стр. 1
(всего 3)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

Ю. Г. Волков И. В. Мостовая

СОЦИОЛОГИЯ

Под редакцией проф. В. И. Добренькова
Рекомендовано Министерством
общего и профессионального образования
Российской Федерации в качестве учебника
для студентов высших учебных заведений


МОСКВА
1998


УДК316 (075.8)
ББК 60.5
В67
Рецензенты:
Д-р социологических наук, профессор Н.С. Слепцов, д-р философских наук, профессор В. Т. Лисовский
В оформлении переплета использован фрагмент картины «Golconde» Рене Магритта. (1953)


Волков Ю.Г., Мостовая И.В.
В67 Социология: Учебник для вузов / Под ред. проф. В.И. Добренькова. – М.: Гардарика, 1998. – 244 с.
ISBN 5-7762-0041-5 (В пер.)

Учебник отличается интегральным решением учебных задач, мотивационным построением текста, современным «многослойным» изложением, позволяющим последовательно и углубленно формировать тезаурус в области социологического знания. Содержание характеризуется современностью теоретических подходов и доступностью изложения сложнейших сюжетов динамично развивающейся науки, опорой на российский социокультурный контекст в области фактов и примеров, органичным включением теоретических достижений современной российской социологии в тематическое изложение курса.
В инновационном ключе осуществлено методическое обеспечение текста. В учебнике даны списки литературы, «портреты» социологов, представлен словарь специальных терминов и предусмотрены механизмы «свернутого» изложения и воспроизводства текста (смысловые таблицы).
Предназначен для студентов высших учебных заведений, аспирантов, преподавателей и тех, кто неформально интересуется проблемами социального устройства.

УДК 316 (075.8)
ББК 60.5

ISBN 5-7762-0041-5 © «Гардарика», 1998
© Волков Ю.Г., Мостовая И.В., 1998




ПРЕДИСЛОВИЕ

Представленную книгу можно отнести к российским учебникам нового поколения. В нем излагается современное социологическое знание, со всеми его сложностями и тонкостями, и в то же время форма изложения материала позволяет осваивать его достаточно легко. Вы увидите, что первые темы курса изложены так просто, что их с удовольствием полного понимания прочтут начинающие, не потеряв интереса. И материал повлечет их за собой, поскольку в тексте есть своя «интрига»: он не просто раскрывает систему понятий и дает практические сведения, но обращает их лично к читателю, живущему в России и получающему высшее образование. Студенты – это ведь тоже «социальная группа», переходная к особому социальному состоянию, в котором знания становятся капиталом, инструментом и профессиональной монополией.
Наступает третье тысячелетие. Во всем мире происходят существенные изменения в сфере труда, информации и власти. Образование становится самостоятельным фактором глубоких социальных и экономических перемен. Высокообразованные люди являются теперь не просто носителями лучших образцов национальной культуры, но и особым общественным потенциалом, без которого общество становится неконкурентоспособным.
Нынешние студенты, которые займут особую позицию в будущем российском и мировом обществе, должны быть не только профессионально подготовленными в избранной области, но и социально компетентными людьми, знающими законы социальной организации, развития общественных перемен, владеющими азами грамотного общения.
К этому их готовит, в том числе, данный учебник.
В нем реализован поступательный принцип обучения, переход от мнимо-упрощенного текста первых разделов ко все более углубляющимся и теоретически дифференцированным основным частям. Включение в каждую тему вопросов для самоконтроля, списков доступной студентам русскоязычной литературы, оригинальных по форме проведения практических занятий позволит существенно улучшить обеспечение учебного процесса и оживить его конкретное проведение.
Учебник имеет модульное построение и вариативный характер изложения. Почти во все темы включены разделы для «продвинутого» обучения. Это программа углубленного освоения истории социологии и триады научно-учебных «новелл», включенных в структуру изложения каждой темы. Большое количество вопросов, содержащихся в тексте, делает изложение по-настоящему проблемным, заставляет думать, получать инсайты, проигрывать варианты развития практических ситуаций.
В учебнике, пожалуй, впервые преодолен барьер безлично-сухого, чисто «академического» изложения основных тем, включенных в государственный образовательный стандарт России. Текст непосредственно апеллирует к личности студента, его социальному опыту, к той социокультурной ситуации, которую научно мы определяем как «актуальную» и «современную». Социология тем самым получает шанс превращения в личностно-ориентированную, индивидуально востребованную и возможно даже любимую учебную дисциплину вузовского гуманитарного цикла.
В этой книге излагаются не столько «сведения», сколько технологии и механизмы социального управления, поведения и получения нового знания. Поэтому учебник в хорошем смысле прагматичен.
Содержание учебника тоже характеризуется инновационностью. Авторы дают множество трактовок социальным процессам и фактам, и студенты имеют возможность прикоснуться к ткани живой научной мысли, а сам текст «играет» разнообразием подходов и объяснений. В этом плане можно сказать, что данный учебник отличается от остальных качественных российских и зарубежных пособий по социологии тем, что его высокая информационная насыщенность обеспечивает не только повышение социологической эрудиции, но и позволяет учиться самостоятельно и критично мыслить, грамотно и всесторонне изучать социальные процессы.
В 90-х гг. в России выпущен целый ряд учебников и учебных пособий по социологии, которые существенно обогащают возможности качественного преподавания этой науки в современном вузе. В первую очередь, существенный вклад внесли переводные издания: многократно апробированные в западных университетах учебники Э. Гидденса (Челябинск, 1991), Н. Смелзера (Москва, 1994), Д. Марковича (Москва, 1995), П. Штомпки (Москва, 1996), хрестоматии по зарубежной социологии (Москва, 1992), тексты американских социологов (Москва, 1994 и 1996), курс истории западной социологии (Санкт-Петербург, 1997), курс лекций по американской социологии (Екатеринбург-Бишкек, 1997). Позднее вышли: великолепно адаптированный и по-новому систематизированный материал в российских учебных пособиях С.С. Фролова (Москва, 1996 и 1997) и А.И. Кравченко (Москва, 1997, плюс хрестоматия и «Парадигмы и темы», в соавт.).
Самостоятельными явлениями в мире учебной социологической литературы стали учебник для вузов под редакцией Г. В. Осипова (Москва, 1996) и Антология русской классической социологии, составленная Д.С. Клементьевым и Л.Н. Панковой (Москва, 1995): один из них продолжает ряд позитивных традиций советской социологии и апеллирует в предложенных примерах к российской современности, а другой способствует возрождению классической русской социологии, которая несмотря на длительный период забвения продолжает оставаться методологически современной.
Среди значительного числа современных учебников и учебных пособий по социологии учебник профессоров Ростовского государственного университета Ю.Г. Волкова и И.В. Мостовой отличается интегральным решением учебных задач, мотивационным построением текста, современным «многослойным» изложением, позволяющим последовательно и углубленно формировать тезаурус студента в области социального знания, современностью теоретических подходов и умением доступно излагать сложнейшие методологические и теоретические сюжеты этой динамично развивающейся науки, постоянной опорой на российский социокультурный контекст в области фактов и примеров, органичным включением теоретических достижений современной российской социологии в тематическое изложение материалов курса.
Авторам учебника удалось решить и понятно изложить на дидактическом уровне наиболее сложные и дискуссионные проблемы науки: ее предмет, методологические парадигмы, познавательные возможности разных методов, современные теории общества, социальной организации, личности и социальной культуры. В инновационном ключе решено «аппаратное» обеспечение текста. Помимо вопросов для самоподготовки, списков литературы, «продвинутых» (учебно-научных) дополнений к основному изложению тем, «портретов» социологов и словника иноязычной социологической терминологии в учебник включены семь форм проведения практических занятий, расположенные по принципу комплементарности к материалам конкретной темы: это коллоквиум по русской социологии, дискуссионный центр, социоматрица, деловая игра, социодрама, семинар и конференция. Все это делает учебник незаурядным, и возможно, наиболее удачным на сегодняшний день.

Декан социологического факультета МГУ,
доктор философских наук
профессор В.И. Добреньков





ВВЕДЕНИЕ

Знания об обществе стали формироваться в незапамятные времена, когда человек только начал осознавать свою включенность в группу и зависимость от отношения и поведения других людей. Организация жизнедеятельности и воспроизводства все более сложных сообществ (от племен до государств) вызывала необходимость как-то обобщать и «функционализировать» представления об устройстве общества как объекта управления и о природе человека как адресата организующего воздействия вождей и политической манипуляции элит.
Много тысячелетий назад китайские мудрецы советовали своим властителям: «Держи народ в сытости и невежестве – тогда будет процветать государство». Рационалистическое мышление современной цивилизации гораздо более витиеватым и лукавым путем пришло к обоснованию подобного вывода. Великий социолог Т. Парсонс в своей системной модели функционального устройства общества фактически обосновал, что «умные управляют сильными», т.е. те, кто обладает нужными знаниями, распоряжается ресурсами тех, кто владеет навыками и умениями.
Человек, способный осознать и на практике проверить подобный вывод (жизненный опыт многих людей сплошь состоит из таких подтверждений), весьма значимо воспринимает фразу: «Кто владеет информацией – владеет миром». Иными словами, в социологической интерпретации значение гуманитарного образования приобретает особый – весьма прагматический – ценностный смысл, а социальная компетентность человека рассматривается как несомненный, чрезвычайно весомый индивидуальный капитал, обладатель которого вооружен магической формулой:
Знать – чтобы значить.
Социальная значимость людей является эквивалентом их общественного достоинства, позволяет им реализоваться в обществе себе подобных и осуществить свое предназначение. Знание социологии как необходимый элемент современной гуманитарной культуры важнейшее условие развития человеческого в человеке, которого от других «стадных» животных отличают интеллект, способность к осознанию и духовность, приоритет ценностного мира.
Мы живем в стране, где на фоне острых исторических коллизий представители разных народов много раз шли даже на смерть во имя сохранения чести, достоинства, интересов Родины, своей культуры. Наш коллективный социальный опыт подтверждает, что люди преодолевают самые сильные жизненные инстинкты ради поддержания духовных ценностей, а иногда и условностей, отживших стереотипов. Поэтому современная социология такое большое внимание уделяет изучению социальной культуры, того «эфемерного» поля нормативных стандартов, которое направляет и осознанное, и бессознательное поведение подавляющего большинства людей.
Представляя собой обширную, постоянно развивающуюся в разных направлениях область исследований социальных организаций, событий и явлений, социология совершенствует искусство познания коллективной человеческой природы, строения социальных систем и конструирования новой общественной реальности. Эта наука достигла многого в изучении, интерпретации (объяснении, трактовке), моделировании и конструировании социальных процессов. Поэтому современная социология весьма многолика и в разных ее аспектах может рассматриваться как:
наука,
искусство,
технология.
Виртуозы социальных отношений и тем более социальные технологи обладают навыками, которые наиболее высоко ценятся в любом обществе. Зачастую их способности – интуитивный дар, своеобразное проявление гениальности. Однако и гению надо помочь развиться. Учебный курс социологии предназначен для «начинающих» – только вступающих в мир систематизированного научного знания об окружающей социальной реальности, и заинтересованных дилетантов на этом пути ждет множество интересных, а возможно, и полезных для жизни открытий.
Почему социология?

Социология – это тот учебный предмет, по которому, в принципе, можно ставить «зачет», еще не начиная курса. Мы впитываем, обобщаем и практикуем социальные знания всю жизнь, делимся ими, строим на них свои жизненные программы. В общем, в душе мы все считаем себя профессорами, а социальное обучение – необязательным занятием, «данью вежливости», игрой.
Интерес к любым знаниям может формироваться в разных плоскостях: «эстетической» или «прагматической». Те, кто увлечен социальным познанием как искусством, не ждут весомых аргументов о необходимости изучать социологию – им нравится узнавать о мире людей больше. Те, кого привлекает польза от полученных знаний, тоже могут быть спокойны за потраченное время на эти толстые (но нескучные) книжки. Ничего более фундаментального и прагматичного, чем информация о самой актуальной для человека среде – общественном пространстве и социальном времени, – нельзя и придумать.
Конечно, каждый из нас достигал социальных успехов и без специальной подготовки. Но именно такие победы делают людей заложниками выработанных стереотипов и очень часто сталкивают друг с другом «академика по котам» и «академика по китам», которые не готовы оперативно осмыслить и эффективно отреагировать на новые социальные обстоятельства и явления, найти общий язык с партнерами в решении насущных проблем.
Информация о том, как складываются и влияют на нашу жизнь общественные нормы, связи и отношения, по каким правилам строится и функционирует современное общество, имеет такую же значимость, как карта для путешественника. Конечно, мы самостоятельно (в оптимальном случае) определяем, куда держать путь и двигаться ли с места вообще. Мы можем интеллектуально «зажмуриться» и жить по наитию, позволяя обстоятельствам играть своей судьбой и не держать ответа за результат. Тогда эта предельно обобщенная и краткая «социология» будет представлять собой всего лишь вспомогательный конспект, который можно с облегчением навсегда закрыть после экзамена.
Человек не может знать все обо всем. Но он может знать достаточно. Социология даже в ее усеченном дидактическом воплощении помогает войти в мир самых актуальных для человека знаний, которыми посвященные могут распорядиться по-своему. Каждый волен оставаться заложником собственного ограниченного пространства, однако желающие могут и испытать «чувство полета», и посмотреть на собственную жизненную траекторию «с птичьего полета» современной социальной теории.
ТЕМА 1 Очень короткая история социологии

История социологии действительно очень коротка – всего полтора века, – и изложена она будет весьма схематично (только чтобы ухватить в общих чертах, как шло дело и почему). Как самостоятельная наука с собственным полем деятельности и оригинальными представлениями о том, каким образом надо изучать свой предмет, социология сформировалась относительно недавно. Связано это с тем, что объект новой науки – общество современного (модерного) типа, возникшее и первоначально развивавшееся в Европе, совершенно не вписывалось в традиционные социально-философские построения и потому его становление не поддавалось рациональной трактовке, необходимому предвидению. С возникновением индустриальной цивилизации изменились образ жизни и привычные связи между общественными группами, произошло перераспределение власти и влияния, коренным образом усложнилась система социального управления. Сложившиеся ранее представления об общественном устройстве были подвергнуты пересмотру.
Хотя древние цивилизации и молодая европейская (античная) культура имели развитые понятийные системы о «правильной» социальной организации и принципах государственности, лишь в Новое время были поставлены вопросы о личности и едином общественном организме, революционным образом переосмыслены принципы общественного строительства и воспроизводства. Классические представления о природе человека и социальном устройстве не были опровергнуты новой общественной реальностью, но они оказались недостаточными в объяснении этого особого человеческого мира, в котором были установлены неизвестные доныне правила игры.
Наука, которая «неприлично молода»

Термин «социология» ввел в 30-е гг. XIX в. Огюст Конт, которого и считают отцом-основателем новой научной дисциплины. По его представлениям, социология должна была интегрировать (объединить) все знания об обществе как едином организме и дать им подлинно научную (т.е. построенную на строгом изучении и проверке фактов) основу.
Иными словами, социология возникала в претензии: на изучение общества как целостной системы; изучение общества позитивным (научно-инструментальным) методом.
Она должна была отличаться от философии, которая подходила к изучению общества умозрительно, спекулятивно, а не путем строгого анализа фактов и научных обобщений; а также отличаться от психологии, которая интересовалась индивидуальными, а не типическими проявлениями социального поведения и взаимодействия.
Через довольно короткий период времени социологи (еще в прошлом веке) поняли, что могут:
• либо изучать общество как целостную систему, и тогда они вынуждены широко применять умозрительный подход;
• либо изучать общество строго научными средствами – и тогда они не охватывают всю его целостность, а анализируют только малые сообщества, отдельные явления или процессы.
Почему? Да потому, что до сих пор нет такого компьютера, который удерживал бы в памяти и успевал обрабатывать все социальные события и факты даже в отдельно взятом сообществе, и нет такого научного коллектива, который бы удовлетворительно объяснил, как устроено общество и почему в нем происходят те или иные события. Проще говоря, наши средства и возможности менее развиты, чем наши устремления и познавательные амбиции.
«Гнусные эмпирики, пошлые схоласты»

На проблему «раздвоения цели»: либо сохранить предмет изучения (общество как целостная система), либо – метод (научный анализ и верификация, т.е. практическое подтверждение научных выводов), социология отреагировала весьма остроумно: возникли две социологии – академическая (философствующая – именно ее в основном преподают студентам) и прикладная (с научным аппаратом для изучения конкретных социальных событий и фактов). Обывателям лучше известна «вторая» социология – кто же не слышал про «человека с анкетами» и «социологические опросы» ?
«Теоретики» и «прикладники», как и в любой другой науке, относятся друг к другу с непониманием и подозрительностью:
– Гнусные эмпирики!
– Пошлые схоласты!
Так прозвучали бы их взаимные оценки в переводе с профессиональной гладкой речи на сочный полужаргонный язык профессорских «курилок».
Эти две социологии обособленно развиваются до сих пор, и только во второй половине нашего века стали предприниматься серьезные попытки их объединения. Одна из них, можно сказать, завершилась относительно успешно – с возникновением теорий среднего уровня, которые описывают развитие локальных социальных объектов (отдельных процессов и явлений) методом теоретического обобщения накопленных точных фактов.
Заочный спор о «законах перспективы»

Рассматривая социологию как искусство познания социальной реальности, мы не можем игнорировать вопрос о канонах (традициях) теоретического отображения накопленных знаний. Тем более что точки в этом историческом споре еще не расставлены.
Социология формировалась, можно сказать, альтернативным путем: отвергая философские методы, она разделяла обобщенный подход к предмету и, отрицая психологические «частности», перенимала точный инструментарий исследования человеческих отношений и группового поведения. Новую область знания ученые создавали, отталкиваясь от «недостатков» давно сложившихся наук.
Это было время становления и развития промышленного производства, формирования национальной государственности, гражданского общества в Европе и Америке. Это было время социальных революций. На фоне колоссальных перемен в общественном устройстве и образе жизни становилось ясно, как незначителен и жалок отдельный человек в обществе, где «овцы поедают людей» и падают отрубленные головы монархов. Социология вырастала на методологических основах социоцентризма.
«Единица – вздор, единица – ноль...» – так просто и понятно сформулировал суть социоцентризма В. Маяковский.
Обществоведы обоснованно считали, что предмет их изучения – «общество» – больше и важнее «человека», оно определяет его путь и судьбу, а не наоборот. Общество (целое) несводимо к своим частям (людям), оно существует и развивается по самостоятельным законам, которые и должна изучать социология.
Но прошло время, и за концептуальным фасадом социоцентрических теорий обнаружилась пустота и оторванность от реальной жизни: ведь если «единицы» считать «нулями», то теория никогда не сойдется с практикой. Социология стала гуманизироваться, опираясь на человекоцентрированные подходы.
Этому способствовало изменение самих социальных отношений, которые в современную эпоху выявили прагматическую ценность отдельного человека, рассматриваемого как «важнейший ресурс» общественного (в том числе производственного, экономического) развития. Нравственная, духовная и творческая значимость личности была подтверждена соображениями практической целесообразности – и в стратегиях развития современных социальных систем сформировался заказ на «гуманизм», «мягкие» технологии социального управления, «человекоориентированную» идеологию.
О том, что «первично» (более важно): общество или личность, – социологи спорят до сих пор, поэтому надо различать: социоцентрированные теории и человекоцентрированные теории, признавая, что истина лежит, видимо, посередине; просто методы научного абстрагирования не позволяют передать живую и неуловимую «светотень» социальной действительности.
Два уровня социологического анализа

Поскольку в недрах академической социологии продолжало существовать «раздвоение» стихий: «взлетные» исследователи устремлялись в социально-философские выси, а «приземленные» углублялись в изучение социально-психологических корней, – сформировались два уровня социологических обобщений, которые относительно разделены и в современной науке:
• макросоциология – теории, описывающие крупные закономерности в развитии общества; взаимодействие основных элементов общественной системы, межгрупповые отношения и фундаментальные процессы;
• микросоциология – теории, описывающие влияние межличностных отношений, малых групп, коллективного поведения на процесс возникновения и развития конкретных социальных явлений.
Если попытаться пояснить различие между этими двумя подходами, то можно сопоставить их базовые понятия: общество – группа, власть – лидерство, норма – стереотип, революция – девиация и т.п.
Макросоциология и микросоциология изучают соответственно, как живет, по каким законам развивается общество и как живут в нем и влияют на остальных и на все общество в целом люди, объединившиеся друг с другом.
Таким образом, одни социологи, которые мысленным взором «парят» над обществом, изучая его основные пропорции, системные состояния и проблемы, и другие социологи, буквально «ползающие» со своими «социоскопами» по «полю» реальных отношений и взаимодействий, исследуя микроскопическую ткань групповых и межличностных связей общества, выполняют тяжелый, но продуктивный труд по добыче нового знания о нашем человеческом мире.
В основе солидарность или борьба?

В истории социологии много не только теоретических «дуэлей» между «теоретиками» и «прикладниками», «общественниками» и «гуманистами», «макроаналитиками» и «микроаналитиками», но и непримиримого (до сих пор) методологического противостояния «воинов» двух научных лагерей: конфликтологов и эволюционистов.
Родоначальник социологии О. Конт точно был эволюционистом. Э. Дюркгейма, знаменитого первого «функционалиста», в общем-то тоже можно причислить к эволюционистам, хотя он изучал конфликт между личностью и обществом (в своей знаменитой монографии «Самоубийство»). Макс Вебер, каноническая персона исторической социологии, создатель метода «идеальных типов» и теории «рациональной бюрократии», однозначно должен быть отнесен к эволюционистам, поскольку в своих научных построениях он закреплял модели гармоничных функциональных соответствий, совершенство которых могло быть нарушено... только реальностью!
К. Маркс, затем (уже в нашем веке) Э. Райт и ныне живущий «классик» Р. Дарендорф являются наиболее известными в социологии конфликтологами. И не потому, что всю жизнь (причем небезуспешно) изучали социальные конфликты, чем и прославились. Наоборот, они изучали конфликты потому, что считали их динамической силой, основой развития любого современного общества, важнейшей проблемой социального взаимодействия на всех уровнях общественной системы.
Короче говоря, конфликтологи отличаются от эволюционистов тем, что в основе строения общества видят противоречие, а не функциональное единство, как их оппоненты.
Конфликтологи изучают, как социальная конкуренция, противоборство, «война всех против всех» в современном обществе отражаются на форме и устройстве человеческого общежития. Наиболее известны их теории классовой борьбы и расовой эксплуатации.
Эволюционисты рассматривают, как устанавливаются функциональные соответствия, социальная системность, общественное согласие. Наибольшую известность получили теории социального взаимодействия и глобализации мира.
Среди очень разных в плане научного творчества эволюционистов нашего века можно назвать основателя стратификационной теории Питирима Сорокина, создателя наиболее совершенной «системной модели» общества Толкотта Парсонса, разработчика методологии построения теорий «среднего уровня» Роберта Мертона.
Еще два блестящих имени наших «современных классиков» – Пьера Бурдье и Никласа Лумана – нужно поставить особняком; эти ученые, если можно так выразиться, – синтетики, которые разложили основы общества на молекулы (в понятии «социальный капитал») и фотоны («коммуникации»), на основе чего «собрали» собственные теоретические модели социальной жизни. Их «виртуальная реальность» достаточно многоцветна для того, чтобы описывать не только воображаемый, но и осуществленный мир.
Энтони Гидденс и Натан Смелзер известны почти каждому, изучающему социологию, в первую очередь потому, что они признанные авторы современных учебников. Как теоретики, оба они – эволюционисты. Поэтому для установления «методологического баланса», или системы научных верований, тем, кто впервые приобщается к научному социологическому знанию, стоит почитать социальную историю в изложении Г. Маркузе и что-нибудь из трудов К. Маркса или Р. Дарендорфа. Все они мощные и оригинальные мыслители – вы получите колоссальное удовольствие и пополните банк своих собственных социальных идей.
Методологическая пропасть между конфликтологическим и эволюционистским подходами к изучению общества огромна и в общем-то незаполнима, хотя были в истории новейшей социологии (небезуспешные) попытки наведения «теоретических мостов», но не в этом суть. Главное в том, что оба эти направления акцентируют актуальные грани социальной реальности, два класса причин, которые позволяют любому обществу сохранять свои важнейшие черты и в то же время развиваться в нужном направлении под воздействием внутренних напряжений.
Портреты социологов

Конт Огюст (1798–1857) – французский философ и социолог, один из основоположников позитивизма и социологии. Конт полагал, что с помощью науки можно познать скрытые законы, управляющие всеми обществами. Такой подход он назвал сначала социальной физикой, а затем социологией (т.е. наукой об обществе). Конт стремился выработать рациональный подход к изучению общества, основу которого составили бы наблюдение и эксперимент. По Конту, такой подход; часто называемый позитивизмом, обеспечит практическую основу для нового, более устойчивого общественного порядка.
Позитивистскую социологию Конта составляют две основные концепции. Одна из них – социальная статика – раскрывает взаимоотношения между социальными институтами. Согласно Конту, в обществе, как и в живом организме, части гармонично согласованы между собой. Но, будучи уверенным, что обществам в большей мере присуща стабильность, Конт проявлял также интерес к социальной динамике, к процессам социальных изменений. Изучение социальной динамики важно, так как она способствует реформам и помогает исследовать естественные изменения, происходящие в результате распада или переустройства социальных структур.
Две идеи, берущие начало в работах Конта, просматриваются в ходе развития социологии: первая – применение научных методов для изучения общества; вторая – практическое использование науки для осуществления социальных реформ.
Основные труды: «Система позитивной политики» (1851–1854), «Курс положительной философии» (1899–1900).
Труды на русском языке, рекомендуемые для чтения:
Дух позитивной философии. СПб., 1910.

Спенсер Герберт (1820–1903) – английский философ и социолог-позитивист, основоположник органической школы в социологии. На Спенсера оказала глубокое влияние теория эволюции Ч. Дарвина. Он полагал, что ее можно применить ко всем аспектам развития Вселенной, включая историю человеческого общества. Спенсер сравнивал общества с биологическими организмами, а отдельные части общества (образование, государство и т.д.) – с частями организма (сердцем, нервной системой и др.), каждая из которых влияет на функционирование целого. Спенсер считал, что общества, подобно биологическим организмам, развиваются от простейших форм к более сложным. «Естественный отбор» происходит и в человеческом обществе, способствуя выживанию самых приспособленных. Процесс адаптации, по Спенсеру, способствует усложнению общественного устройства, так как его части становятся более специализированными. Таким образом, общества развиваются от сравнительно простого состояния, когда все части взаимозаменяемы, в направлении сложной структуры с совершенно несхожими между собой элементами. В сложном обществе одну часть (т.е. институт) нельзя заменить другой. Все части должны функционировать на благо целого; в противном случае общество развалится. Согласно Спенсеру, такая взаимосвязь является основой социальной интеграции.
Спенсер считал, что для человечества полезно избавляться от неприспособленных индивидов с помощью естественного отбора и правительство не должно вмешиваться в этот процесс – такая философия получила название «социальный дарвинизм». Он считал эту философию приемлемой также для коммерческих предприятий и экономических институтов. Спенсер полагал, что при невмешательстве права в социальный процесс, на основе свободного взаимодействия между индивидами и организациями будет достигнуто естественное и устойчивое равновесие интересов.
Основные труды: «Основания социологии» (1896).
Труды на русском языке, рекомендуемые для чтения: Сочинения. Т. 1-7. СПб., 1898-1900.

Лавров Петр Лаврович (1823–1900) – русский социолог и философ. Социология, по Лаврову, теснейшим образом связана с историей. Предмет первой – формы проявления солидарности в обществе, предмет второй – прогресс смены неповторяющихся явлений. Социологическому наблюдению подлежат: 1) животные общества, в которых выработалось индивидуальное сознание; 2) существующие формы человеческого общежития; 3) общественные идеалы как основа солидарности и справедливого общества; 4) практические задачи, вытекающие из стремления личности осуществить свои идеалы. Социолог должен практиковать субъективный метод, т.е. уметь стать на место страждущих членов общества, а не бесстрастного постороннего наблюдателя общественного механизма. Понимание общества воплощено в теории прогресса. Лавров считал, что ведущей силой, «органом прогресса является личность, характеризующаяся критическим сознанием, стремлением к изменению застывших общественных форм». В качестве побудительных причин деятельности человека Лавров называет обычай, аффекты, интересы и убеждения. С возникновением критических личностей начинается историческая жизнь человечества. Лавров намечает следующие фазы борьбы за прогресс в обществе: появление отдельных провозвестников новых идей; открытое выступление героических одиночек против царящего зла – эпоха мученичества и жертв; организация партии, позволяющей одиноким критически мыслящим личностям превратиться в реальную силу путем завоевания на свою сторону «неизбежного союзника», «реальной почвы партии», широких народных масс. С 80-х гг. XIX в.; отойдя от крайностей субъективной социологии, Лавров начинает рассматривать личность и как члена «коллективного организма». В связи с этим меняется и трактовка социального прогресса, понимаемого не только как результат деятельности критически мыслящей личности, но и как «усиление и расширение общественной солидарности», достижение которой во всех сферах общественной жизни – экономике, политике, нравственности, интеллектуальной деятельности – «единственная возможная цель прогресса».
Основные труды: « Исторические письма» (1870), « Задачи понимания истории» (СПб., 1903), «Философия и социология. Избранные произведения в 2 томах» (М., 1965), «Избранные сочинения на социально-политические темы». Т. 1–4. (М., 1934–1935, не завершен).

Кистяковский Богдан Александрович (1868–1920) – российский философ, социолог и правовед. В философии Кистяковский – неокантианец, а его социология – высшее достижение неокантианской социологии в дореволюционной России. Цель социологии, по Кистяковскому, выработка «работающих» понятий, таких, как «общество», «личность», «социальное взаимодействие», «толпа», «государство», «право» и т.д. Как теоретическая наука социология призвана объяснить саму идею и способы функционирования «власти» в государстве. При этом Кистяковский приходит к выводу, что идея власти в полном объеме недоступна рациональному познанию и может быть осмыслена лишь методами художественно-интуитивного познания. Однако, по его мнению, для социологии достаточно констатировать, что сама идея власти и связанные с нею понятия господства и подчинения являются результатом психологического взаимодействия индивидов. Будучи сторонником «методологического плюрализма», Кистяковский считал, что в обществе одни элементы подчиняются законам причинности, другие – принципам телеологии. Обе эти сферы общества иногда функционируют независимо друг от друга, иногда пересекаются, усложняя тем самым социальную жизнь. Большую роль в «нормальном обществе» играют элементы культуры, которые превращают власть и все ее атрибуты в элементы «коллективного духа» (т.е. общественного сознания). В противном случае в обществе преобладает правовой нигилизм, чреватый социальными потрясениями. По этой причине Кистяковский критиковал попытки заменить социальные понятия понятиями нравственности (в частности, идею Вс. Соловьева о государстве как «организованной жалости»).
Основные труды: «Социальные науки и право» (М., 1916), «Общество и индивид» // Социологические исследования. 1996. № 2.
Вопросы для самоподготовки

1. Каковы были научные и общественные причины возникновения социологии?
2. Чем социология отличается от философии, психологии и других гуманитарных наук?
3. Каков предмет изучения в социологии?
4. Какие методы социального познания Вы знаете и какие из них могут считаться социологическими?
5. Чем отличаются академическая социология от прикладной ?
6. Что такое социоцентризм?
7. Чем занимаются макросоциология и микросоциология?
8. Каковы принципиальные различия в научных взглядах конфликтологов и эволюционистов?
9. Каковы причины сохранения и воспроизводства важнейших черт общества?
10. В чем особенности русской национальной школы социологии?
11. Назовите известных российских социологов. О чем они писали в своих научных работах?
12. Развиваются ли традиции русской социологии?
Литература

Арон Р. Этапы развития социологической мысли. М.: Прогресс-Политика, 1992.
Американская социологическая мысль: Тексты / Под ред. В. И. Добренькова. М.: Изд-во МГУ,1994.
Американская социологическая мысль: Тексты / Под ред. В. И. Добренькова. М.: Издание Международного университета бизнеса и управления, 1996.
Баразгова Е.С. Американская социология. Традиции и современность. Екатеринбург, Бишкек,1997.
Гайденко П.П., Давыдов Ю.Н. История и рациональность. Социология М. Вебера и веберовский ренессанс. М., 1991.
Гидденс Э. Социология 90-х гг. Челябинск, 1991.
Громов И., Мацкевич А., Семенов Б. Западная социология. СПб., 1997.
Монсон П. Современная западная социология: теории, традиции, перспективы. СПб.: NB, 1992.
Иванов В.Н. Социология сегодня. М., 1989.
История буржуазной социологии конца XIX и начала XX века. М., 1979.
История социологии в Западной Европе и США. М.: Наука, 1993.
Кондауров В.И. Предмет социологии. Историко-социологическое введение. М., 1992.
Култыгин В.П. Ранняя немецкая классическая социология. М., 1991.
Култыгин В.П. французская классическая социология XIX – начала XX века. М., 1991.
Кутырев В.А. Современное социальное познание. Общенаучные методы и их взаимодействие. М.: Мысль, 1988.
Новые направления в социологической теории / Филмер П. и др. М.: Прогресс, 1978.
Осипова Е.В. Социология Э. Дюркгейма. М., 1977.
Смелзер Н. Дж. Социология. М., 1994.
Современная западная социология. Словарь. М., 1990.
Социо-логос. М.: Прогресс, 1991.
Справочное пособие по истории немарксистской западной социологии. М., 1986.
Тернер Д. Структура социологической теории. М., 1985.
Трошкина В.П. Социологическая концепция О. Конта. М., 1984.
Шепаньский Я.Ю. Элементарное понятие социологии. М., 1969.
Приложение 1. Материалы к коллоквиуму по русской социологии
Д.С. Клементьев, Л.Н. Панкова
АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ КЛАССИЧЕСКОЙ СОЦИОЛОГИИ.
ПРЕДИСЛОВИЕ
В целом процесс становления социологии в России связан с определенным этапом развития русского общества. Период правления Александра III в России связан с началом великих реформ. Именно в этот период зарождаются основы русской национальной социологии. Как отмечал Н.О. Лосский, «в конце XIX и начале XX века значительная часть русской интеллигенции высвободилась из плена... болезненного моноидеизма. Широкая публика начала проявлять интерес к религии... идее нации и вообще... к духовным ценностям».*
*Лосский Н.О. История русской философии. М., 1991. С. 197.

В этот период начались поиски неизвестных ранее подходов и в социальной сфере. Формирование социологии как науки происходило сразу в нескольких направлениях. Достаточно полно социологическая концепция русского исторического процесса была изложена представителями юридической школы Б.Н. Чечериным, К.Д. Кавелиным, А.Д. Градовским, В.И. Сергеевичем, С.А. Муромцевым, Н.М. Коркуновым; сравнительно-исторический метод в генетической социологии значительно обогатили М.М. Ковалевский, Н.И. Кареев, Д.А. Столыпин, Н.П. Павлов-Сильванский; становлению политической социологии в России способствовали во многом Л. И. Петражицкий, П.Н. Милюков, М.Я. Острогорский, П.А. Сорокин; школа субъективистов – Н.К. Михайловский, С.Н. Южаков – оказала значительное влияние на создание современной социологии интеракционизма; развитие экономической социологии во многом определили Н.Я. Данилевский, С.Н. Булгаков, М.И. Туган-Барановский, П. Б. Струве; основоположником ювенильной социологии в России по праву считается С.Н. Трубецкой, а этносоциологии – М.М. Ковалевский, Л.И. Мечников и П. А. Кропоткин. В принципе невозможно даже перечислить имена всех выдающихся ученых, стоявших у истоков классической русской социологии.
Русские социологи стремление к познанию социальной действительности сочетали с многообразием аналитических подходов. Такие известные ученые, как П.Л. Лавров и Н.К. Михайловский, в своих трудах отстаивали единство теоретической истины с такой истиной, как справедливость. По сути, русские социологи всех школ и направлений стремились создать всеобъемлющую универсальную модель социального познания. При этом духовная эволюция каждого ученого была неразрывно связана с эволюцией его теоретических изысканий. Как неоднократно подчеркивали И.В. Киреевский и А.С. Хомяков, цельная истина раскрывается только цельному человеку.
Русская социология конца XIX – начала XX века не только находилась на уровне мировой науки в целом, но по некоторым направлениям предопределила ее развитие.

Д.А. Столыпин
ОСНОВНЫЕ ВОЗЗРЕНИЯ И НАУЧНЫЙ МЕТОД ОГЮСТА КОНТА
В сочинениях по социологии наиболее употребимы два научных метода мышления: метод сравнительный и метод исторический.
Конт полагает, что слепое подражание биологическому процессу, т.е. исключительное применение сравнительного метода к указанию аналогий человеческих обществ с обществами животных, может вести к непризнанию истинных логических отношений обеих наук, биологии и социологии...
Другое применение того же сравнительного метода состоит в сопоставлении различных стадий, в которых находятся человеческие общества; рассматриваемые особенно у народностей наиболее независимых одна от другой.
Конт полагает, что при подобном применении сравнительного метода достигается наблюдение фактов в их статическом отношении и одновременно до известной степени получается понятие о динамическом естественном последовании явлений...
Более полным методом в социологии Конт считает метод исторический. Он предостерегает, однако, от иллюзий, могущих произойти при употреблении этого приема мышления, главная из которых «состоит в принятии постоянной убыли за стремление к всецелому уничтожению, или, наоборот, согласно математическому софизму, по коему смешиваются постоянные, увеличения и уменьшения, с изменениями безграничными».* Отдавая должную справедливость историческому методу, надо признать, что социальный вопрос оным не исчерпывается...
* Cours de philosophiе positive, par August Comte. Edition Littre. Vol. 4. P. 332.

Много одно время говорилось и печаталось у нас о научных методах мышления; усиленно применяли дедукцию к решению общественных вопросов; также восхваляли метод развития, а в результате одобряли формы, неподвижность которых несомненна. Так что отвлеченное учение методов в общем оказалось неуспешным.
По мнению Конта, ознакомления с одними методами недостаточно; для полного метода необходимо знание законов, так как применение законов одних наук к изучению явлений других наук составляет главный общий рациональный научный метод.
Конт признает в основании своего воззрения естественное совпадение законов абстрактных наук: математики, физики, химии, биологии, социологии; так что, по его положению, законы явлений, открытые в одной какой-либо из абстрактных наук, присущи явлениям остальных абстрактных наук, хотя и могут находиться в скрытом виде в оных.
При этом согласно его иерархии наук законы простых явлений одинаково верны для наук высших порядков и обратно.
Можно сказать, что главное научное движение в нашем веке совершается в применении этого приема. Конкуренция, естественное общественное явление, дала повод Дарвину создать теорию о происхождении видов. Психология обновляется в руках натуралистов в учении психофизиологии или, как вернее называют, в науке психофизики, так как это название глубже охватывает предмет.
По воззрению Конта, законы естественных явлений составляют необходимую основу социальной науки. Этот метод эволюционный в широком значении этого слова.
Конт, приступая к изложению отношений социологии к другим основным наукам, ставит подчиненность социологии совокупности этих наук как главный принцип и необходимое условие для успешного изучения общественных вопросов. Несоблюдение этого условия парализовало усилия лучших умов в социальных трудах; предварительное ознакомление с общими законами – метод необходимый, «возможность которого неоспорима, хотя никто до сих пор не постиг в достаточной мере совокупность умственных обязательств, возлагаемых подобным обновлением науки»*...
* Cours de philosophie positive, par August Comte. Edition Littre. V. 4. P. 337–338.

Дело идет о методах мышления, а потому надо первее всего обратиться к философии, так как приемы мышления составляют главную основу оной. Философы XIX века, конечно, допускают математику, в смысле учения о времени и пространстве, основанную на идеальной математической точке, не имеющей пространства. Они признают Платона, который был геометр, также Декарта; но сколько шума поднялось у них с появлением в середине нашего столетия манускриптов Лейбница и фразы: «Спиноза начинает там, где кончил Декарт, in naturalismo». Но время и пространство это на реальном языке – движение и вещество, а такое применение считается материализмом; а потому эклектики, чтоб более отличить себя от последователей науки, приняли название спиритуалистов и, пренебрегая вообще наукой, взяли в свое исключительное ведение учение о социальных явлениях...
Оказывается, что высшие условия и принципы, которым надо отдать первенство, состоят из ошибочных учений или же навеянных временными обстоятельствами понятий...

Д.А. Столыпин
НЕСКОЛЬКО СЛОВ О КЛАССИФИКАЦИИ НАУК ОГЮСТА КОНТА И ЗНАЧЕНИЕ ЕЕ ДЛЯ СОЦИАЛЬНЫХ ПРОЦЕССОВ
...Конт построил свою классификацию, поставив науки в последовательном порядке, переходя от законов простых явлений к законам, открытым в более сложных явлениях, причем связь этих наук заключается в том, что последующие науки представляются основанными на законах, открытых в предшествующих.
Основные науки* в классификации Конта являются в следующем последовательном порядке: математика, физика, химия, биология, социология.
*Основные или абстрактные науки отличаются от прикладных тем, что имеют предметом исключительно открытие естественных законов бытия.

Положительные науки основаны на измерении, а потому первая в классификации наука – математика; физика основана на математике и законах механики; химическим телам присущи механические законы и в них раскрывается новый естественный закон: кратного соотношения частей в молекулярных составных единицах. Жизненным телам присущи законы механические и химические, и в изучении их открывается новый естественный закон: организации и роста, закон развития или эволюционный; все эти законы, согласно классификации, присущи социальным явлениям...
Организация, как и всякий организм, представляет одно целое или единицу, составленную естественно из разнородных частей.
Общественная экономическая единица тоже состоит из разнородных частей, но она отличается от биологической единицы (особенно у животных высшего разряда) тем, что в биологической единице грубее и яснее видима неделимость этой единицы. Так, например, если разрезать на части лошадь, то единица, видимо, гибнет и теряет свою ценность. Не так осязателен оказывается вред от деления, если разрушить земледельческую хозяйственную единицу...
Если вред от деления земли и разрушения хозяйственной единицы невидим на поверхностный взгляд, то беспредельное дробление земель не менее того ведет всех участников к бедности, в чем можно удостовериться на фактах. Для высших нравственных явлений тоже необходимо соблюдение веса и меры; при трудности измерения оно должно заменяться внутренним тактом...
Процесс в биологии обусловливается борьбой за существование. Принимая это положение в грубом буквальном смысле, отвергают принцип прогресса для общественных явлений. Но тут недоразумение: право сильного господствует в низших обществах; но с прогрессом и цивилизацией общество регулирует отношения лиц, имея в виду общественное благо, или то, что оно считает таковым. Собственно борьба за существование, конкуренция, составляют принцип развития в социологии, как и в биологии; особенно ярко она выступает в борьбе идей.
В настоящее время научная теория Конта вступает в борьбу с установившимися в социологии революционными принципами 1789 г. Принципы эти, послужившие разрушению феодальных порядков на западе, оказываются, по мнению Конта, непригодными и ретроградными в смысле создания новых нормальных порядков. Принципы 1789 г., полагал Конт, суть понятия, построенные на чистом мышлении a priori, подобные тем априорным понятиям, которые принимались в основание изучений в начале всех наук (флогистон, искание философского камня, жизненная сила и т.д.), понятия, которые были заменены впоследствии научными законами; в социологии априорные принципы 1789 г. должны быть также заменены научными законами. Законы эти для социологии, по теории Конта, суть общие законы мироздания. Только при знании этих законов и при посредстве их человек может властвовать и успешно направлять ход явлений.
Вред, происходящий от смуты в социальных понятиях, побудил Конта, по его заявлению, предпринять свой труд для основания социологии как положительной науки, для чего он принял за научный метод мышления эволюционный и тем самым устранил априорные принципы 1789 г., которые составляют в настоящее время главное препятствие нормальному развитию цивилизации...
Первым общим законом Конт ставит закон инерции (закон постоянства силы, постоянства движения в раз данном направлении, если не встретится противодействующей силы). Человек мыслящий, которому пришлось в жизни изменить свой взгляд или идею, которой он упорно держался, может по собственному опыту удостовериться, что изменение это произошло от усвоения им новой идеи, которую он нашел более правильною и которая дала новое направление ходу мыслей. А потому надо признать, что закон инерции присущ нашему мышлению.
Что касается другого механического закона: равенства акции и реакции, то при настоящем неустановившемся положении мышления в социологии явление это самое обычное. Крайность вызывает крайность... К счастью, на практике, при близком ознакомлении с действительностью, крайности сглаживаются. Маколей, изучая историю Англии, утверждает, что консерваторы провели столько же либеральных мер, сколько либералы консервативных. Спрашивается, причем тут крайние принципы либеральный и консервативный? Все крайности стушевываются при серьезном, научном ознакомлении с действительностью. Оставляю людям мысли проверить личным их опытом, насколько закон акции и реакции применим к человеческому мышлению.
Третий механический закон касается согласования каждого общего движения с различными частными. Это закон гармонии. Если при создании системы развивать исключительно какую-либо одну часть ее, то исчезает гармония и является естественное стремление к восстановлению нарушенного согласия. Закон этот, можно положить, свойствен также процессу мышления.
Кроме обвинения по поводу этого воззрения учения Конта в материалистическом направлении его упрекают еще в том, что учение это приводит к фаталистическому детерминизму. Но Конт утверждает только, что знание ведет к предвидению (т.е. при соблюдении известных условий получается тот или другой результат)*, а предвидение не есть фатализм. Так, из этого учения нельзя сделать утешительного вывода, что человеческое общество должно непременно при всяких условиях прогрессировать. Цивилизация или упадок общества зависят от господствующих в нем руководящих понятий; от качества их зависит исключительно упадок или прогресс народов.
*Подчинение дисциплине метода свободы мысли – это акт самодеятельности просветленного ума. «Согласование жизни с нуждами Государства не рабство, а спасение» (Aristotel. La politique. P. 344).

Конт именно указывает, что в настоящее время одна наука может нас избавить от современных смутных социальных понятий, тормозящих развитие. Ввиду этого вся цель его труда состояла в основании социологии как положительной науки...

С.Н. Южаков
СУБЪЕКТИВНЫЙ МЕТОД В СОЦИОЛОГИИ
...Субъективная школа в социологии может по справедливости быть названа русской социологической школой. Правда, Конт еще в 1851 году высказался за субъективный метод его «позитивной политики», субъективный метод наших авторов не совсем одно и то же...
Конт отделяет социологию как науку о законах общества от политики, науки о лучшем общественном устройстве. Первую он признает как «terme normal»* объективного метода, для второй требует метода субъективного. Очевидно, это не то же, что вообще видеть особенность каждого социологического исследования в субъективном методе, необходимо ему присущем...
*Допустимую границу.

Падение Римской империи есть событие, которое раз совершилось и больше повториться не может, в такой же мере, как Лиссабонское землетрясение есть факт, недоступный повторению «в данной совокупности», как всякая гроза, всякий ураган, всякое падение метеорита или аэролита суть явления, которые раз совершились и больше повториться не могут. Вчера была гроза и прошла; завтра, быть может, будет опять гроза, но то будет не та вчерашняя, а новая – завтрашняя, это не падение Рима, а падение Византии или Венеции, Карфагена или Польши. Явление, как факт данного рода, повторяется, но явление, как данный факт, повториться не может. В этом, и только в этом, последнем смысле можно сказать, что история есть ряд неповторяющихся изменений; но с другой стороны, в этом смысле процесс истории как предмет исследования ничем существенно не отличается от всех других процессов природы...
Повторяемость в неизменной связи есть необходимый критерий исследования индуктивного, но не дедуктивного. Таким образом, если бы даже меньшая посылка была вполне справедлива, то и тогда должное ограничение большей посылки привело бы лишь к выводу, что индуктивное исследование общественных явлений невозможно; вероятно, однако, автор не желал назвать всякое дедуктивное исследование субъективным, иначе математика была бы образцом дедуктивного метода. Благодаря слишком безусловному пониманию меньшей посылки явился вывод, что общественные объективные приемы неприложимы при исследовании явлений общественных, между тем как если придать этой посылке ее действительный смысл, то будет следовать только, что приложение общенаучных приемов в истории гораздо труднее, многосложнее, чем в других науках. Эта большая сложность и трудность исследования общественных явлений была многими и прежде замечаема, причем были указаны и разнообразные, многочисленные причины этой трудности; субъективной школе принадлежит честь дополнения списка этих причин еще одной, и притом одной из важнейших, основных...
Справедливо и несомненно, что человек всегда остается человеком, что он не может понимать иначе, как по-человечески, что он всегда, всюду и все оценивает с своей, человеческой точки зрения. Но какой смысл скрывается под этими положениями? Конечно, не иной, как тот, что понимание наше совершается по психологическим и логическим законам нашей природы, что наука сложилась и развивалась сообразно этим же логическим законам и что потому нет ни малейшего основания переносить эти законы из области сцепления человеческих мыслей и соотносительных этим мыслям человеческих впечатлений (феноменов) в область каких бы то ни было объективных реальностей, в область сцепления вещей самих в себе...
Вдумываясь в ситуацию мыслей приверженцев субъективной школы, можно дать следующее определение защищаемому ими методу: оценка, относительной важности явлений на основании нравственного миросозерцания (идеала) исследователя и построение научной теории при помощи того же критерия – вот отличительная черта, существенный признак субъективного метода. Нам предстоит решить, необходимо ли это условие? Если да, то представляемое требование действительно противоречит ли и исключает общенаучные объективные приемы исследования? Или, быть может, является только дополнением к ним, необходимым усложнением приемов исследования при усложнении самого материала, подлежащего исследованию?..
Сознательное введение в социологическое исследование нравственного элемента – вот что требуется субъективной школой от социолога. Но что такое этот нравственный элемент. Что нового вносится с ним в исследование?..
Особенность субъективного метода заключается в оценке относительной важности общественных явлений, на основании взглядов исследователя на нормальные отношения членов общества друг к другу и к целому и в построении научной теории при помощи того же критерия. Таково будет исправленное определение субъективного метода. Но в таком виде требование, им заявляемое (с некоторыми оговорками), весьма легко может быть принято самым ярым и нетерпимым приверженцем единства научного метода во всех сферах человеческого мышления; дело в том, что тут никакого особенного метода даже и нет вовсе, а есть просто провозглашение одной весьма важной теоремы социологии, именно, что общество основано на личностях и что развитие общества совершается не иначе, как личностями, через личности и в личностях. Если социолог признает эту теорему, то он, исследуя известное общественное явление, всегда будет останавливать свое внимание не только на последствиях его для общественной среды, культуры, но и на влиянии его на созидателей этой среды, на те общественные атомы, через которые единственно и могли возникнуть наблюдаемые им изменения общественной среды; он будет хорошо знать, что для общественной жизни не столько важно возникновение и процветание того или другого элемента общественной среды, сколько способов созидания его личности, так как от этого способа зависит его прочность, степень и даже характер его влияния на другие элементы общественной среды...
Игнорирование теоремы, на которой настаивает субъективная школа, есть грубая и непростительная ошибка со стороны социологов; приступать к построению какой-либо части социологии, не уяснив себе предварительно значение личностей для общественной среды и среды для личностей или даже прямо отвергая это значение, все равно что делать какие-либо изыскания по небесной механике, отвергая теорему об обратной пропорциональности силы тяготения к квадратам расстояния...
«Коренная и ничем неизгладимая разница, – пишет г. Михайловский, – между отношениями человека к человеку и к остальной природе состоит прежде всего в том, что в первом случае мы имеем дело не просто с явлениями, а с явлениями, тяготеющими к известной цели, тогда как во втором цель эта для человека не существует. Различие это до того важно и существенно, что само по себе намекает на необходимость применения различных методов к двум великим областям человеческого ведения...»*
*Отечественные записки. 1869. № 11. Отд. 2, 19 (в статье «Что такое прогресс»).

Задав себе вопрос: что такое цель? Он отвечает, что это желательное, приятное, должное. Исключив категорию должного, действительно характеризующую общественные цели, мы можем, прежде всего, возразить автору, что данный им ответ одинаково относится как к целям, преследуемым животными на всех ступенях жизни, так и целям человеческим. Не желательность или приятность отличает некоторые человеческие цели (цели общественные), а общежелательность и общеприятность, если будет позволено так выразиться, т.е. желательность и приятность достижения не только для преследующего субъекта, но и для массы, непосредственно не принимающей в ней участия...
Но тут мы встречаемся с новым аргументом г. Михайловского; мы не можем, говорит он, общественные явления оценивать иначе, как субъективно. «Сочувственный опыт вместе с опытом личным, комбинируясь известным образом, входит в наше психическое содержание и, наряду с категориями истинного и ложного, устанавливает категорию приятного и неприятного, желательного и нежелательного, нравственного и безнравственного, справедливого и несправедливого. Отрешиться от этой стороны эмпирического содержания нашего я столь же трудно, как произвольно вычеркнуть из своей памяти какие-нибудь знания. Поэтому комбинация ощущений и впечатлений, составляющая предвзятое мнение, с которым человек приступает к какому бы то ни было исследованию, в области общественных явлений осложняется новым элементом, элементом нравственным»*. Но почему «осложняется»? В других областях знания это предвзятое мнение может состоять из суеверий и вообще эмпирически усвоенных некритических мнений о связи, существующей между явлениями, но, благодаря обработанности и общепризнанности теорий этих областей, чаще оно заключается в приверженности к той или другой научно развитой гипотезе.
* Отечественные записки. 1869. № 11. Отд. 24.

Обществознания как единой науки о законах общества покуда не существует, а потому и последнего рода предвзятое мнение у социологов встречается реже, чем некритическое эмпирическое содержание и, конечно, именно традиционная нравственность, т.е. представление о началах общественности. Нравственный элемент не осложняет предвзятое мнение, а просто составляет его, но предвзятое мнение необходимо бывает во всяком исследовании, как прекрасно доказывает сам г. Михайловский; стало быть, и тут нет никакого плюса в общественно-научном мышлении...
Социологическое исследование может и должно держаться общенаучного метода и притом тем строже и неотступнее, чем сложнее материал, над которым приходится работать пытливости социолога. Если объективность заключается в том, чтобы игнорировать значение общественных событий для личностей и значение личностей для общественных событий, чтобы отмахиваться от социологических выводов, вытекающих из этических теорем, то это вовсе не объективность и беспристрастие, а просто опасное для науки заблуждение, напоминание того, что различные элементы общественного блага находятся в тесной зависимости между собой. Бог с ней, с такой объективностью; я готов выдать ее с головой нашим субъективностям. Но если, с другой стороны, субъективность заключается в том, чтобы вместо признания желательным и должным истинного объявлять истинным желательное, в том, чтобы снимать с исследователя-социолога узду всяких общеобязательных логических форм мышления, в том, чтобы теоремы одной из областей науки, как бы эта область ни была важна сама по себе, возводить в методологические критерии всякого общественно-научного мышления, если это означает субъективный метод, то да будет всякий социолог подальше от такого орудия; и чем талантливее мыслитель, тем опаснее для науки подобное направление...
Конечно, учение о том, что все в обществе совершается по неизменным законам само собой, что никакая сила не в состоянии изменить этих законов, а следовательно (заключает фаталист), и порядка событий, а потому нам ничего не остается, как бездействовать уже потому, что мы ничего не в силах изменить своим действием; те, которые поступают иначе, жалкие слепцы, достойные своей участи, гибели, ожидающих их за возмущение против неизменного хода вещей. Не очевидно ли это следствие забвения или, лучше сказать, неспособности понять роль нравственного элемента в общественном процессе, забвения того, что основы каждого общества составляют те или другие отношения личностей к обществу, что, следовательно, из взаимодействия личностей слагается развитие общества и что, наконец, поэтому невозможно направлять это развитие. Законы общественного развития неизменны, но что такое сами законы? Не просто ли это формулы взаимодействия личностей, равнодействующая личных сил? Если вы будете помнить, т.е. если вы не будете чужды понимания роли нравственного элемента в обществе, вы никогда не впадете в фатализм. Основная ошибка оптимистов та же. Оптимист также убежден в неизменности общественных законов, тоже упускает из виду, что весь прошлый прогресс осуществился только как результат, равнодействующая личных усилий, он забывает или не видит всего этого, но зато видит, что общество прогрессирует...
Таким образом, разобрав шаг за шагом всю аргументацию субъективной школы, которой она старается доказать неприменимость к социологии объективного метода, мы можем, наконец, сказать, что отрицательная сторона ее доктрины не выдерживает критики. Что касается положительной стороны, то в основании ее лежит глубоко истинная идея о значении нравственной доктрины в социологии, но нравственная доктрина есть учение об отношении личности к обществу, о приспособлении жизни к условиям общественного существования, так, что ее значение в социологии понятно и без каких-либо субъективных подставок. Ошибка субъективистов заключалась в том, что они теоремы социологии приняли за теоремы логики, и доктрину, долженствующую влиять на содержание науки, объявили методологическим, критерием. Собственно говоря, такая постановка вопроса есть сама по себе уже отрицание социологии, как особой науки, и отождествление ее с политикой. Вред такого смешения абстрактного отдела обществознания с прикладным очевиден, особенно если присоединить к этому столь общераспространенное смешение конкретной и абстрактной социологии...

М.М. Ковалевский
ЭТНОГРАФИЯ И СОЦИОЛОГИЯ
Автор «Первобытной культуры», открывший нам впервые огромную роль тотемизма в религиозной и общественной жизни диких и варварских народов, Эдуард Тейлор, советовал всем, кто занимается этнографическими исследованиями, держаться того же метода, который употребителен в статистике. По его мнению, всякий раз, как возникает сомнение насчет общераспространенности того или другого обычая или верования, надо спросить себя, у какого числа племен это верование встречается или существовало и скольким народам оно осталось известно. Затем надо исследовать, не объясняются ли эти исключения характером тех особых условий, в которых протекает или протекала жизнь этих последних народов. Только в таком случае мы имеем право рассматривать данный обычай или верование, как нечто общее всем расам – известный фазис их общественного развития. С первого взгляда нельзя представить себе ничего более ясного и убедительного, более гарантирующего этнографов от тех сюрпризов, какими грозит им чересчур пылкий полет их воображения. Но, вдумавшись в основную мысль знаменитой статьи Тейлора, начинаешь спрашивать себя, можно ли применить статистику, обыкновенно оперирующую с вполне определенными величинами, к исследованиям, в которых приходится иметь дело с величинами неопределенными. Постараюсь пояснить свою мысль. Исходя из того положения, что народы подражали друг другу во все времена, мы имеем право спросить себя при виде того или другого обычая или верования, перенесенных из одной среды в другую, идет ли дело об одной или нескольких величинах. Система периодического передела земли в том виде, в каком она установилась в течение XVII века в центральных губерниях московского государства, в конце концов, распространилась и была введена и в Малороссии и в других областях обширной Российской империи.
Этот факт сам по себе дает нам право причислять большинство народов, населяющих Россию, к тем, которые непосредственно ввели у себя общинное землевладение, или следует, для точности и во избежание ошибки в вычислении, говорить только об одном факте общинно-мирского владения крестьян Великороссии ? А между тем далеко не безразлично при передаче цифрами числа племен, которым известен обычай периодического передела земли, считать большинство народностей России «мирскими» владельцами или нет. Наши заключения могут радикально разойтись, смотря по тому, какого способа подсчета мы будем держаться. То же самое можно сказать и при решении других вопросов столь же общего характера.
Возьмем, например, вопрос о распространении той системы родства, которую Левис Морган назвал системой родства по классам. Согласно этой системе, все члены одной и той же группы распределяются по возрасту в классы: отцов и матерей, сестер и братьев, сыновей и дочерей. Эта система встречается в Австралии и на островах Фиджи. Но так как фиджийцы в этом отношении только последовали примеру австралийцев, то в сущности эти два факта сводятся к одному. Таково по крайней мере заключение Файзона, который наиболее основательно изучил этот вопрос.
Во время моих этнографических исследований на Кавказе я не раз останавливался перед тем фактом, что в основании татарских и кабардинских обычаев лежат осетинские учреждения; но этот факт легко объясняется тем, что некогда осетины занимали всю страну, заселенную теперь другими народностями. Еще более поразило меня то обстоятельство, что, сличивши некоторые места из Авесты с верованиями, привычками и обычаями современных хевсуров и пшавов, я увидел, как много общего в целом ряде представлений и обычаев у грузинских горцев с древними персами. Отсюда я заключил, что у хевсуров и пшавов и до сих пор еще существуют пережитки верований и обычаев, свойственных иранцам, и по всей вероятности, предшествовавших составлению книг Авесты и религии Зороастра.
К сожалению, очень часто упускают из виду, какие многочисленные следы оставили в народных суевериях и привычках древние священные книги и старые юридические своды. А этого влияния вполне достаточно, чтобы не считать за самостоятельные открытия, сделанные народами различного происхождения независимо друг от друга, то, что, в конечном счете, явилось следствием широко распространенного подражания.
Как же производить статистические вычисления с такими неопределенными величинами! Когда я оперирую с числом рождений или смертей, самоубийств или даже затерянных почтой писем, я имею дело с чем-то весьма определенным. Ничего подобного нет, когда вопрос идет о том, чтобы определить относительное число народов, у которых родство считается по матери или по отцу. Ведь у нас нет никаких доказательств того, что так называемая патриархальная семья не явилась удачным нововведением в одном или нескольких центрах и не распространилась оттуда в разных направлениях, «как чернильное или масляное пятно», по образному выражению, так часто встречающемуся в трудах Тарда...
Какое же заключение следует сделать из всех критических замечаний, направленных в мой адрес, сторонников статистического метода в этнографии? Оно, на мой взгляд, сводится к тому, что, так как разные стороны быта народного тесно связаны между собой, то объяснения изучаемого явления надо искать во всей совокупности условий народной жизни. Пусть данное явление повторяется очень часто; эти повторения еще не доказывают его всеобщности, по крайней мере до тех пор, пока несогласные с ним факты не найдут объяснения в причинах исключительного характера.
Какой-нибудь обычай или верование может редко встречаться в наши дни, а в старину он мог быть общим правилом: часто сама редкость только свидетельствует в пользу древности.
Сопоставьте редкий обычай или редкое суеверие с теми пережитками, которые мы находим в религиях и юридических системах древности и средних веков, и вы сумеете уловить их действительно архаический характер.
Если надо искать объяснение того или другого верования или обычая во всей совокупности условий народной жизни, из этого вовсе не следует, что можно обойтись без помощи сравнительного метода, ибо то, что у одного народа сохраняется только в виде пережитка, т.е. анахронизма, у другого связано со всей совокупностью условий его жизни. Таким образом может быть выяснена сама причина изучаемого нами явления, причина, которая может ускользнуть от внимания исследователя, ограничивающего поле своих наблюдений только одним народом. Сравнительный метод, следовательно, также необходим в этнографии, как и при изучении языка, религии и права.
Я сказал, что этнограф должен обращаться ко всей совокупности условий жизни данного народа, как настоящих, так и прошедших, чтобы найти объяснение изучаемых им явлений. Но нет ли способа из этих самых условий выделять такие, которыми определялись бы все прочие?
Современные социологи имеют заметную склонность к своего рода монизму: они стремятся свести разнообразные факторы эволюции народов к одному основному. Этот фактор они видят то в очертаниях почвы и географическом положении изучаемой страны, то в ее климате, то в расе или расах населяющих ее народов. За последние же двадцать лет все эти односторонние толкования уступили место двум новым, столь же исключительным и к тому же радикально противоположным теориям.
Одни сводят поступательное движение обществ к причинам экономического порядка, к изменениям в способах производства богатств или их обращения, другие – к духовному состоянию изучаемых народов, к тому, что в Германии зовется народной, а во Франции коллективной психологией. Этнографы впали в такую же одностороннюю крайность. Ряд исследователей, обладающих большой оригинальностью и основательной эрудицией, как Гроссе и Гильдебрандт, думают открыть прямую зависимость между той или другой формой производства, с одной стороны, и той или другой организацией семьи и родственных отношении – с другой. Утверждают, например, и на мой взгляд совершенно ошибочно, что общественная организация охотничьих или рыболовных племен должна обязательно сводиться к моногамной семье, с отцом и матерью во главе. У пастушеских же народов, все по той же теории, преобладает скорее полигамия; разбросанные на огромном пространстве, необходимом для пастьбы их скота, они принуждены волей-неволей селиться небольшими группами. В этих группах наблюдается сильное преобладание мужчин и подчиненное положение женщины, как существа, за которое при браке дается выкуп. Отсюда происхождение родства по отцу и ограничение у охотников и рыболовов прав матери и тех, кто близок к ней по крови, в частности ее старшего брата.
С первыми успехами земледелия произошел, по этой теории, переход к материнской семье, а затем последовало снова возвращение к патриархату, как только более интенсивная земледельческая культура позволила соединиться нескольким семьям на сравнительно ограниченном пространстве.
Те, кто, как Гроссе, вполне убеждены в совершенном соответствии между формой производства и всеми другими проявлениями общественной жизни народа, находят связь даже между обожанием растений и животных и характером жизни первобытных охотников и пастухов. Культ предков начинается, по их мнению, только с того момента, когда с переходом к земледелию номадные племена превращаются в оседлые и когда у них является возможность поддерживать могилы родителей.
Все согласовано, или, по крайней мере, кажется согласованным, в этой теории. К тому же на ее стороне то преимущество, что она согласна с учением Маркса, великого апостола не только социализма, но отчасти и новейшей социологии. Самые пылкие, если не самые вдумчивые, адепты этого великого мыслителя готовы объяснить экономическими причинами даже развитие музыки, пластических искусств и литературы. Некоторые сомнения, высказанные мной по этому поводу, вызвали недавно чрезвычайно, впрочем, любезное возражение со стороны молодого австрийского социолога Келлес-Крауса. В своей статье, напечатанной в «Анналах социологического института», Краус делает невероятные усилия, чтобы связать разные преобразования в музыкальном искусстве с переменами в способах производства. Стремление если не отрицать совсем, то во всяком случае умалить до крайности значение великого психологического фактора изобретения даже в области науки и искусства продолжает господствовать и в настоящее время, несмотря на энергические и часто повторяемые протесты Тарда.
С другой стороны, совершенно забывают, по-видимому, что самые изменения в формах производства являются следствием основной причины – поступательного движения народонаселения, его все увеличивающейся плотности, как это очень кстати напомнил Конт. А между тем эта истина была признана еще Огюстом Контом и даже веками раньше его этими самыми меркантилистами, которые впервые формулировали великий вопрос народонаселения и в лице Бошеро предугадали гипотезу Мальтуса.
До какой степени велико заблуждение тех, кто намеренно упускает из виду тесное соотношение между экономической организацией народа и его верованиями и желаниями, можно судить по одному тому, что сама собственность отчасти возникла в зависимости от этих верований и желаний, именно – из религиозного представления, что дух усопшего охотно посещает место, где покоится его прах...
Но не одни только могилы, или прах предков, играют роль посредствующего звена между отдельным семейным очагом или группой подобных же очагов и тем или другим участком. Таким же звеном могут служить разные предметы, тесно связанные с личностью претендента на собственность. Туземец Новой Зеландии, например, объявляет себя собственником того или иного участка и только на том основании, что там зарыта его пуповина.
С другой стороны, достаточно совершить известное магическое действие, чтобы охранить данное место от посторонних посягательств и сделать его своею собственностью. Так, некоторые племена южной Африки, воткнувши в землю кол, обертывают его верхушку банановым листом. Этим действием, сопровождаемым проклятием тому, кто вздумает не обратить на него внимания, они устанавливают связь между землей и ее владельцем. Отрицайте после этого влияние верований на организацию производства!..
Но все это так очевидно, что доказывать долго не приходится. Спросим лучше себя, не обусловливает хотя бы отчасти та же самая плотность населения изменений иного рода, не вызывает ли она, например, привычки к сбережениям, не порождает ли она косвенно и антагонизма между богатством и бедностью? А этот антагонизм, в свою очередь, ведет за собой антагонизм другого рода – антагонизм между правящим классом и классом подвластным, между вождями, дворянством и простым народом. Нельзя сказать, чтобы эти явления были чисто экономического или, вернее, биоэкономического характера. Знания можно также накоплять, как и хлеб. Маг и судья, богатые знанием обрядов и заклинаний, такие же продукты этой своеобразной формы накопления, как человек, богатый коровами и потому благородный (так было у ирландских кельтов) или же как добровольно выбранный и почитаемый вождь являются продуктами простого накопления материальных богатств. Дайте себе, с другой стороны, отчет в том, насколько разные факторы общественной эволюции взаимно скрещиваются и действуют совместно, насколько было бы ошибочно поэтому стремиться свести их к какому-нибудь одному...
Итак, каков бы ни был характер учреждения, происхождение которого мы изучаем, идет ли дело о собственности, о кастах и о сословиях, о власти главы племени или народных вождей, мы постоянно наталкиваемся то на преобладающую, то на второстепенную роль психологического фактора. Таким образом... будущность сравнительной этнографии и услуги, которых социология вправе ждать от нее, зависят, на мой взгляд, от того, откажется ли она или нет от несчастного стремления сводить все подлежащие ее решению задачи к уравнению с одним неизвестным, которым является форма производства...

П.А. Кропоткин
НОВЫЕ ВРЕМЕНА
...Почему, в конце концов, человеческие общества являются такими устойчивыми? Почему их существованию присущи внутренние смуты? Почему постоянно продолжающиеся катаклизмы ведут к хаосу?
Ответ на вопрос о том, каким образом человек приспосабливался к изменяющимся условиям, трактуется различно в разные эпохи. В прошлом он был лаконичен: Создатель заботится о сохранении своего творения. В дальнейшем можно отыскать и нечто получше; новый якобинский век заменил идею закона идеей божественной власти. Вместо того чтобы видеть в «естественном законе» всего лишь угаданное нами простое отношение, лишенное степени условности (это означает, что если определенное событие случится, то и следующее обязательно произойдет в будущем), мы, сталкиваясь с необходимостью уважать закон, рассматриваем связь между явлениями как нечто высшее, сверхъестественное, по отношению к праву. В нашем столетии не только естественные науки, но и все связанные с изучением человека были подчинены именно этой идее. Она поработила не только университетские исследования, но и язык политика, реформатора, революционера.
Идея закона, дисциплины, порядка как на уровне явлений, так и существования индивидуумов, пронизала нашу лексику и доминирует как на революционных митингах, так и в аудиториях буржуазного университета. Вся наша философия унаследовала нечто от якобинства 1793 г. Но новое направление в развитии наук уже ощущается и скоро станет преобладать на концептуальном уровне. Если и существует несомненная гармония в природе (в некоторых пределах), если значительные катаклизмы, в определенной степени, влияют на порядок великих событий в природе, если все живое более или менее адаптируется к условиям существования, это означает, что все они продукты этих самых условий. Очевидно, что основа этих процессов не носит деструктивного характера.
Свободная игра конструктивных и деструктивных сил сама по себе создает некое состояние длительного равновесия между ними. И если при этом и возникает гармония, то она не более чем всегда различный, обновленный результат игры. Ламарк и Фурье сами протянули руку человечеству. Идеи Ламарка нашли применение в исследовании общества, Фурье – в изучении явлений природы.
Существование гармонии, порядка обусловлено не причинами божественного характера, не законами, навязанными одной из активных сил. Достичь свободного равновесия между всеми силами, действующими в одной точке, возможно лишь при одном условии.
Как определить, что именно препятствует волеизъявлению личности? Даже в условиях относительного покоя может сработать эффект накопления энергии, который приведет к преобразованию, катаклизму, революции. С другой стороны, состояние гармонии отнюдь не длится вечно. Гармония не может существовать без постоянно изменяющегося бытия. Поскольку в природе и в человеческих отношениях бытие отсутствует, то сама жизнь – источник развития...

Приложение 2. Программа углубленного изучения истории социологии

СПЕЦИФИКА СОЦИАЛЬНОГО ЗНАНИЯ

Предмет социологии. Место социологии в системе общественных наук. Особенности познания социальных явлений.
Уровни социологического знания: фундаментальные социологические теории, специальные (частные) теории, конкретные (эмпирические) социологические исследования. Научное и обыденное социологическое знание. Мировоззренческая, познавательная, прогностическая, идеологическая и прагматическая функции социологии. Понятия общественного идеала, социального проектирования, социального факта, социального поведения, социальной общности, социальной целостности и др.
Модели социального познания. Основные направления развития социологической мысли.

ПРОТОСОЦИОЛОГИЯ

Возникновение и развитие представлений об устройстве общественной жизни. Взгляды на общество, государство, сущность социальных процессов и социальную структуру в учениях античного периода (Платон, Аристотель). Античная культура и социология.
Воззрения на характер общественного устройства гуманистов эпохи Возрождения. Общественные взгляды теоретиков первых социалистических утопий (Т. Мор, Т. Кампанелла, Д. Уинстенли и др.). Становление исторического, теоретического и прагматического методов социального познания.
Борьба представителей эпохи Просвещения за торжество «царства разума» и «естественного порядка» в устройстве общественной жизни: Дж. Локк (Англия), Вольтер, Ж.Ж. Руссо, Ш. Монтескье, П.А. Гольбах, К.А. Гельвеций, Д, Дидро (Франция), Г.Э. Лессинг, И.Г. Гердер, Ф. Шиллер, И.В. Гете (Германия), Т. Джефферсон, Б. Франклин (США), Н.И. Новиков, А.Н. Радищев (Россия).

ВОЗНИКНОВЕНИЕ СОЦИОЛОГИИ КАК НАУКИ.
ЗАПАДНОЕВРОПЕЙСКАЯ СОЦИОЛОГИЧЕСКАЯ МЫСЛЬ XIX-XX вв.

Социально-политические, экономические, теоретические предпосылки возникновения социологии как науки. Сен-Симон о значении индустриализации для развития общества. Конт – основоположник научной социологии. Понятие о предмете и методе социологии. Эволюционный принцип в социологии. Конт о классификации наук. Закон трех стадий. Социальная статика и социальная динамика. Социальный прогресс и социальная гармония в учении Конта. Политическая концепция Конта.
Сущность концепции эволюции Г. Спенсера. Биологизаторский подход к анализу общественных явлений. Основные понятия социологической теории Г. Спенсера. Социальная интеграция и социальная дифференциация как выражение внутренней динамики и разнообразия форм жизнедеятельности общества.
Натуралистические социологические школы «одного фактора»: механическая, географическая, расово-антропологическая, биоорганическая, социал-дарвинистская, психологическая.
Социология Э. Дюркгейма. Критика биологического и психологического редукционизма в социологии. Сущность «социологизма» Э. Дюркгейма. Концепция социальной солидарности.
Материалистическое понимание истории К. Маркса. Определяющая роль способа материального производства в развитии общества. Революционный принцип в социологии. Проблема социального конфликта и классовой борьбы в марксистской социологии.
М. Вебер – основоположник понимающей социологии и теории социального действия. Концепция «идеального типа». Социологический анализ типологии власти.
Роль системы ценностей в развитии общества. «Протестантская этика и дух капитализма». Социология религии в трудах М. Вебера.
Теория типов государства. Легитимный, традиционный и харизматический типы власти. Классическая теория бюрократии по Веберу.
Социологическая теория В. Парето. Понимание общества как системы взаимодействия индивидов. Теория элиты. Логическое и нелогическое действие в концепции В. Парето. Естественные науки как образец построения социологии. Иррациональность человеческого поведения и его последующая рационализация. Теория круговорота элит. «Львы» и «лисы». Открытые и закрытые элиты.


ФРАНКФУРТСКАЯ ШКОЛА

М. Хоркхаймер и Т. Адорно – основатели франкфуртской социологической школы. Западноевропейский период развития школы. Авторитет и проблематика авторитарной личности. Развитие франкфуртской школы в США. Реализация социально-критической функции социологии (концепция одномерного человека Г. Маркузе, теория отчуждения и «бегства от свободы» Э. Фромма).
Современная ветвь школы в Германии. Проблематика коммуникации в трудах Ю. Хабермаса.

РАЗВИТИЕ АМЕРИКАНСКОЙ СОЦИОЛОГИИ

Особенности социально-экономического и политического развития США. Характер и влияние западноевропейской социологической мысли на американскую социологию конца XIX – начала XX в.: органическая школа и социальный дарвинизм (У. Самнер), психологическая школа (Ф. Гидденс). Общетеоретическое и эмпирическое направления социологии США и процесс их становления (У. Томас, Ф. Знанецкий).
Чикагская социологическая школа. Первая американская социологическая школа в Чикагском университете. А. Смолл, У. Томас, Р. Парк – первое поколение Чикагской школы. Межэтнические отношения и расовые проблемы. Девиантное и маргинальное поведение.
«Введение в науку социологии» Р. Парка и Э. Берджесса. Анализ процессов урбанизации, семейной жизни, дезорганизации. У. Огберн и инструментальная функция социологии. Развитие статистических методов. Государственные заказы на социологические исследования.
Г. Блумер и послевоенный этап развития Чикагской школы. Современное состояние школы (М. Яновиц, Дж. Саттлз, У. Кориблум, А. Хантер).
Институализация «академической социологии» США (американское социологическое общество, Гарвардский и Колумбийский университеты).

СОЦИОЛОГИЧЕСКАЯ МЫСЛЬ В РОССИИ:
ОСОБЕННОСТИ СТАНОВЛЕНИЯ И РАЗВИТИЯ

Исторические корни, социально-экономические и политические условия возникновения и развития социологических воззрений в России в XIX в. Влияние западноевропейской и русской национально-культурной традиций на формирование общественной мысли.
Славянофилы, западники, революционные демократы – представители «особого», реформистского и революционного путей развития страны (А. Хомяков, П. Киреевский; Т. Грановский, К. Кавелин; В. Белинский, А. Герцен, Н. Чернышевский и др.).
Основные направления русской социологической мысли: натуралистическое (Л. Мечников); психологическое (Н. Кареев, Е. де Роберти); позитивистское (Н. Лавров, Н. Михайловский, М. Бакунин, И. Кропоткин); марксистское (Г. Плеханов, В. Ленин); христианско-гуманистическое (В. Соловьев, Н. Бердяев, С. Булгаков).
Социологическая (субъективно-позитивистская) школа П. Лаврова и Н. Михайловского. «Формула прогресса» по Н. Михайловскому. Теория неоплатного долга в субъективной социологии. Идея природной солидарности и отрицания государства в анархизме.
Проблема метода в русской социологии. Полемика В. Ленина и Н. Михайловского о роли субъективного и объективного факторов в истории.
Роль Г. Плеханова и В. Ленина в распространении социологии марксизма в России. Общее и различное в их понимании общественного идеала, конечных целей и путей их достижения в условиях России.
Христианский гуманизм в России, его особенности и основные черты. Идея всеединства, соборности и Софии, учение о нравственном смысле личности В. Соловьева и его последователей. Н. Бердяев о русской душе, русской идее и об истоках русского коммунизма. Роль русской интеллигенции в возрождении России в трудах социологов религиозного направления (С. Булгаков, И. Ильин, Л. Карсавин и др.).
Основные характеристики социологической концепции М. Ковалевского. Понимание им предмета и метода социологии. Взгляды М. Ковалевского на политическое устройство общества.
Состояние социологической мысли в России в 20–30-е гг.
Проблема социокультурной динамики в социологии П. Сорокина. Социальная философия А. Богданова.

ОСНОВНЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ СОВРЕМЕННОЙ СОЦИОЛОГИЧЕСКОЙ НАУКИ

Развитие мировой социологии после второй мировой войны. Завершение процесса институализации социологической науки. Концепция теории среднего уровня и формирование отраслевых социологических дисциплин. Географическая экспансия социологии и деятельность Международной социологической ассоциации.
Основные направления американской социологии в послевоенный период. Структурно-функциональное направление (Т. Парсонс, Р. Мертон, Н. Смелзер и др.). Т. Парсонс и его теория социального действия. Понятия структуры, функции, адаптации, целеполагания, интеграции, ценностного образца, социального равновесия в концепциях структурно-функционального направления.
Социологическая концепция социального конфликта и «контролируемой эволюции» (Л. Козер, Д. Белл, К. Боулдинг). Гуманистическое направление американской социологии. Понятие отчуждения, повседневной реальности, социального взаимодействия.
Эмпирическая социология. Прагматическая направленность американской прикладной социологии. Социальная инженерия и диагностическая социология как основные исследовательские методы американской прикладной социологии. Индустриальная социология. Теоретико-методологическая основа индустриальной социологии (тейлоризм, доктрина «человеческих отношений» Д. Тейлора). Специфика исследований в американской индустриальной социологии. Понятие менеджмента. Социология и социальная психология. Понятие социометрии. Метод Я. Морено.
Диалектическая социология. Основные течения европейской диалектической социологии. Вклад Франкфуртской школы (М. Хоркхаймер, Т. Адорно). Диалектический гиперэмпиризм Г.Д. (Жоржа) Гурвича. Стремление поставить социальный анализ на фундамент бесконечно разнообразного опыта. Генетический структурализм Л. Гольдемана.
Американская ветвь диалектической социологии (Р. Аккельбаум, Д. Уолл).
Символический интеракционизм. Поиск единиц социального действия и социального смысла. Европейские (Э. Дюркгейм) и российские (П. Сорокин) предшественники интеракционизма.
Чикагская (Г. Блумер, А. Стросс, Т. Шибутани) и Айовская (М. Кун, Т. Партленд) школы символического интеракционизма.
Теория и метод социодрамы (Дж. Морено, К. Берк, И. Гофман, X. Данкен). Социоинженерное использование социо- и психодрамы.
Структурно-функциональный анализ. Зарождение метода структурно-функционального анализа в социологии (Г. Спенсер, Б. Малиновский, А.Р. Радклифф-Браун). Т. Парсонс как основатель институциональной школы структурного функционализма. Четыре основных функции социальных систем.
Школа французского структурализма (И. Леви-Строс, Ж. Лакан, М.П. Фуко, Ж. Деррида) и современное развитие структурно-функционального метода.
Социологический радикализм. Содержание и периодизация социологического радикализма в западной социологии. Радикализм Франкфуртской школы.
«Новые левые», «социологическое воображение» Ч. Райт Миллса. Акционализм А. Турена. Альтернативная социология А. Гоулднера.
Левое крыло структурного функционализма (И. Смелзер) и другие разновидности социологического радикализма.
Психоаналитическое направление в социологии. Психоанализ 3. Фрейда как метод познания и как инструмент воздействия. Классификация психоаналитических концепций в социологии.
Взаимоотношения личности и среды в трудах К. Хорни, Г. Салливана, Э. Фромма. Фрейдомарксизм В. Райха и Г. Маркузе. Постфрейдизм и фундаментальные законы развития культуры (М. Мид). Д. Рисмен и типология социальных характеров.

СОВРЕМЕННЫЕ СОЦИОЛОГИЧЕСКИЕ КОНЦЕПЦИИ РАЗВИТИЯ МИРОВОЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ, ПОЛИТИКИ И ЭКОНОМИЧЕСКИХ РЕФОРМ

Исторические, социально-экономические и политические условия модернизации традиционных и формирования новых подходов в развитии мировой социологической мысли.
Основные факторы, определяющие характер, направления и динамику общественных процессов XX в.: индустриализация, научно-технический прогресс, обострение социальных и национальных конфликтов, экология, социокультурная динамика и др.
Формационный (одновариантный) и цивилизационный (поливариантный) подходы к оценке качественного состояния общественной системы. Пути преодоления пережитков социологического натурализма. Роль политики, экономики, идеологии, культуры, геополитического пространства, национальных традиций и менталитета, науки, человеческого фактора на формирование конкретных программ и моделей современного общественного устройства. Теория конвергенции традиционных форм развития и проблема «третьего пути».

ОСНОВНЫЕ СОЦИОЛОГИЧЕСКИЕ пути И МОДЕЛИ

Теории социальной общности: социальной мобильности (П. Сорокин); классовой дифференциации (В. И. Ленин, К.Каутский, Л. Д. Троцкий); среднего класса (Р. Дарендорф, Ф. Кронер, Д. Гэлбрейт); элиты (Дж. Бернхэм, Р. Уильямс, Г. Джильберт, А. Тойнби).
Технократические концепции: стадии экономического роста (У. Ростоу); единого индустриального общества (Р. Арон); нового индустриального общества (Д. Гэлбрейт); постиндустриального общества (Д. Бэлл, Г. Кан, 3. Бжезинский и др.); информационного общества (А. Тоффлер).
Политические модели: тоталитарная (СССР, Восточная Европа, Китай, Куба); социал-демократическая (Швеция, Австрия, Германия); неоконсервативная (США, Англия, Германия); посттоталитарная (новая Россия и страны СНГ).
Будущее мировой цивилизации. Футурология конца XX–XXI в. Глобальные проблемы современности и социального прогресса.


ТЕМА 2 Правила социологического познания



Наука социология в соответствии с обширностью и неисчерпаемостью своего предмета стала развиваться сразу во многих направлениях, которые быстро переросли в новое качество и частью превратились в самостоятельные дисциплины, частью – в довольно замкнутые школы со своими методологическими установками (принципами социального познания), а некоторые из них узурпировали целые сегменты научного поля, разрабатывая специальные и отраслевые социологические теории (табл. 1).

Таблица 1. Современная социология
Самостоятельные социологические дисциплины
Социологические научные школы
Специальные и отраслевые теории

По мере своего становления вырабатывают собственные представления и о предмете, и о методе социальной науки
Формируют собственные представления о «правильных» или наиболее действенных методах социального познания
Обосновывают особые представления о предмете исследований: «стыковые» (для отраслевых социологий) и «узкие» (для специальных теорий)



Представители этих разных направлений социологических исследований придерживаются весьма отличающихся друг от друга представлений о «правилах», или научных нормах, познания общественной реальности. Этому, конечно, есть весомые причины, о которых и пойдет речь.
Классика, модерн и постмодерн в науке

В процессе развития социологии сформировались три методологические традиции, или парадигмы, т.е. системы коренных принципов, которые сходным образом реализуются в «правилах» научного мышления отдельных школ и направлений (табл. 2). Несмотря на то что их возникновение тесно связано с кризисами естественнонаучного познания и поступательной разработкой новых подходов к исследованию, каждая из них не «вымирала» окончательно, а продолжает сосуществовать со своими более молодыми «соперницами».
Можно сказать, что социология в своем становлении прошла три основные эпохи развития профессионального (рефлексивного, или самообращенного, критичного) мышления, на протяжении которых ученые меняли свои представления о том, «что есть наука». В результате сложились весьма отличающиеся друг от друга социологические культуры, или стилистики профессионального мышления ученых-обществоведов.

Таблица 2. Характеристика парадигм
ПарадигмаКлассикаМодернПостмодерн
Основной элементОбъект познанияМетод познанияСубъект познания
Основной вопросЧто? (познается)Как? (познается)Кто? (познает)
Основная проблемаОбъяснениеПониманиеОписание
Основная ценностьОбъективностьРациональностьКреативность
Основное ограничениеДогматизмТехнократизмСубъективизм


Новелла о методологической «классике». Вся классическая наука рассматривала свой объект, т.е. сегмент реальности, который подвергала изучению, как нечто данное извне и потому независимое, отделенное в своем существовании от исследователя (познающего субъекта). В соответствии с этими представлениями и такой объект, как общество, т.е. некая особая системная целостность, представляет собой объективно существующую реальность, которую можно анализировать и измерять происходящие в ней изменения, сравнивать, экстраполировать, осуществлять «научное предвидение», делать прогноз.
Чтобы выводы ученого были точны, важно использовать соответствующий инструментарий и выдерживать правила замеров раз за разом, что позволяет выявлять «истинное» положение вещей и иметь возможность сравнивать полученные результаты. Вообще-то это очень неплохая тактика, которая до сих пор приносит неоспоримые результаты в социологии малых групп и социологии общественного мнения. Недаром классических принципов познания придерживались такие великие исследователи, как О. Конт, Э. Дюркгейм и в значительной степени К. Маркс.
Классическая парадигма социологического исследования, построенная на идеях независимости объекта и субъекта, приоритетной значимости выявления «природы» объекта (его описывают, регистрируют, анализируют посредством стандартных процедур), широком использовании инструментальных подходов, ценности эксперимента как способа проверки «истинности» достигнутых результатов, и сегодня имеет широкое распространение среди социологов-прикладников и теоретиков неомарксистской школы, которые отличаются от прочих только тем, что в соответствии со своими научными принципами стремятся проверить «на зуб» (на практике) правильность своих «мыслеформ» (исследовательских выводов и логических построений).
Несмотря на традиционные для «классической» стилистики научного мышления самоуверенность и агрессивность, социологи, «отбирающие у общества его тайны», на самом деле следуют за своим необычным объектом, он – ведущий элемент в процессе познания, уникальные «тайны» которого играют центральную роль. А вот субъект (ученый) в рамках этой научной парадигмы последовательно объективируется, становится в один ряд со стандартными процедурами и обычными инструментами, поскольку в классическом отношении субъекта и объекта он величина заменяемая – ведь от перемены «субъектов» только улучшается верификация (независимое подтверждение полученных результатов, разными исследователями, экспериментаторами).
Классический стиль познания в социологии, как и в любой другой науке, до сих пор считается предпочтительным в силу массовости своих представителей (он самый «древний» и авторитетный), их ожиданий и строгости сциентистских принципов (правил), позволяющих отличить «истинную» научность от «ненаучности», а подлинно значимый результат – от приблизительных «гипотез» и «интерпретаций».
Однако строгость и кажущаяся неуязвимость теоретических построений классической науки обратной стороной имеют безапелляционность суждений и догматизацию положений, не раз проверенных «на прочность» в теоретических спорах и на практике. Для того чтобы обрести спокойствие «социального завсегдатая» и уверенность «понимания» происходящего, этого вполне достаточно. Но для того чтобы соответствовать живой динамике такого сложного объекта исследования, как современное общество, стереотипов, даже научных, может и не хватить.
(Попутно отметим, что в конце II тысячелетия, когда человеческий мир изменился весьма заметным образом, наши представления о природе человека и основах социального устройства недалеко ушли от взглядов, сложившихся в античности, что само по себе свидетельствует о консерватизме научных верований, которые именно из-за их рационализма очень трудно поколебать.)
Новелла о научном «модернизме». Не одновременно с физиками, но очень скоро после них социология пережила синдром «немытой пробирки», т.е. шок осознания того, что результат научного исследования зависит от инструментария и методов изучения объекта, а также теоретических подходов субъекта познания, исследователя. Наступил так называемый постклассической этап развития общественной науки.
Становление новой парадигмы социологического мышления не было калькой с аналогичных процессов в естественных науках, поскольку специфика объекта (многочисленных, разнообразных людских сообществ) также накладывала неизгладимый отпечаток психической и культурной включенности исследователя в ткань познаваемой реальности. Ученые, искренне стремящиеся к «объективности», априори были субъективно вовлечены, эмоционально и ментально интегрированы в ту социальную среду, которую пытались непредвзято анализировать. Сам объект содержал субъективность множества живущих в обществе людей как свое естественное начало.
Социологи эпохи модернизма поняли и рационально обосновали, что на научный результат исследования влияют не только природа объекта, используемые методы и теории, но и сам познающий субъект со своей культурой, знаниями и предрассудками.
Вместе с этим революционным гносеологическим (теоретико-познавательным) выводом перед учеными встала проблема понимания смыслов, которые вкладывались в производимые действия социальным субъектом (актором, действующим лицом общественного процесса). В ином культурном контексте таким «смыслам» могли быть приданы совсем другие значения, т.е. исследователь мог понимать их совершенно превратно.
Кризис классической модели социального познания, приведший к возникновению социологического «модерна», был множественным, поскольку взорвал сложившиеся незыблемые представления об: 1) объективности позиции исследователя, 2) объективности научного инструментария, 3) объективности объекта исследования.
Соединение этих трех элементов ранее создавало картину достоверности анализа, приносящего «истинный» результат. Поскольку каждая из этих позиций (в структуре отношения субъект – познавательная деятельность – объект) была поставлена под сомнение и даже впрямую рассматривалась как «онаученная иллюзия», социологи вынуждены были признать, что объективное познание – невозможно и нет научной социологии.
Тем не менее представители постклассической науки (одной из мощнейших фигур которой является социолог М. Вебер) с поистине «прометеевской» самоотверженностью пытались разрешить познавательную драму «очищения от субъективности». Они твердо стояли на позиции познания природы объекта и необходимости дать его технократическую, инженерную трактовку.
В связи с этим основной гносеологической проблемой постклассической социологии стало достижение «рациональности» познания. Каким же образом? Внешне простым: расчищением 1) объекта, 2) инструментария и методов, а также 3) позиции исследователя от «наносной» и крайне мешающей ученым «субъективности».
Рационализируя объект, Карл Маркс концептуализировал представления о поступательном стадиальном развитии общества (в теории общественно-экономических формаций) и предельно обобщенной в своих социальных оппозициях (классовой) структуре общества. Его «внучатый современник» Макс Вебер, решая сходную задачу, создал теорию «идеальных типов», т.е. научных представлений о социологических моделях – о том, как строились и развивались бы социальные объекты без влияния «посторонних» для них помех, воздействий и «бифуркаций» (случайных отклонений).
Рационализируя технологии познания, социологи эпохи «модерна» стали крайне внимательно, почти невротически, относиться к методологии, методике и технике исследования. В отношении субъект « познавательная деятельность « объект, которое они трактовали гораздо сложнее, чем «классицисты», ведущую роль начал играть центральный элемент, или проблема того, как можно изучать общественную реальность. На смену социологическому позитивизму, структурному функционализму, психологизму и экономдетерминизму пришли социальная феноменология, теория рационального действия, символический интеракционизм, когнитивизм, историко-эмпирическая и гендерная социология.
Новелла о социологическом «постмодерне». Экспериментируя в сфере познавательных возможностей, социологи сделали множество интересных и важных открытий, одно из которых было особенно окрыляющего свойства. Оказалось, что последовательная реализация идей постклассической науки и движение от элементарного к значительно более сложному и одновременно рациональному потребовало повышения качества познания, следовательно, профессионализма самих исследователей, изощренных в технологии и методологии, а главное – в знании контекстов.
Проблема «понимания» в социологии, которую методологически заостренно сформулировал на предыдущем этапе развития обществознания М. Вебер, была преобразована в задачу «придания (на основе понимания) точных значений» разнообразным социальным актам в структуре изучаемой общественной реальности. «Декодирование», расшифровка сигналов (знаков), свидетельствующих об изменении локальных и системных состояний общества, требовало широкого применения качественного анализа, целостного и глубокого теоретического восприятия наблюдаемых социальных явлений, их многоплановой концептуальной (связной научной) трактовки.
Осознание того, что одни и те же социальные действия и события, происходящие в разное время и в различных общественных обстоятельствах, имеют разный смысл, а разные человеческие сообщества придают им весьма отличающиеся друг от друга значения, переместило внимание исследователей от непосредственно объекта к его уникальным контекстам, которые придают социальным фактам особое звучание. Социология тем самым стала смотреть на свой объект шире и одновременно реалистичнее, не абстрагируясь от процессов, которые происходят вне определенных самими социологами предметных границ.
Интерес к социальной семантике (системе знаний о знаках и значениях), переместивший в центр познавательных амбиций постмодернистской социологии проблему интерпретации, позволил современным ученым весьма оригинально и в то же время радикально решить задачу достижения рациональности познания.
Но вопрос об универсальной рациональности в определении значения и выработке объяснения происходящего отпадает, поскольку один и тот же «знак» (социальное событие, явление, факт) приобретает разные значения в зависимости от перемены:
1) объективных обстоятельств (контекста, который в свою очередь может определяться и рассматриваться субъектом весьма избирательно) и
2) субъективных обстоятельств (ценностной шкалы наблюдателя, выносящего суждение).
Каждое большое и малое человеческое сообщество имеет собственный, неповторимый ценностный мир, который определяет его социальную культуру, внутренние нормы общежития. Каждая культура имеет свою «рациональность», и событие приобретает разные значения в рамках разных типов рациональности. Культуры и соответствующие им типы рациональности качественно несравнимы, к ним нелогично применять принципы внешнего (универсально-рациональностного) сравнения лучше – хуже, поскольку нечто можно оценить только в рамках ценностной шкалы, имманентной (внутренне присущей) данной культуре.
Следовательно, решили постмодернисты, не надо «расчищать» пространство социального познания и «рационализировать» (или объективировать) свою позицию, технологии познания и предмет науки (т.е. избирательные представления социологов об объекте). Надо пополнять знания об обществе множеством профессиональных авторских интерпретаций социальных явлений. Они признали, что всякая рациональность, всякая наука есть игра. Потому что не может быть ни универсального объяснения, ни универсальной теории в исследовании общества и социальных процессов.
Постмодернизм отрицает научность (в ее позитивистском и сциентистском понимании). Однако социологический «постмодерн» – это не хаос персональных изложений по принципу «что вижу – о том пою» или безудержного полета «свободных ассоциаций на тему...», хотя, как шаловливое дитя рефлексивности, он все же страдает этим. Просто в рамках новой парадигмы сложились новые критерии квалифицированного изучения социальной реальности в условиях, когда исследователь осознает, что не в силах преодолеть собственную субъективность.
Отрицая какие-либо принципы (научные стереотипы), постмодерн признает «стиль», соответствовать которому может только социальный исследователь, обладающий высоким уровнем профессионализма, поскольку постмодернистская социология преследует следующие цели:
• давать множество объяснений, и многообразных, объяснений состоянию и развитию «объекта»;
• синтезировать новые интерпретации и способы познания на основе раскрепощенного владения элементами всей предыдущей социологической культуры (классики и модерна);
• качественно (творчески содержательно и инструментально мастерски) соответствовать все усложняющейся системе связей, которую мы именуем «современное общество».
Становление новой парадигмы в социологии, которая внешне выглядит довольно легковесно: как уход от проблем строгой научной организации исследования и верификации (проверки) результата, отказ от следования традиции и превращение социологии в поле для интеллектуально-художественного самовыражения «забавляющихся» (играющих) своим социальным материалом интерпретаторов – на самом деле глубоко связано с логикой процессов развития современной науки и общества.
С одной стороны, современная социология постмодерна ответственно и профессионально решает проблему «границ и возможностей» социального познания, превращая «игру субъективностей» и допущение множества интерпретаций в самостоятельный эвристический механизм. Принципы свободы интерпретаций и множества разнообразных объяснений одного явления решают две принципиальные задачи:
1) обеспечения свободы творческого профессионального самовыражения, что позволяет пополнять коллективный банк социологических идей, и
2) использования нового способа «верификации», когда ядро «истины» начинает постепенно просвечивать сквозь множество интерпретаций, строгих количественных сведений, разнообразных оценок и контекстуальных изложений.
С другой стороны, перемещение познавательных акцентов на субъекта исследования отражает гуманистические тенденции в обществах современного типа, когда интерес к внутреннему миру человека и индивидуальным проявлениям духовности обогащает развитие всего общества.
Со всеми своими плюсами и минусами эти парадигмы продолжают развиваться: классическая методология – вопреки скепсису и моде, неклассическая – вопреки собственной сложности и теоретическому «разброду», постнеклассическая – вопреки непониманию и внутренней неопределенности. Существуя порознь, но создавая единое современное научное поле с его актуальной проблематикой и разнообразными методами, вместе они передают полифонию осмысленных впечатлений и системных представлений об обществе, в котором мы живем.
Представления о «предмете» и «методе»

Что такое социология как самостоятельная область человеческого знания можно понять, только определив ее предмет и метод, а они существенно менялись в последние полтораста лет.
Это было связано, во-первых, с изменением представлений социологов о своем объекте; во-вторых, с дроблением предметной области социологии на локальные участки, на которых «хозяйничают» представители определенных направлений или научных школ; в-третьих, с развитием новых парадигм познания и изменением общих методологических принципов социального исследования.
Объект, предмет и метод. Прежде чем рассматривать, как социология определяет свой предмет и методы, стоит определить, о чем вообще идет речь. Вопрос этот крайне непростой и в то же время весьма многозначительный, однако учебники на то и придуманы, чтобы упрощать освоение сложных проблем. Сформулируем в общих чертах готовый ответ.
Объект науки (научного исследования) – это избранный элемент реальности, который обладает очевидными (в прямом и переносном, мыслеобразном смысле) границами, относительной автономностью существования и как-то проявляет свою отделенность от окружающей его среды.
Объект, попросту говоря, является элементом реальности, которую исследователь регистрирует как некую «данность». При этом в учебных целях мы не будем усложнять вопрос намеками на то, что не всякая «реальность» проявляет себя достаточно контрастно и ярко и что среди исследователей тоже есть «дальтоники».
Предмет науки (или конкретного исследования) является логическим описанием объекта, избирательность которого определена предпочтениями исследователей в выборе точки (мысленного) обзора, аспекта, «среза», отдельных проявлений наблюдаемого сегмента реальности.
Мастерство в определении предмета традиционно связывается с тем, насколько исследователь приблизился при его идеальном конструировании 1) к сфере наиболее актуальных динамических состояний объекта (возможность объяснить происхождение и развитие, генезис; либо проявляющиеся внешне противоречия явления) и 2) к области существенных связей и элементов, изменение которых оказывает влияние на всю систему организации объекта.
Метод определяется как способ, совокупность приемов, технологический принцип изучения непосредственно объекта или же его предметных областей (состояний и свойств). Профессионализм в выборе и применении метода заключается в его соответствии природе изучаемого объекта и последовательности реализации основных принципов (научных верований, методологических требований, стандартных процедур и стереотипов) исследования.
При этом можно было бы отметить, что в общественных экспериментах нередко используются не только идеологические, но и химические реактивы, оказывающие реальное влияние на социальное поведение людей, а в изучении группового взаимодействия применяются понятия «полей» и «масс» в энергетическом, гравитационном смысле, что толпы, прорывающиеся сквозь узкие двери (стадионов, троллейбусов и вокзалов), обладают механической турбулентностью, а перемещения гостей на фуршетных собраниях происходят по принципу «центрифуги». Но поскольку аналогии теоретически беспочвенны, оставим это замечание в качестве дискуссионной «заметки на полях».
Трансформации объекта. В любом случае состояние объекта существенно влияет на интерес исследователя (выбор предмета) и способы выяснения загадок, которые он изучает (выбор метода).
Социальная философия, из лона которой вышла социология, осмысливала актуальные проблемы и античного, и средневекового, и современного (капиталистического, рыночного, индустриального и т.п.) общества. Возникновение социологии связано со становлением именно современного (модерного), а не архаичного или традиционного типа общества. (Не путать с исторически современными обществами, которые соседствуют друг с другом независимо от социального типа, как постиндустриальная японская цивилизация и культуры диких племен Новой Гвинеи).
Политические и технологические революции в этом смысле ознаменовали становление новой социальной организации, системы общественных связей, принципиально отделяющих новые сообщества от других сообществ и собственных прежних состояний. Духовная светскость, политическая демократия, социальная мобильность, рыночный обмен, частная собственность, массовое товарное производство определяли социальное лицо «современности». Этот классический набор ныне широко известных понятий на самом деле не является инвариантом, что доказали в своем развитии многие национально-государственные сообщества, которые модернизировались по другой схеме. Однако в нем закреплен определенный принцип возникновения новой социальной «связности», когда общественная система усложняется путем создания более мягких механизмов мотивации социальной активности и управленческого саморегулирования.
Современное общество становится более витальным за счет перехода от жестких систем организации (где имеют приоритет подчинение и принуждение) к более гибким и опосредованным (согласие и вынуждение), в которых люди имеют возможность уклониться от насилия и «сознательно» поступать в соответствии с ожиданиями других людей. Это общество, которое в принципе построено на эксплуатации интересов (мотивов) людей, поэтому, поощряя индивидуализм, оно добивается объединительного успеха. Современное общество, идеологемами которого являются «свобода» и «равенство», поощряет социальную открытость и экспансию контактов вовне. В результате оно склонно ассимилировать другие сообщества и достаточно глубоко (на экономическом, политическом и отчасти культурном уровнях) интегрироваться с себе подобными.
В XX в. для многих исследователей стало очевидно, что эти процессы приводят к расширению границ «общества», когда постимпериалистическое и постколониальное устройство направило в новое русло энергию социальной интеграции, формируя единые мировые рынки, транснациональное производство, сближая жизненные и бытовые стандарты людей разных наций, осуществляя с помощью средств массовых коммуникаций более открытый информационный обмен.
Общество стало терять свои национально-государственные очертания и превращаться в глобальную цивилизацию, мир как реальный новый объект. Процесс глобализации мира, его системной связности, который исследуют И. Валлерштайн, Э. Гидденс, П. Штомпка, 3. Бжезинский (теория субпроцессов, теория «домино» и др.), требует изменения представлений социологов о своем предмете или о его границах.
С другой стороны, в этом новом (всемирном) социальном пространстве происходят и прямо противоположные процессы. Возрождаются и усиливают свое влияние на развитие современных «обществ» архаичные (казалось бы, рудиментарные), структуры: этнос, семья, товарищество. Эти тенденции оказались настолько сильны, что была выдвинута теория возрождения примордиальных (первичных) социальных структур, которые противостоят унифицирующей мир глобализации.
Такие известные социологи, как американец Н. Смелзер и россиянин В. Ядов, считают, что эти процессы свидетельствуют о возникновении новых закономерностей, механизмов и проблем общественного развития, вызванных глобальными изменениями, которые к тому же носят нетривиальный качественный характер (они не экономические, не политические, не социоструктурные и т.п., хотя и проявляются в подобных формах).
Современное общество переживает кризис идентификации (социального причисления), когда очень многие люди не могут соотнести себя и, естественно, не испытывают солидарности с такими социальными сообществами, как государство, нация, этнос, религиозная конфессия, класс, профессиональная группа, поколение и т.п., а некоторые даже не задумываются о своей принадлежности к определенному полу (что сильно шокирует социологов, поскольку является одной из «сильнейших», первичных идентификаций). В этом смысле привычный социальный мир рушится, разбивая общество на «подобщества», группы, субкультуры, которые не всегда тесно связаны с окружающей их социальной системой, а нередко находятся с ней в «параллельных мирах» или даже в отношениях открытой конфронтации.
Все это несколько сдерживает теоретический замах на расширение «объекта» социологии и даже ведет в сторону корректировки представлений о предмете, которые должны соответствовать и традиционной, и расширенной, и зауженной трактовке общества. Большинство социологов сегодня соглашается с тем, что предметом изучения должны являться социальные общности, которые в зависимости от характера организации могут трактоваться и как глобальное (мировое) сообщество, и как общество в его традиционном смысле (т.е. как национальное сообщество), и как микросообщество (социальная группа, секта, клан и т.д.).
Изменение предмета социологии. Поскольку каждый социолог – это своеобразный творческий мир или, как минимум, «лаборатория», каждый из крупных исследователей пишет «свою» социологию в том смысле, что своеобразно трактует и предмет, и правила социального познания (метод) науки. Поэтому просто и легко для учебного усвоения сформулировать определение предмета социологии – задача вовсе не простая.
Одни социологи рассматривают общество как структурированную систему, другие дают ему процессуальную трактовку, одни глобализируют его границы, другие – локализуют, одни изучают «факты», другие – «символы» и т.д. Такая разноголосица в основной дефиниции науки и сумбурные (перечисляющие) ответы на вопрос: «Социология – это о чем?» – создает у неподготовленного читателя впечатление, что она либо «обо всем», либо, наоборот, «о том, о сем».
Однако снисходительные усмешки такое положение может вызывать только у людей, совершенно незнакомых с социологическими текстами и исследовательскими материалами. Сама ткань общественных связей настолько сложна, что редкий мыслитель, оставаясь в ответственной профессиональной позиции, может попасть «в яблочко» лаконичным и точным определением, вбирающим в себя все главное. Вот некоторые из наиболее авторитетных суждений:
«...Можно назвать институтом все верования, все поведения, установленные группой. Социологию тогда можно определить как науку об институтах, их генезисе и функционировании»* (Э. Дюркгейм).
*Дюркгейм Э. Социология. Ее предмет, метод, предназначение. М., 1995. С. 20.

Социология, «будучи в самом широком смысле слова обширною наукой об обществе... может быть определена как наука социальных элементов и первых принципов»* (Ф.Г. Гиддингс).
*Гиддингс Ф.Г. Основания социологии. М., 1898. С. 36.

Предмет социологии «заключает в себе множество движений... отношение индивидуума к обществу, причины и формы образования групп, противоположности классов и переходы от одного к другому, развитие отношений между господствующими и подчиненными и бесконечное число других вопросов»* (Г. Зиммель).
*Зиммель Г. Социальная дифференциация. М., 1909. С. 11.

А вот как определяли предмет науки русские исследователи, создавшие школу «субъективной социологии»:
«Социология есть наука, исследующая формы правления, усиления и ослабления солидарности между сознательными органическими особями»*(П. Л. Лавров).
* Лавров П.А. Философия и социология // Избр. произв. В 2 т. М., 1965. Т. 2. С. 639.

«Сама социология справедливо и очень точно определяется как наука о культуре или, вернее, о факторах культуры в широком смысле слова»* (Е.В. Де-Роберти).
* Де-Роберти Е.В. Социология и психология // Новые идеи в социологии. Сб. № 2. СПб., 1914. С. 8.

«Социология должна быть учением об обществе, подобно тому, как существует общее учение о жизни»* (Н.И. Кареев).
* Кареев Н.И. Введение в изучение социологии. СПб., 1897. С. 3.

Социология – «наука о порядке и прогрессе человеческих обществ»* (М.И. Ковалевский).
* Ковалевский М.М. Социология. СПб., 1910. С. 30.

Современные учебно-научные определения предмета социологии звучат несколько иначе:
«Социология представляет собой науку, которая изучает жизнь и деятельность людей, живущих в обществе себе подобных, и результаты такой совместной деятельности»* или
* Сорокин П.А. Общедоступный учебник социологии: Статьи разных лет. М., 1994. С. 8
«Социология изучает явления взаимодействия людей друг с другом, с одной стороны, и явления, возникающие из этого процесса взаимодействия, – с другой»* (П.А. Сорокин).
* Сорокин П.А. Система социологии. М., 1993. Т. 1. С. 57.

«Социология – это наука о становлении, развитии и функционировании социальных общностей и форм их самоорганизации: социальных систем, социальных структур и институтов. Это наука о социальных изменениях, вызываемых активностью социального субъекта – общностей; наука о социальных отношениях как механизмах взаимосвязи и взаимодействия между многообразными социальными общностями, между личностью и общностями; наука о закономерностях социальных действий и массового поведения»* (В.А. Ядов).
* Ядов В.А. Социологическое исследование: методология, программа, методы. Самара, 1995. С. 19–20.

«Социология, попросту говоря, это один из способов изучения людей... Если кратко, социологию можно определить как научное изучение общества и социальных отношений» *(Н. Смелзер).
* Смелзер Н. Социология / Пер. с англ. М., 1994. С. 14.

«Социология – наука о социальной жизни человека, групп и обществ» *(Э. Гидденс).
* Гидденс Э. Социология: Учебник 90-х годов (Реферированное издание). Челябинск, 1991. С. 18.

Мы же предлагаем другое рабочее определение:
Социология – это познание ассоциированных (совместных) форм человеческой жизнедеятельности, или социальных организаций.
Понятие организации охватывает характеристики структуры, связей, функционирования и воспроизводства отношений, деятельности, коллективного поведения и общения, т.е. системы, которая именуется «общность», в ее статических и динамических состояниях. А любая «ассоциированная», или объединенная (групповая), деятельность: обучение, руководство, труд, секс – несет в себе социальные, точнее, социокультурные, качества. При этом социология определяется не как «наука», а рассматривается более широко – как процесс познания, т.е. пополнения сведений о человеческом сосуществовании.
Развитие метода (см. табл. 3, 4). Субъективность самого объекта (ассоциации взаимодействующих людей) и предмета, т.е. тех вопросов, которые исследователи задают социальной Природе, приводят к тому, что социология, всегда стремящаяся использовать точные (количественные) и адекватные (качественные) методы для получения знания о социальной реальности, на самом деле всегда в конечном счете имеет дело с человеческими мнениями и оценками, даже когда применяет такие формальные классификаторы, как возраст, доходы, семейное положение и профессия, не говоря о характеристиках предпочтений, установок и статусов.


*См.: Ядов Б.А. Указ. соч. С. 49.

Поэтому социологический сопромат строится на учете субъектности «объекта» и субъективности его изучения.
Те из социологов, которые стремятся оставаться учеными и не претендуют на роль художников в постижении социальной истины, придерживаются известных правил социологического исследования.
Социолог не должен довольствоваться одним источником информации, поэтому истинный исследователь использует как можно больше сведений об интересующем его предмете, получая их самыми разными способами. Подобно влюбленному, он узнает, сопоставляет и накапливает малейшие детали об объекте своей страсти (что говорит о социологических инстинктах, овладевающих почтенными представителями человеческой породы в той же мере, как и мошенниками, шантажистами и сплетниками).
Информация, нужная социологу, может быть уже где-то документирована в неупорядоченном или даже систематизированном виде. Поэтому исследователи используют методы анализа документов. 1) качественный («проблемный» поиск, тематические обобщения) и 2) количественный (контентанализ, основанный на идентификации «поисковых образов» и их подсчете).
В зависимости от направления своего интереса и поставленной задачи исследователь анализирует соответствующую информацию формального характера: документы, факты, официальную статистику и др., а затем пополняет эти сведения путем изучения субъективных оценок и мнений большого числа «сведущих» людей:
экспертов – компетентных специалистов в определенной практической или теоретической области;
респондентов – представителей разных социальных групп, которых просят изложить свою позицию по конкретным вопросам.
Для того чтобы нивелировать случайные отклонения в совокупности получаемых оценок и мнений, социологи опрашивают множество людей, предварительно рассчитывая, какое количество высказываний может достаточно точно отразить реальную общую картину. Иными словами, используя опрос как метод получения информации, исследователи чаще прибегают к выборочному анкетированию (письменному заполнению стандартного опросного листа) или интервьюированию (устным ответам на «тематически» поставленные вопросы), поскольку проводить сплошной опрос всех, причастных к объекту исследования, порой весьма затруднительно.
Считается, что позиция респондента зачастую зависит от его статуса (или ранга внутри социальной организации) и идентификации (т.е. самопричисления человека к какой-либо социальной группе: «любителей пива», «демократов», «студентов» и т.п.), поэтому исследователи заранее определяют пропорции, в которых должны соотноситься количества опрошенных представителей разных групп.
С помощью статистических и других математических методов результаты массовых опросов превращаются в группировки и распределения типичных позиций.
Этот, казалось бы, упрощенный подход к получению достоверной информации оказывается на практике изощренным действом по планированию, организации исследования и обработке полученных результатов. Например, институт Гэллапа (США), ежегодно опрашивая одну стотысячную (1/100000) часть (т.е. выборку) своего населения, получает настолько достоверные сведения, что ошибка относительно позиции генеральной совокупности (всех людей, мнение которых нужно изучить) составляет всего несколько процентов. Когда «голосует» вся нация, например на президентских выборах, научные предсказания, полученные при качественном проведении опросов, подтверждаются с высокой точностью.
Такая репрезентативность выборки в изучении общественного мнения (ныне самостоятельной области социологии) достигается за счет использования технологий познания, соединяющих виртуозное владение количественными и качественными методами.
Наблюдение за объектом исследования может осуществляться не только в виде сбора документальных данных или опросов, но и как специальная визуальная процедура. Она создает возможность квалифицированной регистрации социального факта в момент его совершения, следовательно, помогает не упускать нюансы и учитывать значение контекста события. Непосредственное наблюдение различается по степени связи наблюдателя с объектом. Включенное наблюдение характеризуется внедрением исследователя в структуру объекта (изучаемой общности), а невключенное проводится с соблюдением большей социальной и эмоциональной дистанции от объекта.
Непосредственное наблюдение – дорогостоящая социологическая процедура, поскольку требует использования квалифицированных специалистов и по возможности такой техники документирования, как видео- и аудиозапись.
Эксперимент (контролируемый или неконтролируемый) является довольно «экзотическим» методом социального познания, поскольку «проводить опыты с людьми» считается занятием предосудительным. Однако в рамках социологии труда он применялся достаточно часто; при этом сравнивались изменения, связанные с использованием новых принципов организации коллектива или факторов стимулирования совместной деятельности в разных группах испытуемых.
Любое социологическое исследование прикладной ориентации начинается с выявления научной проблемы, которая связана:
1) либо с противоречиями реальной действительности (развития социальных систем, процессов и состояний),
2) либо с «белыми пятнами познания» (неизученностью тех или иных социальных явлений, событий),
3) либо с «конфликтом интерпретаций», когда социальные факты описываются и объясняются противоположным образом, причем каждая из научных позиций недостаточно убедительна (дискуссионна).
Высокое качество профессиональной подготовки позволяет социологу не только выявить, но и правильно поставить проблему, т.е.:
• корректно (точно и четко) ее сформулировать;
• выдвинуть конкретные цели исследования;
• сформулировать научную гипотезу (предположение о связях между изучаемыми элементами);
• построить теоретическую модель явления;
• операционализировать модель, выделяя совокупность важных наблюдаемых признаков явления;
• определить задачи анализа;
• выбрать адекватные методы и инструментарий исследования проблемы.
Говоря иными словами, правильная постановка проблемы дает дополнительные ресурсы к ее разрешению.
Выявить наличие реальных противоречий в обществе, применяя чисто количественные методы познания, не всегда возможно, поэтому первый этап (начало, планирование) исследования связано с качественным анализом социальных состояний.
Методологическая позиция ученого во многом определяет процесс разработки гипотезы исследования, т.е. априорных, доопытных, представлений социолога о причинно-следственных, функциональных и внешних связях в изучаемой «системе». В соответствии со своей гипотезой ученый ставит познавательные задачи, программирует процесс верификации (опытной проверки) этих предположений. Затем изучает факты, постоянно страхуясь от собственной субъективности в их подборе и интерпретации.
И наконец, получив совокупный фактический материал по разным аспектам проблемы, он сводит информацию в целостную картину, объясняя полученные соответствия (и несоответствия), сравнивая ожидания и результаты, теорию и реальность. Здесь тоже проявляется уровень профессиональной подготовки, умение систематизировать, интерпретировать и сопоставлять.
С развитием социологии постепенно исчезает детская вера взрослеющей науки в универсальные теории; исследователи перестают искать объяснительную «панацею» и начинают опираться на свои собственные силы. В эпоху постмодернизма усиливается убежденность социологов в том, что «жесткие» методы исследования не годятся и, следовательно, адекватными (соответствующими природе объекта и инструментальным возможностям познания) могут быть только качественные методы исследования. Таким образом, отпадает господствующая схема: гипотеза – верификация и факты – исчерпывающая информация.
Одним из «потрясателей основ» прежних методологических подходов к исследованию стало детище феноменологического направления – этнометодология. Социологи, заложившие новые традиции обращения с эмпирическими фактами, считают, что само явление и его контекстуальное понимание значат больше, чем его причины. Поэтому главными первоэлементами анализа этнометодологи считают: «событие» (конкретное действие социальных агентов) и «контекст» этого события в данный момент времени (характеристики участников и обстановки).
При этом очень важен анализ речевой и других знаковых коммуникаций, который технически обеспечивается аудио- и видеозаписью.
Социологи нового направления придерживаются того мнения, что важно в первую очередь наблюдать и видеть, а только потом создавать свою теорию. Изучая смыслы человеческих действий и процесс искажения знаний, ученые опрокидывают сложившиеся стереотипы относительно того, как реально структурированы процессы производства информации, научных открытий, выработки и подтверждения медицинских диагнозов, поиска правовых решений и организации обыденного взаимодействия между людьми.
Из жесткой позиции объективности социологи бросаются в другую крайность – субъективной трактовки «фактов», но при этом они добиваются демистификации научных представлений о процессах, о которых, казалось бы, мы все хорошо знаем.
Кризисы познания и структура знания

Развитие социологии связано с чередой масштабных кризисов. В процессе научного познания общественной природы человека и созданных им ассоциаций (общностей) исследователи сталкивались с множеством проблем, преодоление которых достигалось разными путями:
• изменением общеметодологической, или парадигмальной, установки (за время существования социологии сменились три познавательных и четыре предметных парадигмы);
• совершенствованием теоретико-методологических подходов (которые ныне превратились в более чем дюжину важнейших самостоятельных методологических традиций, или направлений);
• дифференциацией представлений о предметной области науки и методах социологического исследования (что привело к делению социологии на «теоретическую» и «прикладную», а их, в свою очередь, на десятки самостоятельных «социологий»).
Драматическим был сам процесс возникновения новой науки, связанный с серьезным познавательным кризисом обществознания. Появление социологии в этом смысле можно рассматривать как «рождение»; ее глубинная связь с матерью-философией ясно прослеживается до сих пор. Переживая кризис отторжения и становления самости, социология сохранила преемственность в области целей социального познания, но в то же время с самого начала стремилась «идти другим путем» – изучать общественные процессы так, как это делают естествоиспытатели.
М. Элброу, автор одной из периодизаций развития социологии, определял первый этап ее становления как натуралистический (фаза «универсализма»), О. Конт рассматривал свое детище как «социальную физику», а Г. Спенсер видел в обществе «социальный организм».
*Albrow M. Globalization, Knowledge and Society. London, 1990. P. 3–13.

Второй этап был связан с формированием национальных научных школ и разработкой теорий, ставших сегодня социологической классикой. Социокультурный подход Э. Дюркгейма (Франция), рационализм М. Вебера (Германия), прагматизм микроструктурных исследований Д. Мида (США), цивилизационные циклы А. Тойнби (Великобритания), теория элит Г. Моска (Италия), генетическая социология С. Ковалевского (Россия) оказали совсем не локальное влияние на развитие мировой социологической культуры.
На третьем этапе социология стала интернационализироваться, борьба между школами переросла в плодотворный теоретический обмен и определенную «переплавку» научных позиций. Однако этот благостный период не гармонизировал научный мир обществознания, который раскололся на две крупные противостоящие системы: конфликтологов (марксистов) и эволюционистов (структурных функционалистов).
Переживая очередной кризис познания, т.е. по-разному решая, какая объяснительная модель общественного развития более верна, социология, как и послевоенное «мировое сообщество», чрезвычайно идеологизировалась. Марксисты заостряли внимание на социальных противоречиях, во многом обусловленных экономической системой, а функционалисты (Т. Парсонс, Р. Мертон и др.) акцентировали значимость духовных, социокультурных факторов в консолидации общества и поддержании его структурных соответствий. Противостояние социологических парадигм (общих методологических установок) проявлялось как интеллектуальная война «радикальных критиков» и «апологетов» современного капитализма.
Четвертый этап совпадает с периодом формирования и развития социологического «постмодерна» (в другой, трехчастной, периодизации научного обществознания). Он связан с проникновением социологической культуры Запада в азиатский, южноамериканский и африканский регионы, где произошла существенная трансформация принципов и приемов социологического познания с учетом культурных традиций и социальной специфики развивающихся стран. М. Элброу назвал этот этап фазой индигенизации (т.е. «отуземливания») социологии. При этом наука об обществе не становится более примитивной, но она приобретает такое же своеобразие, как оригинальные национальные культуры этих регионов. Африканские социологи (А. Акивово из Мали и др.) исследуют символические аспекты социальных отношений, используя принципы своеобразной социолингвистики, а латиноамериканские ученые не только вовлекают в процесс познания социальной реальности неспециалистов, выполняя просветительские функции, но и мобилизуют их на «участвующее действие» по демократизации общества.
Пятый этап начинается в 90-е гг. и связан с осознанием глобализации (т.е. нерасторжимой связности) современного мира. Социология вновь переживает кризис, корректируя свои представления об «объекте» и «предмете», что вызывает появление новых теорий («глобальной системы» И. Валлерштайна, «зависимого развития» Ф. Кардозо и др.). Внимание ученых переносится на динамические характеристики, «процессуальный образ» социальной реальности (П. Штомпка).
Суммируя происходящие в науке процессы, российский социолог В.А. Ядов выделяет две стратегические тенденции преодоления современного кризиса познания:
1) «методологическое отступление»: использование совокупности разных теоретических подходов к анализу (полипарадигмальность), переход от жестких подходов традиционной науки к гибким качественным методам феноменологии, отказ от объяснения социальных явлений в пользу их преимущественного описания;
2) «теоретическое наступление»: создание новой глобальной теории (метатеории) «общества» – целостной системы мирового социума, применение принципов историзма и многофакторности (смены доминирующих факторов) развития, признание решающей роли активности социального субъекта в процессе общественных изменений.
Нынешняя теоретико-методологическая разноголосица, разбивающая корпорацию социологов на многочисленные группы (школы и направления), стала результатом буквально пары «катастроф» научного осознания границ и иллюзий социального познания. Смена общенаучных парадигм (классической, модернистской и постмодернистской) происходила в соответствии с концепцией Т. Куна*, т.е. основополагающие методологические установки познавательной деятельности исследователя менялись потому, что полученная совокупность научных данных переставала вписываться в рамки систематизации и объяснительных возможностей прежней парадигмы. Социологи поняли, что, во-первых, общество нельзя просто рассматривать как природный объект, поскольку развитие социальной системы отличается субъективностью, целе(ценностно)ориентированностью и творческой спонтанностью (непредсказуемостью); во-вторых, изучение общества не может быть объективным, поскольку методика, техника и инструментарий познания зависят от позиции (знаний, предубеждений и заблуждений) познающего субъекта; в-третьих, исследователь не должен слепо полагать, что его представления о «рациональности», «норме» и «культуре» единственно верные, а посему, не посягая на истину, он может лишь делать точные наблюдения за изменением социальной реальности и «играть» интерпретациями (объяснениями происходящего).
*См.: Кун Т. Структура научных революций. М., 1975.

Западная социология, играющая «первую скрипку» в мировом научном обществознании, пережила особое парадигмальное (предметное) дробление, которое оказывает воздействие на состояние науки до сих пор. Российский социолог Г.В. Осипов структурирует постклассические (непозитивистские) традиции в выделении предметной области таким образом:
1) исследование «социальных фактов» (Э. Дюркгейм): структурный функционализм, теории социальных систем, конфликтологические теории;
2) анализ «социальных дефиниций» (М. Вебер): теории социального действия, символический интеракционизм, феноменологическая социология, в том числе этнометодология;
3) изучение «социального поведения» (Б. Скинер): бихевиоризм, теории социального обмена.
На современном этапе ограничения каждого из перечисленных подходов преодолеваются путем разработки интегральных теорий: «структурализации» (Э. Гидденс), «многомерной социологии» (Д. Александер), «методологического индивидуализма» (Р. Будон) и др. Благодаря этому содержательно изменяется картина научных представлений относительно «социального порядка» (взаимопорождающего взаимодействия между личностью и социальной структурой) и эвристического аппарата социологии (синтетической методологической парадигмы).
Стремление к методологическому совершенству, которое каждая «субкультура» социологов понимала по-своему, потребовало разработки многочисленных метатеорий, породивших не менее десятка крупных направлений в развитии социологии: позитивизм и психоанализ, структурный функционализм и феноменологию, марксизм и символический интеракционизм, когнитивизм и историко-эмпирические исследования, гендерную социологию и социолингвистику.
Методологические кризисы, прорывы и революции шли в ногу с возникновением и разрешением проблемных ситуаций в процессе социального познания ключевых характеристик строения общества и его изменений. Накопленные знания легли в основу развития общей социологической теории и построения на ее основе множества теорий менее высокого уровня.
Прикладная социология, питающая данными эмпирических исследований специальные, отраслевые и общие теории, также не стояла на месте. Преодолевая сопротивление материала и развивая изощренные методики и техники добычи объективной (точной) социальной информации, ученые создали новые самостоятельные науки, которые отпочковались от собственно социологии, как, например, изучение общественного мнения.
Итак, в процессе саморазвития социология пережила череду своеобразных кризисов роста и пришла к нынешнему состоянию, которое можно образно определить как стадию «хризантемы»: вокруг небольшого и довольно пестрого методологического ядра сосуществуют некие общепризнанные предметные теории (общностей, институтов, коммуникации, личности, социальных изменений), к ним примыкают более многочисленные специальные теории (стратификации, конфликта, малых групп, социализации и т.д.), далее следуют постоянно отделяющиеся в самостоятельные научные направления отраслевые теории (социологии политики, религии, культуры, экономики, права, семьи, молодежи и т.п.) и море пограничных направлений социальных исследований, которые не всегда однозначно признаются «социологическими» (как, например, маркетинг или теории управления персоналом).
Эта сложно организованная и постоянно развивающаяся структура социологического знания все же представлена неполно и не потому, что не все конкретные элементы названы, а вследствие игнорирования той ее части, которую можно отнести к уровню «технологии». А между тем, пренебрегая традициями научного словообразования, мы обоснованно могли бы отнести к прикладной (т.е. буквально: имеющей практические приложения) социологии такие виды специфической научно обоснованной деятельности, как социальное планирование и прогнозирование, социальное строительство, социальный тренинг (деловые игры, игротехники), социальную диагностику (социодраму, групповой анализ и т.п.), социальное обслуживание населения (социальная работа), социальное консультирование (службы семьи, телефоны доверия и т.п.).
Не все перечисленные общественные функции (а соответственно институты и организации, которые их осуществляют) могут быть признаны чистым порождением социологии, но то, что доля этой науки в организации такой деятельности чрезвычайно велика, совершенно бесспорно.
Является ли социология наукой ?

Вопрос этот, конечно, «интересный»: и с преподавателем можно «попикироваться», и собственное невнимание к предмету оправдать. Тем более, что ответ на него, строго говоря, отрицательный.
Но если подойти к этому вопросу не слишком поверхностно и не слишком предвзято, окажется, что истинно научным можно считать только добросовестное накопление фактов. Ибо, как только начинается их систематизация (группировка по разделам, типологизация) и попытка дать им некие причинные трактовки (объяснения), возникает классическая ситуация: все идет хорошо (в том смысле, что можно не особенно замечать «неудобные частности»), пока кто-то не получит яблоком по голове или не выпрыгнет из ванны с криком «Эврика!» И вскоре оказывается, что Земля не настолько плоская, как всесторонне обосновала наука, и что в лучшем случае все предыдущее знание описывало «частные случаи» доселе неизвестных (точнее, не изученных нами) закономерностей.
Собственно, развитие социологии подтверждает, что ее претензии на «научность» сначала были довольно необоснованным притязанием, впоследствии превратились в добросовестное заблуждение, а затем стали источником вполне осознанной (и весьма лукавой) мифологизации.
Но этому не стоит особенно радоваться, потому что современная социология – не просто «не наука», она больше и сложнее, чем собственно «наука», поскольку включает изощренное искусство наблюдения и интерпретации социальной реальности.

Портреты социологов

Дильтей Вильгельм (1833–1911) – немецкий историк культуры и социальной философии. Представитель философии жизни, создатель так называемой понимающей психологии, послужившей толчком к созданию понимающей соции и школы «истории духа» (истории идей) в немецкой истории культуры конца XIX – начала XX в. Центральным у Дильтея является понятие жизни как способа бытия человека, культурно-исторической реальности. Человек, по Дильтего, не имеет истории, но сам есть история, которая только и раскрывает, что он такое. От человеческого мира истории Дильтей резко отделяет мир природы. Задача философии (как «науки о духе»), по Дильтею, – понять «жизнь» исходя из нее самой. В связи с этим Дильтей выдвигает метод «понимания» как непосредственного постижения некоторой духовной целостности. Понимание, родственное интуитивному проникновению в жизнь, Дильтей противопоставляет методу «объяснения», применимому в «науках о природе». Понимание собственного внутреннего мира достигается с помощью интроспекции (самонаблюдения), понимание чужого мира – путем «вживания», «вчувствования»; по отношению к культуре прошлого понимание выступает как метод интерпретации, названный Дильтеем герменевтикой. (В более поздних работах Дильтей отказывается от интроспекции как психологического способа «понимания».)
Дильтей совместно с Риккертом (а позднее М. Вебером) разрабатывал концепцию идеальных типов. Он оказал значительное влияние на развитие философии и социологии XX в. – на философскую герменевтику, историческую социологию, особенно на М. Вебера и отчасти Г. Зиммеля.
Основные труды: Описательная психология. М., 1924.

Дюркгейм Эмиль (1858–1917) – французский философ и социолог, один из основателей современной социологии. Первый профессор социологии во Франции (1887). Основное значение в своей научной деятельности Дюркгейм придавал изучению причин порядка и беспорядка в обществе. Он разработал концепцию коллективного сознания (совокупности убеждений и мнений), разделяемых всеми членами данного общества. Социальная интеграция существует, когда члены общества (или другие группы) придают важное значение его нормам и руководствуются ими в своей жизни. Когда индивид не желает следовать общим нормам, возникает аномия. Эта ситуация может быть результатом любого резкого изменения социальной структуры (например, при внезапных экономических подъемах или спадах).
Многие идеи Дюркгейма сформировались на основе его знаменитого исследования проблемы самоубийства. Он установил связь между самоубийством и такими факторами, как национальность, религия, пол, возраст и даже время года. Он доказал, что количество самоубийств изменяется обратно пропорционально социальной интеграции, т.е. самоубийство характерно для представителей определенных групп и поэтому становится социальным явлением или, по Дюркгейму, «социальным фактом». «Чтобы объяснить социальный факт, – писал Дюркгейм, – мы должны выяснить его функцию в создании социального порядка». Дюркгейм обосновал принципы объективизма и эмпиризма в исследовании социальных фактов. Главное правило: «Социальные факты нужно рассматривать как вещи», т.е. признавать их независимое от субъекта существование и исследовать их объективно, как исследуют свой предмет естественные («позитивные») науки.
Труды на русском языке, рекомендуемые для чтения:
Социология. Ее предмет, метод, назначение. М,, 1995.
О разделении общественного труда. Метод социологии. М., 1996.
Самоубийство. М., 1994.

Лаппо-Данилевский Александр Сергеевич (1863–1919) – русский историк и социолог, президент первого в стране Русского социологического общества им. М.М. Ковалевского. Сфера научных интересов – методологические исследования истории социальной мысли. Выступал против историко-социологических идей позитивизма контовского типа, полагая, что нельзя подходить к исторической реальности только с номотетической точки зрения, ибо в ней не учитывается специфика исторического факта. Историческим фактом Лаппо-Данилевский считал воздействие сознания индивидуальности на среду, в особенности на общественную. Ближе к истине, по Лаппо-Данилевскому, находится идиографический метод, способствующий воспроизведению своеобразия фактов истории. С позиций неоконтианства (Баденской школы) он утверждал, что установление исторической роли события достигается отнесением его к ценности. Недостаток идеографического подхода, по Лаппо-Данилевскому, состоит в отказе от некоторых общих понятий, в недооценке категорий «целое» и «эволюция». Лаппо-Данилевский полагал, что социальный ученый, сознательно различая номотетические и идиографические подходы, может соединять их в своей работе.
Основные труды: Методология истории. Выпуск 1–2. СПб., 1910–1913.

Парк Роберт Эрза (1864–1944) – американский социолог, основатель Чикагской школы. Президент Американского социологического общества (1925). Для Парка характерен натуралистический подход к социологии, сказавшийся в заимствовании им понятий психологии, биологии и экологии для изучения общественной жизни. На материалах социологических исследований, проведенных в Чикаго и других районах США, Парк развил концепцию влияния естественного окружения на социальную жизнь людей.
Парк внес определенный вклад в развитие исторической социологии, разрабатывая специфические методы анализа исторического развития социальных явлений. Он предлагал рассматривать социальные явления в динамике, делая своеобразные «исторические срезы», выявляя типичные черты в развитии социальных явлений. По мнению Парка, такой подход позволял разработать идеальную типическую модель, помогающую исследовать историческое развитие.
Основные труды: «Социальная экология», «Человеческая природа и коллективное поведение», «Социология и современное общество».

Визе Леопольд фон (1876–1969) – немецкий социолог, представитель так называемой формальной школы в социологии, один из основателей института социальных наук Кельнского университета. Социология, согласно Визе, – эмпирико-аналитическая дисциплина, имеющая своим предметом «социальное» как совокупность процессов межчеловеческих взаимодействий и складывающихся на их основе социальных структур (отношений, групп, институтов различной степени общности и устойчивости). Аналитическим основанием социологии, по его мнению, является понятие социальной дистанции, т.е. сближение индивидов или их отдаление, а также группы по отношению к группе, группы по отношению к индивиду и т.д., что выступает как сущностное определение социальных процессов. Деятельность Визе и его теоретическая концепция послужили связующим звеном между классическим и современным периодами западной социологии.

Щюц Альфред (1899–1959) – австрийский социолог и философ, основатель феноменологической социологии. Щюц предложил собственную версию понимающей социологии, в которой проследил процессы становления человеческих представлений в социальном мире от единичных субъективных значений, формирующихся в потоке переживаний индивидуального субъекта, до высокогенерализованных конструкций социальных наук, содержащих эти значения в преобразованном, «вторичном» виде. Тем самым Щюц пытался решить задачу восстановить связь абстрактных научных категорий с «жизненным миром», миром повседневности, непосредственности знания и деятельности. Однако, упустив из виду реальные материальные процессы социальной жизни, Щюц пошел по пути онтологизации конституированных значений и создания нового варианта социальной онтологии в традиции антинатуралистических «наук о духе».
Труды на русском языке, рекомендуемые для чтения:
Структура повседневного мышления // Социологические исследования. 1988. № 2.

Фуко Мишель Поль (1926–1985) – французский социолог, философ, историк науки, один из основоположников французского структурализма. Основным вкладом Фуко в социологию является его историко-культурная концепция, методологически родственная структурной антропологии К. Леви-Строса. Фуко ставил перед собой задачу преодоления субъективистской ограниченности западной исторической мысли и возможно более объективного воспроизведения социальных феноменов прошлого. Первые работы Фуко посвящены социологическому исследованию душевных и прочих заболеваний. В трактате «Слова и вещи. Археология гуманитарных наук» (1966) Фуко стремился исследовать гораздо более широкую социокультурную систему – от раннего Возрождения до наших дней. Здесь метод Фуко – индукция от описания отдельных явлений культуры к обобщенному определению «системы мысли» («эписистемы»), отраженной этими явлениями. В дальнейших работах Фуко отходит от концепции качественной прерывности «эписистем», нащупывая пути исторической динамики. Он занимается проблемой соотношения знания и власти. Знание, по мнению Фуко, не только связано с властью, является не только продуктом породившего его общественного уклада, но и инструментом его разрушения, свержения власти.
Основные труды: «История безумия в классический век» (1961), «Надзор и наказание» (1975), «Воля к знанию» (1976), «Пользование наслаждениями» (1984), «Забота о себе» (1984).
Труды на русском языке, рекомендуемые для чтения:
Слова и вещи. Археология гуманитарных наук. СПб., 1994.

Бергер Питер Людвиг (р. 1929) – американский социолог, ведущий представитель феноменологической социологии знания, видный идеолог неоконсерватизма. Социология знания Бергера в значительной степени обусловлена феноменологической социологией Щюца, символическим интеракционизмом Д. Г. Мида, а также социологической традицией Дюркгейма и Вебера. Главные работы Бергера посвящены разработке феноменологической социологии знания, социологии религии, теории модернизации и развития стран «третьего мира». В работе «Введение в социологию» Бергер показал взаимосвязь между «человеком в обществе» и «обществом в человеке». Впоследствии идеи этой книги использовались Бергером при разработке (совместно с Т. Лукманом) феноменологической социологии знания. Занимаясь социологией религии, Бергер стремится показать взаимосвязь между религией и конструированием человеком социальной реальности, проследить процесс секуляризации в исторической перспективе, понять роль и значение религии в современном мире. Единственным выходом из «кризиса секуляризма» (безрелигиозности современного мира) Бергер считает индуктивный подход к интерпретации религиозной истинности. Этот подход представляет собой историко-феноменологический метод исследования религиозных феноменов (отправным пунктом этого метода является человеческий опыт, а не божественное откровение, а цель его – поиски сущности христианства). В результате контакта с «третьим миром» Бергер пришел к выводу о необходимости диалога с различными религиями.
В разработанной им теории модернизации Бергер доказывает, что капитализм и модернизация являются благом для стран «третьего мира» (при этом Бергер осуждает модернизацию Китая времен «культурной революции» и Бразилии в 1960–1970 гг.; обе эти модели модернизации, проведенные в рамках социалистической и капиталистической идеологии, он считал неприемлемыми из-за колоссального количества жертв).
Основные труды: « Введение в социологию» (1963), «Священная завеса» (1967), «Слухи об ангелах» (1969), «Пирамиды жертв» (1975), «Капиталистическая революция» (1986).
Труды на русском языке, рекомендуемые для чтения:
Социальное конструирование реальности (совместно с Т. Лукманом). М., 1995.

Осипов Геннадий Васильевич (р. 1929) – российский социолог, академик РАН, директор Института социально-политических исследований РАН, Президент Академии социальных наук. Осипов был организатором и инициатором проведения первых в СССР конкретных социологических исследований.
Научно-исследовательская деятельность Осипова ведется по следующим направлениям: теоретико-методологические проблемы социологии; предмет и структура социологического знания; методология и методика социологических исследований; применение математических методов в социологии; история социологии. Осипов внес значительный вклад в разработку методологических основ изучения новейших направлений философско-социологической мысли (теории неомарксизма, теорий технократии и менеджеризма, теорий структуры функционирования и социального конфликта).
Основные труды: «Автоматизация в СССР» (1961), «Социология» (1969), «Теория и практика социологических исследований в СССР» (1979), «Принципы социологии» (1988), «Социология и социализм» (1990).

Ядов Владимир Александрович (р. 1929) – российский социолог, доктор философских наук, профессор. Создатель ленинградской социологической школы. С 1989 г. – директор Института социологии Российской академии наук.
Основные направления научной деятельности: методология социологических исследований, социология и социальная психология личности, социология труда, социология науки, общетеоретические тенденции в современной социологии, теория социальных изменений. Наиболее известные исследования, выполненные под руководством Ядова: «Человек и его работа» (1967), «Саморегуляция и прогнозирование социального поведения личности» (1979), «Социально-психологический портрет инженера» (1977).
Основные труды: О диспозиционной регуляции социального поведения личности // Методологические проблемы социальной психологии. М., 1975. Социологическое исследование. Методология, программа, методы. Самара, 1995.
Вопросы для самоподготовки

1. Что такое научная парадигма?
2. Чем отличаются подходы классической науки, неклассической и постнеклассической (модернистской) науки?
3. Как определяется объект научного исследования?
4. Каковы особенности познающего субъекта и как они влияют на результаты социологического познания ?
5. Чем характеризуется научный инструментарий социологии?
6. Какие методы социологического исследования Вы знаете?
7. Что такое методология исследования?
8. Какова роль изучения контекстов социальных действий, явлений, процессов?
9. Что Вы знаете о значении интерпретации результатов социологического исследования?
10. Дайте определение объекта и предмета современной социологии.
11. Что такое метод?
12. Дайте определение науки социологии.
13. Назовите и охарактеризуйте методы получения информации в прикладном социологическом исследовании.
14. Что такое «выборка» и «генеральная совокупность»?
15. Можно ли провести социальный эксперимент?
16. Классифицируйте методы эмпирического исследования.
Литература

Актуальные проблемы социологии, психологии и социальной работы. Екатеринбург, 1993. Вып.2.
Алтухов В. Смена парадигм и формирование новой методологии // Общественные науки и современность. 1993. № 1.
Алтухов В. Контуры неклассической общественной теории // Общественные науки и современность. 1992. № 5.
Андрющенко Е.Г., Дмитриев А.В., Тощенко Ж.Т. Опросы и выборы 1995 года // Социологические исследования. 1996. № 6. С. 3–18.
Астафьев Я.Г. Постмодернизм в познании общества // Политические исследования. 1992. № 3.
Бакиров В. Социальное познание на пороге постиндустриального мира // Общественные науки и современность. 1993. № 1.
Баскакова М.Е., Здравомыслова О.М. Интервью на заданную тему // Социологические исследования. 1993. № 5.
Бауман 3. Социология постмодернизма. Лекция. М., 1991.
Бекарев А., Пик Г. Несколько слов в защиту диалектики // Общественные науки и современность. 1996. № 1. С. 171–175.
Беккер Г., Босков А. Современная социологическая теория в ее преемственности и изменении / Пер. с англ. В.М. Корзинкина и Ю.В. Семенова. М: Изд-во иностр. лит., 1961. 895с.
Белановский С.А. Методика и техника документального интервью: уч. -метод, пособие. М., 1993.
Бочкарева В.И. Становление социологии в России, основные направления ее развития // Социально-политический журнал. 1993. № 4.
Буданцев Ю.Л. Системность в изучении массовых информационных процессов. М., 1986.
Бурдье П. Оппозиция современной социологии // Социологические исследования. 1996. № 5. С. 36-49.
Бутенко И.А. Анкетный опрос как общение социолога с респондентом. М.: Высшая школа, 1989.
Васильев В.П. Методология и методика конкретных социологических исследовании средств массовой информации и пропаганды: Учебно-методическое пособие. М., 1986,
Вебер М. «Объективность» социально-научного и социально-политического познания // Избранные произведения. М., 1990.
Гайденко П.П. Проблема рациональности на исходе XX века // Вопросы философии. 1991. №6.
Гайденко П.П., Давыдов Ю.Н. История и рациональность. М., 1991.
Давыдов А.А. Анализ одномерных частотных распределений в социологии: эволюция подходов // Социологические исследования. 1995. № 5.
Давыдов А.А. Социология как метапарадигмальная наука // Социологические исследования. 1992. № 9. С. 85-87.
Докторов Б.З. О надежности измерения в социологическом исследовании. Л.: Наука, 1979.
Заславская Т.И. Роль социологии в преобразовании России // Социологические исследования. 1996. № 3. С. 3–10.
Илле M.E. К вопросу о предмете социологии // Социально-политический журнал. 1994. № 11-12.
Ильин B. В. Социология как фундаментальная наука // Социологические исследования. 1994. № 3.
Козлова О.Н. О методах анализа социокультурных явлений // Социологические исследования. 1993. № 10.
Лакутин O.В. Качественная и количественная информация в социологии // Социологические исследования. 1992. № 8.
Методы сбора информации в социологических исследованиях / Отв. ред. В. Г. Андриенков, О.М. Маслова. М.: Наука, 1990. Кн.1, 2.
Миронов А.В., Панферова В.В., Субасев Н.С. Методология, методика и техника конкретных социологических исследований // Социально-политический журнал. 1994. № 9–10.
Монсон П. Современная западная социология: теории, традиции, перспективы / Пер. со шв. СПб.: «Нотабене», 1992. 445 с.
Мотыль А. Лабиринт социальной теории // Общественные науки и современность. 1994. №1.
Немировский В.Г. Современная социология и российские культурные традиции // Социологические исследования. 1994. № 3.
Николис Г., Пригожин И. Познание сложного. М., 1990. Новые основания социальной теории? (Сводный реферат) // РЖ «Социология». 1994. №2.
Овсянников В.Г. Методы социологии, их содержание и особенности // Социально-политический журнал. 1993. № 3.
Плотинский Ю.М. Математическое моделирование динамики социальных процессов: Уч. пособие. М., 1992.
Прохоров Е.П. Методология – предмет новой «парадигмы» социологического знания // Социологические исследования. 1994. № 3.
Романенко Л.М. О методике исследования российского общества // Социологические исследования. 1995. № 1. С. 127–131.
Смирнова Н. Социально-культурное многообразие в зеркале методологии // Общественные науки и современность. 1993. № 1.
Собрадо Чавес М., Куллель X. Социальная наука и социальная технология // Общественные науки и современность. 1992. № 6.
Социальная теория: к новой парадигме // Политические исследования. 1993. № 4.
Стацевич Г.Л. Особенности работы интервьюеров при телефонных опросах // Социологические исследования. 1993. № 7.
Степнова Л.А. Изучение экономического сознания методом семантического дифференциала // Социологические исследования. 1992. № 8.
Сычева B.C. Метод вторичного анализа // Социологические исследования. 1995. № 11.
Терещенко O.В. Социолог и ЭВМ. Минск, 1990.
Тихомиров Б.И. Техника социального анализа. СПб., 1992.
Толстова Ю.Н. Логика математического анализа социологических данных. М., 1991.
Федотова В. Классическое и неклассическое в социальном познании // Общественные науки и современность. 1992. № 4.
Хачатурова Т.В. Надежность статистической модели при проверке большого числа гипотез // Социологические исследования. 1992. № 2.
Шамен Д. Критическая теория и прагматический вызов // РЖ «Социология». 1994. №1.
Шюц А. Формирование понятия и теории в общественных науках // Американская социологическая мысль. М., 1994.
Ядов В.А. Социологическое исследование: методология, программа, методы. Самара: Изд-во «Самарский университет», 1995. 328 с.
Яновский Р.Г. Проблемы макросоциологии // Социологические исследования. 1996. № 4. С. 136–140.


Приложение. План дискуссии «Проблемы социологического познания»
1. Что такое социальное познание? Каково в нем место социологического познания?
2. Каковы сильные и слабые стороны сциентизма (принципов классической науки)? Каковы особенности рационального и объективистского подхода к анализу социальной реальности?
3. В чем заключался кризис классической социологии? Чем он реально был обусловлен? Какие продуктивные решения приняли социологи эпохи «модернизма»? В чем они не сумели преодолеть противоречия научного социального познания?
4. Каковы причины «революции постмодерна» в современной социологии? Что дала альтернативная социология в копилку научного знания? Каковы методы постнеклассической социологии, есть ли у них научное будущее или они отражают лишь переходное кризисное состояние общества и социального познания?
5. Имеет ли значение современное социологическое познание для развития управленческих и коммуникативных технологий? Какое методологическое направление играет в этом процессе более значительную роль?
6. Насколько вообще нужна социологическая «теория» и каково ее реальное отношение к обобщению эмпирии, социологической практики?

ТЕМА 3 Человек в общественном контексте

Рассуждая о парадоксах социального познания, мы отмечаем, что наука об обществе возникла чуть ли не позже всех других наук, хотя, казалось бы, постичь природу социального устройства для людей не менее важно, чем познать законы трансформации энергии или передачи информации. К тому же оказывается, что сама технология производства социологического знания делает исследователей «близорукими» микроаналитиками или «дальнозоркими» специалистами по макропроцессам (со всеми вытекающими отсюда ограничениями), не говоря о том, что мы осознанно игнорируем некоторые виды научной «слепоты» в вопросах, которые, казалось бы, представляют для социологии первостепенную важность. Что такое жизнь?* Что такое человек?** Что такое общество?*** Ответы на них с научной точки зрения весьма и весьма туманны.
*См., например: Титов С.А. Проблема контекста в живых системах // Общественные науки и современность. 1996. № 3. С. 134–144.
Такое качество, как «раздражимость, т.е. способность реагировать на изменения внешней и внутренней среды», по мнению автора, отражает «самое существо жизни и может лечь в основу необходимого и достаточного ее определения: живая система – это такая система, которая для своего существования использует знаки, депотируемые посредством своей внутренней семантики» (с. 139).
**См., например: Волков Ю.Г. Личность и гуманизм (Социологический аспект). Челябинск, 1995.
***См., например: Мостовая И.В. Что такое общество? Ростов н/ Д, 1995.

Объясняя характер реальности, в которой мы живем, обществоведы пользуются достаточно определенными понятиями: «система», «организация», «структура», «элемент», «функция», «процесс», «масса» и т.п., добавляя каждый раз специальное определение «социальная» (или «общественный»). Но эта спецификация только вносит путаницу. Либо мы рассматриваем систему как систему, и тогда ее «социальное» качество становится незначительным нюансом, вызывающим некоторые отклонения; либо «социальному» придается первостепенное значение и тогда система не рассматривается и не ведет себя как система. Поэтому развитие «социальной физики» оказывается не менее драматичным, чем «просто» фундаментальной физики.
Многие выдающиеся теоретики естествознания верили в Бога и, скорее, не по банальным причинам, описанным атеистами-религиоведами. Во-первых, известный нам мир достаточно хорошо организован. Во-вторых, его подлинная глубинная природа неясна. В-третьих, довольно складная естественная эволюция полна необъяснимых «перерывов постепенности», которые привели к появлению космоса, жизни, человека.
Но и для обществоведов природа оставила немало загадок. Хуже всего люди знают себя. По сей день спорными остаются все гипотезы о происхождении человека. В образе нашей жизни – масса тайн. Хотя отдельный индивид (не только взрослый, но и ребенок) способен выжить в дикой природе, человек предпочитает совместный образ жизни. Система его естественных потребностей включает такие «неестественные» элементы, как принятие другими людьми, самореализация, познание, творчество. Люди руководствуются своими культурными стандартами не в меньшей степени, чем законами биологического выживания. Собранные волей случая, они тут же начинают строить ассоциацию, устанавливая правила общения, обмена и подчинения. Притягивая друг друга, как капельки ртути (и находя в реакции других подтверждение своего собственного существования), люди стремятся проявить свою личность как индивидуальность, неослабно требуя от других поддержания социального стандарта (в этом смысле социализацию можно метафорически рассматривать как «отесывание Буратин», чтобы их уникальная форма стала вписываться в установленные обществом рамки).
Большинство человеческих особей обладает определенным потенциалом «социальности», который может быть раскрыт только в особой культурной среде общности. Неуловимая ткань межчеловеческого пространства: людских взаимодействий, отношений, общения – становится тем элементом, который делает необходимыми условия возникновения общества.
В этом смысле общество является не произведением человека, а произведением его производства, т.е. культуры. Как всякий артефакт, общество представляет собой довольно хрупкое создание, поскольку его существование и успешное развитие связано с безостановочным культивированием (специальной искусственной поддержкой). Совсем недавняя история показывает, что достаточно разрушить города, сжечь библиотеки или запретить выполнение обычаев и использование национального языка, чтобы привести общество в состояние упадка, деградации или же качественной трансформации его основных признаков. И наоборот: развивать образование, науку и культурное творчество – значит на практике достигать большего социального совершенства и экономического процветания общества.
Ценности, которые имеют существенное значение для множества людей, могут быть уничтожены или возрождены, поддержаны или проигнорированы другими. Люди боятся и обожествляют все высокозначимое и в то же время непонятное, а просто непонятного (и следовательно, непредсказуемого) стремятся избежать или уничтожить его как потенциальную опасность. Поэтому смешение и диалог культур в современном обществе, характерная для постмодернистского этапа социального развития билингвальность (владение разными языками) способствуют снижению коллективной агрессии и выводят борьбу за выживание человеческих «видов» на новый этап.



Возможности «стать человеком»

Отделяя общество от стада (стаи, улья или муравейника), производство – от природы, а человека – от животного, ученые и неученые («стихийные») социологи улавливают наличие некоторого потенциала, позволяющего человечеству развиваться в направлении существенной дифференциации (отделения) от естественного мира. Что же это за особенности?
1. Человек – существо общественное. Он должен и стремится объединяться с себе подобными, чтобы жить, реализуя свои потребности. Этому можно найти естественные причины (детеныши людей из-за большой массы головы рождаются фактически недоношенными, не могут самостоятельно передвигаться; да и здоровая взрослая человеческая особь физически неконкурентоспособна со многими видами хищников, травоядных и рептилий, что заставляет людей объединять усилия), а также социокультурные причины, связанные с тем, что социализация человека носит исключительно искусственный характер и его личность (социальное лицо) формируется только в среде других людей – он не преодолевает животного естества вне облагораживающей человеческой среды. Качество общественного окружения закладывает основу для собственно человеческой самореализации индивида в процессе его жизни (как целесообразной деятельности) и расширяет границы реализации его социальных выборов.
2. Человек – существо мыслящее. Имея возможность запоминать факты, замечать последовательности и проводить аналогии; обладая фантазией и абстрактным, отвлеченно-генерализующим восприятием, люди с помощью «представлений», «понятий» и «логических процедур» сохраняют, трансформируют, передают и совершенствуют опыт друг друга. В этом им помогает постоянно развивающееся умение кодировать (обозначать, в том числе в записи) элементы своего опыта и моделировать возможные ситуации при помощи образных средств и языка.
3. Человек – существо духовное. Он живет в мире своих представлений, воображения, правил, конвенций, значений и ценностей. Его действия ограничены осознанными или неосознанными стереотипами относительно «возможного» и «должного». Пожалуй, только человек преодолевает свои витальные инстинкты во имя реализации неких идей, имеющих социальное значение для него самого или для его сообщества. Так, многочисленные в истории священные войны, революции, восстания и вендетты заставляли многих людей осознанно рисковать жизнью и умерщвлять себе подобных во имя эфемерных, но таких значимых для участников событий духовных ценностей. Американский социолог У.А. Томас в знаменитой теореме своего имени сформулировал эту проблему достаточно широко: если люди определяют некую ситуацию как реальную, она действительно становится реальной по своим последствиям (поскольку человек всегда действует в соответствии со своими представлениями и оценками).
4. Человек – существо творческое. Люди создают разнообразные искусственные продукты из вещества и энергий естественной природы для удовлетворения потребностей, присущих их человеческой природе. Среди этих произведений, «артефактов» не только пища, одежда, жилища, предметы искусства и средства культурной трансляции (книги, компьютеры и т.п.), но и само общество, и сам человек, являющийся тоже продуктом социального производства. Будучи творцом, он зачастую переосмысливает социальные ценности и создает новые формы ассоциации, чтобы полнее выразить свой потенциал.
Вот эти четыре особенности, или способности, по крайней мере две из которых не чужды и животному миру, судя по данным социобиологии, делают человека тем общественным животным, которое сознательно и даже изощренно извлекает зачастую совсем неэгоистическую пользу из необходимости сосуществования с другими людьми.
Ассоциированность, когнитивность, духовность и креативность человека делают его существом культурным, которое устанавливает, поддерживает и изменяет правила сосуществования. Экспансивность и эгоцентризм порождают стремление людей распространить свои правила (суть поддержанные многими представления о должном) на такие объекты, которые, если можно так выразиться, не являлись субъектами той или иной конвенции (соглашения). Люди вовлекают в процессы своей активности животных, землю, целые природные комплексы, других людей (ибо старшие диктуют обязанность соблюдать нормы младшим, а старожилы – вновь прибывшим и т.п.), заставляют жить по новым правилам целые ассоциации (в случае установления над ними господства путем завоевания, передачи власти сверху или демократических выборов).
Если прибавить к описанию человеческой природы эгоизм, приобретающий нередко крайние формы социального выражения и удивительные для «родового существа» проявления: геноцида, неритуального людоедства, убийств, пыток, насилия, издевательства над личностью (человеческим достоинством другого человека), вандализма и варварства – нечеловеческого поведения внешне вполне «социализированных» индивидов, то станет понятно, почему сущность «социального» мы будем искать не столько в «структуре», сколько в «культуре» людских сообществ (ассоциаций).
Среда обитания – социальные общности

Как это сложилось еще на заре человечества, люди продолжают жить группами. Отдельные высоколобые индивиды, преимущественно блуждающие в виртуальных мирах компьютерной реальности, постепенно отвыкают от суетливой общительности многочисленных живых серверов, работодателей и родственников, погружаясь в более контролируемую среду электронных коммуникаций. Но они заказывают книги и пиццу, знакомятся, делают друг другу подарки, переглядываются и переговариваются, сплетничают, кокетничают и ругаются через Internet. Лишенные живого, непосредственного или опосредованного (техносом) общения люди постепенно теряют суть своего человеческого естества, уходя в мир животных страстей или внеэмоционального сверхсознания.
Сравнительно недавно возникшая проблема деления человечества на «виртуалов» и «реалов» (решаемая пока как логическая) требует от социологов уточнения представлений о сущности «социального» и о границах конкретных (а не гипотетических или статистических) сообществ, в которых люди ведут себя как частицы единого целого.
Возможно, соотнесение небольшого числа пользователей мировой компьютерной сети со всем населением нашей планеты (примерно 1/1000) само по себе не позволяет корректировать цели социологов, но такие новые социальные движения, как объединения «зеленых», женщин, рокеров во всем мире, также вызывают особый интерес к проблеме социальной субъектности этих свободных, необычно структурированных организаций. Являются ли они реальными сообществами? По-видимому, да. Они обрастают новыми членами, проводят акции, завоевывают места в парламентах и заставляют общество считаться со своей солидарностью. Похожи ли они на известные нам типы сообществ? По-видимому, нет. Зачастую они обладают модульной (сотовой) структурой, они функционируют как «сборные команды» под решение определенной задачи, их операциональность основана на нетрадиционном распределении (диффузии) власти, ротации членов и доверительном (трастовом) типе сотрудничества.
Однако не только эти новые сообщества заставляют социологов серьезно задуматься. «Визуальная цивилизация» XX в. привязывает к определенным каналам массовых коммуникаций десятки миллионов людей, заставляя их собираться в определенный час у телевизоров (радиоприемников или газетных киосков). Не будучи связаны одним местом проживания, социальным статусом, возрастом, национальностью или профессией, они проявляют свое странное единство сходным поведением, символами солидарности (в одежде, лексике и т.п.) и общностью разделяемых ценностей. Такие массовидные объединения до сих пор остаются малоизученными (за исключением, пожалуй, коммерческой стороны проблемы).
Именно поэтому в центр внимания современной социологии перемещается общность (ассоциация) и основная форма ее социального проявления – массовое (групповое, коллективное) поведение.
Многие исследователи (К. Маркс, Г. Зиммель, М. Вебер и др.) отмечали различия между архаическим и современным обществом. Научная типологизация исторически существовавших общностей была проведена в 1887 г. Ф. Тённисом, который выделил две специфические формы социальной организации: общину (Gemeinschaft) – традиционное сообщество, и общество (Gesellschaft) – современное сложноструктурированное сообщество.
Относительно связи между общиной и обществом (гемайншафт и гезельшафт, community и society) был выдвинут ряд теорий. В их основе лежат три гипотезы:
• эволюционного перерастания,
• интеграционного слияния и
• параллельного сосуществования.
Большинство социологов считает, что община, усложняясь, развивается в общество, т.е. примитивная социальная организация становится более совершенной, а гомогенное строение сменяется иерархическим и комплементарным (говоря простым языком, разветвляется система управления и растет число взаимодополняющих специализированных в своей деятельности общественных групп). Усложнение социальной системы для «эволюционистов» является единственным неоспоримым критерием прогресса.
Поскольку в современном мире сосуществуют и нередко приходят в тесное (не всегда обоюдожелательное) соприкосновение общества с разными типами организации, часть исследователей уделяет наибольшее внимание происходящим процессам «переплавки», вынужденного приспособления (аккомодации) архаических оргструктур, подчинительного сближения механизмов управления этими сообществами. Теоретики ассимиляции считают, что взаимодействие двух «разноуровневых» систем приводит к облагораживающей перестройке архаичной социальной организации по образу и подобию современной, более «продвинутой».
Третья группа социологов отмечает, что в современном метасообществе активно протекают процессы, противодействующие тенденциям глобализации мира: регионализация, зачастую на этнической или религиозной почве, порождающей сепаратизм, и возрождение первичных (кровнородственных или духовнородственных: семейных, патриархально-содельческих, дружеских) человеческих солидарностей.
В обоих случаях имеют место архаическая структура и соответствующий тип организации общностей. В них доминирующее значение приобретают связи «общинного», а не «современного», т.е. опосредованного, ролевого и отчужденного, социального характера. Поэтому социологи-регионалисты (изучающие локальные территориальные сообщества людей – социумы) и примордиалисты (исследующие первичные, «родовые» микрообщности) делают вывод о том, что архаические структуры социальной организации любого развитого общества органично включают в свой состав разнообразные «общины»: поселенческие, религиозные, этнические, клановые, корпоративные. Они не интегрируются, а вкрапливаются в структуру современного общества, сохраняя относительную замкнутость и свой особый характер воспроизводства.
Заметим, что именно последнее обстоятельство позволяет этим общностям политически эмансипироваться, проявляя волю к социальному (в первую очередь национальному, религиозному, государственному) суверенитету.
Община и общество. Чем же различаются традиционные и современные общности (ассоциации)? Упрощенно, схематично их особенности можно представить следующим образом.
Традиционное общество (Gemeinschaft) характеризуется:
1) естественным разделением и специализацией труда (преимущественно по половозрастному признаку),
2) персонализацией межличностного общения (непосредственно индивидов, а не должностных или статусных лиц),
3) неформальным регулированием взаимодействий (нормами неписаных законов религии и нравственности),
4) связанностью членов отношениями родства («семейным» типом организации общности),
5) примитивной системой управления общностью (наследственной властью, правлением старейшин).
Современное общество (Gesellschaft) отличается иным:
1) ролевым характером взаимодействия (ожидания и поведение людей определяются общественным статусом и социальными функциями индивидов),
2) развивающимся глубоким разделением труда (на профессионально-квалификационной основе, связанной с образованием и опытом работы),
3) формальной системой регулирования отношений (на основе писаного права: законов, положений, договоров и т.п.),
4) сложной системой социального управления (выделением института управления, специальных органов управления: политического, хозяйственного, территориального и самоуправления),
5) секуляризацией религии (отделением ее от системы управления),
6) выделением множества социальных институтов (самовоспроизводящихся систем особых отношений, позволяющих обеспечивать общественный контроль, неравенство, защиту своих членов, распределение благ, производство, общение).
В современном обществе усложнение системы социальных связей приводит к формализации межчеловеческих отношений, которые в большинстве случаев оказываются деперсонифицированы. Люди общаются через свои ролевые и статусные «маски»; Президент и Гражданин, Преподаватель и Студент, Водитель и Пассажир, Директор и Работник, Муж и Жена вступают в «социально регламентированные» взаимодействия. При этом поведение каждой из сторон должно оказаться «ожиданным» (предсказуемым, банальным), т.е. ролевые и статусные отношения в принципе развиваются как игра. по обоюдно известным правилам. И если для российской культуры межличностного взаимодействия весьма показательно стремление неделикатно «переходить на личности» («а ты кто такой?!», что, собственно, не удивительно, поскольку отчужденная городская цивилизация сформировалась у нас на протяжении жизни всего одного поколения, а «культурные консервы», по выражению Я. Морено, перевариваются с непривычки так же трудно, как и пищевые), то в более развитых обществах даже эмпатические, «теплые» символы общения (улыбки, объятия, вопросы «как дела?») являются отвлеченными от конкретных «персон» демонстрациями вежливости и опосредованного межролевого взаимодействия.
Российское общество, несмотря на характерное для нас «очеловечивание» (архаизацию) статусных, структурных и ролевых, межличностных, отношений давно нельзя назвать общиной. Оно чрезвычайно сложно структурировано: полиэтнично, функционально дифференцировано, имеет разветвленную систему социального управления, множество развитых общественных институтов. Однако наша милая и очень ценная для западного наблюдателя «национальная особенность» – проникновенная, эмоциональная, непосредственная, интимная ориентация в отношении человека к человеку – социологически может быть истолкована как «недоразвитость» общественной организации, основанной на патернализме и патриархальном восприятии государственной власти, инфантильности правосознания граждан, повышенной роли межличностных связей в решении административных, профессиональных и иных «внеличностных» вопросов.
В определенном смысле промежуточный, переходный характер социальной организации российского общества ставит ряд вопросов: философских – о духовной цене протекающей модернизации (нарушения стабильности и ценностных устоев) и социологических – о критериях явления, которое мы именуем «общность» (объединяющих чертах общины, стабильного и видоизменяющегося общества).
Критерии выделения общности. Если систематизировать взгляды современных социологов по этому вопросу, то следует отметить ряд потенциальных и реальных, необходимых и достаточных оснований выделения общности:
1) сходство, близость условий жизнедеятельности людей (как потенциальная предпосылка возникновения ассоциации);
2) общность потребностей людей, субъективное осознание ими сходства своих интересов (реальная предпосылка возникновения солидарности);
3) наличие взаимодействия, совместной деятельности, взаимосвязанного обмена деятельностью (непосредственного в общине, опосредованного в современном обществе);
4) формирование своей собственной культуры: системы внутренних норм взаимоотношений, представлений о целях общности, нравственности и др.;
5) укрепление организации сообщества, создание системы управления и самоуправления;
6) социальная идентификация членов общности, их самопричисление к этой общности (как достаточное условие и главная характеристика зрелости ассоциации, превращение общности, по словам Гегеля, из «вещи в себе» в «вещь для себя»).
Социологи подразделяют общности на два больших класса, которые в российском обществознании всесторонне обосновал Б.А. Грушин:
• номинальные, классификационные группы, искусственно выделенные исследователем, и
• реальные, социальные группы, или собственно общности.
Анализируя эти реальные ассоциации, исследователи отмечают существенные различия между общностями:
1) фиксированными в социальной структуре общества (статусными группами – элитами, безработными и т.п., функциональными группами – шахтерами, учителями, военными, директорами и т.п., территориальными группами, социумами – конкретными городскими и сельскими сообществами) и
2) нефиксированными в социальной структуре массовидными образованиями (толпами, аудиториями средств массовой коммуникации, зарождающимися коллективными «движениями»).
Всякая зрелая общность выступает в качестве социального субъекта – активной динамизирующей силы общества. Иными словами, зрелость ассоциации определяется не только субъективным критерием идентификации (самопричисления) ее членов, но и объективным показателем организованного целенаправленного поведения (социальной активности общности).
Поскольку зрелые общности проявляют себя тем, что оказывают разнообразные формы влияния на другие ассоциации и общество в целом, было бы логично предположить, что в конце концов они добьются незыблемой монополии – такого положения в социальной структуре, которое позволяет членам общности реализовать наиболее ценные для них интересы и потребности. Возможно, так и произошло становление каст – статусных ассоциаций, воспроизводство которых в веках и даже тысячелетиях было неизменным. Но вот в классовом обществе нет-нет, да и случались бунты, перевороты и революции, которые постепенно (или, наоборот, не очень) меняли весь облик социальной организации и принципы строения общества. (Здесь мы должны иметь в виду, что социальная революция вообще отличается от политической, в частности, тем, что в ней происходит изменение положения основных слоев общества, связано ли это со сменой властвующих персон и идеологий или нет.)
Современное общество западного типа в этом смысле стало самым динамичным, открытым для многочисленных принципиальных и не очень существенных социальных изменений. Именно такой тип общественного развития показал, что экономический расцвет и политическая стабильность (мечта любого населения и любой элиты) вполне достижимы и без консервации социальной структуры, и даже вопреки ей. Недаром современные технологии управления апеллируют к творческой индивидуальности человека, учитывают его стремление к социальной мобильности и мотивируют к участию в принятии управленческих решений теми, кто в обычной социальной структуре был бы однозначно отнесен к разряду «исполнителей» (которым особенно-то думать и решать не положено).
Почему же и каким образом происходят структурные изменения в обществе, которые мы называем социальными революциями? Как они связаны с поведением общностей, т.е. основных элементов социальной структуры? Все ли общности играют в этом процессе сходную роль? Как возникают и разрушаются сложившиеся ассоциации? Эти таинственные процессы давно интригуют социологов. Еще такие исследователи, как К. Маркс и М. Вебер, каждый в своей теоретической картине общества, связывали социальную макродинамику с возникновением новых социальных субъектов (зрелых общностей), которые «раздвигают» сложившиеся пласты социальной структуры, «бурят» и «взрывают» залежи статусных стереотипов (массовых представлений о ценности социальных позиций различных групп), создавая собственные комфортные общественные «ниши». Иными словами, объяснение социальных изменений во многом свелось к изучению проблемы происхождения общностей.
Загадки происхождения ассоциаций

Среди социологов, наверное, больше прагматиков, чем романтиков, поэтому, оставив на совести «Всевышнего Творца» до сих пор не разгаданную тайну истинных сил, влекущих людей к объединению в сообщества, они просто перешли от вопроса «почему?» (возникает общество) к вопросу «как?» (оно развивается), изучая виды и формы возникающих ассоциаций, типы их организации и связующие элементы. Эта тактика в конце концов оказалась удачной, и трудные вопросы, отложенные «на потом», стали постепенно поддаваться разъяснению.
Итак, основная гипотеза исследователей общественного «развития» указала на главный элемент, первоисточник динамизации общества – новые, общности. Для построения объяснительной теории оставалось «всего ничего»:
1) отыскать внутренние причины возникновения новых действующих субъектов в стабильной, уравновешенной социальной системе;
2) проанализировать, откуда берется «строительный материал» для новых ассоциаций, поскольку в устойчивом обществе все его члены имеют социальную «прописку» и занесены в соответствующий «структурный реестр», т.е. люди в своем большинстве уже принадлежат «старым» общностям, привычно встроенным в социальную структуру.
Как древние алхимики, социологи принялись добывать «философский камень» этого знания. И подобно одному из наших остроумных современников, высказавших идею структурной связи между атомами золота и свинца, анализируя количество электронов на внешней орбите (кстати, он основывался на всем известной логике строения таблицы Менделеева), теоретики общностей существенно приблизились к разгадке тайн рождения человеческих ассоциаций.
Первый вопрос «почему возникают общности?», естественно, был связан с проблемой «потребностей» и «активности» (т.е. со смежными понятиями «зачем?» и «как?»). Общность может зародиться там и тогда, когда происходит осознание разными людьми единства их интересов. В основе интереса лежит потребность. Это не фантазия, не мечта или надежда на получение чего-то, а настоятельная необходимость, взывающая к удовлетворению! Потребности людей – единственный внутренний источник их побудительной активности, они лежат в основе наиболее осознанных мотивов – человеческих «интересов» и «ценностей».
Поскольку человек – весьма окультуренное животное, то даже его естественные, врожденные, побуждения приобретают добрую толику «социальной причудливости»: в еде он ищет эстетику и гармонию, в сексе – личностное принятие и признание уникальности, в одежде – стиль, в жилище – имидж (статусный социальный образ) и т.п. Будучи существом в принципе вдумчивым и «сознательным» (в обоих смыслах), он желает того, что знает, т.е. осуществленного или практически возможного. (А об остальном – мечтает.) Поэтому К. Маркс и выдвинул концепцию порождения потребностей производством. Следовательно, отметили социологи, с развитием общества создаются новые возможности и порождаются соответствующие потребности, носители которых могут составить «критическую массу» объединенных интересами потенциальных членов новой общности. Объединение позволяет им осуществлять целеустремленную, наступательную активность во имя насыщения первоначально соединившей их усилия потребности, да и всех остальных потребностей заодно.
Второй вопрос «Из чего же, из чего же, из чего же... (сделаны наши «общности»)?» повлек нить размышлений социологов в другом направлении. Казалось совершенно очевидным, что общности «сделаны» из людей. Но откуда же им, таким свободным и «невстроенным» (в социальную структуру) взяться? Долгий, извилистый путь научного анализа привел к довольно неожиданному по сути и «сложносочиненному» по форме ответу.
Начать его стоит с того, что ученые, как и обыватели, имеют свои социокультурные стереотипы. И тем и другим трудно помыслить, что так хорошо организованный мир «упорядоченных множеств» вокруг них может быть и упорядочен, и организован совершенно другим образом. Поэтому очень долго была распространена (да и сейчас бытует) социологическая гипотеза о том, что все «нормальные» личности прочно вписаны своими общественными ролями и групповыми статусами в ткань социальной структуры, никуда из «стройных рядов» не выбиваются, удовлетворяют свои потребности в сложившихся сообществах и потому не могут, не хотят, не способны кидаться в авантюры создания новых, нелегитимных (не признанных обществом) объединений. Следовательно, потенциальный «материал» для строительства новых общностей собирается «на дне» общества, в некоей люмпенизированной пыли (или неструктурированном осадке, состоящем из «деклассированных элементов», маргиналов).
Маргинальность – это специальный социологический термин для обозначения пограничного, переходного, структурно неопределенного социального состояния субъекта. Люди, по разным причинам выпадающие из привычной социальной среды и неспособные примкнуть к новым общностям (зачастую по причинам культурного несоответствия), испытывают большое психологическое напряжение и переживают своеобразный кризис самосознания.
Теория маргиналов и маргинальных общностей была выдвинута в первой четверти XX в. одним из основателей Чикагской социологической школы (США) Р.Э. Парком, а ее социально-психологические аспекты развиты в 30–40-х гг. Э. Стоунквисто* . Хотя, справедливости ради, стоит отметить, что довольно четкие взгляды на сей предмет сформулировали ранее и представители европейской социологии. К. Маркс рассматривал проблемы социального деклассирования и его последствий, а М. Вебер прямо сделал вывод о том, что движение общества начинается тогда, когда маргинальные слои организовываются в некую социальную силу (общность) и дают толчок социальным изменениям – революциям или реформам.
*Stoncquist E.V. The Marginal Man. A Study in Personality and Culture Conflict. N.Y., 1961

С именем Вебера связана более глубокая трактовка маргинальности, которая позволила объяснить формирование новых профессиональных, статусных, религиозных и подобных им сообществ, которые, конечно же, не во всех случаях могли возникать из «социальных отбросов» – индивидов, насильственно выбитых из своих общностей (безработных, беженцев, мигрантов и др.) или асоциальных по выбранному стилю жизни (бродяг, наркоманов и т.п.). С одной стороны, социологи всегда признавали безусловную связь между возникновением массы людей, исключенных из системы привычных (нормальных, т.е. принятых в обществе) социальных связей и процессом формирования новых общностей: негэнтропийные тенденции и в человеческих сообществах действуют по принципу «хаос должен быть как-то упорядочен». (Именно подобные процессы происходят в современном российском обществе.) С другой стороны, возникновение новых классов, слоев и групп на практике почти никогда не связано с организованной активностью попрошаек и бомжей, скорее, оно может рассматриваться как строительство «параллельных социальных структур» людьми, чья общественная жизнь до последнего момента «перехода» (который часто выглядит, как «прыжок» на новую, заранее подготовленную структурную позицию) была вполне упорядоченной.
Могут ли все эти случаи быть объяснены каким-то единообразным способом, и подходит ли для такого объяснения концепт «маргинальности» ? Да, если понимать его более широко и вновь связать представления о распаде и возникновении новых общностей с теорией социальных потребностей.
Действительно, само определение общности базируется на такой реальной предпосылке, как сходство потребностей людей и возникающее на его основе единство интересов, целей, ценностей. Следовательно, невыполнение этого условия должно повлечь за собой разложение уже существующей ассоциации. А поскольку социальное развитие стимулирует потребности, в то время как индивидуальные особенности членов общности обусловливают разную степень их восприимчивости к новым «соблазнам», возникает возможность потенциального выпадения отдельных личностей из конкретных сообществ, поскольку очень важные для них интересы не удовлетворяются в прежней системе связей.
Это пограничное состояние, когда человек структурно принадлежит какой-то общности, но содержательно не удовлетворен качеством реализации своих интересов, социологи и стали называть маргинальностью. Маргиналы находятся в таком объективном состоянии, которое может порождать разнообразные поведенческие реакции. Иногда они составляют «внутреннюю оппозицию», не покидая пределы прежней общности, иногда ведут жизнь «двойного агента», будучи параллельно вписаны в несколько однотипных ассоциаций (например, профессиональных, семейных, дружеских и даже политических), а зачастую порывают с прежней ассоциацией и вливаются в другую, где их значимые потребности и цели оказываются более достижимы.
Такая трактовка маргинальности позволяет понять, откуда берется «человеческий материал» для строительства новых ассоциаций в стабильных общественных системах; в нестабильных, как мы видим на примере собственного российского общества, «неудовлетворенность» и «выпадение» из структурных общностей может носить преимущественно вынужденный или принудительный характер, т.е. не быть связанной со свободным поиском лучших возможностей, а определяться внешними неблагоприятными обстоятельствами.
Консолидация. Итак, недовольные и озабоченные соединяются в новую общность, чтобы, наконец, достичь своих целей. Но они не объединяли бы свои усилия, если бы могли достичь полноценного удовлетворения в одиночку. Следовательно, до сих пор «за кадром» оставалась важная характеристика ассоциации. Для удовлетворения своих потребностей человеку зачастую нужны специфические ресурсы (материальные, финансовые, трудовые и организационные – их выделил Г. Ленски), а для получения этих ресурсов от других людей или от общества требуется сила (или «вес»). Объединение с другими «страждущими» позволяет решить проблему демонстрации (или имитации): социальной силы – чтобы «взять» необходимые ресурсы, или функциональной значимости, «нужности» обществу – чтобы «отдали».
И в том, и в другом случае (если мы вспомним, что люди – прекрасные мультипликаторы своих потребностей, так как способны постоянно умножать свои желания и поэтому всегда остаются склонны к тотальному решению жизненных проблем по принципу «все и сразу») общности обычно стремятся обрести «волшебную палочку» в виде постоянной возможности влиять, контролировать и перераспределять ресурсы в свою пользу. Иными словами, они стремятся к достижению власти.
Продвижение в элиту. Эту существенную особенность порождения социальной динамики отметил итальянский социолог В. Парето, который писал, что социальные изменения связаны с появлением новой элиты. Она «прорастает» из нижних слоев, когда общности начинают выталкивать «на поверхность» (в наиболее привилегированные и одновременно наиболее влиятельные слои) своих представителей.
Общества, управление которыми происходит в формах представительной демократии, фактически легализуют этот «хитрый» механизм естественного социального перемещения вверх «от имени и по повелению» заинтересованной «массы». Поселенческие общности выдвигают своих депутатов, а партии и общественные организации – своих. В промежутке между выборами они «теребят» своих представителей или терпеливо надеются, что у тех достанет совести (точнее, чувства солидарности) что-нибудь сделать для удовлетворения потребностей избирателей. Конечно, среди населения всегда находится горстка циников (т.е. «социологов», взгляд которых на реальные отношения не замутнен поэтическими метафорами политической риторики) и они замечают, что изменение социальной позиции выдвиженцев приводит к смещению их ценностных ориентиров, что принадлежность к элите должна подтверждаться солидарностью с нормами и целями именно элиты и что власть включает создание социальной дистанции между общностью «избирателей» и общностью «депутатов».
Другой итальянский социолог, Г. Моска, связывал общественную динамику с конфликтом внутри элит. Он считал, что новые движения в обществе начинаются тогда, когда возникает борьба в верхних слоях. Для жестко структурированных обществ это особенно верно, поскольку является почти единственной возможностью социального обновления в системе сложившихся социальных монополий и высокой степени подконтрольности низов верхам. Скажем, в России, как доказывал отечественный историк Н. Эдельман, цикл социальных изменений обычно начинается как «революция сверху» и проходит без «огонька», поскольку народ не разделяет управленческой эйфории чуждой ему просвещенной элиты, до тех пор, пока инициатива не переходит вниз, после чего дело, естественно, кончается бунтом и его последующим подавлением. Репрессивный период противостояния правителей и подчиненной массы начинается снова.
Поскольку элита обладает социальной монополией, что обеспечивает ей неподконтрольность, значительные привилегии и широкий доступ к социальным благам, трудно представить с точки зрения «здравого смысла», что она вдруг воспылает альтруизмом и станет делиться с народом налево и направо. Но несмотря на выводы Г. Моски о тенденциях к социальному самозамыканию, порождающему застой в элитах и обществе, социологи редко высказывают «крамольную» идею о том, что верхние слои могут привлекать к власти новую элиту.
Такая осторожность связана с тем, что речь идет не об «обновлении крови» (как вульгарно представляют дело обыватели), а о кардинальной смене принципов организации элит: наследование заменяется избранием, вассальные отношения – гражданскими, конкуренция – кооптацией и т.п. Необходимость периодического «оживления» переживается элитой двойственно, и разнообразие антикризисной тактики делит ее на противоборствующие части.
Социолог К. Кумар в своем исследовании возникновения современного общества* критикует концепцию буржуазной революции К. Маркса (который считал, что более прогрессивный экономический класс добился политического господства, вырвав власть из рук недееспособной аристократии), доказывая в противовес ему, что именно аристократия была творцом капитализации Европы. Проведенный им анализ персонального состава элит до и после индустриально-политических переворотов показал, что крупнейшие собственники земли стали впоследствии и крупнейшими капиталистами. Рассматривая логику взаимодействия новой экономической и старой политической элит, он интерпретировал его как игру с нулевой суммой, в которой «смертельная» схватка не выгодна обеим сторонам, поэтому происходит парадоксальное явление: верхние слои приводят к власти новую элиту (сохраняя важные для себя монопольные позиции).
*Кumаr К. The Rise of Modern Society. Oxford, 1988.

Итак, сложный, многозвенный путь социального познания привел социологов к выводу, что возникновение новых социальных общностей из маргинальных, неустроенных групп есть источник общественного саморазвития, социальных изменений.
Массы и толпы. Как потребности людей имеют кардинальный или дополнительный, постоянный или спорадический характер, так и общности, которые объединяют многочисленных членов, жаждущих «сатисфакции», могут быть устойчивыми или временными, хорошо структурированными или «размытыми» (диффузными). Массовидные общности, к которым социологи относят массы, аудитории, социальные движения и толпы, являются наиболее загадочными, поскольку не имеют привычного структурного «скелета».
Построенные порой из «случайного» материала, массовидные общности соединяют в единых поведенческих порывах очень разных, ничем другим не связанных, незнакомых людей. Их однотипное поведение (футбольных фанатов, зрителей сериала, демонстрантов, любопытных зевак и т.п.) продиктовано зачастую не разумом, а чувствами, т.е. их за собой влечет не осознание общности целей, а ощущение общности эмоций. Конечно, люди всегда способны приписывать смыслы своим действиям (в том числе рациональные), но специалисты давно отметили, что поведению массовидной общности присущи эмоциональное заражение и аффект. Выходя из зала, со стадиона или выбираясь из толпы, человек нередко удивляется тому, что он только что делал нечто, вовсе ему не присущее.
Поэтому в изучении «диких», объединенных «первобытными» чувствами сообществ (которые, впрочем, могут вести себя вполне достойно и мирно) социологи чувствуют себя неуверенно, как с объектами иной, незнакомой природы, не поддающимися магическим заклинаниям норм, правил и договоренностей, и инициативу у них перенимают социальные психологи.
Классические труды, посвященные феномену массового поведения, были написаны задолго до нашего рождения. Это «Толпа и публика» Г. Тарда (1883) и «О поведении толпы» Г. Лебона (1903). Тард впервые разделил (в понятиях, конечно) «толпу» и «массу». Толпу он определил как группу людей, находящихся в прямом контакте, обусловленном физической близостью. Масса, члены которой ведут себя сходным образом, отличается от толпы опосредованным контактом в группе.
Внимание, которое стали проявлять ученые к коллективному поведению в XX в., было неслучайным. По мнению нашего современника, известного социального философа X. Ортеги-и-Гассета, изучавшего в первую очередь тоталитарные, фашистские, общества, в этот период сформировалось массовое общество, в котором господствуют стандарты массовой культуры. Это бесструктурное общество, маргинализирующее всё и вся. Социальная атомизация происходит во всех современных обществах, для которых характерными явлениями становятся психозы моды, массовые истерии и иные проявления, более ярко выраженные в обществах тоталитарного типа.
Если какие-то значимые потребности людей не реализуются и они осознают это как угрозу своему существованию, включаются особые механизмы защитного поведения. Когда возникает общность интереса, основанная на беспокойстве или даже страхе, формируется толпа или масса. Дело может дойти даже до паники, словно происходит «заражение» отрицательными эмоциями, в первую очередь страхом. Поэтому теорию Г. Лебона и Г. Тарда стали называть эпидемиологическим направлением социологии общностей.
Эти исследователи подчеркивали возникновение чувства анонимности, бесконтрольности и поэтому вседозволенности члена толпы, поскольку потерянность в массе других людей и единство испытываемых всеми эмоций выводят индивида из состояния «социальной зачарованности». Он перестает ощущать свои ролевые маски, они в этот момент ему не требуются, никто из окружающих людей не предъявляет ему этих «ролевых ожиданий». Человек как бы регрессирует в мир первозданных «нутряных» страстей.
И Лебон, и Тард отмечают, что в толпе формируется чувство особой мощи, многократного увеличения собственных усилий отдельного человека, он чувствует себя увлеченным общим порывом, превращается в часть единого живого организма (русский писатель М. Горький так описывал толпу-птицу в романе «Мать»). Во главе этой свежепереплавленной общности стоит лидер, и толпа полностью, беспрекословно подчиняется его воле.
3. Фрейд, теоретические принципы которого были взяты на вооружение представителями психоаналитического направления в социологии (кстати, довольно распространенного в дореволюционной России), внес свой вклад в изучение психозов толпы. Рассматривая поведение толпы сквозь призму индивидуальной психологии, он объяснял специфику происходящего конфликтом социокультурного и бессознательного в психике человека. Исходя из своей концепции структурного конфликта между Super Ego (нормативной сферой личности) и Id (подсознанием), Фрейд, выделял агрессивные и податливые толпы, в которых происходит абсолютная потеря воли отдельного человека.
Союз эмоций или рацио? Как бы то ни было, далеко не все массовидные социальные движения объясняются разгулом неосознаваемых страстей или эмоциональным заражением. В поиске более сложных и в то же время более точных моделей теоретического объяснения массовых феноменов автор концепции социального обмена Д. Хоманс выдвинул идею внешней и внутренней систем «человеческой группы»*, основными элементами которой являются деятельность, чувства, взаимодействия и нормы. Теория, которую этот исследователь развивал с 30-х гг., базируется на посылке, что люди во взаимодействии друг с другом пытаются достичь блага и чем значимее благо, тем больше усилий предпринимает человек.
*Homans G. The Human Group. N.Y., 1950.

Г. Мид, решавший ту же проблему, пришел к выводу, что человеческие объединения больше зависят от общих представлений людей, которые он рассматривал как «индивидуальные перспективы». В своей теории «акта», которая впоследствии легла в основу нового социологического направления – символического интеракционизма, Мид глубоко обосновал, что люди часто взаимодействуют, общаются, помогают друг другу из таких «эмоционально-рациональных» побуждений, как одинаковое понимание добра и зла, социальных ценностей и т.п. Иначе говоря, люди, соединяющиеся в общности, реагируют не на угрозы и не на блага, а на смыслы, значения, трактовки символов, пытаясь упредить действия друг друга.
Рассматривая коллективное поведение с точки зрения предварительных установок (предиспозиций), другой исследователь, Г. Олпорт, выдвинул теорию, заключающуюся в том, что новый социальный субъект формируется посредством конвергенции предрасположенностей, т.е. единства оценок, ценностей, придаваемых значений, стереотипов, которыми обладают члены формирующейся общности. Он теоретически обосновал, что в основе зарождения нового массового движения лежат и сходство эмоций, и рациональные предпочтения людей.
Известный американский социолог Н. Смелзер в своей книге «Массовое поведение» (1964–1967) структурировал теорию конвергенции Г. Олпорта. Он достаточно однозначно положил в основу своей объяснительной концепции возникновения новой общности не эмоциональные, а рациональные основания.
Теория рационального ценностно ориентированного поведения Н. Смелзера позволила не только отразить и интерпретировать этапы формирования общностей, но и воспроизвести (научно смоделировать) логические стадии этого процесса:
1) формирование максимально обобщенных представлений относительно идеалов, целей, задач будущей ассоциации;
2) нагнетание на основе «общего видения» проблемы определенной напряженности, в первую очередь за счет преувеличения угроз и выявления «общего врага»;
3) взращивание неявного, предварительного туманного верования о принципах действия общности, воспитание предпочтений относительно будущей модели активности (легальной, нелегальной, насильственной, мирной и т.п.);
4) обращение к истории в поисках образцов для заимствования (так поступают в новой России «казаки», «дворяне» и другие «возрожденческие» общности);
5) мобилизация для действий: расширение числа сторонников и подготовка их к организации;
6) введение внутреннего социального контроля, т.е. прав и обязанностей, позволяющих требовать, наказывать, поощрять, изгонять, носить символику;
7) вхождение новой массовой организации (встраивание, вливание, принятие общественным мнением, узаконение) в существующие общественные структуры.
Последний этап знаменует врастание новой общности в систему сложившихся общественных связей: образование партии, другой юридически фиксированной организации, институционализация, продвижение «своих» во властные элиты и т.д.
Конструирование общности. Вся социология, в том числе и теории общностей, может быть условно поделена на «идеалистическую» и «прагматическую». Как-то так получилось, что более системный, многослойный, философствующий, аксиологический (ценностный) взгляд на проблему человеческих союзов демонстрировали европейские школы социологии, а прагматический, деловой, результатный, поведенческий подход развивался на американской национальной почве научного обществознания. Однако парадоксальным образом именно в такой значимой прикладной сфере, как разработка технологических принципов создания общностей, французы даже «обошли» американцев (с точки зрения авторских приоритетов, конечно).
Известный теоретик акционализма (социологии действия) А. Турен, осуществляя прагматический анализ процесса увеличения мощи, влияния, возрастания субъектности и встраивания новых общностей в существующие социальные структуры, построил научный фундамент многочисленных мобилизационных концепций, которые могут быть однозначно отнесены к менеджериальным теориям (т.е. развернутым инструкциям для политиков, управленцев).
А. Турен – основатель нового направления «социологии действия», которое приветствует включение социологов в реальные общественные процессы и даже поощряет социологические «десанты» в места интересных социальных событий. А наличие подобного «неомарксистского задора», т.е. стремления вмешиваться в ход событий с целью тактической или даже стратегической корректировки ситуации, требует великолепного знания не просто «анатомии» социального организма, но, что более сложно, его «социальной физиологии». Именно такая научная установка (на опыт, успешный общественный эксперимент) позволила теоретикам социальной мобилизации выявить наиболее существенные элементы механизма конструирования новых ассоциаций.
Первое, что удалось выяснить социологам, – это обратная, «отрицательная» логика искусственной мобилизации общности. Оказалось, что наиболее действенным механизмом консолидации является не единство целей, а наличие общего врага. Другими словами, общности наиболее легко объединяются не «за», а «против», поэтому первое необходимое условие – обеспечить возможность осознания противника, а не апеллировать к общим интересам, целям и ценностям.
Второе важное практическое условие мобилизации – максимально примитивные и простые, очень привлекательные по содержанию и туманные по подтексту лозунги. Они должны привлекать наибольшее число сторонников (например, «За великую и могучую Россию!») и при этом не поддаваться анализу и контролю (конкретно: какую «великую»? какую «могучую»? – экономически, политически, военно-стратегически или как? и какими средствами: войной ли, технологической перестройкой, хозяйственной автаркией, затягиванием поясов? а в какие исторические сроки?). Формулировка лозунга должна быть такова, чтобы с его «идеей» могли солидаризироваться самые разные люди, которые, на поверку, вкладывают в него весьма различающиеся значения (смыслы).
Третье действенное условие реализации механизма социальной мобилизации – демонстрация силы. За слабым не идут, поэтому для привлечения новых сторонников необходимо или произвести впечатляющий «смотр сил», или организовать фальсификацию силы. Социальная мощь общности ассоциируется: 1) с большой массой (многочисленностью), 2) хорошо отлаженной организацией (дееспособностью), 3) функциональной монополией (значимостью) и 4) наличием специфических ресурсов влияния (властью). Каждый из этих признаков может быть специально проявлен или «заявлен» для того, чтобы привлечь новых сторонников.
Четвертое условие мобилизации, которое необходимо реализовать для искусственного «конструирования» общности, – это привлекательный харизматический лидер. Он не просто избранный, а скорее «богоизбранный» руководитель, которому приписываются исключительные личностные и социальные качества. Харизматический лидер несет благодать избавления от проблем, выполняя великую общественную миссию и открывая своим последователям новые горизонты. Он воспринимается членами общности как вождь, полумистическая фигура, отношение к которой предполагает полную эмоциональную самоотдачу, подчинение и доверие. Именно таким остается традиционное отношение россиян к главе государства, что своеобразно обусловливает и ограничения конкурентной борьбы внутри политической элиты, и дополнительные ресурсы центральной власти, использующей харизму лидера как социальный капитал.
Как видим, обязательные элементы (инварианты) теорий социальной мобилизации носят весьма операциональный характер и могут использоваться не только для конструктивного анализа, но и для «строительства» социальных общностей, чем пользуются и политики, и крупные финансовые аферисты, и маркетологи, и борцы за «зеленый мир». В этом смысле социальные технологии немногим отличаются от производственных – они действенны безотносительно к целям (альтруистическим или корыстным, благим или разрушительным), которые ставят «идеологи проекта».
Что такое «общество»?

Разобравшись с теориями общностей и сформулировав научный вывод о том, что люди живут ассоциациями, которые суть формы социального существования, стоит задаться вопросом: а не является ли этот результат откровением типа «Оказывается, я всю жизнь говорил прозой!»? Можно ли из этой информации извлечь какой-то операциональный смысл и помогает ли она лучше понимать другие, более сложные вещи? И самое главное – достаточно ли полученных знаний для лучшего понимания мира, в котором мы живем, и той актуальной социальной среды, в которой вращаетесь Вы лично?
Что делает скептический прагматик (т.е. настоящий социолог), когда наступает пора оценок, сомнений и перепроверки? Подставляет значения в общие формулы и смотрит, есть ли в них какой-то «физический» (т.е., конечно, социологический) смысл.
Поскольку в теории общностей мы выявили следующее:
• общество – это тоже общность, только достаточно большая,
• общество – это общность современного типа, отличающаяся от традиционной,
• общество – это постоянно развивающаяся система многочисленных более мелких общностей (архаичных и современных, сформированных или зарождающихся, структурированных или «массовидных» и т.п.), для приращения знания просто необходимо выяснить его особый, отличающийся, специфический общий смысл.
«Общество» – это такое обыденное понятие, смысл которого большинство людей никогда и не пытается корректно сформулировать. Спросите десять человек подряд, и Вы больше узнаете о себе и цене своей любознательности, чем о существе вопроса. Если же Вы настойчивы и, избегая эксцессов «случайной выборки», перейдете к методам «экспертного опроса», выслушивая мнения людей интеллигентных, вдумчивых и компетентных, то запаситесь временем и внимающей почтительностью (ибо это будут ответы-лекции), а также зарядом здорового скепсиса (так как точного ответа Вы не узнаете ни за что).
Забавно, что все мы, как правило, не задумываясь о самых существенных условиях собственной жизни, пытаемся контролировать ход событий и строить планы на будущее. А ведь именно «общество» предъявляет к нам требования, которые мы почти всегда вынуждены безукоризненно выполнять, забывая о собственных потребностях, желаниях и ценностях! Мы моем руки перед едой, ходим в школу и на работу, «поддерживаем хорошие отношения», «делаем карьеру», одеваемся и ведем себя в соответствии с «приличиями», не всегда испытывая радостное удовлетворение по этому поводу.
Отчасти потому, что «общество» окружает нас постоянно, мы перестаем ощущать вызываемые им резонансы в развитии собственной социальной судьбы и жизни наших социальных корпораций. Игнорируя его влияние, мы уподобляемся страусу, прячущему голову в песок своих надежд: «Авось пронесет». Но есть более радикальный способ борьбы со страхом неизвестности – узнавание, которое позволяет принимать осмысленные решения и в особо значимых случаях поступать по-своему,
Хотя «наблюдаемая», актуальная часть нашего мира поддается простой систематизации (хорошие – плохие; богатые – бедные; начальники – подчиненные; порядочные – бесчестные; умные – дураки; свои – чужие) и формируется как таковая в основном благодаря нашим собственным, нередко осознанным, выборам (с кем поддерживать отношения, куда стремиться, откуда черпать значимую социальную информацию), «общество» предстает неким неявным образованием с туманными очертаниями и внешне разбалансированной, неопределенной динамикой. Представления о нем людей «простых» и даже «сложных» так же часто разрушаются, как и подтверждаются, несмотря на то, что каждое общество (надо отдать должное) стремится предоставить своим гражданам шанс «пойти с собой в разведку», т.е. всем вместе пережить какие-нибудь жизнепотрясающие испытания, и узнать друг друга получше. Возникающее при этом сразу у многих людей субъективное ощущение солидарности – один из лучших индикаторов объективности общества.
Однако сходство «ощущений» даже целого ряда наблюдателей – не всегда критерий истины (вспомните, например, «солнце всходит и заходит», «мы – впереди планеты всей» и т.п.), тут требуются и другие подтверждения: 1) повторение результата от испытания к испытанию, что при изменчивости общества происходит не всегда: в 40-х гг. российские подростки (не повально, ясное дело) стремятся попасть на фронт, а в 90-х гг. – «за границу»; 2) принципиальное соответствие другим выявленным закономерностям строения социального мира, в том числе на «микроуровне» человеческих взаимодействий.
Интуиции по поводу общества, основанные на обыденном опыте, обычно укладываются в три обобщенных представления: 1) общество – это люди (т.е. не один человек, а многие); 2) люди эти чем-то связаны, объединены и это нечто позволяет отличать «наших» людей от «не-наших»; 3) человеку необходимо (и выгодно) жить в обществе; причем общество воздействует на человека мистически, принудительно и тотально, а человек на общество – практически, избирательно и локально. Общество туманно мыслится как некое организованное единство, правила которого лучше не нарушать, если хочешь (вынужден) в нем оставаться; как некая сила, противостояние которой чревато наказанием; как естественная атмосфера, которую не выбирают, но должны в ней дышать... Устное народное творчество, прививаемые правила морали, передающиеся духовные заповеди разных народов отражают это общее генерализованное верование.
В отличие от искусства, в науке очень важна определенность. Поэтому чтобы размышлять о структуре общества и происходящих в нем «тектонических» процессах, которые влекут нас с вами в неизведанном направлении и изменяют социальные характеристики, не спрашивая нашего согласия, не позволяя вмешаться, нужно более строго определить понятие самого «общества». Как минимум, выбрать рабочую гипотезу: что оно такое? Ответ на этот вопрос очень непрост, и в каждой книге, справочнике, словаре, энциклопедии он свой, и его смысловые акценты расставлены по-разному, даже в рамках одной только социологии.
Мы уже рассмотрели, как проблема «общества», разделив социологов на два лагеря: теоретиков и прикладников, глобалистов и регионалистов, макро- и микроаналитиков, институционалистов и «бихевиористов» – переросла в основной невротический «пунктик» развития системы социального знания, периодически заходящего в тупики, обусловленные неопределенностью собственного предмета.
Если Вам смешно об этом читать (а ситуация действительно забавная) и Вы продолжаете думать, что общество – это просто люди, собранные вместе, закройте книгу и живите в счастливом неведении, пока не попадете в армию, или в круиз, или на заграничную стажировку, или не женитесь (выйдете замуж) или... ну, в общем, пока не столкнетесь с тем, что люди есть, а общества – нет. Тогда можете вновь поинтересоваться этим вопросом, более детально.
Три разных ответа. Продираясь сквозь дебри десятков различных социологических (есть и другие) определений общества в поисках области пересечений их смысла, можно выделить три кардинально различных подхода. Вообще-то они не подвергались систематизации, столь дерзкой в своей отвлеченности, и в «живой» науке представлены более плавными переходами смысла. Однако здесь нам следует изложить суть дела максимально абстрактно и обобщенно, поскольку представления социологов об обществе задают различия всех дальнейших интерпретаций.
В основе каждого подхода – люди, но в одном случае выступающие как социальный субстрат, в другом – как источник созидания, в третьем – как контекст (фон, периферия) общества, обладающего выраженной самостью.
Если предельно упростить исходную конструкцию люди – общество, то мы получим три возможные области соотнесения этих понятий: 1) их смыслы «накладываются» (совпадают); 2) их смыслы «пересекаются» (имеют и общую, и самостоятельную области значений); 3) их смыслы «пограничны» (не пересекаются, хотя и имеют общность значений «на стыке»). И хотя это не артикулируется (четко и явно не обозначается) сторонниками соответствующих исследовательских направлений, легко можно заметить существенные различия в используемых ими методах изучения общества и социальной структуры.
Первый подход представляет общество в его «телесности». Исходным материалом теоретического моделирования здесь становятся живые, действующие люди, совместная деятельность которых, приобретая более или менее устойчивый характер, формирует ассоциацию. Концепт взаимодействия как существа общественного устройства и человека как элементарной единицы общественной организации породил целый спектр функционалистских подходов к социальной структуре (от Э. Дюркгейма до Т. Парсонса). Суть их состоит в интерпретации общества как системы (согласованно действующих людей), структурированной (разделенной на социальные группы) в соответствии с набором функций, необходимых для поддержания ее целостности. Поэтому методологические принципы анализа социальной структуры в такой парадигме общества требуют выявления групп, проявляющих себя в действии.
Хотя среди объективных индикаторов, помогающих выявить в структуре общества относительно автономные элементы, исследователи этого направления часто называют «интересы», «потребности», «установки», «мотивы» и др., но реальной они признают группу только тогда, когда она проявляется в согласованной активности. Такой метод анализа социального структурирования в целом ряде случаев продуктивен, однако он фиксирует только организационно сложившиеся группы (в обществах переходного типа, да и во всех современных обществах они составляют лишь видимую часть «айсберга» социального тела, динамики которого скрыты в кипении неоформившихся и разъедаемых процессами маргинализации общностей). К тому же «группы» нередко предпочитают играть «в прятки»: их деятельность не всегда заметна (латентна), ее согласованный характер по разным причинам скрывается взаимодействующими субъектами (акторами) или носит сложный, не поддающийся регистрации характер. Конечно, ученые проявляют виртуозное техническое мастерство, методологическую изощренность и гибкость теоретических интерпретаций в анализе наиболее непроявленных элементов социальной структуры, но все же рамки избранной ими теоретической перспективы не позволяют отследить все неявные «детали» организации общества.
Второй подход базируется на признании того, что содержание понятия «общества» как объединения людей должно выводиться не из определения «люди» (хоть это и неприятное испытание для рассудка), а из другого. Поскольку исходная база выбора в принципе ограничена (ведь трудно отрешиться от мысли об истинности самоочевидного), акцент перенесен на «объединение». Сущность общества в такой теоретической модели усматривается в наличии «союза». Единство, общность, солидарность, связь, договор – людей, конечно же, людей! Но здесь внимание концентрируется на том, что между ними. При этом «общество» становится более эфемерным, идеальным, поскольку оно мыслится как система отношений, взаимосвязь. Потребности, интересы, ценности; установки и ожидания; сложившиеся нормы и социальные институты определяют форматы социального пространства, насыщенность его заполнения, групповые диспозиции, существующие структурные конфликты... Социальный мир для «объективного» исследователя, как и для «включенного наблюдателя», становится более тонким. Так и хочется встревоженно воскликнуть: «Материя исчезла!» Но на этом не принято фиксировать внимание, хотя – революция, ревизия смысла...
Такой подход к анализу общества и его социальной структуры сами исследователи нередко считают достаточно «материалистичным» (традиция может быть прослежена, например, от К. Маркса до Р. Дарендорфа). Однако стержнем связей, организующих структурные элементы общества, оказываются отнюдь не эквивалентные (экономические), а кратические (властные) отношения, совсем не материальные (хотя и стремящиеся к материализации и даже «овеществлению») по природе. Парадокс? И не единственный! Социальная структура, представленная в конфликтологической перспективе, словно зачарована проблемами социальной конкуренции общественных «субъектов», конфронтацией групп и «классов», в то время как борьба «не на жизнь, а на смерть» разыгрывается фактически в области социальных оценок престижа положения и статусных ценностей (М. Вебер), которые позволяют внедряться в уже «зарезервированные» общественным договором (легитимные) позиции с определенным радиусом социального влияния. Частным случаем таких структурных конфликтов являются политические перевороты, иногда предвосхищавшие действительную социальную революцию...
Третий подход к определению сущности общества, который долгое время развивался непроявленно, имплицитно, связан с метафизическим рывком в «новое измерение» смысла (и понимания) того, что есть социальное (теории А. Щюца, Д. Мида, Н. Лумана, П. Бурдье). Результат выводится не методом синтеза, как раньше, а методом сепарации. Под воздействием чего человек становится общественным существом? Какие силы формируют общность? В чем качественное отличие общества людей от сообществ животных, которые нередко строятся и на «взаимодействиях», и на «отношениях» (данные социобиологических исследований). Только ли в их особой сложности? Последовательно отклоняя все факторы, являющиеся пусть необходимыми, но не достаточными для однозначного ответа, мы выделяем один сегмент: культура, культурная трансляция (передача социальных образцов), производство (артефактов, в широком смысле элементов культуры), коммуникация.
Культура как система взаимосвязанных и воплощенных смыслов, искусственная реальность, символическое пространство социальной жизни обладает достаточно высокой автономией от отдельного человеческого существования, чтобы воспринимать физические жизни как контексты. Этот, весьма неожиданный рациональный вывод, к которому интуитивным путем пришла постмодернистская социология (что, впрочем, в глазах традиционно мыслящих ученых не придает ему особой авторитетности и теоретического веса), позволяет рассматривать третий возможный тип моделирования социальной структуры.
Структурные взаимодействия, социальная диспозиция, функционально-ролевая система, статусная шкала общества представлены в этой теоретической перспективе как самовоспроизводящиеся культурные контуры разделяемых большинством социальных оценок и ценностей. Они порождают символические солидарности, организующие тело (действующих людей), волю (социальные связи) и душу (смыслы, идеалы и верования) общества.
Непривычный и отчасти шокирующий «культурологический» взгляд социологов на общество позволяет, как мы увидим дальше, достаточно успешно решать определенный класс сложных теоретических проблем, связанных с анализом развития социальной структуры, в том числе динамично изменяющихся обществ (как, например, современное российское).
Итак, три теоретические модели общества: «люди», «отношения» и «культура» – заостряют наше внимание соответственно на проблемах функционально-ролевой, статусной (престижной) и символической (номинационной) интерпретациях социальной структуры.
Новелла о человеческом взаимодействии. Как мы только что разобрались, один из подходов к анализу общества предопределен тем, что оно осмысливается как совокупность людей, осуществляющих совместную деятельность. Люди являются главным элементом строения общества, а источником их объединения и последующего формирования общности выступает социальное взаимодействие. «Что же такое общество, какова бы ни была его форма? Продукт взаимодействия людей»*, – пишет К. Маркс. «...Общество существует не «вне» и независимо от индивидов... а только как система взаимодействующих единиц, без которых, вне которых оно немыслимо и невозможно, как невозможно всякое явление без составляющих его элементов»**, – считает П. Сорокин.
* Маркс К. Письмо к П.В. Анненкову 28.12.1846 г. // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 27. С. 402.
**Сорокин П. Система социологии. М., 1993. Т. 1. С. 57.

Последовательная реализация этого подхода заключена в двух выводах. Первый: прекращается взаимодействие – умирает общество. Второй: общество не реально, оно только способ нашего рассмотрения «соединения отдельных людей». Рациональный подход к нему возможен в том смысле, что «общество будет только названием для суммы этих взаимодействий, названием, которое будет применимо лишь постольку, поскольку они установлены»*. С этой точки зрения общество выглядит достаточно рельефным материальным «телом» с определенной формой и отчетливой структурной организацией именно вследствие того, что его смысловой покров условен, представляя собой просто «идеальный синтез» (типизацию) соединения «настоящих реальностей»** – отдельных людей.
* Зиммель Г. Социальная дифференциация. М., 1909. С. 20.
**Там же. С. 15.

Поскольку жизнь этой «настоящей», или первичной, социальной реальности весьма ограничена в координатах времени, пространства и характера производимого взаимодействия, возникают проблемы осмысления пределов общества как целостности. Дискретность генетического строения (люди и акты их взаимодействия) в такой модели общества не позволяет качественно характеризовать непрерывность развития (мы испытываем затруднение мартышки из мультфильма, изучающей вопрос: три ореха – это уже куча или еще не куча?) Иными словами, исторический период жизни общества оказывается обусловлен либо жизнью конкретных людей, осуществляющих деятельность (концепция общества-поколения), либо завершенностью цикла целенаправленных действий (концепция общества-миссии). Диапазон приписываемых обществу социальных характеристик при этом весьма широк.
Общество, состоящее из людей, должно иметь четкие материальные границы, в которых существует их объединение. В противном случае невозможно отличать общество от не-общества, а также одно общество от другого. Если Вы представили при этом государственные границы, то здорово ошибаетесь – и «вообще говоря», и применительно к логике данной концепции. Пытаясь провести социальные границы общества в его «деятельном» воплощении, мы должны главным образом определить границы совместной деятельности. Но ее акты однозначно локальны. Это семейство, с «братьями меньшими» тянущее из земли «репку», или все человечество, переплетенное прямыми и опосредованными взаимодействиями?
Один из ведущих теоретиков «глобализации мира» И. Валлерштайн интерпретирует сложившуюся систему экономических, социальных и политических взаимодействий как процесс такой интегративной глубины, когда локальные представления об обществе становятся теоретическим нонсенсом. Национальные (государственные) социальные системы предстают лишь частным сегментом реального метасообщества, имя которому – весь человеческий мир. Такое человеческое сообщество структурировано весьма жестким образом, поскольку геополитическая и этнонациональная организация разделения труда позволяет особенно эффективно развивать неэквивалентные формы обмена деятельностью между индустриальными центрами и сырьевыми провинциями единой мировой капиталистической системы *.
*Wallerstein I. Development: Lodestar or Illusion? Bombay, 1988.

Этот тип поляризации социальной структуры «общества» (как мирового метасообщества) имеет в теориях глобалистов функциональную интерпретацию (разработка и продажа технологии качественно противопоставляется добыче и переработке сырья). В ней прослеживается сходство с концепцией Т. Парсонса, который отметил аналогичную закономерность в развитии социальной структуры; держатели информации, как правило, контролируют и используют ресурсы носителей физического потенциала. Воспроизводящаяся экономическая «специализация» национальных сообществ закрепляет как выгодные, так и невыгодные социальные позиции в международной «общественной структуре». Для современной России, к примеру, это очень актуальная проблема. С одной стороны, она оказалась блокирована более сильными экономическими центрами, ограничивающими ее выход на мировые рынки технологической продукции. С другой – будучи (не самой развитой, но обладающей очень значительной милитаристической системой) индустриальной державой, Россия как производящее сообщество объективно должна вписаться как минимум в «средние» (переходные?), а не периферийные структуры глобальной социальной системы. Внутренняя динамика нашего общества, разнонаправленные давления извне, сложность функционального положения России в зонах ее традиционного экономического и политического влияния создают особый тип напряженности, который улавливается не только государственными и учеными умами, но и обыденным сознанием.
Регионалисты в своих исследованиях, напротив, уделяют основное внимание тенденциям этнокультурной дифференциации, геополитической суверенизации, повышению роли примордиальных солидарностей, приводящим к дроблению, конфликтам и нестабильности внутри ранее целостных социальных образований. «Общества» в их теориях обретают более узкие и конкретные очертания. «Однако эти последние могли бы быть признаны обществами только при наличии особых условий. Важнейшим из этих особых условий является самостоятельность: саморегулирование, самовоспроизводство, самозарождение. Иными словами, социальная система является обществом только в том случае, если она не входит в качестве составной части в более крупное общество»*.
*Шилз Э. Общество и общества: макросоциологический подход // Американская социология. М., 1972. С. 342.

Если среди социальных систем такое большое число «имитаций» общества, т.е. общности и общество чрезвычайно схожи и различить их можно только по «принципу матрешки» (критериально неопределенному: что значит «входит» составной частью?), модель общества становится менее целостной, менее обусловленной функциональной структурой. Она оказывается составленной из достаточно автономных «включений», внутренняя структура которых позволяет поддерживать самовоспроизводство и оперативную замкнутость. Аналогичное изменение объяснительной ориентации наблюдается, в частности, и в современных представлениях об организации американского общества (переход от концепции «плавильного котла» к концепции «салата»).
Оба подхода к определению границ общества находят свое подкрепление в реальных социальных процессах. Действительно, рыночная природа экономики большинства стран обусловливает их тяготение к образованию максимально емкого общего экономического пространства. Несмотря на сильное социокультурное и политическое сопротивление, интеграция стала реальностью: мировые рынки товаров, мировое разделение труда (как мы боимся стать «сырьевым придатком»!), мировые финансовые системы, Европейский союз... В то же время противоположный подход подтверждают распад СССР, Квебекское противостояние, борьба за суверенизацию Ирландии, кровавый раздел Югославии, Чеченский конфликт и т.д.
Встает и еще один, гораздо более умозрительный, вопрос. Если границы общества пролегают между людьми, то общества разделены не тем, что как бы составляет существо их природы. Почему? Ведь потенциально любые несколько человек могут (и часто вступают) в совместную деятельность, даже если никогда (давно) не осуществляли ее. Если же граница общества проходит прямо «по людям», значит либо общество можно трактовать как «полтора землекопа», что противоречит его заданным параметрам (население или деятельность), либо в обществе есть особые «пограничники», которые какой-то силой постоянно удерживаются на «рубеже». Рассуждая логически, в качестве такой силы можно рассматривать особый тип (характер) социального взаимодействия в каждом обществе, что слабо подтверждается и в теории, и на практике.
Более конкретно проблема границ выражается в другом. Те совокупности людей, которые считаются «обществом», строго говоря, никогда не проявляют себя в совместных действиях как целостность и никогда не проводят формальную границу, очерчивающую действительно устойчивые и воспроизводящиеся единства (нации и этносы, верующих одной конфессии, носителей общего языка и культуры т.д.).
Другой пример: «внутри», в социальных недрах каждого современного общества есть люди, последовательно уклоняющиеся от проявлений формального или деятельного единства. Социология определяет эти обычные в социальной практике явления как «аномию», «девиацию», «ретритизм», «мятеж». Что это за «внутренние границы» и чем они отличаются от «внешних»? Ответы на эти вопросы есть, но они и поныне носят весьма дискуссионный характер.
Поскольку общество эмпирически трудно определить через его форму, хотя мы привычно оперируем терминами «американское общество», «советское (теперь – российское) общество», как бы договорившись, что имеем в виду человеческое наполнение внутреннего ареала государственных границ, или «народ», можно обратиться к другим индикаторам его материальной телесности. Если общество – реальность, а не плод умопостроений социологов, оно должно спонтанно проявляться как устойчиво повторяющиеся взаимодействия, обусловливающие жизнь общественной системы. При таком подходе объективность общества обосновывается его «телесными» актами, совместными действиями, которые весомо подтверждают, что общество – не дух, не идея, не фикция, а верифицируемая (подтверждаемая, проверяемая в независимых наблюдениях) материальная практика, изменяющая жизненные параметры вовлеченных в него людей. При этом представления о социальной структуре неизбежно приобретают характер формальной классификаций, так как объединенные в «общество» люди делятся на группы по потенциальным признакам социальной активности: по профессиям, по возрасту или полу, по функциональному типу поселения.
Поскольку берется за аксиому их принадлежность к единому обществу, то индикатором различий становится только характер проявленной социальной активности – их в принципе можно классифицировать на «пассивных», «активных» и «инициативных», а также на «нормативных» и «отклоняющихся». Вот и все вариации. Квинтэссенцией таких типизаций является собственно классовый подход (в конфликтологической и структурно-функционалистской перспективе; не путать с одноименными концептами, например, П. Бурдье), в котором разделение общественного труда выступает основным источником структурирования общества. Складывающийся при этом «организм», функционально специализированная «система» неизбежно пропитывается «структурными конфликтами», вытекающими из различия социальных положений функциональных групп. Эволюционисты считают их неизбежным побочным результатом, а конфликтологи – требующей исправления несправедливостью.
В разветвленной системе современных социальных взаимодействий структура общества приобретает все более функциональный вид, т.е. люди подразделяются на группы в зависимости от того, каким родом деятельности они занимаются, а характер их взаимодействий с другими людьми и группами определяет их социальное положение. «Индивиды в самом деле группируются здесь уже не в соответствии со своим происхождением, но в соответствии с особой природой социальной деятельности, которой они себя посвящают»*.
*Дюркгейм Э. О разделении общественного труда. Метод социологии. М., 1991. С. 173.

Профессия (род социальных занятий) действительно считается в современном обществе важнейшим критерием стратификации (расслоения) и главным фактором, предопределяющим общественное положение человека. Об этом писал в 60-е гг. Б. Барбер («Первым среди ряда равнозначных измерений стратификации... является престиж профессий...»), а в 90-е гг. К. Кумар, Д. Нэсбитт и др. отмечают еще большее возрастание его значимости. Престижность профессии прямо коррелируется с системами социальных и в первую очередь имущественных, денежных, вознаграждений. Даже несмотря на зачастую не соответствующий (как в современной России) уровень профессиональной подготовки конкретных людей, выполняющих важные социальные функции.
Изначально гуманистическая и человекоцентрированная, «деятельностная» парадигма общества в своем последовательном воплощении приводит к отчужденно-абстрактной трактовке социальной структуры (ценность человека – в его социальной функции) и нормативно-конфликтологической интерпретации социального развития. Уклонение от выполнения социально признанных, ценимых общественных функций рассматривается как аномия (ненормальное, болезненное явление в развитии общества), а стремление поменять функцию на более ценимую, т.е. завоевать лучшую социальную позицию, – как конфликт.
Социальная структура в таких теоретических моделях общества представлена социальными группами в их конкретном воплощении, расположенными над и рядом друг с другом, а система взаимодействий – как эквивалентная (обменная в пределах одного социального горизонта) и неэквивалентная (кратическая, экспроприаторская – между уровнями социальной структуры). Динамика социальной дифференциации при этом очерчена весьма схематично, лишь в общих чертах, а сама структура представлена очень обобщенно, поскольку включает только сформировавшиеся и проявляющие себя в организованной деятельности группы, не вбирающие в свой состав все «социальное вещество» общества.
«Черными дырами» в общественном строении (и соответственно «белыми пятнами» в теории его познания) оказываются высокоактивные группы, не закрепленные в легальной функциональной структуре общества: теневой производственный, сервисный, наркобизнес, политические лобби и многие другие, а колоссальные массы «космического газа» в социальном пространстве содержательно игнорируются, поскольку безработные, деклассированные, не выполняющие никакой прагматической социальной функции люди рассматриваются как «маргинальная масса», «люмпен», или ненужный (в значительной степени «лишний») балласт в основании социальной структуры общества. Однако, как мы убедились, именно потенциал маргинальных слоев позволяет реально изменять конфигурацию общества, лежит в основе многих из его динамик.
Иными словами, изучая общество как совокупность взаимодействующих людей, мы сталкиваемся с некоторыми противоречиями, теоретическими препятствиями, которые не позволяют эффективно исследовать «текучие», «переходные» состояния общества и достаточно полно отслеживать процессы развития социальной структуры. А если какая-то версия в существенных частях не работает, а достичь «ясности» нужно, обычно используют самый простой ход – от противного.
Конечно, можно договориться считать «обществом» любую форму локализации общности (очень часто это население, нация, государство), но не приходится рассчитывать на то, что в этих рамках реально существует интегрирующая система социальных сил. Когда был юридически оформлен распад советского государственного союза, оказалось, что некие ныне самостоятельные «части», несмотря на сформированное общее экономическое (функционально-производственное, построенное на разделении общественного труда) пространство, никогда не ощущали себя частью единого общества и теперь яростно отскребаются от скверны вынужденного альянса, а значительные социальные сегменты других «частей» столь же эмоционально тоскуют по временам «нерушимого единства». Конфигурации формально признанного общества и сформированного общества в этом смысле не совпадают.
Новелла об общественных отношениях. В научных текстах нет жесткой констатации, что «общество – это система человеческих связей и отношений». Во-первых, социологи – очень гибко мыслящие люди: сложность и переменчивость объекта исследования побуждает к этому. Во-вторых, они все-таки «художники» и интуиция играет не последнюю роль в научной экспертизе реальности. Поэтому в известных концепциях и теоретических «определениях» причинных связей социальных явлений (фактов) мы часто встречаемся со «смешанными» подходами, т.е. содержательно и эвристически более богатыми, а нередко даже с терминологическим заимствованием.
Например, П. Сорокин, один из наиболее известных теоретиков социальной стратификации, среди важнейших причин формирования коллективного единства (в деятельностной концепции общества) называет «разнородность социальных функций, выполняемых различными индивидами... Каждый индивид своими силами может удовлетворить только часть потребностей. Для удовлетворения остальных он вынужден обращаться к другим индивидам и вступать с ними во взаимодействие. Иными словами, социальная разнородность индивидов – вот одна из существенных причин, гонящих одних лиц к другим и заставляющих их «связываться друг с другом»*. Интересно, что целый ряд известных и оригинальных социальных теоретиков – Э. Дюркгейм, Г. Зиммель, К. Маркс – объясняют нечто, скрепляющее общественное единство индивидов и воспринимаемое людьми как «весьма сильное чувство состояния зависимости»**, удивительно сходным образом.
* Сорокин П. Система социологии. 1993. Т. 1. С. 346.
**См.: Там же. С. 347. (П. Сорокин цитирует Э. Дюркгейма.)

Чтобы общество взаимодействующих индивидов постоянно не «рассыпалось» теоретически, как оно и не рассыпается в реальной действительности, наука должна найти специальные объяснения для такой самоинтегрированной практики. Сорокин изящно решает эту проблему, считая, что когда между индивидами «существует функциональная связь, тогда мы говорим, что эти индивиды взаимодействуют...»*. Иными словами, априорная дополнительность и комбинирование социальных функций приводят к взаимодействию, порождающему коллективное единство и, в конечном счете, общество. Поистине божественная, демиургическая роль для «функций»!
*Там же. С. 102.

К. Маркс, напротив, материалистично опирается в своих объяснениях на «определенную ступень развития... производительных сил» (взаимодействующих посредством техники индивидов), которым соответствует «экономическая структура общества, реальный базис» производственных отношений, определяющих «анатомию гражданского общества» с его идеологическими надстройками *. И в том, и в другом случае исследователи признают, что общество скрепляет в единое целое некая «зависимость», «связь». Такой теоретический ракурс предполагает относительно самостоятельную область значений для определения «общества», которое предстает как «система отношений», или объективно обусловленных (в значительной степени вынужденных) и потому постоянно воспроизводящихся контактов между людьми.
* См.: Маркс К. К критике политической экономии // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 13. С. 6-7.

Здесь сразу нужно оговориться, что самопроизвольные (спонтанные), эмоционально окрашенные связи (любовь, вражда, дружба, соперничество, преклонение, лидерство), возникающие в «микромире» индивидуальных отношений и очень вариабельные, изменчивые по своему характеру, как бы не принимаются во внимание – они «случайны» и потому расположены на смысловой периферии теоретической модели «общества». По крайней мере, им не придают особого значения («Все это мелочи по сравнению с мировой революцией...»).
Вообще говоря, такое пренебрежение логически трудно объяснить. Система общественных отношений в первую очередь характеризуется устойчиво воспроизводящимися или объективно обусловленными связями (некоторые считают, что это одно и то же). Но вот объективность и устойчивое воспроизводство любви эти теории не объясняют, а социальную обусловленность брака объясняют (и находят ее не в любви: распределение сексуальных партнеров, эффективное ведение личного хозяйства, групповое выживание, контроль над репродукцией и многое другое выводится в качестве ведущих причин. Одна из теорий возникновения общества и социальной структуры исходным пунктом считает распределение женщин – фундаментальное правило, которое тем не менее мужчины нарушали всегда, и наиболее болезненно карали друг друга и женщин: за «попустительство»).
Отнюдь не безукоризненно, но достаточно последовательно теоретики «общества как отношений» обращаются к проблеме воспроизводства социальных связей, которые вынуждают совсем непохожих, таких индивидуально разнящихся людей попадать в стандартные ситуации, действовать в них стандартным образом, выносить из них стандартные жизненные уроки и обучать известным алгоритмам поведения своих потомков, которые (уж будьте уверены!) найдут «правильно» организованный сегмент общества для послушной демонстрации освоенных правил.
Исследователи, конечно, обнаружили, что с развитием общества для «дальнейшего упорядочивания» социальных взаимодействий создавались специальные организации, состоящие из людей, объединенных важной миссией (социальной функцией) – указать верный путь остальным. Чтобы даже те, кто и не участвовал в заключении «общественного договора», а просто родился в пределах его «юрисдикции», стал заложником существующего негласного (но отчасти и формализованного в праве) сговора остальных соответствовать социальным ожиданиям друг друга. Это придает коллективной жизни определенность, рутинность и позволяет экономить ресурсы для принятия частных решений.
Складывающиеся в процессе совместной жизни людей, передающиеся потомкам и «приемным» членам привычки контактировать определенным, типическим образом, а в ряде случаев – и собственно организации, поддерживающие их воспроизводство (государство, право, образование, церковь, семья), исследователи системы общественных отношений определяют понятием «институты».
«Институты – это словесный символ для лучшего обозначения группы общественных обычаев. Они означают преобладающий и постоянный образ мысли, который стал привычным для группы или превратился для народа в обычай... Институты устанавливают границы и формы человеческой деятельности. Мир обычаев и привычек, к которому мы приспосабливаем нашу жизнь, представляет собой сплетение и неразрывную ткань институтов»*. Поскольку речь идет о закреплении определенного характера общественных связей, которые формируют параметры деятельности, можно сделать предположение о принципиальной сочетаемости подходов к социальной организации в первой и второй концепциях общества. Действительно, это имеет место в теории. Например, в исследованиях Т. Парсонса, Г. Ленски само существование социальных институтов объясняется функциональными потребностями поддержки гомеостаза общественной системы.
*Hamilton W. Institution. Encyclopaedia of the Social Sciences. N.Y., 1932. Vol. VIII. Р. 84.

Однако если мы вернемся к выявленным различиям в трактовках природы общества, то окажется, что в «системе отношений» социальная структура должна быть представлена именно отношениями, а отнюдь не «группами людей». При всей логической тривиальности – довольно неожиданный вывод! И он последовательно подтверждается в процессе конструирования соответствующих теорий. В некоторых из них социальные институты считаются порождением отношений неравенства, в других анализируется развитие отношений неравенства благодаря работе социальных институтов. Сторонники экономического детерминизма считают, что собственность (как система специфических отношений) порождает власть, а кратологи и теоретики редистрибуции, напротив, выводят отношения собственности из характера институтов власти. Но в принципе все эти на первый взгляд альтернативные подходы основаны на том, что иерархия социальных групп является следствием институционализации определенной структуры общественных отношений.
К примеру, К. Маркс полагал производственные связи первичными и порождающими структуры соответствующих социальных, политических и духовных отношений. Поскольку считается, что субъекты, воспроизводящие определенный тип связей, функционально «закреплены» в устойчивой общественной диспозиции, они образуют иерархию соответственно значимости отношений. Именно поэтому средоточие структурного конфликта Маркс видел в (эксплуататорском, неэквивалентном) характере экономических связей. А институт собственности в его концепции предопределял характер и перспективы развития института власти. Марксистский подход (в значительно модифицированном виде) популярен до сих пор, поскольку отражает общую логику социальной эволюции обществ «экономической эпохи», а также акцентирует внимание на тенденциях развития индустриальной цивилизации.
В работах М. Вебера и Т. Парсонса еще более «технологично» прописана теоретическая перспектива «общества отношений». Структурирование системы общественных связей создает матрицу социальной диспозиции, в которой каждая ячейка – социальное положение субъекта – окрашена характеристикой «статуса» и «престижа», т.е. общественных ценностей и значений, приписываемых «фигурам» носителей отношений независимо от их конкретных (функциональных) качеств. «...Важный комплекс интегративных институтов составляют стандарты социальной стратификации. Речь тут идет о нормативно узаконенном упорядочении единиц общества в соответствии с критериями относительного престижа, который в свою очередь является главной основой влияния»*.
* Парсонс Т. Цит. по: Американская социология. М., 1972. С. 375.

Однако все сказанное выше не самым удовлетворительным образом объясняет процесс «объективного» воспроизводства связей, которые конкретные люди устанавливают и поддерживают друг с другом в процессе своей (в том числе частной) жизни. Не правда ли: «пока никто не смотрит», мы все старались бы увильнуть от предписаний социальных институтов и дать волю своим индивидуальным проявлениям, если бы кое-что иное не удерживало нас вместе, в границах предсказуемого поведения. Мы можем отвергнуть претензии других и перестать соблюдать обычные правила, но вряд ли станем постоянно игнорировать собственные потребности и не соблюдать свои же интересы.
Практика показывает, что большинство людей заинтересовано в сохранении стабильности собственного мира. Каждый человек социализируется (приобретает основные навыки общежития) под влиянием окружающей его социальной обыденности. Правила поведения, ценности и нормы в первый период своей жизни он воспринимает некритически – просто потому, что нет достаточной базы знаний для сравнения и эксперимента. Очень многие «социальные внушения» мы исполняем до конца собственной жизни, и нам даже не приходит в голову ставить их под сомнение. Накапливая опыт «отношений», большинство людей убеждается в том, что получить от других желаемое легче всего, если соответствуешь их ожиданиям. На многих эта прививка социального компромисса действует всю жизнь, и потому люди поддерживают стандарты общественных отношений «рефлекторно» – по сложившейся привычке не нарушать гармонии естественного для них мира.
Кроме того, люди довольно часто попадают в ситуации, заставляющие почувствовать собственную уязвимость. Стремление получить надежную, достаточно универсальную защиту проявляется в том числе как потребность в корпорации (семейной, когда между тобой и опасностью «мама и старший брат», товарищеской, когда выручают «свои ребята», профессиональной, этнической, гражданской и т.п.). Солидарность как неформальная основа социальной организации (общности) есть форма самозащиты посредством защиты других – как себя. Именно статус принадлежности к общности модифицирует личное отношение и социальные реакции: забота об интересах «своих» часто показывает нам, что социальное тело человека (его связи, общественные потребности и ценности) гораздо более объемно, чем функциональное.
Лучшая защита – нападение. Социальная позиция конструируется закреплением определенных отношений, т.е. требует соответствующих форм активности. А активность – всегда риск. Мы все время рискуем, по-своему обустраивая занятые «социальные гнезда», и потому носим с собой целый багаж «ярлычков», выручающих нас при ошибке. Дипломы, звания, кредитные карточки, галстук или значок колледжа (университета), специальные слова и выражения, стиль одежды, манера поведения и многое другое нивелируют наши частные (отклоняющиеся от всеобщих ожиданий) проявления и позволяют представать перед другими в рамке стандартных типизации. Поэтому люди общаются друг с другом как с представителями определенных корпораций, относительно которых есть распространенные («общепринятые») представления (мнения, стереотипы), и более того, стремятся представить себя как социальную маску («я от Иван Иваныча», «у нас так не принято», «скажу Вам, как профессионал...» и т.п.).
Попадая в определенные «гнезда» – особые системы отношений, человек чаще меняет функциональные, нежели корпоративные, маски и часто блестяще играет десяток ролей за один день, участвуя в разных мизансценах: в семье, на работе, в транспорте, у врача, в магазине. Однако определенные обстоятельства могут заставить его почувствовать и даже проявить солидарность с людьми, играющими схожие роли (для тех, кто помнит, как мы жили лет десять назад, можно привести в пример солидарность советской очереди).
Поскольку солидарности возникают по разным поводам, захватывая разные уровни жизненных ценностей разных людей, однозначный ответ на вопрос «С кем я?» невозможен без уточнения «По какому поводу?» И вот ценность сохранения родовых традиций требует объединяться с одними людьми, развития профессиональной культуры – с другими, вероисповедания – с третьими, реализации политических целей – с четвертыми. Области возникших связей при этом перемещаются, накладываются друг на друга и расходятся розой, нередко оставляя в сфере полного пересечения только тебя самого... Общество как «Я сам», видимо, и является нижней границей смыслового порога возможных определений. Верхнюю понятийную границу определяют солидарности, объединяющие максимально большое число людей: это нации и народы, религиозные конфессии, «партии выживания» с нефиксированным членством (экологические, антивоенные, молодежные) и др.
«Общество как совокупность отношений» в своей завершенной трактовке позволяет решить целый ряд теоретических проблем, поскольку признает гомогенность собственных границ (ведь люди – существа хотя бы отчасти духовные и выступают не только субъектом, но и объектом отношений, транслируя и воспринимая их общий характер), а также свою более сложную пространственную конфигурацию. Оно позволяет объяснить экспансию вовне (империи, цивилизации), процессы социального (социокультурного) обмена внутри и между обществами, т.е. принципиальную открытость общественных систем наряду с возможностью реализовать оперативную закрытость, прервать отношения в определенном спектре каналов обмена или в отдельных сегментах общества.
Структура общественных отношений, таким образом, создается на «макроуровне» социальных взаимодействий, в процессе институционализации (самовоспроизводства) общества, и закрепляется на «микроуровне» межперсональных контактов, в которых люди предстают друг перед другом в социальных «масках», облегчающих им процедуру идентификации (определения, узнавания) и продуктивного информационного обмена. Чем более массовым и организованным становится общество, тем более распространяются «представительные» социальные контакты и тем чаще человек выступает либо носителем определенных функций (в силу институциональных предписаний), либо посланцем определенных статусных групп («солидарностей»).
Отсюда вытекают очень важные операциональные следствия. Во-первых, большое количество исполняемых социальных ролей в противоречивых контекстах чужих ожиданий оставляет человеку лишь два альтернативных выхода – либо стать отличным актером (профессиональным социальным игроком), либо сделаться невротиком (потому что конкуренция ролей приводит к «раздвоениям личности»). Во-вторых, в игре очень важны партнерство и возможность быть принятым, для чего люди демонстрируют статусный потенциал («символические рекомендации»). Хороший игрок должен знать «правила игры» и быть «техничным» в их исполнении. Для того чтобы научиться этому и в роковой момент сказать: «Маска, я Вас знаю!», – придется над собой поработать. Это не только повысит Вашу социологическую культуру, но и создаст самый эффективный и надежный жизненный капитал.
Новелла о социальных коммуникациях. Рассмотрев общество как принцип организации и как произведение людей, пора перейти к вопросу: имеем ли мы дело с самостоятельным явлением или же с характеристикой определенных аспектов человеческого бытия. Вначале общество предстало перед нами как результат классификации, или типизации, недолговечных человеческих взаимодействий, т.е. в качестве инструмента осмысления (и освоения) реальности. Затем оно обернулось иллюзорной, игровой реальностью, которую формируют люди, обозначая и приписывая значения, создавая общие смысловые перспективы, подтверждая актуальность неких ценностей и подчиняясь регулирующим воздействиям духовных норм. Существует ли общество «на самом деле» и в чем оно тогда проявляется, каковы доказательства его особого бытия, мы рассмотрим вместе со сторонниками оригинальных и не всеми разделяемых современных подходов – культурологических и коммуникативных.
Если «общество» существует, оно должно само себя воспроизводить, и поддерживать собственную целостность, и контролировать свои конкретные состояния (получать информацию и реагировать на изменения). А поскольку понятие «общество» генетически связано с понятием «люди», необходимо особым образом определиться с отношением этих двух социальных явлений друг к другу. Например, в концепции общества как системы отношений проблема «личность и общество» обычно формулируется как «производственная» и вследствие ее принципиально циклического, замкнутого характера (люди создают общество, а общество формирует людей) ее решение становится предметом веры, выводом из односторонне принятой аксиомы. Вера обычно придает нашим взглядам большую определенность, но ее не назовешь решением проблемы в строгом смысле.
Казалось бы, концепт «социальных институтов» объясняет процесс воспроизводства общества, да и существование статусной структуры (системы оперативно заполняемых социальных позиций) можно рассматривать как самостоятельное бытие общества. Но институты, по определению, воспроизводят только специфические типы социальных отношений, и нужно дополнительно рассмотреть особый «институт институтов», чтобы осмыслить воспроизводство системы общественных отношений как целостности. К тому же и статусная диспозиция не существует сама по себе: она требует перманентной поддержки и признания людей, часто совсем не заинтересованных, а, скорее (в силу вырабатываемых у них «обществом» селективных качеств), «зачарованных» необходимостью соблюдения сложившихся норм. И первый, и второй аргументы склоняют к поиску более корректных определений общества, этого «генератора социального гипноза», попадая под влияние которого мы становимся согласованно живущей ассоциацией. Такого рода поиски отчасти ведутся направленно (разработка новых способов концептуализации), отчасти оказываются результатом обобщения «побочных продуктов» других подходов и теорий. Макроуровень новых интерпретаций общества, как и следует ожидать, представлен «системщиками», микроуровень – как ни странно – в основном культурантропологами.
Главное подтверждение того, что общество существует как особая, самостоятельная сущность, исследователи в первую очередь ищут в его самовоспроизводстве. Если нечто производит себя собственными внутренними операциями, используя продукты, созданные внутри системы, значит, оно обладает относительно независимой жизнью и не является результатом действия исключительно внешних факторов. О природе такой «самости» высказываются довольно смелые (и многих смущающие) гипотезы. «Мы должны несколько рискнуть при определении способа оперирования, при помощи которого общество производит и воспроизводит себя... Мое предложение: положить в основу понятие коммуникации и тем самым переформулировать социологическую теорию на базе понятия системы вместо понятия действия, – пишет Н. Луман. – Это позволяет представить социальную систему как оперативно закрытую систему, состоящую из собственных операций, производящую коммуникацию из коммуникаций»*. Столь оригинальную идею (трактовки общества как транслируемой информации в диапазоне непрерывных актов «сообщения» и «понимания») он обосновывает методологически весьма убедительно.
*Луман Н. Понятие общества // Проблемы теоретической социологии. СПб., 1994. С. 31.

В основе концептуализации общества (общественной системы) как некоей самости лежит проблема границ. Любая система с точки зрения формы есть определенное различение между ней самой и окружающей средой, которое производится как изнутри, так и снаружи. Мы сами (россияне), и японцы, и американцы, и другие «свидетели» часто сходным образом идентифицируем «российское общество» как ограниченное социальное пространство со специфическими внутренними процессами и культурными характеристиками. По логике вещей, мы (люди) должны также объективировать «общество», отличать его от себя, признавая его самостоятельное существование, а общество должно проявляться в особых, самодостаточных формах, отделяющих его собственное «тело» (систему символических сообщений) от реальности социальных «свидетелей» (их позиций, установок и мнений).
Сохранение системного единства и определенной формы общества требует специфических, согласованных, целенаправленных операций: с одной стороны, по самопроизводству и самоорганизации его элементов, с другой – по контролю за внутренними параметрами системы и ее метаболизмом (обменом продуктами со средой). И в том, и в другом случае речь идет о сохранении и регулировании «границ». Внутренние взаимозависимости производимых элементов и их особой комбинации создают энергетический кокон, обеспечивающий силу натяжения «поверхности» (границ) общества, а обращенность актов системы «вовнутрь», на самовоспроизводство, характеризуют такое важнейшее качество, как оперативная закрытость системы коммуникаций.
При таком подходе к обществу «социальной операцией является лишь сама коммуникация», которая каждым своим событием открывает и закрывает систему. Говоря более «ясным» языком, любое (информационное) сообщение либо воспринимается, либо отклоняется человеком, создавая момент неопределенности «выбора» между дальнейшим производством или пресечением акта коммуникации (бифуркацию в процессе развития коммуникации). Восприятия рассматриваются как своеобразные «поры» (ворота, шлюзы) системы (общества), поскольку в избранной Н. Луманом теоретической перспективе «конкретные люди являются не частью общества, а частью его окружающей среды. Нет большого смысла утверждать, что общество состоит из «отношений» между людьми. Понятие коммуникации содержит в себе гораздо более точное предположение (но и реконструирует то, что полагают обычно социологи, когда говорят об «отношениях»)»*.
*Луман Н. Указ. соч. С. 33.

Общество, рассмотренное как поток самовоспроизводящихся информационных сообщений, отражает специфику социальной системы, которая предстает «самоописывающей и самонаблюдающей», поскольку коммуникации предполагают последовательность, тематическое обобщение, сомнение (критику) и нормирование в пределах собственных границ. Люди же, которые в такой теоретической модели являются автономными «системами» и в принципе могли бы дать независимое внешнее описание «общества», оказываются заложниками стереотипов восприятия воспитавшей их культуры (символических сообщений – «коммуникаций» и их социальных значений – «отношений»).
Поскольку процесс социализации формирует (производит, «окультуривает») индивидов, они используют определенные (предписанные культурными нормами) «схемы наблюдения» общества и детерминируют себя «к установлению того, что поведение согласуется с нормой или отклоняется от нее». В этом смысле эффект накопления (резонанса) определенных информационных возбуждений закрепляет коммуникативные паттерны в воспроизводящихся символах и системах значений конкретной культуры, а те в свою очередь запускают механизмы самодетерминации социальных структур.
Человек становится общественным существом «в процессе его превращения в Homo faber'a, в Homo loquens'a и в Homo ludens'a, т.е. научаясь нечто практически делать, начиная играть в человеческие игры и овладевая речью; но и то, и другое, и третье суть формы культуры – осмысленной и целенаправленной, генетически не программируемой и не кодируемой свободной деятельности»*. Таким образом, культура может быть рассмотрена как относительно автономная от индивида система трансляции коллективного опыта, поток сообщений, передающих социальную информацию. Причем общество как воспроизводящаяся коммуникация предполагает возможность наследования сотворенных людьми символов, а также их значений и смыслов, не только внутри «здесь и сейчас существующих» человеческих ассоциаций, но также в социальном пространстве и времени. В этом смысле можно рассматривать процессы социальной ассимиляции, «культурное подражание» низших слоев образу жизни элиты, колониальное. развитие, устойчивое воспроизводство системы духовных паттернов в истории европейской цивилизации, феномен российского общества (уклоняющегося и от насильственного овосточивания, и от регулярных политических вестернизаций)...
*Каган М.С. О структуре современного антропологического знания // Очерки социальной антропологии. СПб., 1995. С. 35.

Более того, человек с этой точки зрения сам целиком предстает как артефакт, продукт культурного производства, и создается обратная перспектива: теперь люди образуют «среду», «случайный» фон, контекст общества, которое существует как система воспроизводства культуры посредством коммуникации. При этом на первый план выступает проблема кодирования, или согласованного обмена между «человеком» и «обществом» на границах их теоретического различения. Одним из распространенных подходов в двух других моделях общества является признание людей производителями: они создают «вторую (искусственную) природу», предметы культуры, а также духовные символы, которые упорядочивают и социальное («отношения»), и эмоциональное («переживания», восприятие информации) поле их общежития. Тем не менее оказывается, что творчество человека весьма ограничено самим характером воспроизводящихся коммуникаций, поскольку поддержка (восприятие и отклик) как интегральный элемент воспроизводства сообщений обусловливает в целом низкую трансферабельность (изменчивость) культурных форм.
Конечно, мы живем в век технических, научных и социальных революций, но именно они показывают нам, что преобразовательные возможности человека не безграничны, а его инновации становятся транслируемыми и воспроизводимыми только в подготовленной системе коммуникаций. Теорию английского физика О. Хевисайда, который обосновал особые электрические свойства определенных слоев земной атмосферы, давно забыли, и только через много поколений такого рода информация приобрела производственно-технологическое значение в развитии телекоммуникаций. И открытие было сделано вновь. «Изобретение велосипедов» – общее следствие консервативной общественной практики, которая построена на селекции определенного типа коммуникаций и изменяется под влиянием большого числа «типовых» отклонений.
Воспроизводство коммуникаций и их мультипликация имеют очень интересные закономерности с точки зрения социального анализа. Весьма различные по своему характеру коммуникации часто реализуют один и тот же «культурный генотип». Такие специфические сообщения, как словесные обращения, форма и цвет одежды, разделение на части жилых и ритуальных помещений, практикуемый способ передвижения в физическом пространстве, могут означать одно и то же с точки зрения социальной структуры. «Так, разделение на две части внутреннего пространства кабильского дома... несомненно, устанавливает парадигму любых делений разделяемой площади (в церкви, в школе, в публичных местах и в самом доме), в которые переводится снова и снова, хотя все более скрытым образом, структура разделения труда между полами»*.
* Бурдье П. Физическое и социальное пространства: проникновение и присвоение // Социология политики. М., 1993. С. 36.

Поскольку структура общества (системы коммуникаций) неизбежно предписывает соответствующую конфигурацию социальной структуре (не верите просто переоденьтесь, слегка измените стиль сообщений о себе и наблюдайте за изменениями отношения к Вам и взаимодействия с Вами), любой социальный знак может рассматриваться в качестве индикатора. При этом главный принцип социолога – искать подтверждение полученной информации в нескольких независимых источниках – помогает выявить еще одну важную закономерность: форма и характер сообщений предъявляют негласные условия своим участникам. Эти условия при операциональном подходе могут восприниматься как правила, а их выполнение – как поощрительный механизм игры в социальные взаимодействия и перемещения.
Поскольку человек в прямом смысле слова является произведением (культуры), он может жить только в особой реальности созданных им значений – в мире символов. «Я поддерживаю, – пишет К. Гиртц, один из лидеров символико-интерпретативного подхода, – по существу семиотическое понимание культуры. Полагая, вместе с Максом Вебером, что человек есть животное, подвешенное к паутине значений, которую он сам сплел, я понимаю культуру как эту паутину и ее анализ, следовательно, не как экспериментальную науку в поисках закона, а как интерпретативную в поисках значения»*. В таком ракурсе изучение строения общества становится делом социальной семантики: фиксации знаков различий в символической структуре и их интерпретации.
*Geertz С. The Interpretation of Cultures. 1973. P. 5.

То, что проявляется в западном обществе «социальных достижений» как символическая динамика изменения статуса путем прямой экспансии в физическое, социальное и культурное пространства (дома, поместья, автомобили, звания, посты, образование, коллекции произведений искусства и т.п.), в обществах с более стабильной статусной диспозицией может осуществляться не только в переносном, но и в прямом смысле как игра. «Кровавая баня» статусов – петушиный бой на Бали – есть лишь эстетическое переживание невозможной в этом обществе, фантазийной социальной мобильности, ощущение структурирующих общество реальных эмоций, более мягко проявленных в неигровых формах коммуникации. «Образ, фикция, модель, метафора – петушиный бой есть средство выражения; его функция – не смягчать социальные страсти, не разжигать их... а посредством перьев, крови, толпы и денег изображать их»* Geertz. С. Op. cit..
*Geertz С. Op. cit. Р. 443–444.

Своим собственным теоретическим путем антрополог К. Гиртц приходит к тому же выводу, что и социолог Н. Луман: «...Общества, как и жизни, содержат свои собственные интерпретации. Нужно только научиться находить к ним подход»*.
* Ibid. P. 453.

Культура, коммуникация, символ, значение, интерпретация становятся областью смыслов, с помощью которых современные социальные мыслители теоретизируют по поводу «общества». Дадут ли такие подходы новые возможности в изучении процессов социального структурирования? Позволят ли эффективно вторгаться в процессы форматирования социального пространства как на индивидуальном, так и на глобальном уровнях? Проще говоря, можем ли мы в своей индивидуальной жизни манипулировать социальной реальностью и способно ли общество как реальность манипулировать нами? Оставаясь в рамках этой теоретической перспективы, интуитивно хочется согласиться... Но не будем забывать о других взглядах на проблему.
Теории происхождения общества

Посмотрев на общество «механистически», «спиритуалистически» и «семантически» и отдав должное изысканности социологических интерпретаций, способных запечатлеть как портрет человека на фоне общества («Герой нашего времени» ), так и портрет общества на фоне людей («Язык предков»), обратимся к проблеме первоисточников зарождения человеческой ассоциации.
Сколько вы знаете гипотез происхождения общества? «Стихийные» социологи в нашей стране обычно отмечают три:
• естественную («труд создал человека» и превратил стадо в культурное сообщество производителей),
• божественную («Бог создал человека» и заповедовал ему материальный мир и нравственный закон),
• космическую («инопланетяне создали людей» и манипулируют человеческим прогрессом в своих лабораторных целях).
Все они ценны и интересны, в равной мере дискуссионны, и ни одна не отвечает на вопрос о «технических деталях» социогенетического механизма, производящего социальную организацию.
В то же время сложился ряд научных теорий, которые, взяв за основу одну из особых характеристик биологии человека, рассматривают вытекающие из нее этапы социального конструирования общественных объединений.
Действительно, если проигнорировать (за недоказанностью) тезис о том, что организм такой сложности, как человеческий, просто не мог сформироваться эволюционным путем за короткий период существования жизни на Земле, и тем самым отмести все «демиургические» и «мутационные» концепции, остается рассмотреть, каким образом человек воплотил свою собственную природу в созданную им общественную систему и социальную организацию.
На этот счет существует ряд интересных догадок, каждая из которых нашла достаточно развернутое теоретическое воплощение и имеет свой доказательный ряд: инструментальная, семантическая, сексуальная, гендерная, кратическая. Рассмотрим их в общих чертах.
Инструментальная концепция, ставит во главу угла человеческую догадливость и сообразительность, повлекшие изобретение специальных орудий для удовлетворения потребностей. Примитивные, а затем все усложняющиеся, они экономили усилия человека в добыче тепла и пропитания, обеспечении защиты и сохранении продуктов. Используя орудия, люди обучались трудиться, повышалось их благосостояние. Это привело к функциональному делению общины и закреплению системы разделения труда, а также к появлению экономических различий между людьми и семейными группами. Возникла и стала развиваться социальная организация.
Сексуальная концепция базируется на такой особенности человека, как внесезонный характер размножения и удовольствие от спаривания. Это сочетание физиологических характеристик приводит к спонтанному, неконтролируемому хаосу вынашиваний и рождений, которые выбивают жизнь группы из ритма, делают ее непредсказуемой, требуют обеспечения повышенной физической защиты слабых членов общины – женщин и детей – и могут создавать нагрузки, гибельные для конкретного сообщества. Установление контроля над рождаемостью связано с формированием семей и возникновением норм, регулирующих сексуальные, а вместе с ними и другие отношения членов общины. Регламент воспроизводства, развиваясь и принося свои плоды в виде более предсказуемой перспективы, возможности планировать хозяйственную жизнь и персональные взаимоотношения, дает социальную организацию, которой человечество успешно пользуется до сих пор.
Кратическая концепция опирается на принципы общей теории систем и выводит возникновение человеческих ассоциаций, способных выполнять сложную целесообразную деятельность, из развития управляющей подсистемы. Сила и ум, присущие людям, распределены среди них неравномерно. Соединяясь с природной экспансивностью (жадностью и любопытством), эти качества легко превращаются в «монополии», когда приоритет человека по значимому признаку (физическая мощь, ловкость, изобретательность, наблюдательность и др.) позволяет ему занять позицию лидера и прибрать к рукам сразу все выигрыши: лучшее место, лучшую пищу, лучших сексуальных партнеров и т.п. Научаясь повелевать и принимать знаки подчинения соплеменников, лидеры начинают формировать и утверждать систему правил почитания вождей, передачи власти, распределения привилегий среди остальных членов общины. Нормы, сохраняющие и поддерживающие отношения неравенства (суть: порядка), ложатся в основу социальной организации, т.е. регламентированной, упорядоченной, подконтрольной в своей деятельности и развитии человеческой ассоциации. Элита, получая желаемое, использует власть – разнообразные рычаги влияния на массу, чтобы сохранить привилегию своего положения и присваивать создаваемые группой ресурсы, но взамен, в силу своей же заинтересованности, стремится обеспечить защиту, рост и процветание общины (продуктами которой она кормится).
Гендерная концепция основана на анализе распределения социальных ролей между полами. Рожденная в русле феминистской социологии, она отражает гамму теоретических установок исследователей, изучающих половое неравенство в обществе. Поскольку женщина обладает биологической монополией на воспроизводство рода, а в силу физической недееспособности человеческих младенцев становится не только родительницей, но и первым образцом для подражания, она «по естеству» обладает значимостью и распорядительной волей. Мужчина в силу тех же причин индивидуально незначителен, заменяем и функционально занимает роль сервера по обслуживанию процесса воспроизводства, обеспечивая: зачатие, защиту, тепло, кров и питание. Неудовлетворенные своей вспомогательной позицией, мужчины (и в этом состоит их историческая гениальность) создают искусственный противовес женской монополии воспроизводства в виде мужской монополии на установление порядка. Теоретики феминизма делают вывод, что в тот момент, когда происходит договор между мужчинами о распределении женщин, возникает социальная организация, общность, в которой действуют правила общежития. Несмотря на то что мужчины испокон века нарушали собственные договоренности, они продолжают держаться своей первобытной круговой поруки и не допускают женщин в социально значимые сферы, связанные с руководством, распоряжением ресурсами, властью. В этом смысле политика есть порождение андрогенной цивилизации (которая, кстати, именно в период нашей жизни потихоньку приходит в упадок и расслабление, поэтому роль женщин в современном мире повышается и существенно видоизменяет сложившиеся отношения, решения и структуры).
Семантическая концепция строится на признании слабости человека как биологического существа. Люди действительно потрясающе уязвимы и в физическом, и в психическом смысле. Стоит также допустить, что мы не самые хитрые и не самые умные на планете (хотя бы потому, что мы самовлюбленные, т.е. «слепые», и недальновидные, т.е. «тупые»). К тому же, для разнообразия, стоит подумать над тем, что человек – один из относительно молодых видов, поскольку антропологи отводят ему самое большее 8–10 миллионов лет эволюции, в то время как по планете бегают, ползают и плавают существа, в десятки раз более «апробированные» разнообразными циклами земной жизни, поэтому считать себя достаточно неуязвимыми у нас нет никаких оснований. В связи с этой биологической слабостью закон выживания толкает человеческих индивидов к объединению усилий, к созданию коллективного «органического тела», способного справляться с множеством разнообразных задач. Групповое взаимодействие связано с координацией усилий, дифференциацией и комбинированием функций. Такая сложноорганизованная деятельность требует предварительного согласования и непосредственной корректировки. Это возможно только с развитием общения, с использованием языка. Разрабатывая «обозначения» и символы, договариваясь о правилах толкования знаков, все активнее используя речь, люди формируют организованный мир коммуникации, которая предваряет, опосредует и завершает циклы материальной, продуктивной, деятельности. В результате возникает система упорядоченных (договоренных) коллективных взаимодействий и специальных групповых функций, формируется общество.
Социологические концепции происхождения человеческих ассоциаций, как видим, очень разнообразны. Они апеллируют к разным факторам формирования наблюдаемой сегодня общественной реальности. И действительно, техника, семья, власть, неравенство, язык являются неотъемлемыми, существенными факторами организации особого облика современных обществ в их уникальном воплощении.
Современное общество: гуманизация среды

Продолжая уточнять наши представления об «обществе», мы следуем традиционным путем научной логики: от общего – к частному. Рассмотрев общество как среду обитания человека, как общность «вообще» и как специфическую общность «в частности», изучив факторы его возникновения, стоит пойти дальше и выяснить, что оно представляет сегодня, т.е. обратиться к социологии современного общества.
Однако первым делом нужно разобраться с терминами. Что такое «общество», нам уже более или менее ясно, а что такое «современное» – это еще вопрос. Поскольку «общество» есть качественная характеристика общности современного типа, то дефиниция «современное общество» звучит для понимающего человека примерно как «масло масляное» – весьма тавтологично. Следовательно, надо стать еще более компетентными знатоками, чтобы различать нюансы этих значений.
Сложность различения состоит в следующем. В понятии «современное общество» переплетаются и характеристики сложной организации крупных статусных сообществ, и указание на качественно новый тип социальной системы, и отнесение явления к исторической современности. В этом плане современное нам российское общество является «обществом», но не «современным», поскольку оно по принципам своей организации и по сформировавшимся к концу тысячелетия тенденциям социальных изменений не может быть отнесено к социологической постсовременности.
Если свести воедино многочисленные разнообразные индикаторы (критерии, показатели) современного общества, то получится интересная картина скрытого до времени, но очень существенного разлома нашего метасообщества (человечества) на качественно различающиеся составные части (табл. 5).


Если просто «современное общество» рассматривалось социологами как результат общественного договора, продукт разделения труда или система классовой эксплуатации (и достаточно было произнести магические формулы «свобода, равенство и братство» или «демократия, права человека и частная собственность», чтобы понять, о чем идет речь), то нынешнее «современное общество» – гораздо более сложное и специфическое образование, которое в трех словах не опишешь, поэтому социологи строят многомерные теоретические модели для отражения этой новой «современности».
К последней четверти XX в. почти одновременно прозвучали три «выстрела» – в научный оборот вошли и стали популярным инструментом анализа и социального прогнозирования концепции постиндустриального общества Д. Белла*, глобального общества И. Валлерштайна** и коммуникативного общества Н. Лумана***.
* Bell D. The Coming of Post-industrial Society. A Venture in Social Forecasting. N.Y., 1973.
** Wallerstein I. The Modern World System. N.Y., 1974.
*** Luhmann N. Soziologische Aufklarung. Opladen, 1970–1984. Bd 1–3.

Интересно то, что практически все они строили свою логику размышлений о современности, исходя из признания автономности развития разных сфер общества (экономики, политики и культуры). А поскольку такая научная позиция не требовала соединения в одной модели всех наблюдаемых соответствий в жизни общества, поскольку каждая область социального развития имеет свои собственные причины и механизмы, они выявляли реальные организационные изменения (в строении и функционировании) современного общества.
Смена технологического базиса, которая отражает прогресс прикладного знания и совершенствование средств производства, действительно вывела современное общество за рамки детерминистской логики экономической цивилизации (доиндустриального и индустриального типа). Добыча (в аграрных обществах) и переработка (в промышленных) продуктов природы сменяется добычей и переработкой информации и преимущественным развитием сферы услуг.
Изменение технологии сказывается на организации всей системы социальных связей. Меняются структура занятости, соотношение разных профессионально-квалификационных групп. Доля живого труда в производственных затратах катастрофически снижается (почти до 1/10), и теряет смысл расчет стоимости по капиталовложениям, поскольку «общество потребителей» перестает интересоваться тиражируемым (массовым) товаром и ищет уникальных, индивидуально-ориентированных, творческих способов удовлетворения потребностей своих членов. «Стоимость» окончательно превращается в «ценность» (для покупателя важно не сколько вложено в товар, а что он для него значит), а «собственность» (которая, по К. Марксу, реализуется только в адресном доходе, полезном эффекте от употребления) становится экономическим нонсенсом, поскольку эффект от использования информации тем больше, чем больше она распространена. (Поэтому реклама – зачастую самые значимые вложения производителей товаров и услуг – для наивных потребителей распространяется бесплатно.)
Информационные технологии захватывают важнейшие сферы жизни современного общества: промышленную, милитаристическую, политическую и культурную. Они создают принципиально новые условия для индивидуальной конкуренции. Поскольку в современном обществе структура социальных позиций определяется экономическими статусами, а те в свою очередь – преимущественно характером профессиональной деятельности человека*, разницу стартовых условий социального продвижения определяют уже не расовые, половые или возрастные различия, а образование, опыт, мастерство, талант. Одним из далекоидущих последствий «информатизации» и «серверизации» общества является тенденция «лидерства женщин»**, наконец получивших реальный шанс соперничать в сфере равных (наука, образование) или даже приоритетных для них (услуги) возможностей. В России, где женщины в массе давно более образованы и эмансипированы, чем мужчины, они эффективно реализуют выгоды свободной конкуренции между полами в сфере малого бизнеса.
*Kumar К. The Rise of Modern Society. Oxford, 1988.
**Naisbit ]., Aburdene P. Megatrends 2000: Ten New Directions for the 1990's. N.Y.,
1990.

Новый технологический базис производства изменяет само содержание труда, который должен быть: ответственным, профессиональным, компетентным, творческим. В противном случае нарушается технология, падает эффективность, снижается конкурентоспособность, система приходит в упадок. Недаром японский менеджмент во второй половине XX в. одержал чистую победу над американским: социальные технологии выиграли у безупречной технической оснащенности предприятий.
Вообще говоря, анализ динамики социально-экономического развития ряда современных обществ позволил специалистам выявить прямую связь между стратегией капиталовложений и экономическим ростом. Развивающиеся страны, направляющие значительные инвестиции в образование и науку, вышли в число конкурентоспособных мировых лидеров производства, а те, кто за счет продажи ресурсов «латает» экономические и социальные дисбалансы общества, оказываются в углубляющемся кризисе. Знание в современном мире – это важнейший ресурс, позволяющий радикально повысить качество социального управления и использовать возможности организации, не прибегая к другим видам капитала.
Повышение значимости и постоянное развитие информационных процессов приводят к совершенствованию коммуникационных сетей и средств сообщения во всем мире. Теоретики глобализации современного общества связывают социальное развитие технологических лидеров с их экономической, политической и культурной экспансией. И. Валлерштайн в своей теоретической концепции* доказывает, что в 1750–1950 гг. шел процесс становления единой мировой капиталистической системы и происходила поляризация мира. Ядро глобального общества, состоящее из мировых лидеров (производства), использовало выгоды своего положения и закрепляло приоритеты за счет применения этнорасовых форм организации труда (проще говоря, эксплуатации колоний и национальных окраин).
*Wallerstein I. Dewelopment: Lodestar or Illusion? Bombay, 1988.

Критикуя теорию К. Маркса, Валлерштайн доказывает невозможность мощного индустриального развития европейских стран при условии эксплуатации исключительно собственных хозяйственных и трудовых ресурсов. Только привлечение сырьевых источников и дешевой рабочей силы менее развитых обществ, попадающих в экономическую, затем политическую и социокультурную зависимость, позволило быстро обогащаться метрополиям, наиболее сильные из которых фактически становились империями.
К середине XX в. ядро (развитые общества) стабилизировалось, поскольку весь «окраинный», периферийный мир оказался захвачен (вовлечен, экономически привязан к центру) – экстенсивный путь развития мировой системы завершился. Всемирное (глобальное) общество остается структурно поляризованным, и надежд на национальное развитие в такой системе организации питать нельзя – оно достижимо не для всех и только за счет других, считает И. Валлерштайн.
Это совсем не тот вывод, который мог бы порадовать или хотя бы обнадежить россиян, поскольку именно наше государство (а вместе с ним и общество) в силу ряда причин чисто социального, характера утратило позицию мировой сверхдержавы и не использовало ресурсный и мобилизационный потенциал, который позволил бы ему удержаться в «ядре», не скатываясь на уровень экономической периферии. Более того, новое положение российского общества в мировом сообществе, строго следуя модели Валлерштайна, должно бы быть осмыслено в двух перспективах:
• возможности обретения политических союзников и
• возможности радикального совершенствования технологической базы производства.
Именно эти две проблемы следует решать в первую очередь, потому что в рамках представлений глобалистической концепции общества монополия центра может быть нарушена исключительно объединением менее развитых стран на региональном уровне с целью противодействия экономическому диктату «ядра». Валлерштайн называет это «эффективностью локальных атак на средние нормы прибыли» в регионах сырьедобычи, которые при частом повторении и широком охвате участников экономического сопротивления дадут «кумулятивный эффект».
Однако действительное «выползание» отдельного общества, одной национальной экономики из болота социальной зависимости возможно только при условии создания субпериферии, т.е. более слабого окружения, которое в свою очередь должно будет отдать свои ресурсы на строительство локального «ядра». При том что Россия остается державой регионального значения, это довольно реалистичная перспектива противодействия экспансии более мощных «партнеров», но она входит в существенное противоречие с новыми политическими идеологемами общества. (Заметим, что пресловутый «социологический цинизм», собственно, заключается в том, чтобы замечать и фиксировать то, что «есть», а не то, что «должно быть» или «хочется, чтобы было». Нам зачастую не хочется замечать «унизительные» отступления государства с прежде доминирующих политических, экономических, военных и иных важных позиций, но победа невозможна без осознания причин поражения, а удовольствие побыть империей – без дорогой платы.)
Вторая проблема – технической модернизации – возникает в связи с тем, что социально-экономическая глобалистика делит «ядро» и «периферию» современного мирового сообщества по очень конкретному принципу. Поскольку внутри системы происходит постоянный обмен – в полном соответствии с рыночными коммуникативными принципами – и поскольку в результате обмена распределение богатства и социального благополучия оказывается весьма неравномерным – в полном соответствии с кратическими, властными, организационными принципами, достаточно лишь проанализировать, меняются ли «сапоги на сюртуки» или «зеркальца и стеклянные бусы на золотые украшения».
Оказывается, что нет и нет: идет обмен знаний на ресурсы, информации на энергию. «Ядро», пользуясь своим интеллектуальным (хотя, конечно, и экономическим) превосходством, продает технологии и вывозит капитал (отнюдь не с благотворительной целью развивать местные экономики своих «придатков»), а «периферия» продает сырье, товары и человеческие ресурсы (дешевых работников), вывозя искусство, интеллект и часто – женщин (тоже не в знак признательности, а от безысходности). По этой причине вытеснение России с мировых рынков технологий и высокотехнологичной продукции (которую производит в основном отечественный военно-промышленный комплекс), а также «утечка умов» должны рассматриваться обществом как реальные угрозы будущему социальному благополучию.
Однако не только проблемы экономического отставания могут беспокоить общество, находящееся на пути модернизации («осовременивания»). Его должна страшить перспектива как «неуспеха», так и полного успеха. Если обратиться к концепции Н. Лумана, то «коммуникативное общество» на постсовременном этапе развития в силу объективных причин начинает терять мобилизационные возможности и собственную идентичность.
Проходя в своей эволюции этапы сегментации, стратификации и функциональной дифференциации, общество в конце концов переживает состояние автономизации всех своих важнейших систем. Хозяйство, политика, право, наука, религия начинают воспроизводиться по своим собственным законам, что делает развитие общественной системы бессвязным, несогласованным и дисгармоничным. Все социетальные сферы (специализированные системы отношений) общества «говорят на разных языках», или, иными словами, используют разные «символически обобщенные средства коммуникации», поэтому их семантические миры «непрозрачны» друг для друга, а ценности одной подсистемы индифферентны (безразличны) для другой.
Такой слегка «рассыпающийся» мир не может регулироваться общими культурными нормами, как считал, например, Т. Парсонс, он строится на «акциях» и «интеракциях» (событиях и простейших социальных системах, с точки зрения Н. Лумана), которые возникают благодаря согласованию, здесь и сейчас, взаимодействующих субъектов.
Поскольку «общество» Лумана состоит из «коммуникаций», комплексы которых самовоспроизводятся (это аутопойетические системы) и самоосознаются как соотнесенные к самим себе (самореферентные), люди играют в нем фоновую, контекстуальную роль. В процессе социальной эволюции общества происходят такие изменения, как деление социальных систем и отдаление их от непосредственного межличностного общения. Это может быть проще описано как автономизация разных сфер общественной жизни и опустошение смысла (нарастание абстрактности) общества как такового. Если на более ранних ступенях своего развития оно представляло более целостную систему и могло идентифицировать (самоинтерпретировать) себя как государство – при приоритете политической сферы, или рыночное общество (развитое, развивающееся, слаборазвитое – все это экономические характеристики) – при приоритете экономической сферы, то теперь оно превратилось в чистую возможность коммуникации, повсеместного социального взаимодействия – мировое общество.
К чему приводит развитие этой тенденции? Конечно, к нарастанию «космополитизма» и размыванию социальной идентичности. Атомизация общества проявляется не только в самозамыкании его отдельных подсистем и отрыве этих подсистем от «человека», но и в растворении самоидентичности этого отдельного человека, когда смещаются его ценностные установки и социальные критерии. Многие люди приходят к выводу: «Родина там, где мне хорошо». И это не просто эгоистический выбор – общество само перестает «стучаться в душу» каждому человеку, позволяя реализовать его индивидуальные решения, тотально не навязывая системные социальные стандарты.
Свобода от принуждения – это «хорошо». Но вместе с ней приходит и свобода от соединяющей людей культуры (общих символов, правил поведения, нравственных норм, духовных ценностей). Как отметили социологи-прикладники, мир переживает «кризис идентификации»: мониторинги показывают, что в разных регионах мира в разных группах населения за 10 лет в 2–3 раза стало больше людей, которые вообще не задумываются о своей социальной принадлежности (к определенной семье, товарищескому кругу, поселенческой, статусной, профессиональной группе, этносу, нации). В этом смысле мир современного общества рушится не только на макроуровне, но и на уровне микросвязей и отношений групповой принадлежности.
Известный современный социолог Э. Гидденс дает этому процессу аналогичное теоретическое объяснение: поскольку идентификация – единственный способ включения субъекта в социальные отношения и связи, разрушение комплексов самопричисления свидетельствует об атомизации (распылении) современного общества. В то же время социальная напряженность в связи с этим отсутствует, т.е. речь идет в большей степени о депривации общества.
Другой современный исследователь, К. Кумар, делает вывод о том, что в современном обществе, где социальное причисление человека зависит в основном от важности (престижности) его работы, идентификация носит синкретичный (обобщенный) статусный характер, который человек рассматривает сквозь призму «благосостояния» в целом. А поскольку в это благосостояние входит и интересная работа, и чистая среда обитания, и гуманистичная социальная структура, – люди обостренно реагируют на любые (даже незначительные) негативные изменения как на угрозу своему благосостоянию.
3. Фрейд считал, что идентификация есть отождествление не с «выгодным», а с «любимым» и, следовательно, вызывает агрессию по отношению ко всем другим («чужим»). Принимая эту логику «детского» механизма социального самопричисления, мы должны будем признать, что разрушение групповой идентификации приведет к снижению групповой и, возможно, усилению индивидуальной агрессивности. Как считает российский социолог В. Ядов, основываясь на данных прикладных исследований, в нашем обществе уровень толерантности примерно равен американскому, но у нас относительно более дисперсная, размытая «канализация» агрессивности (не такое жесткое деление на «черных» и «белых», «богатых» и «бедных»), что дает возможность направить массовую агрессию на любого врага, т.е. выше возможности социального манипулирования.
Бихевиористы (предпочитающие поведенческий анализ в социологии) рассматривают групповую идентичность как солидарность, возникающую ситуативно, по конкретному поводу и в зависимости от целей индивида – долговременных (стратегических) или тактических. А так как в российском обществе ситуации и цели туманны, идет разлом социальной наследственности и прежней идентификационной матрицы.
Представители социологии знания (когнитивисты) вообще считают, что люди идентифицируют себя вследствие концептуализации (т.е. неких целостных осмысленных представлений: мы – «демократы», мы – «студенты», мы – «любители пива» и т.п.). Но эти концепты содержательно неясны, поэтому имеют скорее символическое, нежели реальное, значение.
Это странное постмодернистское общество, которое и является социологически современным, словно отпускает своих чад на «беспривязное» содержание, позволяя чудить, фантазировать, изобретать и забавляться, т.е. реализовывать все человеческие свободы, не противоречащие свободе государственной монополии и интересам экономических корпораций (власти системы).
Ученый-футуролог Дж. Нэсбит называет заключительное десятилетие уходящего века периодом «новых триумфов индивидуального». В обществе происходит дистанцирование людей от крупных социальных институтов, возрождаются первичные общности: семейные, товарищеские, клубные, повышается интерес людей к искусству, нетрадиционным религиям. Социальная идентификация как бы совершает ценностный кульбит: происходит откат от правил самопричисления, обусловленных сложившейся социальной структурой и требованиями «общества», и устанавливаются более спонтанные, самопроизвольные, исходящие из индивидуальности каждого человека правила причисления к группе и формирования социальных общностей.
В целом социологи высказывают две фундаментальные гипотезы относительно кризиса идентификации (т.е. осознанной упорядоченности социального мира). Во-первых, разрушаются одни основы групповой идентификации, значит, возникают другие. Иными словами, процесс разрушения «общества» характерен не только для наций и народов, переживающих процесс системных изменений (модернизации, социальные трансформации, революции), но для всего мира в целом, и это как бы подтверждает реальность «глобального» сообщества. Во-вторых, изменение идентификации связано не только со шкалой ценностных критериев социального причисления, но и с социальными установками личности. Ученые отмечают, что меняется соотношение интернальность – экстернальность, т.е. количества людей, полагающихся в большей степени на себя, и людей, локус-контроль которых вынесен из личности («жертв обстоятельств»). В западных обществах по сравнению с африканскими, в протестантских странах по сравнению с католическими больше интерналистов, чем экстерналистов. В России 90-х гг. доля интерналистов немного росла, причем за счет более активной и дееспособной молодежи (а в пожилых возрастных группах доля интерналистов несколько падала).
Все это говорит о том, что на современное общество глупо смотреть с вожделением ребенка, мечтающего повзрослеть, чтобы избавиться от детских проблем. На новой стадии социального развития у общества и у каждого конкретного человека возникают новые проблемы, даже более серьезного характера. («Маленькие детки – маленькие бедки», как сказали бы наши бабушки.)
Особенности модернизации в России

Способна ли социология объяснить современное развитие российского общества? Если да, то почему мы до сих пор находимся в неведении и 10 лет путешествуем «во тьме и безверии», как Моисей по пустыне? А если нет, то какой смысл изучать общество и ничего толком не знать о характере его сегодняшних состояний?
Это хорошие вопросы, которые в ходе учебного процесса могут быть заданы «в обе стороны», и отвечающему (будь то преподаватель или студент) придется как-то выкручиваться из непростой ситуации.
Если это будет студент, он, конечно, вспомнит теорию маргинальности и расскажет, что постепенное изменение общественных ценностей в советском обществе (где трудящиеся хотели жить так же хорошо, как в современном буржуазном обществе) привело к конфликту мотиваций («массы» хотели жить лучше, а «государство» хотело, чтобы они лучше строили социализм), в результате чего элита стала корректировать идеологию, в которой повышала роль массы («гуманизация и демократизация социализма»). Трудящиеся и особенно интеллигенция неожиданно легко поверили партии и, приняв лозунги «за чистую монету», лавиной обрушились на старые устои, рискуя, восторгаясь, проклиная и превознося. Этот эйфорический период нового социального творчества, когда возникали кооперативы и легализовалась частная собственность, разбивались личные сады и строились миллионы загородных домиков, расцветали городские рынки и тянулись к ним караваны «челноков», довольно быстро сменился этапом конституирования (становления, оформления, закрепления социальных позиций) новых субъектов (т.е. действующих общностей). Была создана иная система государственно-территориального управления, возникла негосударственная банковская сеть, сформировались биржи, активно закупалась недвижимость, началась массовая приватизация.
В этом месте можно вспомнить идеи сразу двух великих социологов: М. Вебера, который в своей знаменитой книге «Протестантская этика и дух капитализма» доказывал, что культурные ценности лежат в основе производства определенного типа экономики и социальной структуры (т.е. применительно к России: поменялись идеи – изменилось общество); а также Карла Маркса, который в еще более знаменитой книге «Капитал» всесторонне обосновывал, что масштабный передел собственности и возникновение новых экономических субъектов всегда есть социальная революция, меняющая положение всех слоев и групп общества (что и произошло в нашей стране, когда физики стали торговать электроникой, математики построили финансовые пирамиды, комсомольские функционеры стали бизнесменами, а секретари обкомов – президентами... И многие работники превратились в безработных).
Произошла «та самая» маргинализация, которая расшатала представления о социальной принадлежности (идентификацию), спутала функции социальных институтов, изменила социальные позиции больших и малых общественных групп, породила новые массы и толпы. В общем существенным образом разрушила социальную структуру, каркас всей системы организации российского общества.
Однако в современной мировой социологии сформировались и другие, отличающиеся теоретическим своеобразием, концепции трансформации (превращения, видоизменения) российского общества. В большинстве своем они базируются на так называемых западных стереотипах относительно существа советской организации, но тем не менее являются аналитичными и продуктивными моделями изучения соответствующего типа общественного развития.
Посттоталитарный синдром. Теории постоталитарного синдрома исходят из того, что российское общество длительное время развивалось как тоталитарное, т.е. унифицированное общество, где любые нежелательные (для властвующих субъектов) социальные отклонения безжалостно пресекаются, а люди, групповые взаимодействия и общественные процессы находятся под неусыпным, постоянным контролем. Поэтому и в дальнейшем люди ведут себя несвободно, как затравленные «совки», а нахальная элита продолжает распоряжаться, контролировать и жестко регулировать развитие общества – по-старому.
Но посттоталитарные общественные состояния характеризуются не только сохранением социальной инерции, как доказывает известный конфликтолог Р. Дарендорф. «После» – это не только по-прежнему, но и «анти» – вопреки, против. Поэтому идеи таких исследователей, как К. Фридрих и 3. Бжезинский, связанные с анализом постсоветского развития, состоят в том, что посттоталитарный синдром проявляется в следующих характерных процессах:
1) преувеличении роли особых интересов и игнорировании общего интереса (своеобразная гиперкомпенсация, поскольку прежде было наоборот: «Раньше думай о Родине, а потом о себе»);
2) наступлении идеологического безверия (сменяющего коммунистическую «религиозность», поскольку идеология советского строя была фактически превращена в веру);
3) протестах масс против любого насилия и игнорировании «нажима сверху» (как следствия многолетнего массового террора);
4) демилитаризации общества (в противовес глубочайшей милитаризации экономики, политики и патриотического сознания советской эпохи);
5) информационном плюрализме, многоголосице в сфере информационного обмена (разрушении безусловной монополии средств массовой информации в обществе).
Запаздывающая модернизация. Теории запаздывающей модернизации, которые начали создаваться еще в 60-е гг., также стали для западных социологов аппаратным средством анализа современной российской ситуации. Несмотря на содержащуюся в этих концепциях скрытую уничижительную оценку (запаздывают в развитии – значит недоразвитые), они содержат ряд существенных социологических откровений, которые должны быть учтены в практике осознанной социальной «перестройки».
Теоретики запаздывающей модернизации исходят из того, что существуют линейный прогресс и поступательность стадий развития обществ. Подобные представления о стадиальности были распространены и в советском марксизме: считалось, что первобытное общество сменяется классовым рабовладельческим, затем феодальным, буржуазным и, наконец, бесклассовым коммунистическим. Социализм является переходной фазой. Соответственно непосредственная добыча продуктов природы сменяется аграрной экономикой, а та замещается индустриальной. Такой однобокий прогрессизм, с одной стороны, игнорирует значение культурных традиций (например, часть современных экономически и социально развитых обществ не являются ни демократическими, ни гражданскими, ни коммунистическими), а с другой стороны, отражает определенную тенденцию современного социального развития (поскольку экономическая мощь «Запада» способствует политической, социоструктурной и культурной вестернизации менее состоятельных обществ). Все эти аспекты, а также выявленные социологами закономерности модернизации должны быть учтены при анализе реальных процессов системной трансформации российского общества.
Во-первых, в запаздывающей модернизации всегда есть опасность попадания общества во внешнюю зависимость. Однако Россия, которая не раз переживала подобные состояния («онемечивание», «офранцузивание», а теперь «американизацию»), обычно избегала подобных последствий благодаря высокому уровню милитаризации.
Во-вторых, модернизация общества бывает успешной тогда, когда резко растет средний слой (который не эксплуатирует и не эксплуатируется) при высокой социальной мобильности (изменении общественного положения людьми, слоями и группами). В современной России, напротив, происходит процесс существенной поляризации общества, когда, образно выражаясь, вместо фигуры добродушного толстяка с большим животом мы получаем карикатурную «фигуру» общества с крошечной головой, ссохшимся желудком и огромными вялыми ногами. Широкий слой бедных и беднейших и узкая пирамидка богатой элиты разъедают каждый со своей стороны медленно растущий слой обеспеченных. Социальная база реформ – средний класс – не является в России тем необходимым балластом, который придает развитию «переходного» общества определенность, солидность и устойчивость.
В-третьих, модернизация возможна там, где есть сильный контроль центральной власти и проявляется ее умение локализовать, блокировать, купировать социальные конфликты. Российская внутренняя политика, наоборот, строилась с учетом принципов «здорового самотека» в соответствии с парадигмой нелинейного развития. А посему субъекты центральной государственной власти сталкивались с флуктуациями управляемой среды (т.е. случайными спонтанными социальными отклонениями) и пытались нивелировать конфликты в первую очередь с национальными регионами методом раздачи «суверенитетов» (кто сколько осилит) и, конечно, с такой же сомнительной эффективностью реагировали на бифуркации (ситуации неопределенности, ветвления возможностей дальнейшего развития, взрыва множественных вариаций), что привело к «нелинейным, петлеобразным связям» вовсе не в уравнениях, а в реальной действительности отношений между федеральным центром и регионами, в первую очередь с Чечней.
В-четвертых, успешная модернизация требует создания широкой социальной опоры, мобилизации социального потенциала, а это напрямую связано с умением объяснить широким слоям населения выгодность модернизации в настоящем и в будущем. Мобилизационный эффект может достигаться: 1) апелляцией к рациональным способностям обывателя оценить возможную пользу от такого социального приобретения (католический Запад), 2) авторитетным призывом харизматического лидера (исламский Восток) или 3) использованием особой традиции национального корпоративизма (буддистский Восток).
Поскольку Россия представляет особую цивилизацию, у нас и подход к мобилизации особый: политические лидеры общества призывают массы «выбраться из болота прошлого», отказаться от неэффективных прежних принципов общественной организации, а вовсе не зовут народ «куда-то» в определенном направлении, раскрывая новые социальные горизонты и предлагая некую позитивную программу. (Из современных социологических теорий мобилизации вытекает, что это наиболее эффективный инструмент. Однако в результате своеобразного «поиска врага» оказывается, что наш общий враг – социальное прошлое, а именно там мобилизаторы должны искать позитивные образцы для заимствования, как учит теория, следовательно, и здесь образуется «дурная петля» государственной идеологии.)
В самом начале советской перестройки (1986 г.) американский социолог Т. Парсонс выделил универсалии модернизации, предсказав распад нашей социальной системы. Его вывод был таков: всякая модернизация влечет за собой всю цепочку системных изменений. Он же обосновал, что коллапс общественной системы необходим, поскольку модернизация требует принятия самостоятельных управленческих решений, а они запрещены.
Российский исследователь Н.Ф. Наумова в дополнение к этому выдвинула концепт рецидивирующей модернизации, поскольку именно в нашем обществе, часто предпринимавшем попытки реализовать «догоняющий» способ социального развития, обновление чревато рецидивами, возвратами к «старине». Это проявляется и в политической жизни, когда ностальгические волны сожаления о прошлой устойчивой жизни и критические настроения по отношению к неудобной и социально травмирующей современности сливаются и выражаются в стремлении «вернуть старый порядок», вновь войти в «ту же реку».
Еще одно замечание к теориям модернизации связано со спецификой технологического потенциала российского общества. Дело в том, что третья мировая волна модернизации, затронувшая страны Восточной Европы и Россию (первая волна – колонии, вторая – развивающиеся страны), развивалась на фоне технотронного отставания обновляющихся обществ. Однако Россия, крупнейшая и наиболее развитая часть бывшего Советского Союза (мировой сверхдержавы), обладает высокоразвитым индустриальным и технологическим потенциалом, но несмотря на трудности его воспроизводства, не догоняет целую «очередь» модернизирующихся стран, а вклинивается в ее середину, претендуя, по крайней мере, на роль государства высокого регионального значения.
Демократизация советского общества. Социологи из бывших социалистических стран также по-своему осмысливали процессы изменения социальной организации обществ советского типа. В Вене в конце 80-х гг., будучи в эмиграции, Е. Вятр, И. Зелены и другие исследователи разработали основу концепции, получившей широкий научный резонанс. По их мнению, общества советского типа (в том числе российское) имеют принципиальную возможность развиваться в одном из трех направлений: крайнего тоталитаризма, предельного авторитаризма или максимальной демократизации. Последний вариант достаточно реален, однако мощный слой этократии (партийно-государственного аппарата) под угрозой потери контроля должен рецидивировать жесткие формы правления. Следовательно, общество советского типа не может эволюционировать в направлении «гуманного, демократического социализма» (и его демократизация связана с десоветизацией).
Теории «осовременивания» российского общества в конце XX в., конечно, не описывают всех специфических проявлений этого сложного процесса (к ним мы еще будем обращаться в следующих темах), однако позволяют определенным образом осмыслить происходящее, выявить ряд противоречий и всерьез задуматься о проблемах социальной самоорганизации.
Если отвлечься от логики разнообразных авторских концепций и попытаться описать развитие российского общества терминами системного анализа, то результат будет примерно следующий. Сущность «переходного состояния» заключается в том, что относительно закрытая система становится все более открытой. Наши самодостаточные экономика, политика и идеология советского периода, которые были по-своему экспансивны, но замкнуты вовнутрь, сменяются открытыми, подражательными, комплементарными, ориентированными на интеграцию формами. Рынок, демократия и свобода совести стали де-факто «целями» и «правилами» национального развития, хотя они не вписываются в систему ценностей значительной части общества, превратно интерпретируются людьми и не соответствуют сложившимся социальным архетипам.
Разбалансированность внутренних связей системы (из-за вскрывшихся в ситуации управленческой неопределенности и ослабленного политического контроля многочисленных социальных противоречий) и существенное давление внешних факторов достаточно агрессивной, точнее, остроконкурентной среды (активно воздействующей на внутренние процессы в то время, когда российская общественная система еще сама не определила собственных границ и потому просто не в состоянии эффективно «держать оборону», обеспечивая реализацию национальных интересов и социальную безопасность общества) приводят систему в деформированное состояние.
Поэтому одним из наиболее острых вопросов российской социальной модернизации становится модернизированный спор «почвенников» и «западников»: а самостна ли наша перестройка? Не растворяемся ли мы в чужом желудочном соке, успокаивая себя целостью собственного желудка? Иначе говоря: переживаем ли мы период оздоровительной переорганизации общества и лучшего приспособления к новой мировой социальной среде или наша открытость чревата ослаблением, беззащитностью и неизбежной вынужденной зависимостью? Ответ может изменить многое в социологических, политических, да и обывательских оценках особенностей российской модернизации.
Портреты социологов

Гумплович Людвиг (1838–1909) – польско-австрийский социолог и юрист. Представитель социального дарвинизма. Предметом социологии считал социальные группы, а непрерывную и беспощадную борьбу между ними – главным фактором социальной жизни. Основа социальных процессов в целом, по Гумпловичу, – в стремлении человека к удовлетворению материальных потребностей. На заре истории вражда характеризует отношения между ордами, разделенными расово-этническими признаками. В результате порабощения одних орд другими возникает государство, при котором борьба между ордами уступает место борьбе между сословиями, классами и т.д., а также между государствами. Гумплович рассматривал общество как сверхиндивидуальную реальность. Натурализм в понимании общества тесно связан у него с фаталистической трактовкой социальных законов, фетишизацией исторической необходимости. Гумплович отрицал существование общественного прогресса, интерпретируя общественное развитие как круговорот, в котором каждое общество проходит этапы становления, расцвета и гибели.
В работе «Расовая борьба» Гумплович ввел понятие «этноцентризм», впоследствии разрабатывавшееся Самнером и вошедшее в понятийный аппарат социологии. Натурализм и вульгарный материализм, присущие концепциям Гумпловича, отвергаются в большинстве современных социологических теорий.
Основные труды: «Расовая борьба» (1883), «Основы социологии» (1899), «Социологические очерки» (1899), «Социология и политика» (1895).

Лебон Гюстав (1841–1931) – французский социолог, социальный психолог; занимался также вопросами антропологии, археологии, естествознания, Лебон выдвинул один из первых вариантов теории массового общества. С позиций аристократического элитизма выступал против идеи социального равенства, стремился доказать неравенство различных рас. Отождествляя массу с толпой, он предвещал наступление «эры масс» и связанный с этим упадок цивилизации. Лебон делил толпу на «разнородную» (уличные, парламентские собрания и т.д.) и «однородную» (секты, классы, касты). Рассматривая массу (толпу) как иррациональную разрушительную силу, он подчеркивал бессознательный и эмоциональный характер поведения индивидов в толпе, которыми в данном случае управляет закон «духовного единства толпы». По Лебону, поведение индивида в толпе радикально меняется: им овладевают ощущение непреодолимой силы, нетерпимость, утрачивается чувство ответственности. Ведущую роль в общественном развитии он отводил изменениям в идеях, внушаемым массам немногими «вожаками» посредством утверждения, повторения и заражения. Революции Лебон считал проявлением массовой истерии.
Основные труды: «Психология народов и масс» (1896), «Психология социализма» (1908), «Эволюция материи» (1912).

Тард Габриэль (1843–1904) – французский социолог, один из основоположников социальной психологии и главных представителей психологического направления в социологии. Тард сравнивал общество с мозгом, клеткой которого является мозг индивидуума. Коллективное сознание он считал функцией индивидуальных сознаний, видел в психологии ключ к пониманию социальных явлений и пытался заложить фундамент социальной или коллективной психологии (интерпсихологии), которая занимается исключительно отношениями нашего Я к другим Я их взаимными влияниями.
Тард объяснял общественную жизнь и ее процессы действием простых психических механизмов. Элементарным общественным фактом Тард считал психическое состояние индивида, вызванное влиянием другого индивида. Это состояние исследует интерментальная психология, которую Тард назвал социологией. По Тарду, первым условием общественных фактов являются изобретения – акты творчества, создающие язык, правительство, религию и т.д. Другая тенденция – стремление к подражанию (новые изобретения – новые волны подражания). Особое значение Тард придавал воздействию таких средств коммуникации, как телефон, телеграф и особенно газеты. Различая психологию индивида и психологию толпы, Тард выделял промежуточное звено – публику, которая формируется при помощи средств массовой коммуникации и обладает общим самосознанием. Концепции Тарда повлияли на теории «массового общества», иследования массовой коммуникации и распространения инноваций.
Основные труды: «Законы подражания» (1892), «Общественное мнение и толпа» (1903), «Личность и толпа» (1903), «Социальные законы» (1906).

Ковалевский Максим Максимович (1851–1916) – русский социолог, правовед. Метод социологии Ковалевского – историко-сравнительный, основанный на выделении у разных народов групп, сходных по политическим, юридическим, историческим и подобным характеристикам, рассмотрение которых позволяет выявить основные этапы развития общества в целом. Критерий выделения сходных групп Ковалевский видел во внешнем сходстве анализируемых явлений, что усложняло их классификацию и выявление причин, их породивших. Стремясь преодолеть эту трудность, Ковалевский установил главную причину изменений для каждой сферы общественной жизни: в экономике – биосоциальный фактор – рост населения, в политике – экономические сдвиги, в общественной жизни – политическая практика. Таким образом, сравнительно-исторический метод позволил сделать вывод о генетическом родстве явлений, наметить общую тенденцию развития. Анализ социальных явлений на основе их происхождения Ковалевский называл генетической социологией, с помощью которой он исследовал образование основных общественных институтов – семьи, собственности, государства. Эволюцию этих институтов определяют в основном факторы биосоциального (рост населения) и психологического порядка. Ковалевский отстаивал положение о преходящем характере частной собственности. После поражения революции 1905 г. он обратился к анализу государства, которое понимал как расширение «замиренной сферы», возникающее в результате психологической склонности людей признавать над собой власть тех, кто якобы наделен магической силой управлять природой, – выдающихся личностей. Происхождение классов Ковалевский никак не связывал с возникновением государства, считая основой социальной дифференциации рост плотности населения и возникающее на этой основе разделение труда. Наиболее ярко сущность социологической концепции Ковалевского отразилась в понятии прогресса, вне которого нет и не может быть социологии. Взгляды Ковалевского на прогресс складывались под влиянием идей о росте «замирения» как главном признаке прогресса в учении его университетского учителя Д. И. Каченовского, теории взаимности П. Прудона и социальной динамики О. Конта. Содержание прогресса Ковалевский отождествлял с расширением сферы солидарности, считая ее рост важнейшим и универсальным социальным законом. Солидарность – норма общественной жизни, а классовая борьба – отклонение от нормы. Хотя Ковалевский и признавал революцию как способ движения вперед, но считал ее «противоестественной формой», результатом ошибок правительства.
Основные труды: «Происхождение современной демократии» Т. 1–4 (М., 1895–97), «Современные социологи» (СПб., 1905), «Социология» Т. 1, 2 (СПб., 1910), «Очерк происхождения и развития семьи и собственности» (пер. с французского. М., 1939).

Зиммель Георг (1858–1918) – немецкий философ и социолог, основоположник формальной социологии. Предметом социологии Зиммель считал формы социального взаимодействия людей, сохраняющиеся при всех изменениях конкретного исторического содержания. При этом социальное односторонне понимается как совокупность межиндивидуальных отношений. В русле такого подхода Зиммель анализировал социальную дифференциацию, социальные формы (договор, конфликт, конкуренция, авторитет, подчинение и т.д.), отношения, возникающие в малых группах. В «Философии денег» Зиммель дал социально-психологический анализ роли денег в развитии различных отношений между людьми как предпосылки развития личности и индивидуальной свободы.
Социология конституировалась у Зиммеля как метод вычленения во всей совокупности социальных явлений особенного ряда факторов, так называемых форм обобществления. За выявлением этих форм следуют их упорядочение, систематизация, психологическое обоснование и описание в историческом измерении и развитии.
Основные труды: «Философия денег» (1900), «Религия» (1909), «Социальная дифференциация» (1909), «Конфликт современной культуры» (1923).

Знанецкий Флориан Витольд (1882–1958) – польско-американский философ и социолог, один из представителей гуманистического направления в социологии. Основал Польский социологический институт (1921). В работе «Польский крестьянин в Европе и Америке» (написанной совместно с У. Томасом) впервые для анализа применены понятия «личностные установки», «ценности», а также методы изучения личных документов (писем, дневников, автобиографий и т.д.). Знанецкий – один из основателей теории социального действия. Согласно Знанецкому, общество есть культурная система, состоящая из социальных, экономических, технологических и других подсистем и изучаемая совокупностью культурных наук. Социальные системы, исследуемые социологией, Знанецкий делил на четыре подсистемы: действия, отношения, личности и группы. Природа социальной системы, по Знанецкому, определяется характером социальных действий индивидов, в основе которых находятся ценности и установки. (Многие понятия и положения социологии Знанецкого были интегрированы структурным функционализмом и другими школами.)
Основные труды: «Польский крестьянин в Европе и Америке» (совместно с У. Томасом, 1918–1930);
Труды на русском языке, рекомендуемые для чтения:
Исходные данные социологии // Американская социологическая мысль. М., 1996. Методологические заметки (совместно с У. Томасом) // Там же.

Сорокин Питерим Александрович (1889–1968) – русско-американский социолог. Лидер правого крыла партии эсеров. В 1922 г. выслан из СССР (с 1923 г. в США). В основе идеалистической концепции Сорокина – идея о приоритете сверхорганической системы ценностей, значений, «чистых культурных систем», носителями которых являются индивиды и институты. Исторический процесс, по Сорокину, есть цикличная флуктуация типов культуры, каждый из которых – специфическая целостность и имеет в основе несколько главных посылок (представление о природе реальности, методах ее познания). Сорокин выделяет три основных типа культуры: чувственный (sensate) – в нем преобладает непосредственно чувственное восприятие действительности; идеациональный (ideational), в котором преобладает рациональное мышление; идеалистический (idealistic) – здесь господствует интуитивный вид познания. Каждая система «истин» воплощается в праве, искусстве, философии, науке, религии и структуре общественных отношений, радикальное преобразование и смены которых происходят в результате войн, революций, кризисов. Кризис современной «чувственной» культуры Сорокин связывал с развитием материализма и науки и выход из него видел в будущей победе религиозной «идеалистической» культуры. Сорокин один из основателей (родоначальников) теорий социальной мобильности и социальной стратификации. Развитое Сорокиным учение об «интегральной» социологии (охватывающей все социологические аспекты культуры) оказало значительное влияние на современную социологию.
Основные труды: «Преступление и кара, подвиг и награда» (1914), «Проблемы социального равенства» (1917).
Труды на русском языке, рекомендуемые для чтения:
Система социологии. В 2 т. М., 1993.
Человек. Цивилизация. Общество. М., 1992.
Основные черты русской нации // О России и русской философской культуре. М., 1990.
Общие черты и различия между Россией и США // Социологические исследования. 1993. № 8.

Луман Никлас (р. 1927) – немецкий социолог-теоретик, ведущий представитель функционального анализа и системной теории в социологии, теоретик права.
Ранние работы Лумана посвящены обоснованию программы «радикализованного функционализма». В центр исследования Луман ставит отношения системы с окружающей средой, а функционально эквивалентные способы решения возникающих при этом проблем получают общую точку отсчета: различие в комплексности (сложности) между системой и средой. Редукция комплексности совершается системой в трех измерениях (сообразно тому, как выступает для нее в качестве проблемы комплексность мира): предметном, временном и социальном. Однако, по Луману, это ведет не к снижению, а к повышению комплексности (из-за усложнения воздействия системы на окружающий мир). В 70-е гг. Луман сосредоточивает усилия на разработке теории общества, которое рассматривается им как условие возможности взаимодействия многочисленных социальных систем. Трудности увязки воедино разных положений теории разрешаются Луманом за счет выделения и разведения в качестве взаимонезависимых трех «супертеорий»: системной, эволюционной и теории символически генерализованных средств коммуникации.
Труды на русском языке, рекомендуемые для чтения:
Понятие общества // Проблемы теоретической социологии. СПб., 1994. Почему необходима «системная теория»? // Там же.

Бурдье Пьер (р. 1930) – французский социолог. Социология Бурдье сформировалась под влиянием К. Маркса, М. Вебера. Основными понятиями социологической теории Бурдье являются: поле, habitus, «символическое насилие», «незнание». По Бурдье, общество – это совокупность отношений, складывающихся в различные поля, каждое из которых имеет специфические типы власти. Habitus – это структуированное социальное отношение; habitus, структуируя восприятие, мышление и поведение, воспроизводит социально-культурные правила, «стили жизни» разных социальных групп. «Символическое насилие» – необходимая функция власти (власть осуществляет «символическое насилие», навязывая свою систему значений и иерархию ценностей). Легитимность власти предполагает «незнание», бессознательное принятие людьми господствующих ценностей и установок. (Согласно Бурдье, «незнание» есть искаженное и мистифицированное знание.) «Структурная мистификация» включает в себя механизмы мистификации, не осознающиеся самими субъектами, поэтому свобода субъекта, полагает Бурдье, иллюзорна. Система категорий Бурдье должна объяснять воспроизводство оппозиции господство – подчинение в обществе. Бурдье приходит к выводу о классовом характере культуры, искусства и образования. Согласно Бурдье, классы различаются не только положением в системе экономических отношений, но и наделены собственным «стилем жизни», выражающим форму их приспособления к социальной структуре, означающего у Бурдье борьбу различных классов за власть. Господствующий класс состоит из ряда групп, представляющих экономические, политические, религиозные культуры, «капитал», стремящихся мобилизовать поле власти в собственных интересах.
Труды на русском языке, рекомендуемые для чтения:
Начала. М., 1994. Социология политики. М., 1993.

Вопросы для самоподготовки

1. Что такое человек как «общественное существо»?
2. Особенности человека, способствующие социализации и возникновению сообществ.
3. Какие теории происхождения общества Вы знаете? Чем они различаются?
4. Чем отличаются традиционные общества от современных?
5. В чем состоит деперсонификация социальных отношений в общностях современного типа?
6. Каковы основные критерии выделения общности?
7. Что такое социальная идентификация? Чем различаются идентификация и самоидентификация, индивидуальная и групповая социальная идентификация?
8. Расскажите о номинальных и реальных социальных группах.
9. Назовите основной критерий зрелости социальной общности.
10. Раскройте понятие «социальный субъект».
11. Каковы особенности поведения общностей?
12. Дайте определение социальной маргинальности.
13. В чем заключается социальная мобилизация? Какими способами она достигается?
14. Дайте определение «социальной элиты». Какие бывают элиты? Каковы механизмы их видоизменения?
15. Чем различаются массы и толпы?
16. Что движет людьми при объединении в общность? Какие на этот счет есть социологические теории?
Литература

Андреев А. Этническая революция и реконструкция постсоветского пространства // Общественные науки и современность. 1996. № 1. С. 105–114.
Арато А. Концепция гражданского общества: восхождение, упадок и воссоздание – и направления для дальнейших исследований // Политические исследования. 1995. № 3.
Атоян А.М. Социальная маргиналистика // Политические исследования. 1993. № 6.
Ахиезер А.С. Социально-культурные проблемы развития России. М., 1992.
Бхаскар Р. Общества // Социологос. М., 1991.
Батунский М.А. Православие, ислам и проблемы модернизации в России на рубеже XIX–XX веков // Общественные науки и современность. 1996. № 2. С. 81–90.
Беккер Д. В обществе – об обществе // Социологос, М., 1991.
Белл Д. Постиндустриальное общество // Америка. 1977. № 9.
Бородин Е.Т. Современная социология общества в контексте истории // Социально-политический журнал. 1992. № 1.
Бредли Дж. Общественные организации и развитие гражданского общества в дореволюционной России // Общественные науки и современность. 1994. № 5.
Бюрократия и общество. М., 1991.
Вайдкун П. Трудовое общество движется к своему концу: Современная мировая религия в тупике // Общественные науки. РЖ «Социология». Сер. 11. 1992. № 2. С. 54–58.
Валлерштайн И. Капиталистическая цивилизация // РЖ «Социология». 1993. № 3–4.
Винер Н. Кибернетика и общество. М., 1958.
Витаньи И. Общество, культура, социология. М., 1984.
Вишневский О. На полпути к городскому обществу // Человек. 1992. № 1.
Гелбрейн Д. Экономика и цели общества. М., 1978.
Гелбрейт Д. Новое индустриальное общество. М., 1969.
Громов Л. Что же определяет общественное саморазвитие? // Мировая экономика и международные отношения. 1993. № 10. С. 134–137.
Дмитриев А.В., Степанов Е.И., Чумиков А.Н. Российский социум в 1995 году: конфликтологическая экспертиза // Социологические исследования. 1996. № 1. С. 6–24.
Дряхлов Н.И. Традиции и модернизация в современной России // Социологические исследования. 1992. № 10.
Зарубина Н.Н. Самобытный вариант модернизации // Социологические исследования.
1995. № 3.
Зимин А. И. Европоцентризм и русское национальное самосознание // Социологические исследования. 1996. № 2. С. 55–62.
Зиммель Г. Экскурс по проблеме: как возможно общество? // Вопросы социологии. 1993. Т. 2. № 3. С 16-26.
Иванов В.Н. Реформы и будущее России // Социологические исследования. 1996. № 3. С. 21-27.
Капусткина Е.В. Социальные реформы в России: история, современное состояние, перспективы // Социально-политический журнал. 1995. № 1.
Кистяковский Б.А. Общество и индивид // Социологические исследования. 1996. № 2. С. 103-114.
Козлова Н.Н. Будем ли мы жить во «всемирной деревне»? // Будем ли мы жить во «всемирной деревне»? М., 1994.
Коллингвуд Р. Дж. Новый Левиафан, или человек, общество, цивилизация и варварство // Социологические исследования. 1991. № 11. С. 97–114.
Красильщиков В. Ориентиры грядущего? Постиндустриальное общество и парадоксы истории // Общественные науки и современность. 1993. № 2.
Крозье М. Основные тенденции современных сложных обществ // Социально-политический журнал. 1992. № 6–7.
Лапин Н.И. Модернизация базовых ценностей россиян // Социологические исследования. 1996. № 5. С. 3–23.
Лейн Д. Перемены в России: рост политической элиты // Социологические исследования. 1996. №4. С. 30-39.
Лоббизм в России // Социологические исследования. 1996. № 3. С. 54–63.
Лоббизм в России: этапы большого пути // Социологические исследования. 1996. № 4. С. 3-11.
Луман Н. Понятие общества // Проблемы теоретической социологии. СПб., 1994. С. 25-42.
Луман Н. Тавтология и парадокс в самоописаниях современного общества // Социологос. М., 1991.
Лурье С. Культурно-психологические факторы распада крестьянской общины // Человек. 1992. № 4.
Манхейм К. Человек и общество в век преобразования. М., 1991.
Модернизация в России и конфликт ценностей. М., 1994.
Моисеев Н.Н. О механизмах самоорганизации общества и месте Разума в его развитии // Социально-политический журнал. 1993. № 8.
Моисеев Н.Н. Информационное общество: возможности и реальность // Политические исследования. 1993. № 3.
Мосс М. Общества. Обмен. Личность: Труды по социальной антропологии / Пер. с фр. М.: «Восточная лит.» РАН, 1996. 360 с.
Нэсбитт Дж., Эбурдин П. Что нас ждет в 90-е годы. Мегатенденции: Год 2000. М., 1992.
Общество в процессе преобразований: Проблемы и тенденции (Сводный реферат) // Общественные науки. РЖ «Социология». Сер.11. 1992. № 2. С. 128–138.
Общество частных лиц (за «круглым столом» обсуждаются проблемы защиты прав граждан) // Человек. 1994. № 2.
Осипов Г.В. О концепции и стратегии социального развития России // Социально-политический журнал. 1993. № 8.
Павленко Ю.В. Раннеклассовые общества: генезис и пути развития. Киев, 1989.
Парсонс Т. Понятие общества: Компоненты и их взаимоотношения // РЖ «Социология». 1993. № 3–4.
Перегудов С.П. Гражданское общество: «трехчленная» или «одночленная» модель // Политические исследования. 1995. № 3.
Пивоваров Ю.А. Мировая урбанизация и Россия на пороге XXI века // Общественные науки и современность. 1996. № 3. С. 12–22.
Прохоров Б. Общество и общественное здоровье // Человек. 1993. № 5.
Ракитов А. И. Будущее России: социально-технологическая модель // Общественные науки и современность. 1996. № 2. С. 5–11.
Ратковский Е. Церковь, государство, гражданское общество // Мировая экономика и международные отношения. 1994. № 4.
Ратковский Е. Эволюция восточных обществ: синтез традиционного и современного. М., 1984.
Риск исторического выбора в России // Вопросы философии. 1994. № 5. С. 3–26.
Рисмен Д. Некоторые типы характера и общество // Социологические исследования. 1993.
№5, №7. С. 144-151.
Романенко С.M. О методике исследования российского общества // Социологические исследования. 1995. № 1. С. 127–131.
Российский социум в 1994 году: конфликтологическая экспертиза // Социологические исследования. 1995. № 2.
Рукавишников В.О. Социологические аспекты модернизации России и других посткоммунистических обществ // Социологические исследования. 1995. № 1. С. 34–46.
Рукавишников В.О. Социология переходного периода (закономерности и динамика изменений социальной структуры и массовой психологии в посткоммунистической России и восточноевропейских странах) // Социологические исследования. 1994. № 6. С. 25-31.
Серебрянников В., Хлопьев А. Социальная безопасность России. М., 1996.
Соколов В.М. Нравственные коллизии современного российского общества // Социологические исследования. 1993. № 9.
Сорокин П.А. Учение о строении общества // Сорокин П. Общедоступный учебник социологии. Статьи разных лет. М., 1994. С. 16–69.
Сорокин П. Человек и общество в условиях бедствия (фрагменты книги) // Вопросы социологии. 1993. № 3. С. 53–59.
Сорокин П.А. Человек. Цивилизации. Общество. М., 1992.
Сорокин П.А. Современное состояние России // Политологические исследования. 1991. № 3. С. 168-171.
Социальная маргинальность: Характеристика основных концепций и подходов в современной социологии (Обзор) // Общественные науки. РЖ «Социология». Сер. 11. 1992. № 2. С. 70-83.
Социальные реформы в России: история, современное состояние и перспективы. СПб., 1995.
Спенсер Г. Общество как организм // Зомбарт В. Социология. Л., 1926.
Стариков Е.Н. Маргинал и маргинальность в советском обществе // Рабочий класс и современный мир. 1989. № 4. С. 142–155.
Туров И.С. Общество как социальная система // Социально-политический журнал. 1994. № 7-8.
Уоллерстейн И. Общественное развитие или развитие мировой системы? // Вопросы социологии. 1992. № 1. С. 77–88.
Фарж А. Маргиналы // Опыт словаря нового мышления. М., 1989.
Фахтуллин Н.С. Малая социальная группа как форма общественного развития. Казань, 1989.
Франк С.Л. Духовные основы общества // Русское зарубежье. Л., 1991.
Человек и общество: Основы современной цивилизации: Хрестоматия. М., 1992.
Шелл Дж.« Среда и общество», или «Инвайроментальная социология»? // Социологические исследования. 1992. № 12.
Шилз Э. Общество и общества: макросоциологический подход // Американская социология. М.,1972.
Эрлих А.Р. Современные мировые системы в анализе Птохана Галтунга // Социально-политический журнал. 1992. № 2–3.
Ядов В.А. Россия в мировом пространстве // Социологические исследования. 1996. № 3. С. 27-31.
Ядов В.А. Символические и примордиальные солидарности (социальные идентификации личности) в условиях быстрых социальных перемен // Проблемы теоретической социологии. СПб., 1994.
Яковлев И.П. Системно-циклический подход в исследованиях российского общества // Проблемы теоретической социологии. СПб., 1994. С. 142–151.
Яковлев И.П. Системно-динамические особенности российского общества // Социально-политический журнал. 1993. № 5–6.
Приложение. Практикум по составлению социоматрицы

Чтобы составить простейшую социоматрицу студенческой группы и выявить лидеров («звезд», центры притяжения) и аутсайдеров (тех, кто слабо включен в структуру социальных связей группы), следует провести специальное анонимное анкетирование (респонденты не должны указывать свою фамилию).
В анкету можно включить только три открытых вопроса:
С кем бы ты хотел сидеть рядом на контрольной? (указать одну или несколько фамилий: вписать или поставить крестик в заранее приготовленном списке).
Кого бы из членов группы ты хотел в первую очередь встретить на вечеринке (пригласить в компанию)?
Кого бы из однокашников ты попросил помочь тебе в критической жизненной ситуации?
Суммирование результатов выборов показывает, кто чаще оказывается в центре притяжения и в какой ситуации: деловой, досуговой, кризисной. Выявляется структура лидеров, групп «поддержки» и аутсайдеров, которых не выбирает никто.
Участвуя в таком анкетировании, можно освоить его технику. Проводить его можно либо в незнакомой группе, либо среди товарищей, друзей или родственников, но в любом случае по этическим мотивам выявленную структуру разглашать не принято (аутсайдеры, которые подозревают реальное положение дел, могут совсем расстроиться, а лидеры, которые тоже чувствуют эмоциональное притяжение, могут чуть-чуть зазнаться).
ТЕМА 4 Производство социальной структуры



Строение общества – ключ к пониманию его устройства. А хранители тайн неохотно расстаются со своими ключами. Поэтому любители секретных карт и информационных кладов редко получают «откровения» социальной природы, чаще их кропотливый труд приносит лишь отдельные крупицы драгоценного знания, которые не очень складываются в целостную картину. По доставшимся «осколкам» профессионалы и «стихийные» социологи судят об обществе, его структуре и культуре, строят догадки о развитии социальных событий, концептуализируют представления об организации их общественного мира.
Как мы определили выше, различные взгляды социологов на общество влияют и на определения социальной структуры: «общество людей» позволяет выявить структуру «действующих групп», «общество отношений» – структуру «статусной диспозиции», а «общество культуры» – структуру «символической коммуникации», этой матрицы социальных позиций и статусных траекторий. Таким образом, социальная структура может быть представлена в трех различных ракурсах и обрести «объем».



Организация «отношений» и «поведения»

Что такое «социальная структура»? На первый взгляд, ответ на этот вопрос кажется совершенно очевидным. Конечно, это упорядоченные в одно целое отдельные части общества, это строение, а точнее (в динамической трактовке), внутреннее устройство, основа социальной организации. Структура – это каркас всей системы, и социологи, как палеонтологи, могут сделать точные выводы о функциях, особенностях воспроизводства и перспективах развития общества по его «скелету»... Но на деле все происходит не так: живое общество оказывается в наличии, и его, фигурально выражаясь, надо «разобрать по винтикам», чтобы определить внутреннюю структуру и способ организации множества разнородных элементов в единую сложную систему. Зачем? Чтобы понять, как оно «работает» и что может произойти с различными частями «агрегата» в дальнейшем. Это очень интересно и крайне практично, особенно для будущих «конструкторов» (идеологов) и «водителей» (правителей).
Если представить себе общество как самостоятельный организм (в духе классических социологических традиций), то отдельный человек, кем бы он ни был, предстанет перед нами в образе одной-единственной клетки. И даже если эта клетка – «нервная», трудно предположить, что она будет хорошо информирована о состоянии всего организма или сможет оказывать непосредственное влияние на его активность. Этот образ помогает осознать, в сколь сложной ситуации оказывается социолог, пытающийся научно определить, из чего состоит, как построен и действует общественный организм. Однако исследователи – народ самоотверженный, и они постепенно обнаруживают конфигурации основных функциональных органов общественной системы (социальные институты) и изучают особенности тканей общественного организма (социальных страт). Как правило, до исследования иннервации (механизмов социокультурного обмена) дело не доходит, и этот вопрос можно вынести в курс «продвинутого» факультативного изучения.
Итак, есть по крайней мере две общепризнанные парадигмы (принципиальных способа) рассмотрения социальной структуры: 1) теории социальных институтов и 2) теории социального неравенства.
Социальные институты Э. Дюркгейм образно определял как «фабрики воспроизводства» социальных отношений и связей, т.е. под институтами в общем подразумеваются определенные типы отношений между людьми, которые постоянно востребованы обществом и поэтому возрождаются вновь и вновь. Примерами воспроизводства таких неистребимых связей являются церковь, государство, собственность, семья и др.
Социальные институты определяют общество в целом, они деперсонифицированы, безличны. Когда социальная структура общества мыслится как институциональная структура, исследователь не может не стоять на эволюционистских методологических позициях, поскольку считается, что каждый институт выполняет общественно значимую функцию, которую из целостной взаимосвязанной системы (как слово из песни) не выкинешь.
Социальное неравенство характеризует не столько функциональные сферы общества и их организацию, сколько соотносительное положение отдельных личностей и социальных групп. Сам по себе такой подход к выделению социальной структуры предполагает сравнение, оценку, конкретизацию и персонификацию субъектов, вследствие чего теории социального неравенства зачастую не лишены идеологической предвзятости, ценностных предпочтений и конфликтологических трактовок авторов.
Однако социальная структура как система общественного неравенства не всегда представляется конфликтогенной. Например, марксистская, классовая, теория социального неравенства выдвигает на первое место противоречия между основными слоями общества, а стратификационные теории, напротив, описывают ситуацию вполне в духе эволюционизма – как распределение устойчивых позиций, соответствующих потенциалу и общественному вкладу конкретных людей и групп.
Структура неравенства отражает общественную диспозицию, в которой разные субъекты занимают определенные (по отношению к другим субъектам) положения. Если эти конкретные групповые или индивидуальные позиции признаны членами общества и в общественном мнении им приписана некая значимость (соответственно, и ценность), они становятся статусными. Т. Парсонс, например, так и представлял себе социальную структуру – как систему статусов в данном обществе.
Институциональная структура

Когда мы говорим о системе общественных институтов, то представляем социальное строение как комплекс взаимосвязанных функциональных сфер, в котором большие группы людей подразделены на коллективы, выполняющие важные для развития общества задачи. Своей деятельностью они постоянно культивируют (взращивают, восстанавливают, подпитывают, поддерживают, развивают) ткань общественных отношений, характер социальной организации, возможности воспроизводства.
Для того чтобы возник и развился такой структурный элемент общества, как социальный институт, нужны особые условия:
1) в обществе должна возникнуть и распространиться некая потребность, которая, будучи осознанной многими членами общества (как общесоциальная, или социумная), становится главной предпосылкой становления нового института;
2) должны быть в наличии операциональные средства удовлетворения этой потребности, т.е. сложившаяся система необходимых для общества функций, действий, операций, частных целей, реализующих новую потребность;
3) чтобы институт мог реально выполнять свою миссию, он наделяется необходимыми ресурсами (материальными, финансовыми, трудовыми, организационными), которые общество должно стабильно пополнять;
4) для обеспечения самовоспроизводства института необходима и особая культурная среда, т.е. должна сформироваться присущая только ему субкультура (особая система знаков, действий, правил поведения, которые отличают людей, принадлежащих этому институту).
В каждом социальном институте есть своя система ценностей и нормативной регуляции, которая определяет, для чего он существует, что там достойно и недостойно, как действовать в этой конкретной системе отношений. Например, на переговорах следует вести себя чопорно, а на карнавале – раскованно.
Поскольку институты – это взаимосвязанные системы упорядоченных социальных связей, благодаря которым поведение каждого отдельного члена общества становится достаточно предсказуемым по своим ориентациям и формам проявления, социологи рассматривают институциональную структуру общества с особой тщательностью, представляя ее как своеобразный многомерный лабиринт, где действия и перемещения социальных субъектов осуществляются только согласно определенным правилам ролевого соответствия.
В этой запутанной системе организованных социальных пространств люди сталкиваются с определенными предписаниями и, образно говоря, им трудно «подниматься по лестнице в роликовых коньках» или «танцевать вальсы в триконях» (шипованных альпинистских ботинках). Иными словами, несмотря на желающих обращаться с женами и детьми, как с младшими по воинскому званию или заводить романы с начальниками по службе, институциональные правила (т.е. обычаи современной семьи или служебной иерархии) могут существенно препятствовать развитию подобной практики и направлять конкретное поведение в обычное (привычное, должное, общепринятое) русло.
Однако примеры семейного авторитаризма или служебных романов (а также практика бюрократизма, коррупции, наркопотребления, проституции и т.д., и т.п.) доказывают, что институционализация социальных отношений, обеспечивающих удовлетворение общесоциальных потребностей, не происходит «по нотам» теории, а полна оригинальных частностей, отклонений, сиюминутной специфики.
С одной стороны, в процессе институционализации возникают расхождения между интересами всего сообщества (в удовлетворении некой потребности: в потреблении, общении, защите, воспроизводстве и др.) и интересами конкретных функциональных субъектов, реализующих эту потребность для общества (которые могут быть настроены не альтруистично, а весьма меркантильно и «под шум волны», т.е. под видом решения одних задач, осуществлять несколько другие). Например, в советской системе образования, которая имела множество разнообразных преимуществ, одним из недостатков была повышенная идеологизация в содержании гуманитарных курсов, т.е. социальный институт, решающий задачу профессиональной подготовки, на самом деле осуществлял и иную практическую цель – политической ориентации.
С другой стороны, потребность может носить массовый характер, но по разным причинам (в основном культурной легитимации) не быть признанной как общественно значимая. В результате развиваются «подпольные институты» – не принятые, официально игнорируемые, не наделяемые специальными ресурсами, но формирующие свою субкультуру, выполняющие определенные функции и стандартные операции, находящие пути материального обеспечения своей деятельности. Отношения подобного рода воспроизводятся в скрытой (латентной) социальной форме. Они долгое время могут быть не признаны ценными (социально значимыми) в рамках доминирующего культурного стандарта. Однако на определенных этапах развития общества, особенно в критические моменты, скрыто живущие отношения «возрождаются» и институционализируются (т.е. признаются обществом, становятся легальными и легитимными).
Р. Мертон, например, различал явные и латентные функции социальных институтов, которые представляют собой не только характеристики социальной структуры общества, но и индикаторы его общей стабильности.
Явные функции социальных институтов записаны в уставах, формально заявлены, приняты сообществом причастных людей, декларированы. Поскольку явные функции всегда оглашены и в каждом обществе этому сопутствует довольно строгая традиция или процедура (от помазания на царство или президентской клятвы до конституционных записей и принятия специальных сводов правил или законов: об образовании, здравоохранении, прокуратуре, социальном обеспечении и т.п.), они оказываются более формализованными и подконтрольными обществу. Поэтому население то и дело спрашивает у субъектов современного государства: «А куда идут наши налоги?» и «Почему не выполнены предвыборные обещания?» При этом оно никогда не удовлетворяется ответом и продолжает «терпеливо возмущаться» – перевыбирать, бойкотировать, уклоняться.
Латентные функции институтов – те, которые осуществляются на самом деле. Иногда они вполне тождественны заявочным функциям, но обычно между формальной и реальной деятельностью институтов существует лаг (расхождение, разница), небольшой или же очень глубокий. В последнем случае социологи говорят о потенциальной нестабильности общества, в котором формальная и реальная структуры существенно различаются.
Возникающий двойной социальный стандарт отношений, поведения, оценки, способов разрешения противоречий создает условия для широкой вариативности поведения и конфликта «долженствовании»: законодательных и жизненных. Россияне старой и новой формации в этом плане принадлежат к принципиально сходным социально-поведенческим культурам, поскольку значительная разница между явными и латентными, официальными и реальными функциями социальных институтов обусловливает сходные проблемы в установлении нормативных стандартов. Однако непредвзятый социологический анализ позволяет предположить, что в аналогичной ситуации становление «правового государства» и развитие соответствующего типа «правосознания» маловероятны, так как не отвечают амбивалентной (неопределенной, многозначной) структуре функций социальных институтов.
Состояние институтов является индикатором (значимым показателем) социальной стабильности всей общественной системы: общество стабильно тогда, когда функции институтов понятны, очевидны, неизменны (табл. 6).

В обществах переходного типа, которые претерпевают системный кризис (изменяются их структура и организация), происходит изменение общественных потребностей, что требует изменения структуры социальных институтов и наделения существующих ранее несвойственными им функциями. В современном российском обществе прежние потребности как бы меняют «знак» – раньше институты реализовывали общественные, коллективные функции защиты, а теперь от них требуют защиты интересов индивида (отсюда результирует относительно более высокая состоятельность церкви). Все это придает дополнительную нестабильность и амбивалентность (нечеткость, многозначность) институциональным функциям.
Исследователи социальных институтов всегда уделяли этим процессам повышенное внимание, поскольку именно нормативные (институциональные) требования делают поведение отдельных людей и организованных групп предсказуемым и «предначертанным», соответствующим общественным ожиданиям. Поэтому загадки всякого рода «институциональных отклонений» связаны с сущностью проблем социальной структуры и функционального устройства общества, и социология должна потрудиться и рассекретить их в первую очередь. Великий «системщик» Т. Парсонс пишет об этом так:
Для нас социологическая теория есть тот аспект теории социальных систем, который занимается явлениями институционализации образцов ценностной ориентации в социальной системе, условиями этой институционализации и изменениями в образцах, условиями подчинения им и отклонения от какой-либо совокупности таких образцов, а также мотивационными процессами, поскольку они содержатся во всем этом.*
* Parsons Т. The Social System. N.Y.: Free Press, 1951. P. 552.

Парсонс считал, что ценности, образцы поведения, которые постепенно превращаются в институциональные нормы, направляют не только поведение, но и социальные ориентации людей, а процедура изменения «правил» (как действовать, чего желать, к чему стремиться) тоже происходит по определенным правилам развития социальных систем.
Институционализация – это процесс, когда некая общественная потребность начинает осознаваться как общесоциальная, а не частная, и для ее реализации в обществе устанавливаются особые нормы поведения, готовятся кадры, выделяются ресурсы.
Известный социальный исследователь Г. Ленски определил ряд ключевых социальных потребностей, которые порождают процессы институционализации:
1) потребность в коммуникации (язык, образование, связь, транспорт);
2) потребность в производстве продуктов и услуг;
3) потребность в распределении благ (и привилегий);
4) потребность в безопасности граждан, защите их жизни и благополучия;
5) потребность в поддержании системы неравенства (размещении общественных групп по позициям, статусам в зависимости от разных критериев);
6) потребность в социальном контроле за поведением членов общества (религия, мораль, право, пенитенциарная система).
Современное общество характеризуется разрастанием и усложнением системы институтов. С одной стороны, одна и та же базовая потребность может порождать существование полдюжины специальных институтов, с другой стороны, каждый институциональный комплекс, например семья, реализует целую гамму базовых потребностей: и в коммуникации, и в производстве услуг, и в распределении благ, в индивидуальной и коллективной защите, в поддержании порядка и контроля.
Социальная стратификация и мобильность

Социальное неравенство в обществе чаще всего понимается как стратификация – распределение общественных групп в иерархически упорядоченном ранге (по возрастанию или убыванию какого-либо признака).
Термин «социальная стратификация» ввел в научный оборот наш бывший соотечественник, а затем известный американский социолог П. Сорокин, который заимствовал это понятие из геологии. Стратификация обязательно подчеркивает упорядочение социальных слоев и имеет русский понятийный аналог – расслоение по какому-то критерию (богатство, власть, престиж и т.д.).
Теории социального неравенства подразделяются на два принципиальных направления: функционалистское и конфликтологическое (марксистское).
Функционализм, в традициях Э. Дюркгейма, выводит социальное неравенство из разделения труда: механического (природного, половозрастного) и органического (возникающего вследствие обучения и профессиональной специализации).
Поскольку стратификация рассматривается как продукт разделения труда, функционалисты считают, что социальное неравенство определяется в первую очередь значимостью и престижем функций, выполняемых для общества.
Если под этим углом зрения проанализировать стабильные общества современного типа, этот вывод окажется подтвержденным в высокой степени. Действительно, профессия стала определяющим критерием социального расслоения и профессиональный статус отдельного человека или социальной группы тесно связан с такими основаниями стратификации, как доходы (собственность), власть (положение в системе управления) и престиж (признание социальной значимости этой работы). Поэтому образование рассматривается как источник приращения социального капитала личности, возможность получить хорошую профессию, обеспечить более высокий уровень жизни, обрести новый статус.
В марксизме основное внимание уделяется проблемам классового неравенства и эксплуатации. Соответствующим образом в конфликтологических теориях обычно подчеркивается доминирующая роль в системе социального воспроизводства дифференцирующих (подразделяющих общество на группы и слои) отношений собственности и власти. Эта логика описания неравенства хорошо применима к динамичным транзитивным обществам, переживающим революции и реформы, поскольку передел социальной структуры и изменение общих «правил игры» всегда связаны с институтами власти – собственности. От того, кому достается контроль над значимыми общественными ресурсами и на каких условиях, зависят характер формирования элит и характер перелива социального капитала (принудительный или трастовый, эксплуататорский или эквивалентный).
В живом, динамичном обществе всегда есть внутреннее движение, поскольку отдельные люди и образуемые ими общности, как правило, стремятся занять более высокое социальное положение. Это внутреннее движение, изменяющее индивидуальные или статусные (априорные, институциональные) позиции, называют социальной мобильностью.
Социальная мобильность является самостоятельным показателем «прогресса» общества. Первый показатель, как мы уже знаем, – это усложнение социальной системы, ее структуры и организации. Второй – повышение внутренней мобильности общества, причем не столько реальных социальных перемещений, сколько стабильных возможностей их осуществить. Иначе говоря, в той мере, в какой развита сеть каналов для социальных перемещений людей и образования новых социальных групп, мы можем говорить о продвинутости общества к современному состоянию, при котором социум в большей степени поощряет развитие человека и его индивидуальности.
П. Сорокин, один из крупнейших теоретиков социальной стратификации, отмечал, что там, где есть мощная вертикальная мобильность, есть жизнь и движение. Затухание мобильности порождает застой.
Он же различил вертикальную (возвышающуюся и падающую) мобильность, связанную с переходом из одного слоя в другой, и горизонтальную, при которой перемещения происходят внутри одного слоя, а статус и престиж позиции не меняются.
Индивидуальная социальная мобильность связана с переходами индивидов из одной общности в другую, а групповая социальная мобильность осуществляется тогда, когда в обществе меняются сами критерии стратификации. Так, еще недавно в России (точнее, в СССР) для реализации легальной социальной карьеры нужно было вступить в коммунистическую партию, а теперь, чтобы получить необходимые стартовые возможности повышения своего статуса, первым делом надо разбогатеть.
В свою очередь, когда после царского устанавливался советский общественный строй, гимном революционеров был «Интернационал», в котором звучали строки: «Мы наш, мы новый мир построим! Кто был ничем, тот станет всем!» Разрушители старого мира осознавали и свое стремление к групповой – классовой – мобильности, и необходимость изменения правил социального продвижения и воспроизводства социальной структуры.
Однако, как следует из стратификационной теории Сорокина, групповая мобильность может развиваться не только вследствие революций, но и путем реформ.
Изучение социальной диспозиции

Пытаясь выяснить нечто о строении и социальной организации общества, мы опираемся на факты самых разных проявлений и подвергаем их концептуализации, систематизации, теоретической интерпретации. Поскольку общественная трансформация в России предоставляет огромные массивы прямых и косвенных свидетельств о состоянии общественных процессов, встает проблема применения подходящих технологических и интеллектуальных «фильтров». В этом информационном обвале приходится действовать методом самоограничения, либо:
• сегментируя и последовательно обрабатывая имеющиеся сведения «тематически», чтобы в конце скоррелировать, обобщить и получить целостную картину;
• выбирая наиболее репрезентативный (представительный) срез развития общественных процессов и генерализуя полученные при его анализе выводы;
• используя априорные логические модели аналогового или выводного гипотетического характера для последующей верификации (проверки) на прикладном материале.
Рассмотрение разных теоретических подходов к анализу социальной стратификации в современной России, выявление их эвристического потенциала и ограничений в применении к новому (системно нестабильному) объекту позволяют ограничить количество изучаемых аспектов. В первую очередь необходимо сосредоточиться на трех обзорных точках:
1) на экономическом содержании социального расслоения, поскольку оно отражает наиболее фундаментальные основания дифференциации современных обществ;
2) на властных критериях переструктурации, так как социальная культура и организация российского общества много веков носит рецидивирующе-редистрибутивный характер, а управление, подчинение и контроль играют большую роль в поддержании стабильности социальной системы;
3) на символическом оформлении поляризации общества как наиболее универсальном и обобщенном механизме социальной маркировки самых разных человеческих общностей, их взаимоотношений, ожиданий, притязаний, занимаемых позиций.
Опосредованный характер социальных взаимодействий в современном обществе предопределяет закрепление соответствующих форм символики, которые достаточно строго соответствуют устойчивым элементам социальной структуры. Новая символическая разметка социального пространства с переходом к рыночным «правилам игры» актуализирует заявочный, демонстративный, имитационный комплексы идентификации на фоне маргинальных состояний, вызывающих символическую гипериндикацию.
Социальное положение как конструкт описания динамичной социальной структуры, неравенство как общий принцип расслоения, аскриптивные и достигательные доминанты изменения социального положения, признаки расслоения и закрепления социальной диспозиции, рассмотренные в марксовой (классовой) и веберианской (стратификационностатусной) теоретической перспективе, ориентируют в оценке возможностей описания и трудностей объяснения процессов конституирования новой общественной структуры в России.
Количественный и качественный анализ. Несмотря на признание общей неопределенности и множественности форм и критериев социальной стратификации, большинство исследователей стремится сформулировать как можно более четкие и достоверные представления о социальной структуре.
Статистические интерпретации общественного расслоения в основном строятся на дифференцированной экономической оценке, в первую очередь на анализе доходов. Исследования Статкомитета СНГ, ЦЭНИИ Минэкономики РФ, Института социологии РАН, ВЦИОМ и др. выявляют обогащение наиболее обеспеченных, ежегодный рост децильных коэффициентов, падение жизненного уровня большинства населения в 90-х гг. Структурный профиль российского населения по доходам с небольшими процентными колебаниями представлен беднейшей группой (35% ниже прожиточного минимума), малообеспеченной (30% тратящих доходы преимущественно на питание), среднеобеспеченной (25% активного населения, обеспечивающих питание за счет трети своих доходов), обеспеченной (10%) и богатой (5%).
Эти тенденции аналогичны выявленным Р. Форд* при анализе стратификационной системы индустриальных обществ на примере США.
* См.: Ford R. Introduction to Industrial Sociology, 1988; а также: Statistical Abstract of the United States, 1986.

Качественные методы используются социологами, изучающими структурирование социальной среды людей, переживающих глубокий внутренний кризис*, что характерно для современного российского общества. Рассмотрение различных типов структурационных параметров, институциональных (в традициях Э. Дюркгейма, Р. Мертона, Г. Ленски, Т. Парсонса) и конституциональных** оснований общественного структурирования позволяет заключить, что критериальный подход к прорисовке «социального профиля» имеет ряд ограничений.
* Например, Strauss A. .L. Qualitative Analysis for Social Scientists, 1987.
**To есть субъективной структуры общества, выделения общностей и субобщностей как элементов системной организации.

Критериальные «вертикали» конструируются исследователями путем выделения нескольких доминант (К. Маркс: собственность; Э. Райт: собственность и положение в системе управления; М. Вебер: богатство, престиж, власть; У. Уорнер: богатство и престиж; П. Сорокин: привилегии и власть, собственность и профессия; П. Бурдье: «капитал» в широком социальном смысле как любого рода возможность влиять). При этом критерий социального влияния выступает инвариантом, а «собственность» – непременным олицетворением статуса и позиции.
Из такого рода «множественных» моделей теоретической реконструкции социального пространства можно вычленить не менее трех, лежащих в основе конкретных технологий изучения стратификации:
1) векторную, или матричную, характеризующую позицию социального субъекта в многомерном координатном пространстве;
2) доминантную, или периодическую, отмечающую замещение действующих оснований социального расслоения в разные периоды развития общества;
3) синтетическую, или универсальную, выявляющую общие организационные механизмы (монополии, иерархии) социального расслоения в любых типах общностей.
Новые интегративные способы изучения и интерпретации данных построены на приоритетном внимании к синтетическим проявлениям социальной жизни и отображению социумных структур. Такими универсальными демонстрационными формами являются культура игры, знаковой символики, языка. Поэтому теоретические модели стратификации должны строиться не на центробежных конструктах «отношения» и не на центростремительных «влияния», а на исследовании «связывающих» пространств: коммуникации, взаимодействия, события.
Особенности социального положения. Рассматривая социальную структуру как совокупность групп, различающихся по своему положению в обществе, мы обращаемся к концептам социальной позиции (динамического потенциала), социального статуса (символического потенциала) и социального престижа (корпоративного потенциала) индивидов и общностей. Органическая зависимость между положением, вознаграждением и оценкой социальных позиций приводит к тесному переплетению причин, результатов и демонстраций социального расслоения.
Социальное положение описывается рядом характеристик со своими метрическими шкалами, причем изменения вызываются как перемещением внутри определенных градаций (аскриптивных, предзаданных и достигнутых в процессе мобильности социальных характеристик), так и внешними причинами переградуирования (переоценки) соответствующих параметров (это могут быть макросоциальные изменения, общественные и природные катаклизмы).
Например, переформатирование российского социального пространства происходит под влиянием всех трех групп причин. Реформы вызвали изменение частного и общественного жизненного устройства, имущественного, профессионального, функционального, политического и нормативного статуса, «переписали» гражданскую принадлежность, придали одним статус беженцев, другим – положение ущемляемых в социальных правах «меньшинств».
Поскольку стратификационные преобразования носят интенсивный, внутренний характер, постольку они задействуют тот социальный материал, который ранее составлял ткань общества; это именно «перестройка» в точном смысле слова. Новые этажи общественного здания, замещающие элиты, изменение диспозиции старых и внедрение в структуру возникающих новых социальных групп развиваются в прежнем социальном пространстве, сопряжение элементов которого происходит посредством изменения человеческих отношений и взаимодействий.
Наличие неудовлетворенных социальных потребностей, которые не обеспечиваются в данной социальной общности (организации) приводит к дестабилизации социального положения людей: сначала в форме мысленного моделирования более благоприятной ситуации, побуждающей к перемене позиции, а затем в виде практического расторжения связей, включающих их в эту общность. Сопровождающее процесс маргинализации разрушение привычной этики, культурных норм взаимодействия и структурирования социального пространства стирает следы вторичной социализации, которая мешает непосредственному вписыванию человека в иные ассоциации и общности.
Врастание в новое сообщество не исключает того, что человек во многом остается носителем прежней культуры (регулятивных норм и ценностей), что вызывает «расщепление» идентификации. Неопределенность социальной принадлежности напрямую связана со степенью устойчивости занимаемого социального положения, определяя потенциал мобильности, который легко катализируется, формулируя новые правила и формируя общественные структуры.
Анализ советской «перестройки» с позиций преобразования элит, формирования новых функциональных, монопольных и деятельностных групп в экономике и политике позволяет рассмотреть социальное расслоение общества в особом ракурсе, заметить трансформацию общего поля культурных регуляторов социальных взаимодействий.
Неравенство как источник расслоения

Расслоение – русский понятийный аналог признанного в мировой социологии термина «стратификация» – отражает процесс развития социального неравенства и иерархического группирования людей на социальных уровнях, которые различаются между собой престижем, собственностью и властью. Э. Гидденс определяет ее как «структурированные неравенства между различными группами людей»*, каждая из которых различается объемом и характером социальных привилегий. Т. Парсонс рассматривает стратификацию через призму интегративных общественных институтов как «главное, хотя отнюдь не единственное, средоточие структурного конфликта в социальных системах»**, выделяя критерии престижа и власти в качестве ведущих дифференцирующих оснований.
* Гидденс Э. Социология: учебник 90-х годов (реферированное издание). Челябинск, 1991. С. 48.
**Цит. по: Американская социология. М., 1972. С. 376.

Основы социальной жизни – в обыденных взаимодействиях, и привычные стереотипы помогают людям в их общем смысловом контексте по-своему понимать состояние и поведение друг друга. И чем больше социальная дистанция между представителями разных социальных общностей во временном, пространственном или статусном смысле, тем жестче стереотип восприятия и интерпретации. «Социальная структура является общей суммой этих типизаций и повторяющегося характера взаимодействий, который создается с их помощью. Социальная структура как таковая является важным элементом действительности в обыденной жизни»*. Этот мир взаимных стереотипов и приписанных мотивов суть то же самое структурированное общественное пространство, в котором признание, номинация, общественные нормы и мнения организуют, разводят по четко определенным местам людей и целые общности, определяя их привилегии, обязанности и правила взаимодействия. В этом ракурсе изучение социальной структуры и культуры (в ее социологическом смысле) становятся тождественны.
* Berger L.P., Luckman T. The Social Construction of Reality. N.Y., 1976. P. 46.

Поскольку понятие стратификации охватывает и эволюционные (слоевые), и революционные (расслаивающие) социальные изменения, необходимо обращать внимание на особенности развития неравенства по самым разным основаниям, во всех сегментах общества.
Рассматривая личность как порождение социума (как объект, продукт, результат культуропроизводства в широком смысле), можно интерпретировать неравенство как неравноценность условий развития, несправедливость, ущемление естественных человеческих прав, обман, наказание, отчуждение, создание искусственных социальных барьеров, монополизацию условий и правил (протекционистских и демпинговых) социального воспроизводства.
Рассматривая личность как активного творца социума (как субъекта, производителя, источник постоянных изменений общества), можно представить неравенство как социальное благо, способ выравнивания стартовых позиций вследствие конкуренции, как механизм закрепления вновь завоеванного социального положения и сопровождающих его привилегий, систему стимулирования (вознаграждения и наказания), условие приоритета «пассионарности», поддержания потенциала выживания, социальной активности, творчества, инновации.
Имея разные точки отсчета, мы получаем по одному и тому же критерию (справедливости) альтернативные выводы: во-первых, неравенство несправедливо, так как все люди имеют равные права; во-вторых, неравенство справедливо, так как позволяет дифференцированно и адресно компенсировать социальные затраты разных людей.
Неравенство как стабилизатор структуры

Люди наделены сознанием, волей и активностью, поэтому в обществе неравенство проявляется как система преимуществ. Система приоритетов очень сложна, но принцип ее действия прост: регулирование факторов социального выживания. Социальные преимущества могут быть связаны с выгодным положением в социальной диспозиции, легкостью перемещения в привилегированные общественные слои, монополией на социально значимые факторы и аранжированы всеми теми характеристиками, которые демонстрируют повышение степени социальной свободы и защищенности.
Классики «классики» (О. Конт, Г. Спенсер), «модерна» (М. Вебер, П. Сорокин, Т. Парсонс) и постмодернистской социологии (например, П. Бурдье) прямо говорят о фундаментальности и нерушимости принципа социального неравенства и его высокой функциональной значимости для организации общностей. Видоизменения претерпевают конкретные формы неравенства, сам принцип проявляется всегда.
«И если на какой-то миг некоторые формы стратификации разрушаются, то они возникают вновь в старом или модифицированном виде и часто создаются руками самих уравнителей»*, – утверждает П. Сорокин. Он связывает неравенство с иерархическим строением общества и называет ряд причин утверждения устойчивых социальных форм неравенства, расслаивающих общество по вертикали, среди которых рост численности, разнообразие и разнородность объединившихся людей, необходимость поддержания стабильности группы, спонтанная самодифференциация, функциональное распределение деятельности в сообществе.
*Сорокин П.А. Социальная стратификация и мобильность // Человек. Цивилизация. Общество. М., 1992. С. 306.

Иной аспект каузальности просматривается в концептах теории социального действия Т. Парсонса. Он концентрирует внимание на уникальных и потому фундаментальных функциях социальной системы, которые по этой причине приобретают характер социальной монополии. Незаменимость, обязательность и качественное различие этих функций предопределяют специализацию и профессионализацию (закрепление) за ними обособленных социальных групп, где энергетически насыщенные (экономические, производящие) общности подчиняются информационно насыщенным (политическим, правоподдерживающим и культуровоспроизводящим).
Другая известная объяснительная модель объективной необходимости социального неравенства сформулирована марксизмом. В ней социальное неравенство выводится из экономических отношений, институционализации эксклюзивного права распоряжения полезным эффектом, который создается при использовании средств производства. Социальная монополизация дефицитных ресурсов в индустриальных обществах конституируется в системе субъектов собственности. Таким образом, социальное неравенство, классовое деление, эксплуатация как способ иерархического взаимодействия крупных социальных групп в экономическую эпоху рассматриваются как объективные следствия внутренних законов развития обществ западного типа.
В стратообразующей модели американского марксиста Э. Райта наряду с фактором владения собственностью выделяется второй не менее значимый фактор – отношение к власти, которое конкретно трактуется как место в системе управления обществом. При этом большую роль играют сама идея многофакторности социального расслоения и признание дифференцирующей роли монополии на социальную функцию общественного управления.
М. Вебер считал, что процесс социального слоения и занятия более выигрышных позиций в обществе организован достаточно сложно, выделяя три координаты, определяющие положение людей и групп в социальном пространстве; богатство, власть, социальный престиж. Такая модель является не просто многофакторной, она знаменует переход от сфокусированного и линейного к пространственному исследовательскому видению проблемы, когда динамика социальных диспозиций фактически рассматривается как система векторных перемещений.
Роль социального престижа, оценки членами сообщества реальной, иллюзорной или сознательно демонстрируемой социальной позиции, действительно чрезвычайно велика. Она создает мифический, знаковый, символический мир разделяемых большинством ценностей и оценок, наделения социальной значимостью – мир номинаций. Символика социальных «кажимостей», иллюзорно сконструированный имидж проявляются и в простых (демонстративных), и в достаточно экзотических формах. Так, в современном обществе аранжировка социальной истории присуща не только группам (как это было в советской России), но и индивидам.
Таким образом, значение веберовского подхода состоит и в том, что он по-новому осветил так называемые объективные и субъективные критерии стратификации, что позже было сформулировано следующим образом: то, что люди считают критерием социального положения, становится реальным источником социального структурирования и регулирования отношений между ними.
П. Бурдье развил концепт роли престижа, репутации, имени, официальной номинации в идее символического капитала, который наряду с экономическим, культурным и социальным капиталами определяет влияние (власть) и позицию своего носителя в общественном пространстве. Представления Бурдье о структурировании общества придают новый ракурс развитию теории неравенства, с одной стороны, генерализируя идею влияния социального субъекта на социум (в понятии «капитал»), а с другой – формулируя идею многомерности (следовательно, и «иномерности») социального пространства. «Социальное поле можно описать как такое многомерное пространство позиций, в котором любая существующая позиция может быть определена, исходя из многомерной системы координат, значения которых коррелируют с соответствующими различными переменными», – считает он *.
* Бурдье П. Социальное пространство и генезис классов // Социология политики. М., 1993. С. 58.

Многомерность и структурированность социального пространства, наличие множества находящихся в разных соотношениях позиций в свою очередь имеют различные теоретические объяснения и эмпирические описания.
Борьба за «справедливое неравенство»

Русский философ Н. Бердяев считал неравенство одной из фундаментальных характеристик жизни, отмечая, что всякий жизненный строй иерархичен и имеет свою аристократию. Изучая феномены социального неравенства и структурирования, не только критически настроенные конфликтологи (от К. Маркса до Р. Дарендорфа), но и позитивно воспринимающие их функционалисты (от Э. Дюркгейма до Э. Гидденса), преимущественно обращались к сложным динамическим характеристикам, элементам и следствиям социальной иерархизации.
Одна из фундаментальных человеческих потребностей – в стабильности и предсказуемости («защищенности», по А. Маслоу), как показали А. Турен в «социологии действия» и Д. Хоманс в «обменной теории взаимодействия», она фиксирует створы каналов социальной мобильности, упорядочивая конкуренцию и задействуя особые фильтрационные механизмы системы социальных перемещений. Другая потребность – в социальном продвижении и признании, что в рамках разных исследовательских традиций подтверждают В. Парето, К. Кумар, П. Бурдье и даже И. Валлерштайн, – определяет интенсивность социальной динамики, распределение каналов социальных перемещений и пульсацию их наполнения.
Возмущения против неравенства в социальной практике редко носят вульгарный характер борьбы за торжество уравнительных принципов. Стремление к реализации «справедливости» как более адекватной системы неравенства прослеживается в формулах «Равная плата – за равный труд», «Каждому – по потребностям», «Свободу сильным – защиту слабым» и т.д., в которых альтернативные социальные требования демонстрируют общее стремление к парадоксальному (дифференцированному) равенству. Так, в каждом обществе создается несимметричная система социального неравенства, где привычные механизмы структурирования разных групп могут носить даже конфронтационный характер, хотя в значительной части они все же согласованы друг с другом.
Наиболее рельефными моделями социальной стратификации являются рабство, касты, сословия и классы. В них отнесение к определенному социальному слою сопровождается жесткой общественной регламентацией деятельности и поведения людей, но сами принципы общественного структурирования детонируют разрушение социального порядка. Именно так Э. Дюркгейм объясняет «несовершенную солидарность». Он рассматривает нарушение солидарности как естественный ход культурного процесса, вводя концепты «нравственного заражения», внутригруппового порождения талантов, окультурирования («...они стали умнее, богаче, многочисленнее и их вкусы и желания изменились вследствие этого»*). Дюркгейм постулирует идею, которую позже подтвердили в своих исследованиях М. Мид и К. Клакхон: для того чтобы культурная и социальная ассимиляция стали возможны, общности, впитывающие и передающие друг другу социальные образцы, должны иметь общие культурные основания. Итак, в ситуации, когда происходит развитие культурного поля, а социальные функции уже закреплены, нарушается согласие между способностями индивидов и предназначенными им видами деятельности.
*Дюркгейм Э. О разделении общественного груда. Метод социологии. М., 1991. С. 349.

стр. 1
(всего 3)

СОДЕРЖАНИЕ

>>