слишком) архаичным обществом, не противоречит, на мой взгляд, сказанному выше. Ведь общество это окружено несравненно более развитыми соседями, многие из которых имеют многовековой опыт государственности, к которому прямо апеллируют обе стороны в данном споре. Да и общество перед нами позднеархаическое, находящееся к тому же в кризисе, в неравновесном состоянии, стоящее на пороге своей трансформации. Качественный сдвиг происходит, на мой взгляд, в осевое время (VIII-III вв. до н. э.)37, которое и по группе интересующих нас показателей может рассматриваться в качестве переломной вехи человеческой истории. Действительно, именно в эту эпоху мы видим бурное и интенсивное развитие всех описанных выше процессов (появление и широкое распространение представлений о том, что общество со временем изменяется, что "должное" не совпадает с "сущим", что возможно более справедливое социальное устройство и что его можно достичь, приложив для этого определенные сознательные усилия; оформляются многообразные социальные идеалы; появляются, распространяются и развиваются организационные формы, в рамках которых ведется деятельность по претворению этих идеалов в жизнь) сразу как минимум во всех "центрах" осевого времени (Греции, Риме, Палестине, заратуштровском Среднем Востоке, Индии, Китае).
Именно с этой эпохи социальную эволюцию человечества (по крайней мере той его части, которая тем или иным образом, прямо или косвенно прошла через осевое время) никак нельзя уже рассматривать как полностью (или почти полностью) естественноисторический процесс, обусловленный (даже в конечном счете) только или почти только одними объективными материальными факторами. Сознание все в большей и большей степени начинает определять бытие. Не случайным поэтому представляется тот факт, что даже среди современных западных (особенно англоязычных) исследователей архаических обществ в настоящее время откровенно преобладают вполне материалистические (что не всегда прямо декларируется) концепции социальной эволюции, рассматривающие ее как естественноисторический процесс, развивающийся под действием почти одних лишь объективных факторов (демографических, экологических и т. п.), по объективным социологическим законам (к ним можно отнести, например, почти всех американских антропологов неоэволюционистов38. Об исследователях "осевых" и "постосевых" обществ этого сказать, похоже, нельзя39.
На данное обстоятельство уже обращал внимание С. Сандерсон40.
16
Достаточно эффектной иллюстрацией того, что процесс социальной эволюции в послеосевую эпоху в значительной степени утратил черты полностью естественноисторического процесса, что сознание здесь имеет тенденцию начать определять бытие в большей степени, чем оно само бытием определяется, что субъективный фактор начал играть роль, сопоставимую по важности с объективными, может послужить история с глобальным "освобождением рабов", т. е. ликвидацией в мировом масштабе41 почти всех юридически оформленных видов жесткой личной зависимости (включая сюда, естественно, не только рабство в узком смысле этого слова, но и, конечно, крепостничество) в XIX в. Действительно, на протяжении считанных десятилетий (т. е. практически мгновенно по историческим меркам) юридически оформленные рабство и крепостничество, существовавшие до того на большей части Ойкумены, практически исчезают в большинстве зон своего былого распространения. Число рабов и крепостных в мире сокращается в десятки (если не сотни) раз. И дать последовательное "материалистическое" объяснение всему этому процессу42, на мой взгляд, просто невозможно.
Первое достаточно эффективное напрашивающееся здесь "материалистическое" объяснение требует связать данный процесс с бурно развивавшейся, охватывавшей все новые и новые страны в XIX в. индустриальной революцией. В ходе этой революции наблюдается вполне реальный переход от господства живого труда над овеществленным к господству овеществленного труда над живым; в результате контроль над личностью непосредственного производителя перестает быть необходимым условием эксплуатации и господства - вполне достаточным оказывается контролировать овеществленный труд. Но, как нетрудно видеть, перед нами даже не необходимое (и тем более, не достаточное), а только "стимулирующее" (хотя и достаточно эффективно стимулирующее) условие Освобождения.
Существенно и то, что тот же самый процесс оказывает действие и в прямо противоположном направлении, приводя к потере значительной массой непосредственных производителей хозяйственной самостоятельности, подавлению их индивидуальности (как минимум, в производственном процессе), подчинению их воли, не зависящей от них "производственной необходимости" и т.п. В ходе этих (и последующих) процессов "человеческий элемент" оказывается
наиболее ненадежным звеном. Или он должен быть изъят и заменен материальными сооружениями - вычислительной техникой, саморегулирующимися машинами и тому подобным, или же его необходимо сделать надежным, насколько это возможно, т. е. машиноподобным, конформистским, управляемым и стандартизированным. Говоря более резко, человек в Большой системе должен быть - ив значительной степени уже стал - умственно недоразвитым нажимателем кнопок или обученным идиотом, т. е. высококвалифицированным в своей специальности, но во всех других отношениях представляющим собой лишь часть машины. В соответствии с хорошо известным системным принципом - принципом прогрессирующей механизации - индивид во все большей степени становится колесом некоторой сложной конструкции43.
В результате для противодействия этим объективным факторам, для поддержания реальной личной свободы непосредственных производителей оказывается необходимым создание (во многом сознательное) целой системы социальных и политических институтов (профсоюзы, разнообразные ассоциации и т. д.). В отраслях, где была занята основная масса "рабов" (а это преимущественно сельское хозяйство), до господства овеществленного труда над живым на момент освобождения было еще очень и очень далеко.
Имеются все основания предполагать, что Освобождение было вызвано (по крайней мере, во многих случаях) отнюдь не "экономической необходимостью". Так контрфактическое моделирование, проведенное еще в 1960-е гг. американскими представителями школы "новой экономической истории", показало, что американская экономика (в особенности экономика Юга) развивалась бы вполне успешно еще достаточно продолжительное время, и если бы рабы здесь не были освобождены. Рабовладельческая экономическая система Юга на момент ее искусственной ликвидации была вполне жизнеспособна, а освобождение рабов привело здесь к ощутимому экономическому кризису44. Можно вспомнить и об экономическом кризисе, вызванном освобождением англичанами рабов на Ямайке и в других аналогичных колониях полушария.
Объективными материальными причинами еще можно как-то (как правило, не до конца убедительно) объяснить "освобождение рабов" в определенных отраслях, но для других отраслей даже подобное объяснение кажется в принципе невозможным. Например, если такое объяснение еще можно придумать для случая освобождения российских крепостных крестьян, то для освобождения дворовых крепостных не видно даже отдаленно правдоподобного "материалистического" объяснения. Действительно, "работы по дому" представляют собой такую отрасль производства услуг, где несвободный труд особенно экономически эффективен. Именно потому, что работа прислуги устойчиво ассоциируется в массовом сознании с унижением человеческого достоинства45, найти свободного человека для выполнения подобной работы за умеренную плату оказывается практически невозможным. Плата за подобные услуги в таком случае включает в себя практически неминуемо и крайне высокую "компенсацию за унижение", в результате чего подобного рода услуги оказываются через достаточно короткое время после "ликвидации рабства" практически недоступными даже для высших слоев "среднего класса". Вследствие этого наблюдается явное недопроизводство подобных объективно необходимых услуг. Другими словами, есть все основания утверждать, что несвободный труд в этой сфере был бы потенциально достаточно эффективен46 с узкоэкономической точки зрения, и отмирание (точнее, искусственную ликвидацию) его здесь объяснить действием объективных материальных факторов, на мой взгляд, невозможно.
В целом, если бы47 освобождение рабов в XIX в. явилось результатом прежде всего действия естественного, объективного закона соответствия производственных отношений характеру и уровню развития материальных производительных сил, следовало бы ждать того, что этот процесс протекал бы совсем в ином виде: рабство отмирало бы в одних отраслях, сохранялось бы в других (с высоким удельным весом тяжелого, малоквалифицированного, унизительного и т. п. труда), и, возможно, даже захватывало бы некоторые вновь возникавшие сферы (типа конвейерного производства).
Освобождение рабов в том виде, как оно произошло в XIX в., может быть понято, на мой взгляд, как, прежде всего, результат действия определяющего бытие сознания, как результат гуманизации европейского общественного сознания, воздействия либеральной идеологии, развившейся в рамках европейской цивилизации, и ее носителей - "аболиционистов", "либералов" и т. п.48, своими "субъективными" (идущими наперекор многим объективным тенденциям ) действиями добивавшихся отмены рабства, прежде всего потому, что в их глазах это было несомненное зло, несмотря ни на какие соображения о его экономической эффективности и полезности49.
Трудно назвать совершенно естественной и социальную эволюцию, например, современных развитых демократических обществ (хотя подобный "комплимент" им зачастую и делается). Правильнее было бы сказать, что здесь мы имеем дело с сознательно направляемым в значительной мере и субъективно контролируемым естественным процессом - развитая демократия в сочетании со сколько-нибудь развитой социологической наукой50 (и даже социологическим искусством) позволяет достаточно близко подойти именно к такой, довольно близкой к оптимальной модели социальной эволюции (см. раздел 7 данной работы). Действительно, развитая демократия представляет собой во многом именно не слишком оперативную, но вполне эффективную систему обратной связи, периодически корректирующую направление развития общества в соответствии с желаниями большинства его членов. Субъективные ощущения большинства становятся значимым фактором социальной эволюции данного общества (большинству кажется, что стало лучше, чем было, например, четыре года назад, и данная партия остается у власти - и наоборот). Заметную положительную девиацию (см. раздел 9 данной работы), наметившуюся за последние десятилетия в социальной эволюции наиболее развитых сообществ мира, следует связать, на мой взгляд, во многом именно с явной утратой процессом социальной эволюции черт абсолютно естественного (стихийного) процесса.



1 АЛЬМАНАХ Время мира, вып.1,1998, с. 124?127

2 АЛЬМАНАХ Время мира, вып.1,1998, с. 204?233


3 См., например: Поршнев Б.Ф. Социальная психология и история. М., 1966. С. 190?201.
4 См., например: Ключевский В.О. Курс русской истории //Ключевский В.О. Сочинения. М., 1969. Т. 5. ч. V. С. 118?145.
5 Кобищанов Ю.М. Мелконатуральное производство в общинно-кастовых системах Африки. М., 1982. С. 122?123; Хазанов А.М. Европа ? первобытная периферия классовых обществ до начала великих географических открытий. М., 1978. С. 17.
6 Маркс К. П.В. Анненкову 28 декабря 1846 г. //Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. 2-е изд. Т. 29. С. 530.
7 Убедительные аргументы в пользу этого содержатся, например, в некоторых работах В.П. Илюшечкина: Илюшечкин В.П. Проблемы формационной характеристики сословно-классовых обществ. М., 1986. С. 66?75; Он же. Сословно-классовое общество в истории Китая (опыт системно-структурного анализа). М., 1986. С. 58?71; Он же. Теория стадийного развития общества (ее история и проблемы). М., 1992. Гл. 4.
8 См., например: Семенова Л. А. Из истории фатимидского Египта. М., 1974. С. 71-81; Алаев Л.Б. Сельская община в Северной Индии: Основные этапы эволюции. М., 1981. С. 67?71.
9 Подробнее об этом см., например: Коротаев А. В, Кузьминов Я. И. Некоторые проблемы моделирования социально-экономической структуры раннеклассовых и феодальных обществ // Народы Азии и Африки. 1989. № 3. С. 73-77.
10 Еще К. Маркс рассматривал античный способ производства в качестве нетождественного рабовладельческому. Примечательно то, что во всем разделе "Античная форма собственности" он употреблял термин "формы, предшествующие капиталистическому производству," и ни разу не воспользовался понятиями "рабство", "раб" и т. д. (Маркс К. Экономические рукописи 1857-1859 годов // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. 2-е изд. Т, 46, ч. 1. С. 465-467). Античный способ производства при этом К. Маркс характеризует следующим образом: "Общинный строй покоится здесь в такой же мере на том, что его членами являются работающие земельные собственники, парцеллярные крестьяне, как и на том, что самостоятельность последних обеспечивается их взаимным отношением друг к другу как членов общины" (там же, с. 466). "Предпосылкой дальнейшего существования такой общины является сохранение равенства между образующими его свободными и самостоятельно обеспечивающими свое существование крестьянами, а также собственный труд как условие дальнейшего существования их собственности" (там же, с. 467). Сходным образом характеризует К. Маркс античный способ производства и в "Капитале": "Эта форма свободной парцеллярной собственности крестьян, ведущих самостоятельно свое хозяйство, в качестве преобладающей, нормальной формы... образует экономическое основание общества и лучшие времена классической древности" ( Т. 25, ч. 2, с. 371). К. Маркс, наконец, не только не приписывает античному способу производства какие-либо рабовладельческие черты, но и вполне определенно отделяет его от собственно рабовладельческого способа производства: "Как мелкое крестьянское хозяйство, так и независимое ремесленное производство... представляют экономическую основу классического общества в наиболее цветущую пору его существования, после того как первоначальная восточная общинная собственность уже разложилась, а рабство еще не успело овладеть производством в сколько-нибудь значительной степени" (Т. 23, с. 346).
В последнее время на этот факт обращал внимание А. Я. Гуревич (Гуревич А. Я. Теория формаций и реальность истории // Вопр. филос. 1990. № 11. С.33).

11 Ср. с моделью "типов-аттракторов" как областей пространства состояний в докладе Н. С. Розова в настоящем томе (с. 297-298). - Прим. ред.

12 Ср., например: Кузищин В. И. Очерки по истории земледелия в Италии II в. до н. э. - I в. н. э. М., 1966; Oн же. Проблемы производительности рабского труда в римском сельском хозяйстве (II в. до н. э.- I в. н. э.), М., 1970; Он же. Римское рабовладельческое поместье II в. до н. э. - I в. н. э. М., 1973; Авдеева К. Д. Сельскохозяйственная техника и агрикультура // История крестьянства в Европе: Эпоха феодализма. М., 1986. Т. 2: Крестьянство Европы в период развитого феодализма. С. 16-41.
13 Маркс "не признавал каких-либо этических или гуманистических мотивов для предпочтения социализма и перехода на сторону пролетариата. Он утверждал не то, что эта сторона этически лучше, но что эту сторону избрала диалектика в своем всецело детерминистском движении. О Марксе можно сказать, что он не защищал социализм, а только предсказывал его. Это, однако, не совсем так. Он, без сомнения, верил, что любое диалектическое движение, в некотором беспристрастном смысле, есть прогресс, и убежденно утверждал, что установленный однажды социализм будет способствовать человеческому счастью больше, чем феодализм или капитализм" (Рассел Б. История западной философии. Глава XXVII. "Карл Маркс" // Общественная мысль: исследования и публикации. М., 1990. Вып. 2. С. 267). "Именно из убеждения в неизбежности прогресса Маркс считал возможным обходиться без этического подхода. Наступивший социализм должен быть улучшением... Маркс провозглашал себя атеистом, но сохранил космический оптимизм, который может быть обоснован только теизмом" (там же, с. 268).
14 Причины этого достаточно очевидны и неплохо изучены. Вполне убедительный анализ этих причин дает, например, Ф. Хайек: Hayek F. A. The Road to Serfdom. L., 1944; Хайек Ф. А. Дорога к рабству // Вопр. филос., 1990. № 10. С. 113?150; № 11. С. 123?165; № 12. С. 103?149.
15 Дюркгейм Э. Самоубийство. СПб., 1912.
16 По крайней мере, имеющийся в настоящее время фактический материал по первобытным обществам показывает, что первобытный человек, несомненно, обладал "индивидуальностью - неповторимым сочетанием психических свойств, духовных характеристик, присущим ему одному типом внутреннего мира, самобытность которого он стремится проявить в деятельности и отстоять во взаимоотношениях с окружающими" (Артемова О. Ю. Личность и социальные нормы в раннепервобытной общине (по австралийским этнографическим данным). М., 1987. С. 180); см. также: Тугаринов В. П. Личность и общество. М., 1965. С. 98; Аиисимов А. Ф. Духовная жизнь первобытного общества. М.; Л., 1966. С. 182-198; Демин М. В. Проблемы теории личности. М., 1973, С. 52; и др.
17 Артемова О. Ю. Личность и социальные нормы в раннепервобытной общине... С.119.
18 Там же. С. 114.
19 Там же. С. 120?121.
20 Howitt A. W. The Native Tribes of South-East Australia. L., 1904. P. 300. - Цит. по: Артемова О. Ю. Личность и социальные нормы в раннепервобытной общине... С. 121. Другие аналогичные "истории" об изменении некоторых существенных социологических характеристик общины с изменением ее лидеров см. там же, с. 115- 126. Привезу здесь также (впрочем, пока без комментария) и следующую цитату из работы М. Л. Бутовской, посвященной изучению социальной организации сообществ приматов: "Исследованные группы отличались даже в пределах одного вида по степени выраженности внутригрупповой иерархии. Жесткость иерархической системы во многом зависела от индивидуальных качеств самца-лидера" (Бутовская М. Л. Реконструкция групповой организации и социального поведения ранних гоминид в свете данных приматологии // Биологические предпосылки анптропосоциогенеза. М., 1989. С. 82).
21 Knabenhans A. Die politische Organisation bei den australischen Eingeborencn. Berlin, 1919. S. 168. - Цит. по: Артемова О. Ю. Личность и социальные нормы в раннепервобытной общине... С. 121.
22 Там же.
23 Примечательно, впрочем, что наиболее социально стратифицированные и политически централизованные сообщества (хотя речь здесь в любом случае будет идти лишь о зачаточных политической централизации и социальной стратификации) существовали, по-видимому, в ряде районов австралийского Юго-Востока, где для этого были объективные предпосылки в виде богатых природных ресурсов, обеспечивавших переход к высшим типам присваивающего хозяйства, увеличению плотности населения и т. д. Наиболее эгалитарные социальные системы в Австралии также отмечены в зоне с самыми "благоприятными" для этого объективными природными условиями - в песчаной пустыне Гибсона (см., например: Артемова О. Ю. Первобытные эгалитарные и неэгалитарные общества //Архаическое общество: Узловые проблемы социологии развития. М., 1991. С. 58).

24 О первобытных эгалитарных и неэгалитарных обществах см.: Woodbburn J. Hunters and Gatherers Today and Reconstruction of the Past // Soviet and Western Anthropology. L., 1980. P. 95-117; Idem. Egalitarian Societies // Man (N. S.), 1982. Vol. 17. P. 431-451; Артемова О. Ю. Первобытные эгалитарные и неэгалитарные общества. С. 44-91; и др.
25 Сравни, например: Woodburn J. Egalitarian Societies... и Бутовская М. Л. Реконструкция групповой организации...
26 Достаточно тщательно и на большом материале эти циклические процессы изучены В. Р. Кабо (Кабо В. Р. Первобытная доземледельческая община. М., 1986).

27 См., например: Cohen M. N. The Food Crisis in Prehistory: Overpopulation and the Origins of Agriculture. New Haven, 1977.
28 Под "производительностью земли" данного социального организма или региона я понимаю то количество продукта, которое при данном уровне и характере развития производительных сил может быть произведено ("потенциальная производительность земли") и производится ("актуальная производительность земли") с единицы площади данного социального организма или региона за единицу времени. Под "территорией" понимается вся территория, включая неиспользуемые и малоиспользуемые земли, а не только площадь возделываемых земель. Подробнее см.: Коротаев А. В. О некоторых экономических предпосылках классообразования и политогенеза // Лингвистическая реконструкция и древнейшая история Востока. М., 1989. Ч. 1. С. 75-95.
29 Как показал Р. Л. Карнейро, и характер, и результаты вооруженных столкновений между общинами в зонах с плотным земледельческим населением заметно отличаются от характера и результатов подобных столкновений в регионах с редким земледельческим населением: в первых они способствуют становлению надобщинных политических структур, а во вторых - нет. (Carneiro R. L. Theory of the Origin of the State //Science, 1970. Vol. 169, N 3947 (August). P. 733?738).
30 См., например: Коротаев А. В. О некоторых экономических предпосылках классообразования и политогенеза. С. 75-95.
31 Во многом просто потому, что люди, как правило, и не пытались на этот "выбор" повлиять. Да и можно ли в этом случае говорить о выборе? Правильнее было бы, конечно, сказать, что направление социальной эволюции определялось объективными факторами и роль субъективного фактора была, видимо, ничтожной.
32 Конечно, субъективный фактор спорадически мог играть существенную роль и до этого. Например, в эпоху позднего "варварства" (в ферпоссоновском понимании) его роль могла оказаться существенной в случае насильственного подчинения одной общностью другой. В случае завоевания "должное" могло продолжать совпадать с "сущим" для завоевателей (если только моделью "должного" для них не служило господство над еще большим числом общностей); но для завоеванных "должное" и "сущее" сплошь и рядом, по-видимому, переставали совпадать. В этом случае субъективный фактор (например, наличие у завоеванных одаренных лидеров "освободительной борьбы") мог наложить заметный отпечаток на эволюцию системы общностей данного региона (ибо эволюция системы независимых общин явно будет отличаться от развития общин, объединенных единой властью). Однако после освобождения (или примирения завоеванных со своей участью) значение субъективного фактора могло снова заметно упасть.
33 В широком смысле этого слова, включая сюда, скажем, "технику" создания и передачи устного предания и т. п.
34 В роли модели "должного" может начать выступать и модель (как правило, заметно идеализированная) социального устройства одного (или нескольких) из "иных" обществ.

35 Пусть даже в роли такого идеала выступает (как это было, например, у Конфуция и конфуцианцев) идеализированное прошлое. И в этом случае субъективный фактор оставался именно фактором социальной эволюции, а не социального регресса хотя бы потому, что "идеализированное прошлое" всегда существенно отличается от действительного прошлого и даже полное осуществление подобного идеала означало бы создание новой реальности, а не простое движение вспять. Я не говорю уже о принципиальной невозможности полного осуществления любых социальных идеалов, в результате чего любая попытка действительного движения "вспять", если и может привести к чему-то, то лишь к некоему варианту движения вперед (выше уже писалось о нетождественности "движения вперед" "прогрессу").

36 Шифман И. Ш. Государство в системе социальных институтов в древней Палестине (вторая половина III - первая половина I тысячелетия до н. э.) // Государство и социальные структуры на древнем Востоке. М., 1989. С. 64-65.

37 Об осевом времени см.: Jaspers К. Vom Ursprung und Ziel der Geschichtc. Zurich, 1949. S. 18-43, 76-79. Русский перевод в кн.: Ясперс К. Смысл и назначение истории. М., 1991; Schwartz В. The Age of Transcendence in Wiscom, Doubt and Uncertainty. Daedalus, 1975. № 3-1; Eiscnstadt S. N. The Axial Age: the Emergence of Transcendental Visions and the Rise of Clerics // Archives Europeennes de Sociologle. 1982. N 2. P. 294?314.
38 Adams R. N. Energy and Structure: A Theory of Social Power. Austin. L., 1975; Carneiro R. L. Theory of the Origin of the State; Idem. Cross-Currents in the Theory of State Formation //American Ethnologist. 1987. Vol. 14. P. 756?770; Idem. The Circumscription Theory: Challenge and Response // American Behavioral Scientist. 1988. Vol. 31. N 4. P. 497?511; Cohen M. N. The Food Crisis in Prehistory...; Fried M. H. The Evolution of Political Society. An Essay in Political Antropology. N.Y. 1967; Harris M. Cannibals and Kings, The Origins of Cultures. Fontana, 1978; Johnson A. W., Earle T. The Evolution of Human Society: from Forager Group to Agrarian State. Stanford, 1987; Idem. Origins of the State: The Anthropology of Political Evolution. Philadelphia, 1978; Service E. R. Origins of the State and Civilization. The Process of Cultural Evolution. N. Y., 1975; Idem. The Transition to Statehood in the New World. Cambridge, 1981. См. также: Т1ге Early State. The Hague, 1978; Early State Dynamics. Leiden, 1987; Hallpike C. R. The Principles of Social Evolution. Oxford,1986; и т. д.
39 См. об этом применительно к греческой истории: Фролов Э. Д. Рождение греческого полиса. Л., 1988. С. 18-42; по средневековой Европе см., например: Davis N. Z. Society and Culture in Early Modem France. Stanford, 1975; Psychoanalysis and History. Englewood Cliffs, 1963; и др.; об этом же применительно к "осевому времени" в целом см.: Eiscnsladt S. N. The Axial Age... См. также: Eisenstadt S. N. Social Change, Differentiation and Evolution // American Sociological Review, 29(1964). P. 375?386; Idem. Revolution and the Transformation of Societies. N. Y., 1978; Idem. The Political System of Empires. New Brunswick, 1993; и т. д., и в особенности: Parsons T. Societies: Evolutionary and Comparative Perspectives. Englewood Cliffs, 1966; Idem. The System of modern Societies. Englewood Cliffs, 1971; Habermas J. Communication and the Evolution of Society. Boston, 1979; Idem. The Theory of Communicative Action. Boston, 1984; Luhmann N. The Pipperentiation of Society. N. Y., 1982. Alexander J. C. Theoretical Logic in Sociology. Berkley, 1983. Vol. 4.
40 Sanderson S. K. Social Evolutionism; Critical History. Cambridge, Oxford, 1994. P.103?168.
41 За исключением относительно небольшого числа в большинстве своем "сверхпериферийных" зон и ниш мировой системы.
42 Хотя его можно предложить для отдельных локальных проявлений.
43 Берталанфи Л. фон. Общая теория систем - обзор проблем и результатов // Системные исследования. М., 1969. Т. 1. С. 34.
44 Conrad А. Н., Меуег J. R. The Economics of Slavery and Other Studies in Econometric History. Chicago, 1964; Jasuba J. The Profitability and Viability of Plantation Slavery in the United States // Tlie Economics Studies Quarterly, 1961, September. P. 60?67; Engerman S. L. The Economic Impact of the Civil War // The Reinterpretation of American Economic History. N. Y., 1967. P. 368?379; Fogel R. W., Engerman S. L. The Economics of Slavery // Ibid. P. 311?341. Характерно, что советский комментатор данных исследований увидел здесь прежде всего апологию рабства (Промахипа И. М. Количественные методы исследования в работах представителей "новой экономической истории" (США) // Математические методы в исследованиях по социально-экономической истории. М., 1975. С. 318-319). Между тем, апологию рабства здесь можно найти лишь с вульгарно-материалистической точки зрения, видящей в рабстве зло прежде всего потому, что оно экономически неэффективно. В то же время для последовательного "либерала" здесь нет ни малейшей апологии рабства, ибо рабство для него является злом по фундаментальным гуманитарным причинам, вне всякой зависимости от его экономической эффективности, которая здесь просто нерелевантна. Будь рабство даже предельно эффективно экономически, для последовательного "либерала" оно не станет от этого хоть сколько-нибудь меньшим злом.
45 И в данном контексте абсолютно неважно, есть ли для этого "объективные" основания или нет.
46 Тех, кто и здесь усмотрит "апологию рабства", отсылаю к примеч. 41.
47 История, конечно, не знает сослагательного наклонения, но историческая социология (в особенности социология эволюции) без него обойтись не может.
48 Миф об абсолютной экономической неэффективности рабства сыграл, впрочем, определенную позитивную роль в этом процессе.

49 Хотя важное значение здесь, несомненно, имели и достаточно благоприятные для данного процесса объективные условия, сложившиеся к XIX и в самом XIX в.
50 Социология в данном контексте понимается в самом широком смысле как наука об обществе (равнопорядковая биологии), включающая в себя и экономику, и политологию, и культурологию, и социологию в узком смысле этого понятия и т. д.

??

??

??

??




СОДЕРЖАНИЕ