<<

стр. 3
(всего 3)

СОДЕРЖАНИЕ

рассматриваемых сценариев. К подобному развитию событий надо, конечно, готовиться,
но едва ли следует его излишне драматизировать. Если Россия смогла справиться с такой
нагрузкой в 1965 г., то почему она может оказаться столь опасной 70 лет спустя?
Только после 2035 г. и не сразу по всем сценариям общая демографическая
нагрузка начнет превышать 800 человек на 1000 трудоспособных (по российскому
критерию) или 500 человек на 1000 по международному критерию, постепенно нарастая
по мере приближения к 2050 г. Но и в 2050 г. далеко не по всем сценариям эта нагрузка
достигнет уровня 1939 г., когда население России было очень молодым, на 100 взрослых
приходилось около 40 детей в возрасте до 15 лет, а общая нагрузка превышала 900 на 1000
трудоспособных.
2.6. Демографическое старение и пенсионное обеспечение
Обусловленный старением рост числа и доли пенсионеров представляет собой
серьезный вызов существующей системе социального обеспечения. Сейчас и на Западе, и
у нас нередко говорят о ее кризисе, вызванном старением.
Один из возможных ответов на вызов заключается во введении накопительных
пенсионных систем, однако, это, скорее, ответ не на сам фундаментальный сдвиг в
соотношении возрастов, а на переходную ситуацию, складывающуюся в период, когда
происходит этот сдвиги и сосуществуют разные по численности поколения. Все это и
служит причиной того, что многочисленные поколения пожилых не могут рассчитывать
на малочисленные поколения своих детей и внуков.
Что же касается ответа на старение как на окончательную замену одной стабильной
возрастной структуры (молодой) другой (старой), то его часто видят в повышении
законодательного возраста выхода на пенсию. Но это решение – не единственное.
Приведенные выше слова Истерлина о необходимости перераспределения ресурсов между
«низом» и «верхом» возрастной пирамиды, между детьми и пожилыми указывают на
альтернативный путь, менее очевидный, политически более сложный, но, возможно, более
обоснованный. Ибо повышение возраста выхода на пенсию означает, по сути, движение в
противоположном направлении: перераспределение ресурсов в пользу все более
малочисленных поколений детей.
Правда, и в этом может быть своя логика. В связи с развитием образования и
удлинением сроков обучения возникает значительное несовпадение демографических и
экономических границ «детства». Начало трудовой деятельности становится намного
более поздним, чем раньше, и кажется логичным отодвинуть к более поздним возрастам и
ее окончание. В противном случае получается, что человек живет все дольше, а работает
все меньше.


39
ИЭПП- www.iet.ru 40
Но даже если этот довод можно было бы использовать для повышения возраста
выхода на пенсию в западных странах, для России он пока не кажется убедительным.
В самом деле, во многих странах Европы (правда, не во всех) законодательный
возраст выхода на пенсию выше, чем в России: как правило, для мужчин и даже для
женщин – 65 лет, иногда и выше. Но в Европе, благодаря более высокой
продолжительности жизни, до возраста выхода на пенсию доживает гораздо больше
людей, чем в России, а дожившие до пенсии имеют высокие шансы воспользоваться ею на
протяжении относительно длительного времени. В 65 лет западноевропейцам предстоит
почти такая же, а иногда и более долгая жизнь, чем россиянам в 60 лет (табл. 20).

Таблица 20. Ожидаемая продолжительность жизни (годы) в возрасте 60 и 65 лет в России
и некоторых европейских странах, 1960–1990 гг.
Страна В возрасте 60 лет В возрасте 65 лет
1960 1970 1980 1990 1960 1970 1980 1990
Мужчины
Россия 15,8 14,8 14,3 14,8 12,9 11,9 11,6 12,0
Великобритания 15,0 15,2 15,9 17,6 11,9 12,0 12,6 14,1
Франция 15,6 16,2 17,3 19,0 12,5 13,0 14,0 15,6
Италия 16,7 16,7 16,8 18,6 13,4 13,3 13,3 15,1
Норвегия 18,0 17,3 17,7 18,3 14,5 13,8 14,3 14,6
Женщины
Россия 19,6 19,6 19,3 19,6 15,8 15,7 15,5 15,8
Великобритания 18,9 19,8 20,4 21,7 15,1 16,0 16,6 17,8
Франция 19,5 20,8 22,4 24,2 15,6 16,8 18,2 19,9
Италия 19,3 20,2 21,2 23,0 15,3 16,2 17,1 18,8
Норвегия 20,2 21,0 22,2 22,7 16,1 16,8 18,0 18,6
Источник: Statistique demographique 1996. Eurostat, Luxembourg, 1996, Table G-6.
Главное, однако, в том, чтобы дожить на пенсии. А у нас шансы на это, по
сравнению с европейскими странами, весьма невелики, и уже на протяжении несколько
десятилетий не только не повышаются, но даже имеют тенденцию к снижению (табл. 21).

Таблица 21. Число доживающих до 55, 60 и 65 лет из 100 доживших до 20 лет. Россия,
1965–1995 гг.
Годы Мужчины Женщины
от 20 до 55 от 20 до 60 от 20 до 65 от 20 до 55 от 20 до 60 от 20 до 65
1965 80,4 73,2 62,9 91,9 88,4 82,8
1980 72,9 64,4 53,9 91,0 86,8 80,8
1995 64,1 54,0 42,8 88,3 83,4 76,5
2000 66,3 56,0 44,7 89,4 84,7 77,7

Даже если отвлечься от катастрофической ситуации середины 90-х гг., нельзя не
видеть, что и до этого потери от преждевременной смертности, особенно у мужчин, были
очень велики. На протяжении 70-х – 80-х гг. только примерно 2/3 трети мужчин,
достигших 20 лет, доживали до стандартного возраста выхода на пенсию. Остальные же,
хотя и работали иногда по нескольку десятков лет, умирали прежде, чем приходило время
ее получать.
Между тем реальный пенсионный фонд создается как теми, кто сумел пережить
трудоспособный период и дожить до пенсии по старости, так и теми, кто, вступив в
трудоспособный возраст, умер, не «дотянув» до пенсии и оставив свой взнос в
пенсионный фонд невостребованным, как бы передав его в «наследство» выжившим.
40
ИЭПП- www.iet.ru 41
Фактически любой пенсионер получает пенсию как за счет того, что он сам создал свои
трудом («самоподдержка»), так и за счет созданного теми, чья жизнь оборвалась раньше
(«наследование»). Доля «наследования» увеличивается с возрастом выхода на пенсию
(табл. 22).
Таблица 22. Доля «наследования», или вклад умерших при разных пенсионных границах
в условиях российской смертности соответствующих лет, в %
Годы Мужчины Женщины
55 лет 60 лет 65 лет 55 лет 60 лет 65 лет
1965 13,4 19,4 28,7 5,6 8,3 13,1
1970 15,8 22,4 31,6 5,8 8,7 13,3
1975 16,9 23,6 33,0 5,9 9,1 13,9
1980 19,1 26,4 36,1 6,4 9,7 14,8
1985 17,2 24,7 34,5 6,0 9,4 14,6
1990 16,1 23,4 33,3 5,3 8,5 13,4
1995 26,4 35,4 46,3 8,3 12,3 18,1
2000 24,2 33,4 44,4 7,3 11,2 17,2

Судя по данным табл. 21, российские женщины получают свои пенсии в основном
за счет «самоподдержки». У мужчин же использование пенсионного фонда, в
формировании которого чрезвычайно большую роль играют невостребованные вклады
умерших до 60 лет, вопиюще неэффективно. При очень высокой смертности 1995 г. даже
для возраста 55 лет у мужчин вклад не доживших до пенсии превышал 25%, а для
возраста 65 лет – почти 50%. В целом, при нынешнем российском уровне смертности
мужчин даже пенсионная граница, приходящаяся на возраст 60 лет, несправедливо
высока. Любое повышение пенсионного возраста лишь усилит эту несправедливость.
Конечно, логика социальной справедливости нередко входит в противоречие с
чисто экономической логикой. Это противоречие носит объективный характер, и с ним
нельзя не считаться. Но никакое общество не может жить, исходя из одной только
экономической логики.
Спору нет, в ситуации, когда значительная часть населения не доживает до пенсии
и не использует свой взнос в обеспечение собственной старости, преждевременная
смертность компенсирует процесс постарения возрастной структуры населения, облегчая
функционирование пенсионной системы. Повышение возраста выхода на пенсию
облегчило бы его еще больше. Но ведь пенсионная система – не самоцель. Она – лишь
одно из средств достижения более широких общественных целей, в число которых входят
и удлинение человеческой жизни, и расширение рамок свободного времени в жизненном
бюджете времени человека. Нельзя абсолютизировать эти цели, не считаясь с другими
целями, равно как и с ресурсами, которыми располагает общество. Но нельзя и отказаться
от этих очевидных экзистенциальных целей, не рискуя оставить общество без четких,
хорошо осознаваемых ориентиров развития.

3. Новые перспективы рождаемости и семьи

3.1. Частная жизнь в потоке перемен
Низкая и продолжающая снижаться pождаемость, распространенность аборта, все
меньшее число заpегистpиpованных бpаков, pост числа свободных союзов и дpугих фоpм
совместной жизни, включая однополые браки, ослабление прочности супружеских уз и
увеличение числа pазводов и внебpачных pождений, растущее замещение семейной
солидарности солидарностью социальной, эмансипация детей и пожилых, либерализация

41
ИЭПП- www.iet.ru 42
семейных нравов и половой морали, все более раннее начало половой жизни – признаки
новейших перемен, которые затронули все аспекты частной жизни людей, все звенья
процесса формирования семьи, все стороны ее жизнедеятельности и очень плохо
вписываются в казавшиеся незыблемыми тысячелетние нормы человеческого общежития.
Эти перемены давно уже беспокоят общественное мнение и в Западной Европе, и в
Северной Америке, все больше дают о себе знать и в России, порождая множество
вопросов: о новых границах дозволенного, о совместимости новой свободы частной
жизни с неустранимыми требованиями социального целого, о новой роли государства и
вообще публичных институтов и мере их желательного и нежелательного вмешательства
в частную жизнь граждан и т.д.
Везде, где такие перемены дают о себе знать, они нередко воспринимаются как
свидетельства тяжелого кризиса современной семьи и даже всего современного общества,
и подобная оценка повсеместно становится частью консервативного политического
дискурса. Постоянно подчеркивается действительное или кажущееся неблагополучие в
таких областях семейной и личной жизни граждан (низкая рождаемость, большое число
разводов и неполных семей, рост числа внебрачных детей, раннее начало половой жизни и
пр.), на которые очень трудно, а порой и невозможно влиять, и предлагаются меры по
«закручиванию гаек» на винтах с давно уже сорванной резьбой. Нет страны, в которой не
существовали бы политические круги, активно выступающие за ограничение свободы
аборта и контрацепции, за запреты и ограничения в области распространения знаний и
расширения деятельности служб планирования семьи, полового просвещения детей и
молодежи, одним словом, за все то, что позволило бы сделать сегодняшнюю жизнь
вчерашней.
Этот дискурс не придуман намеренно какими-то изобретательными
«политтехнологами», он отвечает умонастроениям значительной части общества,
растревоженной и дезориентированной переменами и всегда надеющейся, что все еще
может снова сделаться таким, каким было «до революции», «до войны», «до реформ» и
т.д. Но, становясь частью политики, он очень быстро приобретает черты сознательного
подталкивания к пробуждению или укреплению в общественном мнении ностальгии по
«добрым старым временам», к формированию ретроутопий, способствующих
дискредитации любых реформаторских усилий. А на это всегда есть политический спрос.
В той мере, в какой консервативная оптика видения перемен в частной жизни
оказывается общественно и политически востребованной, она влияет на позицию
исполнительной и законодательной власти, побуждая ее проводить активную
государственную политику там, где она заведомо не может быть эффективной. А это, в
свою очередь, способствует деформации разумной системы приоритетов и, в конечном
счете, оттесняет на второй план именно те направления политики, которые способны
принести реальный успех. (В этом смысле весьма показательны постоянные требования
проводить в России активную политику по повышению рождаемости, нигде еще не
принесшую успеха, на фоне почти полного отсутствия предложений по борьбе со
смертностью, которую реально удалось снизить во всех странах, кроме нашей.)
Консервативно ориентированному «катастрофизму» во взглядах на
модернизационные перемены в частной жизни людей противостоит (во многих странах
весьма успешно) более уравновешенная оценка плодов этих перемен. Разумеется, нельзя
отрицать хорошо известные проблемы, возникающие в связи с падением рождаемости,
старением населения, нестабильностью брака, ростом числа свободных союзов и
внебрачных рождений, большим числом искусственных абортов, распространением
СПИДа и т. п. Но не следует забывать и о другой чаше весов, на которую ложатся
приобретения ХХ в.: расширение свободы выбора для мужчины и женщины, как в
семейной, так и в социальной области, равенство партнеров, большие возможности
контактов между поколениями, удовлетворения личных потребностей, самореализации и
42
ИЭПП- www.iet.ru 43
т. д. Совокупность происходящих перемен иногда обозначают термином «второй
демографический переход». Его смысл усматривают в возрастающей ценности
индивидуальной автономии и индивидуального права выбора и видят в нем естественный
спутник модернизации и демократизации.
По-видимому, признавая всю серьезность вызовов ХХ в. в том, что касается
личной и семейной жизни людей, нельзя не учитывать того, что они сочетаются с очень
большими выигрышами и выгодами и потому имеют отнюдь не конъюнктурный характер.
Простых ответов на эти вызовы не существует или, во всяком случае, пока они нигде не
найдены. Не значит ли это, что общество, осознав, что излишняя драматизация многих
вполне реальных нынешних проблем отнюдь не приближает их решения, должно
пересмотреть свое отношение ко многим историческим изменениям и примириться с
некоторыми из них, сколь бы неприемлемыми они ни казались на первый взгляд? Нечто
подобное уже происходит во многих странах, и Россия не составляет здесь какого-либо
исключения.

3.2. Низкая рождаемость в России: следствие российского, «западного» или мирового
кризиса?
Среди всех перемен, которые рассматриваются в этом разделе, наибольшее
общественное внимание привлекает снижение рождаемости – в силу своей прямой связи с
такими макросоциальными характеристиками, как численность населения страны и ее
динамика. В России это внимание особенно усилилось в последнее время, с тех пор как
сокращение числа россиян стало неоспоримым фактом настоящего и будущего, и
сделалась абсолютно ясной связь этого факта с падением рождаемости до небывало
низкого уровня.
Нет ничего удивительного в том, что недавнее резкое снижение рождаемости, так
же, как и начало убыли населения страны, пришедшееся на сложные 90-е гг.,
воспринимаются массовым сознанием прежде всего как следствие экономического и
социального кризиса «переходного периода». Соответственно, в обществе существуют
надежды на то, что как только кризис кончится, рождаемость начнет повышаться (а
некоторые даже уже видят реальные признаки и того, и другого). К сожалению, дело, по-
видимому, обстоит сложнее, и для большого оптимизма нет оснований.
Рождаемость в России снижалась на протяжении всего ХХ в. В середине 60-х гг.
она впервые опустилась ниже уровня простого возобновления поколений и продолжала
падать, в 90-е гг. эти тенденции усилились. Обобщая опыт изменений российской
рождаемости за сто лет, можно с уверенностью сказать, что, судя как по количественным
параметрам рождаемости, так и по стоящему за ними прокреативному поведению людей,
Россия эволюционировала в сторону все большей конвергенции с другими
урбанизированными и индустриально развитыми странами мира, для которых, как
правило, характерна низкая, а в последнее время – очень низкая рождаемость (рис. 21).
Так что, несмотря на некоторые совпадения во времени, видеть в переходе к очень низкой
рождаемости в России одно из проявлений общего системного кризиса российского
общества конца ХХ в. нет никаких оснований.




43
ИЭПП- www.iet.ru 44
4

Россия
Франция
3,5


Коэффициент суммарной рождаемости
Италия
Испания
3
США
ФРГ
2,5 Япония



2



1,5



1
1950



1955



1960



1965



1970



1975



1980



1985



1990



1995



2000
Год



Рисунок 21. Рождаемость в России и некоторых других промышленно развитых странах
Даже если рассматривать низкую рождаемость как кризисное явление, ее широкая
распространенность во всех индустриальных урбанизированных обществах не позволяет
говорить о специфически российском кризисе. Скорее, речь должна идти об общем
кризисе всей современной «постиндустриальной» западной цивилизации, причины
которого не могут быть найдены и устранены в одной стране.
Впрочем, и при таком подходе нельзя не замечать, что снижение рождаемости в
постиндустриальных обществах сопряжено со многими изменениями, которые принято
интерпретировать как позитивные атрибуты модернизации: почти полная ликвидация
детской смертности, эмансипация и самореализация женщины, растущие удельные
инвестиции в детей, рост образования и пр. Все эти изменения обычно игнорируются при
однозначном «кризисном» истолковании низкой рождаемости. Если же принять во
внимание все аспекты изменений в массовом прокреативном поведении и их последствий,
то, возможно, следует говорить не о кризисе, а о внутренней противоречивости
модернизационного процесса, а может быть, и о том, что модернизация объективно
переносит акцент с количественных на качественные характеристики социальной жизни.
Однако снижение рождаемости можно рассматривать и в более широком,
глобальном контексте. В этом снижении можно видеть системную реакцию на
общемировой демографический кризис, порожденный глобальным демографическим
взрывом и ростом нагрузки на ограниченные ресурсы планеты. При таком истолковании
снижение рождаемости в глобальных масштабах ниже уровня простого воспроизводства
на достаточно длительный период есть благо, а снижение рождаемости в России, как и на
Западе, – лишь эпизод такого глобального поворота. При подобном взгляде на вещи
низкая «западная» рождаемость – вовсе не свидетельство упадка и кризиса западной
цивилизации, как кажется многим, а напротив, доказательство ее огромных адаптивных
возможностей.
Все это не исключает того, что низкая рождаемость и следующее за ней замедление
или прекращение роста, а то и убыль населения развитых стран на фоне стремительного
роста населения развивающегося мира, могут быть крайне невыгодны, даже опасны для
44
ИЭПП- www.iet.ru 45
них. Но поделать с этим ничего нельзя, потому что интересы выживания всего
человечества выше интересов отдельных стран.
Это утверждение резко контрастирует с широко распространенным, хотя и
слабеющим в последнее время убеждением в возможности повернуть тенденции
рождаемости вспять. В частности, во многих странах большие надежды все еще
возлагаются на специальные меры демографической политики, с помощью которых
можно устранить препятствия или создать стимулы более высокой рождаемости.
Общественное мнение, да и исследователи-демографы, как и сто лет назад,
пытаются объяснять низкую рождаемость действием разных конкретных факторов. Среди
них: низкий уровень жизни; высокий уровень потребления и развитие конкурирующих
потребностей; высокая стоимость детей; отсутствие у родителей экономической
заинтересованности в детях; безработица; чрезмерная трудовая занятость женщин;
неуверенность в завтрашнем дне; стремление не только мужчин, но и женщин к
самореализации и т. д. Но именно потому, что подобные факторы столь многообразны,
столь по-разному сочетаются в тех или иных странах, неизменно приводя к одному и тому
же результату, возникают сомнения в объяснительных возможностях «факторного»
подхода вообще. Соответственно, едва ли можно ожидать большого эффекта от
воздействия на отдельные факторы, на что обычно ориентированы меры демографической
политики.
Более вероятно, что влияние конкретных факторов на прокреативное поведение –
это лишь промежуточный механизм, и в их действии получают отражение системные
требования, формирующиеся на более высоком социальном уровне. Соответственно,
эволюция такого поведения и формирование уровня рождаемости относительно слабо
чувствительны как к конъюнктурным факторам социально-экономической ситуации, так и
к мерам демографической политики.
Другое дело, что и конъюнктура, и политика могут влиять на текущие показатели
рождаемости, менять ее «календарь», так называемые «темпы формирования семьи», т.е.
возраст матери при рождении детей в разных поколениях матерей, интервалы между
последовательными рождениями, а тем самым и уровни рождаемости, фиксируемые в
разные календарные годы. Как видно из рис. 22, на итоговой рождаемости женских
поколений такие изменения сказываются мало. Рождаемость у реальных поколений
женщин (когортная рождаемость) меняется эволюционно и достаточно плавно, не зная
резких колебаний и скачков, какие демонстрируют чувствительные к конъюнктуре
показатели рождаемости календарных лет. Игра же с «календарем» рождаемости,
выступающая в качестве еще одного конъюнктурного фактора, может быть неудачной, а
иногда и опасной из-за порождаемых ею демографических волн.




45
ИЭПП- www.iet.ru 46


Календарные годы




1870

1880

1890

1900


1910

1920

1930

1940

1950

1960


1970


1980

1990

2000
8

7
Число рождений на одну женщину


6 Условные поколения

5

4

3

2
Реальные поколения
1

0
1840 1860 1880 1900 1920 1940 1960
Годы рождения поколений



Рисунок 22. Коэффициент суммарной рождаемости для календарных лет (тонкая линия,
верхняя шкала) и итоговая рождаемость реальных женских поколений (жирная линия,
нижняя шкала). Россия, поколения 1840–1960 годов рождения, 1897–2000 календарные
годы. (Оценка С. В. Захарова)


О реальной действенности мер семейной политики, с точки зрения их влияния на
рождаемость, говорит довольно большой опыт западных стран. Аналитики выделяют
четыре типа такой политики12:
1. Социал-демократическая политика характеризуется предоставлением
государственных пособий всем семьям, высоким уровнем материальной помощи
работающим родителям и усилиями, направленными на обеспечение гендерного
равенства. Она типична для скандинавских стран;
2. Консервативная политика ориентирована на оказание помощи семьям на
среднем уровне, пытается учитывать характер занятости родителей и исходит из более
традиционного гендерного разделения труда. Примеры такой политики дают Германия,
Франция, Нидерланды;
3. Политика, типичная для стран Южной Европы, сильно дифференцирована в
зависимости от характера занятости родителей и включает сочетание публичных и
частных услуг и пособий. Она не ставит своей целью обеспечить единый для всей страны
гарантированный минимальный уровень дохода. К этой группе стран относятся Греция,
Испания, Италия, Португалия.
4. Либеральная политика отличается низким уровнем помощи семьям,
ориентирована только на наиболее нуждающихся и рассчитывает на рыночные
механизмы, особенно там, где речь идет об уходе за детьми. В Европе такой политики
придерживаются Великобритания и Швейцария, за ее пределами – такие страны, как
США и Австралия.
12
См.: Gauthier A.H. Les politiques familiales dans les pays industrialises. Population. 2002, n0 3. Р. 462–463.

46
ИЭПП- www.iet.ru 47
Однако обнаружить зависимость между типом семейной политики и уровнем
рождаемости не удается (рис.23).

3
2,8




Число детей на 1 женщину
2,6
2,4
2,2
2
1,8
1,6
1,4
1,2
1
1970




1975




1980




1985




1990




1995




2000
Франция Италия
Испания США (белое население)
Германия (западные земли) Швеция
Великобритания


Рисунок 23. Рождаемость в некоторых западных странах с разными типами семейной
политики
Две страны, олицетворяющих два совершенно разных подхода к семейной
политике, – «социалистическая» Франция и либеральная Великобритания – имеют очень
близкий уровень рождаемости. В то же время в близкой по типу семейной политики к
Франции Германии этот уровень намного ниже. А выше всего он в США, где семейная
политика крайне слаба (рис. 23 и табл. 23).
Таблица 23. Меры семейной политики и уровень рождаемости в некоторых западных
странах
Денежные пособия и льготы Продолжительность Коэффициент
в % к средней зарплате отпусков по суммарной рождаемости
промышленного рабочего беременности и родам и
Страна по уходу за ребенком, в
днях
1972 1985 1999 1970 1985 1999 1970 1985 1999
Великобритания 10,2 12,8 8,1 18 18 44 2,44 1,79 1,68
Германия 8,0 12,0 21,2 14 14 162 2,02 1,28 1,40
Испания 7,3 5,1 9,3 12 162 164 2,87 1,63 1,20
Италия 11,7 8,9 13,6 17 48 65 2,37 1,42 1,19
США 8,8 7,5 10,8 0 0 12 2,39 1,79 2,07
Франция 17,9 14,9 12,7 14 110 162 2,47 1,81 1,79
Швеция 12,6 11,0 8,2 26 85 85 1,94 1,73 1,50
Источник: Gauthier A.H. Les politiques familiales dans les pays industrialises. Population. 2002, n0 3. Р. 480.
3.3. Низкая рождаемость и репродуктивные права
Хотя количественная сторона рождаемости – ее уровень, число рождающихся в
стране детей – приковывают главное внимание общественного мнения, озабоченного
проблемами депопуляции, существуют и другие достаточно важные ее стороны, которые
также не могут оставить общество равнодушным.

47
ИЭПП- www.iet.ru 48
Отчасти это получает отражение в более широкой постановке проблемы
репродуктивных прав женщины и семьи. Эта проблема включает в себя, разумеется, и
вопрос об уровне рождаемости, но не только его. Вправе или не вправе родители
регулировать число и сроки появления на свет своих детей? Еще до относительно
недавнего времени и светские, и религиозные законы, бытовая мораль давали на этот
вопрос однозначно отрицательный ответ, всякое вмешательство родителей или третьих
лиц в процесс производства потомства осуждалось и каралось.
Сейчас, как правило, только церковь продолжает бескомпромиссно отстаивать
незыблемость старых правил, но это не значит, что на пути к полному признанию
репродуктивных прав нет других серьезных препятствий. Достаточно вспомнить
некоторые постоянно возникающие предложения восстановить запрет аборта или
безумные инициативы Жириновского В.В., предлагающего не выпускать за границу
женщин, не родивших двух или трех детей. В России, как и в других странах, есть
убежденные противники принципа свободы выбора в области производства потомства.
Однако даже если такая свобода признана на законодательном уровне, для
действительного обеспечении репродуктивных прав этого недостаточно. Уpовень
российской pождаемости свидетельствует о том, что подавляющее большинство семей в
России давно уже регулируют число детей и сроки их появления на свет, и после отмены
запрета на аборт в 1955 г. это никогда не вызывало никаких юридических проблем, так
что формально свобода репродуктивного выбора сохраняется в России уже почти
полстолетия. Но при этом формальное признание репродуктивных прав не было
подкреплено соответствующими усилиями по созданию материальных условий для их
реализации. В частности, население России никогда не располагало ни достаточной
информацией о способах предупреждения беременности, ни надлежащим выбором
противозачаточных средств.
В результате и сейчас едва ли не преобладающим методом регулирования
деторождения остается искусственный аборт, а культура контрацепции остается весьма
неразвитой. Россия все еще принадлежит к числу мировых рекордсменов по числу
абортов. Производя около 200 абортов на 100 родов, она превышает по этому показателю
страны Западной Европы в 8, 10 и более раз. При этом аборт в России крайне опасен для
здоровья и жизни. Смертность женщин, связанная с абортом, в России постепенно
снижается, но все еще в 15–20 раз выше, чем в странах Европейского Союза, на ее долю
приходится почти четверть всей материнской смертности.
Хотя противникам признания репродуктивных прав женщины, среди которых есть
и такие влиятельные, как РПЦ, не удалось пока добиться изменения ключевых
законодательных норм, они, безусловно, оказывают заметное воздействие на общий
климат, тормозят повышение культуры контрацепции. Сейчас в России едва ли кто-либо
осмелится предложить, например, установить на станциях метро или вблизи учебных
заведений доступные всем автоматы по продаже презервативов (как это делается в
европейских странах), несмотря на то, что в современных условиях презерватив – это не
только противозачаточное средство, но и один из барьеров, препятствующих
распространению болезней, передаваемых половым путем, в частности СПИДа.

3.4. Семейная солидарность или социальная солидарность?
Снижение рождаемости – пусть и очень важное, но далеко не единственное звено в
цепи глубоких перемен, на протяжении многих десятилетий переживаемых российской
семьей и весьма сходных с теми, через которые в ХХ в. этот институт проходил во всех
промышленных странах. В ходе этих перемен производственная деятельность, оставаясь
источником средств существования семьи, переместилась за ее пределы и превратилась
для большей части населения – как для мужчин, так и для женщин, – в труд за зарплату.

48
ИЭПП- www.iet.ru 49
Снижение рождаемости сделало возможным почти поголовное вовлечение женщин во
внедомашнее производство. Семейные и производственные обязанности отделились друг
от друга в пространстве и времени, их сочетание резко усложнилось. Изменились
основополагающие функции семьи, ее образ жизни, ритм фоpмиpования, семейные роли,
внутрисемейные отношения, семейная мораль, матримониальное, репродуктивное,
сексуальное поведение, положение всех возрастно-половых групп: женщин и мужчин,
детей, подростков, пожилых, престарелых.
Но новая семья сразу же оказалась перед лицом новых проблем.
Один из главных смыслов демографической и семейной модернизации заключается
в переносе центра тяжести социального контроля над демографическим и семейным
поведением людей с институционально-коллективного на индивидуальный уровень:
«внешний» контроль со стороны государства, церкви, сельской общины или – что важно в
данном случае – самой семьи уступает место контролю «изнутри», т.е. самоконтролю, и
одновременно резко расширяется свобода индивидуального выбора во всем, что касается
личной жизни человека. Таким образом, закладываются основы эмансипации человека от
семьи, но в то же время подрываются основы прежней семейной сплоченности и
солидарности, тысячелетиями служившей гарантией относительной экономической и
социальной безопасности индивида. Именно эта семейная солидарность и оплакивается
обычно ревнителями «прошлого, которое мы потеряли».
Однако если не впадать в бесплодное морализаторство и не идеализировать
традиционные семейные отношения, то нельзя не видеть, что место семейной
солидарности не остается пустым, его все больше занимает социальная солидарность.
Зачем человеку на старости лет материально и морально зависеть от своей семьи, если он
может получать пенсию и быть независимым? И что в этом плохого? Да это и
естественно в условиях, когда деятельность каждого на протяжении всей трудоспособной
жизни включена не в экономический кругооборот семейного хозяйства, как это было
всегда прежде, а в сложную систему экономических связей «большого общества».
Но то, что кажется очевидным и считается общепринятым, когда речь идет о
пенсионном обеспечении или о социальном обеспечении больных или инвалидов (в
прошлом – тоже вопросы, решавшиеся в рамках семейной солидарности), далеко не так
ясно, а иногда и весьма спорно, когда речь идет о других ситуациях, за которые тоже
всегда была ответственна семья. Системы наследования, приданое, выкуп невесты,
свадебные подарки, «приймы» сирот, семейные или общинные «помочи» при
строительстве дома – все это были формы поддержки людей на сложных этапах их
семейного цикла. Может ли и должно ли все это быть заменено современными
механизмами социального обеспечения? И если да, то в какой мере, в каких масштабах,
при каких условиях?
Здесь не место детализировать все возможные ситуации, можно упомянуть лишь
некоторые – в виде примера или иллюстрации.
Те же пособия на детей – это что: поощрение за рождение нужного обществу
человека или социальное вспомоществование, естественное в ситуации, которая не может
быть разрешена иначе в условиях всеобщего распространения труда, вознаграждаемого с
помощью заработной платы?
Как интерпретировать стремительно растущее число незарегистрированных браков
и особенно внебрачных рождений? Смысл свободных сожительств может быть разным. В
них может проявляться как «падение нравов» и легкомысленное отношение к
супружеским отношениям, так и, напротив, более ответственное отношение к ним,
нежелание юридически оформлять не проверенную опытом совместной жизни связь. В
обоих случаях они заменяют некоторое количество юридически оформленных союзов,

49
ИЭПП- www.iet.ru 50
одним из следствий чего может быть отмечаемое статистикой снижение брачности, ибо
оно оценивается по данным о зарегистрированных браках. Но и незарегистрированные
браки вносят немалый вклад в рождаемость.
Как должна относиться ко всем этим новым явлениям система социального
обеспечения? Не означают ли они новых шагов от семейной к социальной солидарности
и в этом смысле – новых вызовов этой системе, на которые она рано или поздно должна
будет ответить? Во многих странах существуют разного рода семейные льготы
(налоговые и прочие) для супружеских пар, некоторые социальные права работающих
распространяются на их супругов (например, медицинское страхование). Это
рассматривается как поддержка государством института семьи, демонстрация уважения
семейных ценностей. Но существуют страны, в которых узаконены или полуузаконены
однополые браки, и некоторые семейные льготы распространяются и на них. Каков
объективный смысл всех этих подвижек? До каких пределов может идти толерантность
общества? Если в демократических государствах признаются и поддерживаются
однополые браки, почему в них же закон запрещает, скажем, полигамный брак,
разрешаемый шариатом?
Ясные ответы, пригодные для политического использования, есть только на одном
краю политического спектра, там, где приветствуется любой мыслимый возврат назад и,
если надо, то с помощью самых жестких запретительных мер. На противоположной же
стороне, при общей готовности принять перемены, убедительной аргументации в их
поддержку сейчас нет.




50
ИЭПП- www.iet.ru 51

4. Рост жизненного потенциала поколений как социальная цель

4.1. Жизненный потенциал поколений и его рост: мировые тенденции
Жизненный потенциал поколения – это совокупное число прожитых им
(реализованный потенциал) или ожидаемых (ожидаемый потенциал) человеко-лет.
Теоретически сокращение прироста населения или даже появление отрицательного
прироста может в некоторой мере компенсироваться одновременным ростом жизненного
потенциала поколений. Так как население состоит из многих сосуществующих во времени
поколений, сумма их жизненных потенциалов (а не число людей) образует истинный
демографический потенциал населения. Как уже упоминалось, число людей может
становиться меньшим, а число прожитых ими лет, а значит, и возможности деятельности –
большими.
Конечно, сокращение населения не способствует росту его демографического
потенциала. Но именно ограниченность демографического потенциала требует особого
внимания к проблеме сохранения имеющихся людских ресурсов, к увеличению как
ожидаемого, так и реализованного жизненного потенциала поколений. Однако, может
быть, еще более важно, что такое внимание имеет и другие основания, не «ресурсные», не
инструментальные, а экзистенциальные, связанные с фундаментальными внутренними
целями развития общества.
Долгая жизнь и длительное сохранение здоровья для большинства населения –
исторически новое явление. Только во второй половине ХХ в. нескольким десяткам
промышленно развитых стран удалось достичь ожидаемой продолжительности жизни,
превышающей 70–80 лет, и за счет этого резко расширить жизненный потенциал каждого
поколения, сделав его в то же время более устойчивым, слабо зависящим от всякого рода
внешних возмущений. Благодаря этому удалось приблизиться к одной из главных форм
социального равенства – равенству шансов на жизнь. Несмотря на то, что социальные
различия в этих шансах существуют везде, средние значения продолжительности жизни
так сблизились с максимально возможным, что это само уже свидетельствует об
относительной второстепенности оставшихся различий.
Важно и то, что, достигнув более долгой жизни, люди одновременно увеличили и
продолжительность здоровой жизни. Между достижением этих двух целей есть известное
противоречие, так как общее удлинение жизни часто достигается за счет того, что
медицина продлевает жизнь уже больного человека. Поэтому, по мере роста ожидаемой
продолжительности жизни доля лет, прожитых в здоровом состоянии, по отношению к
общей сумме прожитых лет может даже уменьшаться. Тем не менее абсолютное среднее
число лет здоровой жизни увеличивается. По имеющимся оценкам, ожидаемая
продолжительность здоровой жизни в Японии, в 2000 г. занимавшей по этому показателю
первое место в мире, составляла 73,8 года, на Кипре, замыкавшем первые три десятка
стран в мировом списке, ранжированном по этому показателю, – 66,3 года13.
Рост жизненного потенциала поколений во всем мире, особенно в промышленно
развитых странах, при одновременном увеличении продолжительности здоровой жизни –
одно из важнейших и бесспорных социальных достижений ХХ в. и в то же время –
ключевой фактор, определяющий одну из главных социальных задач наступившего
столетия: обеспечить право на как можно более долгую здоровую жизнь для как можно
большего числа людей.




13
WHO. The world health report, 2001.

51
ИЭПП- www.iet.ru 52
4.2. Долговременные тенденции смертности и демографические потери России
Мировые изменения смертности и продолжительности жизни образуют фон, на
котором Россия выглядит крайне неблагоприятно. По ряду причин, к числу которых
относится и недостаточная осведомленность населения (отчасти вследствие
дезинформации советского периода), и объективная сложность и противоречивость
наблюдаемых процессов, и невысокая компетентность наблюдателей, и тенденциозная
заинтересованность некоторых политических сил, общественное мнение убеждено, что
нынешняя высокая смертность в России – относительно новое явление. Согласно широко
распространенному даже и в научной литературе, не говоря уже о журналистской
публицистике, клише, 90-е гг. в России стали периодом небывалого в мирное время
повышения смертности. Оно часто рассматривается именно как «плата за реформы», как
их недопустимо высокая «человеческая цена» и т.п.
В действительности, как показывает анализ, реального повышения смертности в
первой половине 90-х гг. либо практически вовсе не было, либо оно было очень
небольшим. Имели место лишь подвижки компенсаторного характера: начавшиеся в
середине 80-х гг. временные изменения «календаря» смертности породили впоследствии
эффект стремительного ухудшения показателей для условных, «поперечных» поколений.
Для реальных же поколений эти изменения были, в основном, даже положительными,
они не сократили, а удлинили время фактической жизни, в среднем прожитой каждым
умершим. Хотя, к сожалению, положительная составляющая изменений сохранялась
недолго14. Но, в любом случае, для постоянного муссирования темы «страшной цены
реформ», а тем более «геноцида» россиян в 90-е гг. нет никаких оснований.
Гораздо серьезнее то, что когда колебательные подвижки показателей смертности
подошли к концу, обнажился прежний «советский» неблагоприятный фон. Постоянное
подчеркивание подъема смертности в период реформ как бы выводит этот
неблагоприятный фон за скобки, и создается иллюзия, что стоит прекратить реформы или
найти какой-то иной способ выхода из кризиса, как положение со смертностью наладится.
Истинное положение намного сложнее, что отчасти подтверждается самыми
последними тенденциями, в частности, недолговечностью снижения смертности после
1994 г. Оно явно не обладало своими внутренними движущими силами, это был просто
возврат к тому, что уже было, может быть, даже к его ухудшенному изданию. Ибо
негативные тенденции смертности в России не могли исчезнуть в одночасье. Здесь, как и
во всем СССР, они набирали силу на протяжении десятилетий. К тому же надо отметить,
что и в СССР, по крайней мере, среди семи его европейских республик, Россия
выделялась своими худшими показателями смертности: она была на последнем месте по
смертности мужчин и на предпоследнем (уступив последнее место Молдавии) – по
смертности женщин.
В послевоенные годы, в результате снижения смертности и роста ожидаемой
продолжительности жизни, – в значительной мере благодаря внедрению антибиотиков –
жизненный потенциал российских поколений значительно вырос, и по этим
характеристикам Россия довольно близко подошла к передовым странам того времени. В
1965 г. разрыв в ожидаемой продолжительности жизни между Россией и Францией
сократился до 3 лет у мужчин и 1 года у женщин, между Россией и США – соответственно
до 2,5 и 0,3 года. Но период успехов быстро закончился, и вот уже более трех
десятилетий Россия не участвует в общем движении к более долгой жизни. Начиная с 60-х

14
A. Avdeev, A. Blum, S. Zakharov et E.Andreev. Reaction d’une population heterogene а une perturbation.
Un modele d’interpretation des evolutions de mortalite en Russie. Population, 1997. No. 1. Р. 7–44; С. Захаров.
Когортный анализ смертности населения России (Долгосрочные и краткосрочные эффекты неравенства
поколений перед лицом смерти). Вопросы прогнозирования. 1999, 2. С. 114–131; Вишневский А.Г. Подъем
смертности в 90-е годы: факт или артефакт? Население и общество. Май 2000, № 45.

52
ИЭПП- www.iet.ru 53
гг., тенденции изменения ожидаемой продолжительности жизни в России и на Западе
вновь разошлись. В России начался затяжной эпидемиологический кризис, который
блокировал дальнейшее снижение смертности и даже привел к ее некоторому повышению
у мужчин. Весь период, начиная, примерно, с середины 60-х гг., стал для России временем
стагнации, особенно заметной на фоне успехов стран Западной Европы, Северной
Америки или Японии (рис. 24).

Мужчины

80
Продолжительность жизни, лет




70

60
Россия
США
50
Франция
40 Швеция
Япония
30

20

10
1900

1910

1920

1930

1940

1950

1960

1970

1980

1990

2000
Женщины

90
Продолжительность жизни, лет




80

70
Россия
60
США
50 Франция
Швеция
40
Япония
30

20

10
1900

1910

1920

1930

1940

1950

1960

1970

1980

1990

2000




Рисунок 24. Ожидаемая продолжительность жизни мужчин и женщин
в ХХ в. в некоторых странах
Все сравнения с Западом указывают на затяжной кризис отечественной системы
охраны здоровья. В 70-е гг. в России ожидаемая продолжительность жизни снижалась,
особенно у мужчин, в 1979–1980 гг. она достигла минимума: 61,5 года у мужчин и 73 года
у женщин. В 80-е гг. появились признаки улучшения ситуации. Наметилась тенденция
медленного роста ожидаемой продолжительности жизни, которая получила заметное
усиление и подкрепление в 1985–1987 гг., в частности, в результате антиалкогольной
кампании. Однако уже в 1988 г. началось новое падение продолжительности жизни,
которое длилось 7 лет, достигнув особой глубины в 1993–1994 гг. В 1995 г. наметился

53
ИЭПП- www.iet.ru 54
новый поворот, на этот раз – в лучшую сторону. К началу 1998 г. ожидаемая
продолжительность жизни мужчин заметно выросла, но затем начался ее новый спад
(табл. 24).

Таблица 24. Ожидаемая продолжительность жизни населения России в некоторые годы
Годы Оба пола Мужчины Женщины
1958-1959 67,9 63,0 71,5
1964-1965 69,6 64,6 73,3
1979-1980 67,5 61,5 73,0
1983-1984 67,9 62,0 73,3
1987 70,2 65,0 74,6
1994 64,0 57,6 71,2
1998 67,0 61,3 72,9
2001 65,3 59,0 72,3

Перед нами – все то же топтание на месте с тенденцией к ухудшению.
Затянувшаяся стагнация в деле охраны здоровья и жизни россиян и связанное с
этим нараставшее отставание от мировых достижений означают огромные потери
жизненного потенциала поколений. Потери затрагивают все основные составляющие
жизненного потенциала: совокупные годы трудовой жизни, совокупное время жизни в
«дорабочем» и «послерабочем» возрастах.
Эти потери можно приблизительно оценить, сравнивая фактическое число смертей
с гипотетическим, каким оно могло бы быть, если бы смертность в России на протяжении
последней трети ХХ в. эволюционировала примерно так же, как в западных странах.
Разницу между гипотетическим и фактическим числом смертей можно интерпретировать
как «избыточную» смертность. Если предположить, что с 1966 по 2000 гг. возрастные
коэффициенты смертности в России менялись бы такими же темпами как, в среднем, в
странах ЕС, США и Японии в период с 1961 по 1996 гг., а остальные составляющие
демографической динамики (рождаемость и миграция) оставались бы такими же, какими
они были в действительности, то общее число умерших за 1966–2000 гг. было бы меньше
фактического на 14,2 млн человек. Эта все время с ускорением нараставшая величина
превосходит возможную оценку людских потерь России (примерно половина потерь
СССР) во Второй мировой войне.
Табл. 25 дает представление о структуре обусловленных высокой смертностью
демографических потерь России по полу и возрасту. Максимальные потери страна несет
из-за смертности мужчин в возрасте 15–64 лет: у них избыточны более половины смертей.
У женщин в возрастах до 65 лет и у мужчин 0–14 лет можно считать избыточными
примерно треть смертей.

Таблица 25. Фактическое и гипотетическое число умерших в России за 1966–2000 гг.
Фактическое Расчетное Избыточная смертность
число умерших, число умерших, в тыс. человек в%к
тыс. тыс. фактическому
числу умерших
Оба пола
Всего 55313 41157 14157 25,6
0-14 2206 1482 724 32,8
15-64 21597 11834 9763 45,2
65+ 31510 27841 3669 11,6
Мужчины
Всего 27622 18326 9296 33,7


54
ИЭПП- www.iet.ru 55
0-14 1307 854 453 34,6
15-64 15076 7253 7823 51,9
65+ 11239 10219 1020 9,1
Женщины
Всего 27691 22831 4860 17,6
0-14 900 628 272 30,2
15-64 6520 4581 1940 29,7
65+ 20271 17622 2649 13,1


4.3. Незавершенный эпидемиологический переход
Успехи в боpьбе со смеpтью в ХХ в. во всех промышленно развитых стpанах, в том
числе и в России, были следствием развернувшегося в них эпидемиологического
перехода: служившие главными причинами смерти болезни острого действия, имевшие
по преимуществу экзогенную природу и поражавшие людей всех возрастов, особенно же
детей, замещаются хроническими болезнями преимущественно эндогенной этиологии,
прежде всего болезнями сердечно-сосудистой системы, либо онкологическими
заболеваниями, обусловленными, в основном, влиянием канцерогенных факторов
накапливающегося действия («квазиэндогенные» факторы). Эти болезни и выступают в
новых условиях в качестве ведущих причин смерти.
Если говорить о конкретных причинах смерти, то разграничение экзогенного и
эндогенного вкладов в каждом отдельном случае нередко оказывается достаточно
сложным. Однако в целом всегда прослеживается общая закономерность:
последовательное вытеснение экзогенных детерминант смертности эндогенными
приводит к тому, что процесс вымирания поколений становится все более тесно
связанным с возрастом: смерти от каждой причины все меньше «размываются» по всем
возрастам и все больше концентрируются в старших возрастных группах, где
естественное ослабление жизнеспособности делает организм более уязвимым по
отношению к любой причине смерти. Отсутствие такой концентрации – признак
недостаточной продвинутости по пути эпидемиологического перехода.
Именно эта черта свойственна современной российской смертности и без труда
обнаруживается при ее сравнении со смертностью в большинстве промышленно развитых
стран. Конечно, и в России в ХХ в. были достигнуты немалые успехи в деле охраны
здоровья и предотвращения преждевременной смертности, как и везде связанные с
коренными изменениями в структуре причин смерти, в роли старых и новых патогенных
факторов. Однако эпидемиологический переход в Советском Союзе начался позднее, чем
в большинстве западных стран, испытал сильное тормозящее действие известных
исторических потрясений, натолкнулся на социокультурную неподготовленность
значительной части населения к необходимым переменам и в результате остался
незавершенным.
Мировой опыт показывает, что эпидемиологический переход осуществляется в два
этапа. На первом из них успехи достигаются, благодаpя опpеделенной стpатегии боpьбы
за здоpовье и жизнь человека, в известном смысле патеpналистской, основанной на
массовых пpофилактических меpопpиятиях, котоpые не тpебуют большой активности со
стоpоны самого населения. Именно благодаря такой стратегии добился своих успехов и
СССР, вошедший к началу 60-х гг. в число трех десятков стран с наиболее низкой
смертностью.
Однако к середине 60-х гг. возможности этой стpатегии в pазвитых стpанах
оказались исчеpпанными. Они подошли ко втоpому этапу перехода, когда понадобилось
выpаботать новую стpатегию действий, новый тип пpофилактики, направленной на
уменьшение pиска смерти от заболеваний неинфекционного пpоисхождения, особенно

55
ИЭПП- www.iet.ru 56
сеpдечно-сосудистых заболеваний и pака, а также от несчастных случаев, насилия и
других подобных причин, непосредственно не связанных с болезнями. Эта стратегия
требовала как более активного и сознательного отношения к своему здоровью со стороны
каждого человека, так и намного больших материальных затрат на охрану и
восстановление здоровья, что, в свою очередь, способствовало повышению его
общественной ценности.
Западным странам после не очень долгого топтания на месте удалось и выработать,
и реализовать такую стратегию. В СССР же ответ на новые требования времени не был
найден, стpана стала пpобуксовывать на наезженной колее. К концу 70-х гг. стало ясно,
что неучастие СССР в мировых успехах в борьбе со смертью и связанное с этим новое
отставание, все время растущее, – не случайный и временный эпизод, а проявление
глубокого кризиса системы.
80-е гг. лишь подтвеpдили, что модеpнизация смеpтности в СССР, пpойдя пеpиод
несомненных успехов, натолкнулась на тpуднопpеодолимые пpепятствия и застpяла на
первом этапе эпидемиологического перехода. Советское общество не создало пpигодных
для пpоведения новой стpатегии механизмов. Как ни гоpдилось оно своим бесплатным
здpавоохpанением и как ни велики действительные заслуги этого здpавоохpанения на
опpеделенных этапах боpьбы со смеpтью, в конце концов именно бесплатность и
отсутствие материальных стимулов в медицине, pавно как и уpавнительно-
патеpналистский хаpактеp социального обеспечения пpевpатились в серьезное
пpепятствие индивидуальной активности человека в боpьбе за сохpанение или
восстановление своего здоpовья, за пpодление своей жизни, за здоpовье и жизнь своих
детей.
Развитие здравоохранения и выделяемые ему ресурсы зависели от жестко
монополизированных решений «центра». Никто не знал, сколько денег изымается у него
на нужды здравоохpанения и сколько действительно тpатится на эти нужды, и не мог
влиять на pасходование сpедств. В результате централизованного распределения ресурсов
здравоохранение, наряду с другими «непроизводственными» отраслями, получало лишь
то немногое, что оставалось от предельно милитаризованных «производственных»
отраслей. Этот остаток явно не соответствовал масштабам новых задач по охране и
восстановлению здоровья, выглядел просто жалким в сравнении с теми ресурсами,
которые в это время шли на соответствующие нужды на Западе.
В СССР экономия такого рода позволяла поддерживать военный паритет с
западными странами, вести с ними «холодную войну», и это считалось очень важным
положительным результатом. Однако огромные демографические потери СССР от
высокой смертности говорят о том, что эта война была «холодной» только для Запада, для
СССР же она была достаточно «горячей».
Другим же, не менее важным препятствием снижению смертности стала
нараставшая социальная апатия, разочарование в неосуществившихся общественных
идеалах. Новая стpатегия боpьбы со смеpтью тpебовала, чтобы на смену пассивному
принятию проводимых органами здравоохранения мер пришла заинтеpесованная
индивидуальная активность самого населения, направленная на оздоровление сpеды
обитания, всего образа жизни, заботу о своем здоpовье, искоренение вредных и внедрение
полезных привычек и т. п. Между тем, застойные брежневские десятилетия только
консервировали социальную маргинальность большинства населения, оказавшегося в
культурной и идеологической пустоте, и делали его неспособным к активной борьбе за
сохранение своего здоровья и жизни. Алкоголизм и тесно связанная с ним чрезвычайно
высокая смертность от несчастных случаев, отравлений и травм – прямое следствие этой
общей социальной ситуации.


56
ИЭПП- www.iet.ru 57
Таковы были объективные условия, в которых складывалась модель вымирания
поколений, предопределившая нынешнее бедственное положение со смертностью в
России. Она так и осталась промежуточной. Российское общество ни до распада СССР, ни
после него так и не смогло вступить в давно назpевший новый этап эпидемиологического
перехода и пpодолжить прогрессивную пеpестpойку стpуктуpы пpичин смеpти и
определяющих их патогенных факторов. Это обернулось для него огромными потерями.
Нынешняя Россия стремится к переформулированию своих целей, но, судя по
всему, пока охрана здоровья собственного населения еще не вошла в число главных
приоритетов. Вся система охраны здоровья в том виде, в каком она сформировалась в
России еще в советское время, и в том, какой она приобрела в ходе постсоветских реформ,
слишком худосочна, слишком слабо обеспечена ресурсами, занимает слишком низкое
место на шкале общественных и государственных приоритетов, чтобы она могла
обеспечить значительный рывок в деле снижения смертности. А экономическая и
политическая ситуация в стране пока, к сожалению, не позволяет ожидать в скором
времени столь необходимых революционных изменений в системе охраны здоровья
россиян.
В результате огромные демографические потери по-прежнему служат источником
колоссального экономического ущерба от утраты как значительной части самих
человеческих ресурсов, так и произведенных, но не давших полного эффекта вложений в
человека (в воспитание, образование, охрану здоровья и пр.). Но еще важнее постоянно
демонстрируемая российским обществом неспособность к достижению экзистенциальных
целей, таких, как более долгая и здоровая жизнь.

4.4. Приоритеты действий
Кризис смертности в России будет преодолен только тогда, когда удастся изменить
структуру российской смертности и приблизить ее к западной. Для этого нужно: во-
первых, уменьшить вероятность смерти от тех причин, смертность от которых всегда
наиболее высока в средних, а не в старших возрастах (прежде всего от несчастных
случаев, отравлений и травм); во-вторых, оттеснить к более поздним возрастам
смертность от тех причин, которые более или менее естественны в пожилом и старческом
возрасте, но в России сейчас очень часто сводят в могилу людей средних лет и даже
молодых (в первую очередь, это болезни системы кровообращения).
Фактические изменения смертности на протяжении последних 30 лет не
приближали, а отдаляли Россию от решения этой задачи (которая в это время успешно
решалась на Западе), и сейчас нужна долгая и упорная работа, чтобы добиться коренного
изменения нынешних тенденций.
Разумеется, бороться надо со всеми смертями – во всех возрастах и от всех причин.
Но в ряде случаев речь идет о достаточно рутинной работе по совершенствованию
здравоохранения, повышению санитарной культуры населения и пр. Такая работа,
конечно, необходима. Есть, однако, направления, отставание на которых приобрело
катастрофические масштабы, и где приходится думать о чрезвычайных, экстренных, узко
направленных, прицельных мерах, призванных бороться с нетерпимым общественным
бедствием. На этих направлениях надо действовать безотлагательно, сконцентрировав на
них значительную часть имеющихся ресурсов. Ибо было бы наивным надеяться, что в
скором времени в России окажется достаточно ресурсов, чтобы развернуть эффективное
наступление на смерть сразу на всех направлениях.
Какими же должны быть приоритеты политики в области здоровья и смертности?
Официальная точка зрения Минздрава – монополиста по части формулирования такой
политики – выражается в том, что на современном этапе развития на первый план


57
ИЭПП- www.iet.ru 58
выходит борьба с основными неинфекционными заболеваниями. Применительно к России
такая позиция требует существенных уточнений.
В целом нельзя отрицать, что эпидемиологическая революция ХХ в. заставляет
смещать приоритеты борьбы за более долгую и более здоровую жизнь с патологии
экзогенной на патологию эндогенной природы, т.е. именно на хронические
неинфекционные заболевания, что и было сделано в западных странах. Однако нельзя
перескакивать через непройденные этапы и видеть первостепенные задачи только в
борьбе с преимущественно эндогенной заболеваемостью и смертностью, когда, как это
имеет место в России, еще не до конца решены проблемы предыдущего этапа –
эффективной борьбы с заболеваемостью и смертностью преимущественно экзогенной
природы. По-видимому, приоритеты для России сегодня должны быть сформулированы
несколько по-иному.
Во-первых, сам факт преобладания хронических неинфекционных заболеваний
среди причин смерти еще не означает, что именно с этими причинами следует бороться в
первую очередь. Если все равно люди должны умирать от каких-то причин, то лучше,
чтобы это были именно хронические заболевания эндогенной природы, так как сами эти
заболевания появляются и смерть от них, как правило, наступает в более поздних
возрастах.
Во-вторых, хотя контроль над многими инфекционными болезнями в России в
целом действительно установлен, он пока все же недостаточно надежен. Смертность от
инфекционных болезней, особенно в младших возрастах, все еще очень высока: в возрасте
до 1 года – в 6–7 раз выше, чем на Западе, в возрасте от 1 до 9 лет – в 3–4 раза выше.
Кроме того, в России пока сохраняется вероятность вспышек инфекционных и даже
эпидемических заболеваний, каковые и наблюдались в недавнем прошлом или
наблюдаются сейчас (вспышки холеры, дифтерии, туберкулеза, сифилиса, надвигающаяся
эпидемия ВИЧ-СПИДа и пр.). Хотя по абсолютному числу жертв такие вспышки
значительно уступают хроническим болезням, их разрастание таит в себе очень большую
опасность.
В-третьих, понятие «неинфекционные болезни» не покрывает одну из главных
угроз здоровью и жизни россиян – «внешние причины», т.е. несчастные случаи,
отравления и травмы, насилие и т.п. Между тем их роль как источника неблагополучия
даже и в количественном смысле сопоставима с ролью главных неинфекционных
заболеваний. В частности, по числу жертв у мужчин они стоят на втором месте, уступая
только сердечно-сосудистым заболеваниям и намного превосходя новообразования или
болезни органов дыхания. К этому надо добавить, что если для борьбы с различными
болезнями в России имеются достаточно серьезные исследовательские, лечебные,
организационные структуры, то столь же серьезных институционализированных
возможностей борьбы с несчастными случаями и другими «внешними причинами»
заболеваемости и смертности в стране не существует.
Наконец, борьба с неинфекционными хроническими заболеваниями, если только не
трактовать это понятие неограниченно широко, едва ли может коренным образом
улучшить положение со здоровьем и смертностью детей, а это положение таково, что
разработку и реализацию комплекса мер по резкому улучшению здоровья и сохранению
жизни рождающихся детей также следует отнести к числу главных приоритетов
здравоохранения.
Как должен вестись поиск приоритетных направлений борьбы со смертью, кто
должен их определять, обеспечивать кадрами, финансированием и пр.? По-видимому,
роль главного организатора борьбы с преждевременной смертностью в России должно
сохраниться за государством в лице его высших правительственных органов.


58
ИЭПП- www.iet.ru 59
Центральное место государства в системе здравоохранительных действий соответствует и
отечественной традиции, и мировому опыту.
Однако, признав центральную роль государства, надо сразу же сказать и о
необходимости ее значительного ограничения. Централизация хороша до определенного
предела, чрезмерный же, всеохватывающий государственный монополизм и патернализм
резко снижает здравоохранительные и жизнеохранительные силы общества, сковывая
общественную и индивидуальную инициативу. Именно эти черты советского
здравоохранения оказались едва ли не главным тормозом на этапе не состоявшегося у нас
второго эпидемиологического перехода, в основе которого как раз и лежит расширение
индивидуальной активности людей во всем, что касается охраны их здоровья и жизни.
Настал момент, когда, безоговорочно признав высокую ответственность министерства
здравоохранения, надо все же указать ему на его место. Оно должно не диктовать
обществу стратегию борьбы за здоровье и жизнь, а отвечать на запросы общества,
получающие выражение в свободном выборе людей (выборе врача, медицинского
учреждения, метода лечения и т.д.), деятельности независимых социальных институтов и
общественных объединений, в разных формах финансирования всего, что связано с
сохранением или восстановлением здоровья.




59
ИЭПП- www.iet.ru 60

Заключение
Представленный в настоящем исследовании многовариантный демографический
прогноз для России в очередной раз показал, что в XXI в. стране придется жить в
совершенно иных, чем прежде условиях. Сам по себе этот результат не нов. В последнее
время делалось немало прогнозов такого рода, и ни один из них не предсказывает
преодоления нынешних тенденций, возврата к положительному естественному приросту
населения России и возобновлению роста его численности.
Тем не менее весь общественный дискурс концентрируется вокруг темы
«преодоления нынешнего демографического кризиса» и возврата к мнимому
демографическому благополучию недавнего времени. В официальной «Концепции
демографического развития Российской Федерации на период до 2015 года», одобренной
Правительством России в сентябре 2002 г., говорится, что «целями демографического
развития Российской Федерации являются стабилизация численности населения и
формирование предпосылок к последующему демографическому росту». Эти утопические
цели абсолютно недостижимы, а авторы Концепции, по-видимому, не понимают, что
«предпосылок к демографическому росту» в России не существует уже почти сорок лет.
Население страны до 1992 г. росло, но лишь благодаря стечению обстоятельств,
которое никак нельзя назвать счастливым. Дело в том, что в 70-е – 80-е гг. в России было
очень мало пожилых людей, от которых зависит, в основном, число умерших. Их было
мало потому, что они принадлежали к поколениям, родившимся в конце XIX – начале XX
в. и перемолотым событиями первой половины ХХ столетия. Из них немногие дожили до
старости. Если бы этих страшных потерь в прошлом не было и население России имело
возрастную структуру типичных европейских стран, то, при фактических российских
повозрастных показателях рождаемости и смертности, отрицательный прирост населения
появился бы в России не в 1992 г., а уже в 70-е – начале 80-х гг., хотя тогда рождаемость
была все же не столь низка, как сейчас.

20


15

Фактический
10

При возрастной
5 структуре:
Великобритании
0
Германии

-5
США

-10
Франции


-15 Швеции
1960

1965

1970

1975

1980

1985

1990

1995

2000




Рисунок 25. Каким был бы естественный прирост населения России при возрастной
структуре некоторых стран и российских повозрастных
уровнях рождаемости и смертности
В 90-е гг. в пожилой возраст стали вступать люди, родившиеся в 1930 г. и позднее.
Они не участвовали ни в одной войне, жили в относительно спокойных условиях, доля

60
ИЭПП- www.iet.ru 61
доживших до старости из их числа была намного большей, чем у их предшественников.
Тогда-то и обнаружилась истинная мера «предпосылок к демографическому росту»
населения России.
Сейчас главный адаптационный механизм, который может быть использован для
противодействия быстрой убыли населения России, – это механизм иммиграции. Однако,
как показано в настоящем исследовании, для стабилизации, а тем более роста численности
населения страны нужны очень крупные объемы ежегодной иммиграции. Учитывая
многие экономические и политические реалии России, обеспечить такой приток населения
извне в ближайшие десятилетия едва ли возможно. Подробное рассмотрение этого
вопроса, ввиду его важности, стало предметом уже упоминавшегося самостоятельного
исследования15.
В любом случае, даже и при значительном притоке мигрантов, наиболее вероятно,
что России долгое время придется жить в условиях сокращающегося и стареющего
населения. А это значит, что необходима экономическая и социальная адаптация к этой
долговременной демографической тенденции. Этот вопрос пока изучен крайне слабо, в
России практически нет специалистов в области экономической и социальной
демографии. Конечно, жизнь сама заставляет агентов экономических и социальных
процессов приспосабливаться к меняющимся условиям. Однако (это видно на примере
нашего министерства труда и социального развития) такое приспособление идет на основе
«здравого смысла», на ощупь, методом проб и ошибок и чревато серьезными просчетами
и потерями.




15
См. «Перспективы миграции и этнического развития России и их учет при разработке стратегических
направлений развития страны на длительную перспективу».

61

<<

стр. 3
(всего 3)

СОДЕРЖАНИЕ