<<

стр. 2
(всего 3)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

Новелла о символах расслоения. Современное общество с его опосредованной ролевой коммуникацией делает людей субъектами разных, часто дезинтегрированных, социальных статусов. Идентификационная символика упорядочивает социальное пространство, закрепляя систему устойчивых обозначений общностей и их позиций. Она часто обманчива по существу, однако достаточно точно отражает тесную связь знаковых форм с важнейшими социальными характеристиками их носителей.
Поскольку люди действуют, исходя из своего понимания знаков социального пространства (при этом опираясь на общепринятые и личные, стандартные и оригинальные, подтвержденные и гипотетические представления), мир общественной символики опосредует практически все формы коммуникации, собственно и являясь для людей миром их специфической действительности. Социокультурное производство, в котором каждая личность и сам социум предстают как специфический артефакт, в каждом своем акте содержит притязание на культурную легитимность. «Коллективно организованные образцы символических кодов» объективно структурируют социальное пространство, интегрируя страты, кристаллизуя классы, порождая то, что в привычном смысле слова называется «общество».
Сложившаяся в современном обществе сложная ролевая и статусная диспозиция актуализирует проблему социального различения. М. Вебер, определяющий социальный порядок как способ распределения символических почестей, рассматривал социальный статус как корпоративный символ, который формируется постольку, «поскольку он не является индивидуально и социально иррелевантной имитацией другого стиля жизни, но представляет собой основанное на достигнутом согласии совместное действие закрытого типа»*. П. Бурдье специально изучал вопрос о том, как «посредством свойств и их распределения социальный мир приходит, в самой своей объективности, к статусу символической системы, которая организуется по типу системы феноменов в соответствии с логикой различий...»** Прикладным аспектом этой проблемы является оценка статуса человека по определенным символическим индикаторам.
*Вебер М. Основные понятия стратификации // Социологические исследования. 1994. № 5. С. 152.
**Бурдье П. Социальное пространство и генезис классов // Социология политики. М., 1993. С. 68.

Внешнее символическое признание, престиж, является, по Веберу, индикатором страты, легитимизации ее социальной позиции и ее потенциальной или реально используемой монополии «особого рода». В достаточно точном смысле символическая стилизация жизни отдельных обшностей и страт отражает устойчивость соответствующей структуры общества. Определенная символика, выработанный язык социальной коммуникации, внутренняя культура (субкультура), очень корректно отграничивающая «своих» от «чужих», конструирует не только внутреннее, но и внешнее общественное пространство (отношений, связей с другими субъектами) и тем самым способствует институционализации страты.
Российское общество в этом смысле имеет достаточно размытые и пересеченные контуры, хотя мы обоснованно говорим о дифференцированной структуре современных элит, включающих «старую» и «новую» подобщности. Маргинальность новых элит, как и новых слоев аутсайдеров, вынуждает их продолжать использовать сложившиеся прежде символические стереотипы и смысловые ценности, держаться традиционного для них знакового ряда; но процесс легитимизации статуса не столько связан с отграничением прежнего социального бытия, сколько с символической инициацией в новой общности. По мере закрепления в элите осваиваются новая культура и стиль, теряет социальный смысл гипериндикация (символическая демонстрация самопричисления).
Как выявляется в результате сопоставления, символическая социальная «упаковка» субъекта оценивается в современной России довольно своеобразно: в первую очередь учитываются знаки принадлежности к власти, демонстрация уровня благосостояния (материальных «возможностей»), наличие «патронажа» и связанных с ним возможностей заимствования ресурсов. В связи с этим меняются оценки социального престижа разных видов деятельности, когда физически или этически «грязная» работа все же считается более привлекательной с точки зрения денежного вознаграждения.
Профессиональная стратификация в значительной степени теряет свою первостепенность в определении социального статуса и престижа, поскольку вознаграждения очень иррационально соотносятся и с системными (общефункциональными) ценностями профессии, и с достигнутым уровнем профессионализма как таковым. По этим причинам соответствующие индикаторы социального положения оказываются содержательно запутанными и фактически неадекватными. Следовательно, ответы нужно искать в анализе «аксессуаров» социальных «одежд», которые демонстрируют конкретные субъекты (люди, группы, партии), открывая свое истинное место в общественной диспозиции (стиль социальной символики), свои социальные запросы (гипертрофированная самоиндикация), собственные оценки сложившейся социокультурной среды стратификационных отношений (социальные идеалы, маркировки «свои – чужие»).
Динамика коэффициентов удовлетворенности, характеризующая изменения качества жизни россиян, показывает стабильный приоритет круга общения (0,8) и отношений в семье (0,77), которые определяют сегодня микромир человека. Н. Смелзер, обобщая современные социологические представления о классе, писал, в частности, о том, что многие исследователи отмечают значительно большую вовлеченность в семейные заботы людей из нижних, а не из средних слоев. В примерах, которые он приводит, просматривается социальное сходство с досуговым поведением россиян, характеристики которого подтверждают неразвитость среднего класса, выявленную по функциональным и формальным параметрам *.
*См.: Беляева А.А. Средний слой российского общества: проблемы обретения социального статуса // Социологические исследования. 1993. № 10; Умов В.И. Российский средний класс: социальная реальность и политический фантом // Политические исследования. 1993. № 4; Комаров М.С. Социальная стратификация и социальная структура // Социологические исследования. 1992. № 7; и др.

Изучение ценностных оснований идентификации в современном российском обществе (например, исследования С. Г. Климовой, В.А. Ядова и др.) показывает, что по сравнению с началом 80-х гг. значительно увеличивается эмоциональное переживание проблем витально-мотивационного и семейно-родственного комплексов.
Тем не менее и ориентация на «обеспеченность», и ценности «реализации», смыкаясь на признании высокой значимости микросоциальных отношений и качества микромира людей как такового, присущем большинству россиян (по крайней мере, в переломное время), ведут к повышению роли досуга, который и сегодня выступает важнейшим символическим индикатором статуса. Объем досуга, его функциональное и качественное наполнение стали определять социальное положение весьма характерным образом.
Эволюция индивидуального названия, включая характеристики номинации, легитимизирующей положение человека в социальной структуре, символически закрепляющей его общественный рейтинг, суть социография, описание происхождения, социализации, жизненных свершений, статусной траектории конкретного человека. Даруя символический капитал, конвертируемый в эмоциональные формы поддержки, доверие, авторитет, политическое влияние, прямые материальные выигрыши, название приносит разного рода социальные прибыли.
Номинация в современном обществе создает социальные страты, поскольку перераспределяет статусно подкрепленный престиж, задним числом формирует для поименованного социальную позицию, транслируя возможности «достичь особого рода монополии» (М. Вебер). Речь идет, в сущности, о правилах социальной метаигры, договоре об условиях занятия тех или иных общественных позиций. Д. Белл именно в этом смысле определяет социальный класс как «институционализированную систему основных правил приобретения, удержания и изменения дифференциальной власти и связанных с нею привилегий»*. Такой договор, такого рода правила устанавливаются путем символической позитивной санкции – легитимизации.
*Цит. по: Надель С.Н. Современный капитализм и средние слои. М., 1978. С. 22.

Номинация, признанная и затверженная норма отношений к субъекту (именно так она может быть рассмотрена в теоретической перспективе Р. К. Мертона), в случаях уклонения от правил установленной директивно или только рекомендуемой субординации создает более тонко проявленное социальное напряжение*.
* См.: Мертон Р.К. Социальная теория и социальная структура // Социологические исследования. 1992. № 2.

Рассматривая общество как символический порядок, П. Бурдье описывает мобилизацию всех социальных ресурсов конкурирующих субъектов в целях завоевания официального имени. «В символической борьбе... за монополию легитимной номинации... агенты используют символический капитал, приобретенный ими в предшествующей борьбе, и, собственно, любую власть, которой они располагают в установленной таксономии...»*Такая внешне бессмысленная борьба за символы: «значки», «марки», отвлеченные отметины социальной позиции на самом деле – полная внутреннего напряжения содержательная работа по социальному продвижению, поскольку символический социальный капитал умножается, а «соотношение объективных сил стремится воспроизвести себя в соотношении символических сил»**.
* Бурдье П. Социальное пространство и генезис «классов» // Социология политики. М., 1993. С. 72.
**Бурдье П. Там же.

Каждое поле, или сфера, социальных взаимодействий является пространством «более или менее декларированной» борьбы за установление официально закрепленных правил «разметки». Политика как особое пространство, где определяются и устанавливаются «правила правил» метасоциальной игры: законы, формальный регламент общественных взаимодействий, имеет ряд уникальных особенностей. Когда реальные капиталы для получения социальной номинации недостаточны и не действует логика взаимоучета власти монополий разного рода, в ход идет манифестация как символическая акция, становящаяся эффективной только в случае символического (информационного) резонанса*. Ю.Л. Качанов формулирует вывод о том, что монополия производства системы легитимной социально-политической дифференциации имеет исключительное значение, так как воплощается в мобилизованных группах.**
*См.: Шампань П. Манифестация: производство политического события // Вопросы социологии. 1992. Т. 1, № 2. С. 46, 56, 57.
** См.: Конанов Ю.Л. Агенты поля политики: позиции и идентичность // Вопросы социологии. 1992. Т. 1, № 2. С. 66.

Поскольку практика номинации устанавливает правила социальных отношений, поощрения, санкции и привилегии, закрепляя соответствующие стереотипы восприятия, возникает благодатная почва для имитации (и мобилизации новых) символических солидарностей, а также индивидуальной социальной принадлежности.
Аскриптивная модель «культурного соответствия» предполагает развитие через вариативность, игру, инновационный поиск в социальном творчестве, способствует разложению «культурных консервов» общества. Достигательная модель требует аутентичного освоения норм и ценностей «приемной» культуры, ее ортодоксального поддержания, однако на начальных стадиях врастания в новую общность это происходит лишь формально и стандартная социальная символика получает эклектичные интерпретации и необычные акценты. Значительному большинству россиян сегодня приходится осваивать новые элементы социокультурной индикации, приобретать ранее не свойственные стереотипы, менять оценки и установки. Это неизбежно приводит к эклектизму, гипертрофированному следованию тем символическим социальным образцам, которые кажутся нормальными в новых общностях, достаточными не только для «включения», но и принятия в ней.
Таким образом, социальная стратификация в конце концов предстает перед нами как сложившаяся культурная стилистика разных сосуществующих общностей. Этот результат не отрицает других оснований возникновения общественных структур и иерархий, однако позволяет констатировать, что возрастает роль социальной символики в поддержании регламента и упорядоченности социальной организации в современном обществе.
Новелла о социальных монополиях. Древний социальный институт наследования является одним из мощнейших способов консервации социальной расстановки в большинстве известных культур. Помимо переноса «харизмы», установления «социальной форы» и фиксации статусного имиджа происхождение несет еще три функциональные черты: 1) ограничение культуровоспроизводственных возможностей, установка образовательного горизонта, социальной ориентации посредством формирования ценностного мира; 2) обусловленность развития природных способностей и талантов; 3) предопределение объема и характера наследуемого потенциала социальных влияний.
В России приоритеты социального наследования харизмы «людей влиятельных» сменяются приоритетами «людей обеспеченных», как и порождающие доминанты этих характеристик. В новых статусных группах властной и экономической пирамид отмечаются некие критические точки «насыщения», по достижении которых базовые критериальные основания прагматично-функционального плана трансформируются в достигательные цели номинации (официальной, номинальной и заявочной) и символических ценностей. Это проявляется в погоне за званиями как знаками действительных статусных значений, в приобретении реквизитов для демонстрации своей корпоративной принадлежности, в игре символами социальных возможностей.
Отличие российской стратификации состоит в том, что социальные позиции закрепляются преимущественно не отчужденными формами функционально-ролевых отношений, а межперсональными связями (протекция, родство, товарищество, корпоративность...), что влияет на механизмы маргинализации, замещения и социации: разрушенные структуры восстанавливаются и воспроизводятся «связками», «командами», состоящими из персонально, а не функционально дополняющих друг друга социальных элементов.
К числу предначертанных условий достижения социальной позиции относится и возникающая из неопределенных факторов природная монополия – талант. Особые, нераспространенные в социуме способности представляют тем большую ценность, чем более они адекватны целевым установкам общества, чем выше шансы рассматривать их как «средства» или как «ресурс». В связи с этим проявление и реализация способностей или талантов людей очень жестко зависят от социокультурного контекста, от общественной поддержки инновации, которая всегда выступает следствием проявления таланта в творчестве. Стабильные общества (в отличие от современного российского) стремятся ограничивать, а часто и подавляют такого рода эффекты еще на этапах ранней социализации. Социальные проявления талантов дают обществу дополнительный потенциал, который при определенных условиях может сыграть роль резервного.
Способности и социальное происхождение в современных обществах с преимущественно достигающим типом мобильности являются лишь начальным капиталом (потенциалом) социального продвижения. Ведущим стратификационным критерием становится профессионализм как социальная характеристика, которая означает наличие у человека закрепленной и признанной социальной функции, говорит о наличии специфических знаний, умений и навыков, монополии обучения и накопления функционального опыта, качественных параметрах его общественно ориентированной деятельности.
В России стратификационная роль профессии и профессионализма, с одной стороны, смягчена, поскольку общее экономическое развитие отстает от высокого современного стандарта, а некоторые сегменты квалифицированного труда потеряли сферы традиционного приложения; с другой стороны, она повышается в силу ряда причин: во-первых, востребован целый ряд профессий, для которых не велось специальной подготовки, т.е. возник структурный дефицит; во-вторых, потребности социальной стабилизации требуют усиления функциональной привязки, что эффективнее всего осуществляется через профессию; в-третьих, эпоха перемены социальных ролей вызвала критическую профанацию и породила дилетантизм и на фоне профессиональной маргинализации высокий уровень специальной подготовки и функциональная корректность приобретают особую социальную ценность.
Среди стратификационных оснований современного общества, доминирующих в большинстве теоретических моделей, неким инвариантом выступают власть и собственность. Трактовка их каузальной связи предопределила развитие конфликтологического и эволюционистского направлений в теории социальных структур.
Несмотря на заметный рост дифференциации российского населения по доходам в 90-е гг., фундаментальные исследования показывают «инерционность композиции основных структурообразующих элементов» общества и одновременные «заметные изменения в составе элит»*. Это говорит о том, что инициативно-достигательный механизм дифференциации по доходам действует лишь в узком сегменте общественной структуры, основное же «тело» общества (около 90%) экономически расслаивается вследствие перераспределительных актов субъектов – носителей власти (государственных органов и «позитивно привилегированных стяжательных классов»**, по М. Веберу). Доминантой функционального преобразования экономики является становление класса частных предпринимателей.
* См.: Рукавишников Б.О. Социология переходного периода (закономерности и динамика изменений социальной структуры и массовой психологии в посткоммунистической России и восточноевропейских странах) // Социологические исследования. 1994. № 6. С. 29.
** Вебер М. Основные понятия стратификации // Социологические исследования. 1994. № 5. С. 154.

Структурирование общества по вертикали проявляется в контроле и подконтрольности, принуждении и эксплуатации, регламентации и подчинении, несимметричном взаимовлиянии. Р. Дарендорф рассматривает такого рода структуризацию как априорное предписание «латентных интересов» социальным позициям *. Сходство социальных позиций («стиля жизни» по М. Веберу) разбивает социальный агрегат на «квазигруппы» с выраженными сходными ожиданиями и неосознанностью собственной идентичности. Такой фантом общности может кристаллизоваться в реально действующую группу посредством социальной организации, превращающей ее в субъект структурного конфликта.
* См.: Дарендорф Р. Элементы теории социального конфликта // Социологические исследования. 1994. № 5.

Для российского общества это характерно. Экономические и политические структуры в ролевом отношении перекрывают друг друга (это проявляется и в индивидуальных траекториях: политики идут в бизнес, бизнесмены – в парламент), что действительно создает почву для борьбы всех за всё.
Конфликт явных и латентных функций, социальных и индивидуальных ценностей влияет на процесс оформления элит и усиливает нестабильность не только «верхушки», но и всего общества.
Отделение какой-либо общности от других и создание ореола исключительности, который выступает формой номинального символического капитала, происходит путем узурпирования «статусной» почести. Развитие статуса в символическом обретении групповой идентичности в этом ракурсе изучали и М. Вебер, и А. Турен. Все субъекты в поле социальных взаимодействий используют различные символические стратегии, посредством которых «намереваются установить свое видение деления социального мира и свои позиции в этом мире»*.
* Бурдье П. Социология политики. М., 1993. С. 72.

Формирование символического капитала имени в России имеет весьма специфические интенциональные черты, предопределенные социокультурными и историческими основаниями:
• Традиционное стремление к получению государственных званий и отличий носит ореол сверхценности, поскольку они символизируют и особость социального положения, и корпоративную приобщенность к власти, распределяющей социумные блага и привилегии. Стратегия социального продвижения «вверх через официальную номинацию» в российском обществе наиболее эффективна.
• Институциональная и конституциональная трансформация общества в текущее историческое время требует особенно интенсивной маркировки социального пространства и обозначения наличных «портов» самопричисления, упорядочивающих процесс организации новой общественной структуры.
• Относительно широко распространены мнимые формы социальной символизации (имитация, инсценировка и др.). Архетипически это обусловлено сверхзначимой ролью официальной номинации, ситуативно – возможностями заявочного обретения символического капитала (весьма практичного по своим воздействиям не только в нашей культуре).
• Для современного состояния общества характерна социальная демонстрация с элементами гипертрофии, акцента, аффекта в знаковом оформлении коммуникативного пространства локальных сообществ, которая связана с повышенной ценностью завоевания символической позиции и закрепления в социальной структуре вновь сформированных общностей.
• Имя обретает повышенную значимость в аспекте репутации, поскольку этот род символического капитала вообще является легко конвертируемым во властную, трастовую, финансовую и другие формы социального влияния.
В процессе легитимизации, статусного закрепления социальных позиций групп большую роль играет символическое оформление занятого ими «пространства». Признание правил социальной игры всеми субъектами и непосредственная включенность в систему социальных взаимодействий, развивающихся по определенным согласованным нормам, является основанием стратификационного порядка в любом обществе.
Так, монополия собственности влечет монополию распоряжения ею и монополию присвоения ее полезных эффектов (доходов и т.п.). Последняя создает преимущество собственников в условиях легальной социальной игры и имплицитно содержит возможности для участия в «теневых» играх для избранных. Однако устойчивость государственных институтов предполагает и невыписанную обратную логику, ведущую к возникновению того же самого эффекта «цепной реакции» монополизации. Государственные органы в силу переданных им, а в значительной степени и узурпированных полномочий получают доходы от всех видов социальной деятельности, аккумулируют их, распоряжаются ими и обретают власть над не принадлежащей им собственностью. Монополия при этом возникает как результат редистрибуции, обусловленной неподконтрольным распоряжением объектами собственности. Поэтому для анализа социально-экономической диспозиции в России необходимо учитывать два способа распределения «жизненных шансов», которые заданы шкалой распределения как собственности, так и квазисобственности: распорядительной экономической власти.
Монополизация экономики, а вместе с тем и неэкономических продуктов социальной жизни (эффект вовлечения в единую игровую логику), таких, как «присвоение детей», уникальных результатов творчества, информации и т.д., создает более рельефную социальную конструкцию общества, где групповые и индивидуальные диспозиции достаточно четко определены, социальные запросы (интересы), по выражению Р. Дарендорфа, кристаллизованы, а взаимодействующие субъекты «с точки зрения организации являются идентичными»*.
* См.: Дарендорф Р. Элементы теории социального конфликта // Социологические исследования. 1994. № 5. С. 143.

Понятие господства здесь вырастает из организационной трактовки социальной структуры, диспозиции правящих и управляемых, анализа социальных форм асимметричного распределения власти. Вертикаль господства – подчинения даже в такой модернизированной форме создает стратификационную структуру, в которой верхние слои неизбежно «объективируют» нижние и социальные взаимодействия между стратами приобретают все более «технологический» однонаправленно распорядительный характер, который в российском обществе абсолютизируется до монополии управления всеми социальными ресурсами.
Новые условия социального развития России, актуализация и легализация широкого спектра стратификационных правил постепенно снижают роль аскрипции и «рентной» формы выплаты социальных призов в пользу достигательной социальной активности. Власть как универсальная монополия, операциональным эффектом которой является влияние, достижение направленного социального результата путем волевого воздействия, приобретает в значительных сегментах общественного пространства качество «переходящего жезла». Это не только результат некоторой демократизации, но и следствие неустойчивых форм переходного периода общественного развития. Такое динамическое состояние лучше описывается ситуационно-факторными моделями Э. Гоффмана, Г. Зиммеля, Д. Коулмена. В них власть это «временное преимущество» того, кто находится во властной позиции.
Монополизация социального положения при всех вариантах социальной метаигры становится самым эффективным защитным механизмом, ограждающим занятую позицию, утверждающим социальный статус, рейтинг в системе функциональных и идеальных ценностей сообщества. Она позволяет распоряжаться ресурсами, использовать подконтрольные ей виды социальной энергии, в том числе получаемые путем дозированного и неравноценного обмена, осуществлять результативный социальный шантаж, реально развивать элитные режимы жизнедеятельности и охраны своего общественного ареала от внешней конкуренции.
Новелла о транзитивной структуре. Актуальность исследования проблем социального расслоения современного российского общества обусловлена высокой потребностью в прикладном, операциональном знании и дефицитностью предложения со стороны социальной теории. Изучение процессов социально-экономического и социально-политического расслоения широко ведется на базе применения методик массовых опросов населения (например, исследования ВЦИОМ, фонда «Общественное мнение», ИСПИ РАН, ЦЭНИИ и др.), однако получаемые материалы не дают возможности широких теоретических обобщений.
С одной стороны, уникальность российского общества как объекта социологического изучения и отсутствие фундаментальных работ по стратификационному анализу переходных (транзитивных) обществ делают невозможным прямое использование известных теоретических схем. С другой стороны, только глубокое знание сформировавшихся научных подходов позволяет «изобрести велосипед» для познавательных путешествий по новой реальности путем продуктивного заимствования уже накопленного знания о развитии социальных структур.
Применение качественных методов исследования в рамках ряда отечественных научных проектов 90-х гг. позволило разработать ряд эвристичных концептов: «рецидивирующей общественной трансформации» (Н.Ф. Наумова), «кризиса идентификации», «символических солидарностей» (В.А. Ядов), «культурной инсценировки» в формировании новых российских общностей (Л.Г. Ионин), «персонального тождества советских элит» (О.И. Шкаратан, Ю.Ю. Фигатнер), «ценностного кризиса поколений», «возрастания значимости примордиальных солидарностей» (С.Г. Климова), «насильственной маргинализации» (Е.Н. Стариков) и др. Однако эти исследования касались отдельных аспектов трансформации социальной структуры и не претендовали на целостное рассмотрение проблемы.
Более общее теоретическое рассмотрение процессов стратификации в России осуществлено в исследованиях В.О. Рукавишникова (изучение динамики социального структурирования в современных обществах переходного периода), В.А. Ядова (институциональный кризис социальной структуры, многомерные модели стратификации, политеоретическое описание процессов расслоения, выявление социальных асимметрий экстернальности – интернальности и групповой – личностной идентификаций в современном развитии российской общественной структуры), Е.Н. Старикова (изучение маргинальности, новых элементов и структурных особенностей переходных состояний, оценка тенденций развития социальной структуры), Л.А. Беляевой, В.И. Умова (проблемы становления среднего класса в России), З.К. Голенковой (формирование гражданского общества и воспроизводство российской общественной структуры), Л. Гудкова (социологический анализ интеллигенции), М. Восленского (изучение социального слоя номенклатуры), В.Б. Пастухова (анализ феномена «новых русских»), В.И. Ильина, М.С. Комарова, В.В. Радаева, Р.В. Рывкиной (разработка общей теории социальной стратификации).
Изучение социальной структуры транзитивного (переходного) общества, переживающего социальную революцию (бурную групповую мобильность), является очень сложным, поскольку «объект» научного исследования находится в крайне неопределенном, амбивалентном состоянии.
Вместо устойчивой системы социальных позиций нужно проанализировать сжатый во времени процесс структурной трансформации российского общества. Сложность этого объекта обусловлена, во-первых, тем, что изменения социальной структуры тесно взаимосвязаны со всеми характерными (а иногда и со случайными) социальными проявлениями. Поэтому изучение социальных структур связано с необходимостью исследования функциональной, системной организации общества, характера конституирования различных солидарностей (групп – корпораций – общностей), социогенетических воспроизводственных кодов, закрепленных в социальных институтах, и др.
Во-вторых, сложность объекта обусловлена реальным переплетением структуроформирующих процессов микро- и макроуровня, когда идентификации, социально-символическое конструирование, функциональная и ценностно-смысловая переориентация в общественной системе не могут рассматриваться в логике обусловливания и каузальных (причинно-следственных) связей.
В-третьих, специфичность объекта исследования предопределена тем, что в первую очередь рассматривается структурирование российского метасоциума, имеющего особый характер социального развития, причем в особенно нестабильный, «переходный» период, чреватый рецидивами и экстремальными состояниями, коренным изменением структуроформирующих параметров.
Однако это не весь круг проблем, связанных с выделением «объекта» исследования. Наряду с выявлением внутренних границ изучаемого процесса необходимо хотя бы чисто операционально определиться с внешними. Говоря об изменении структуры, о социальном расслоении общества, мы не можем не учитывать произошедшее изменение представлений о нем в процессе эволюции социологического познания. С одной стороны, общемировые интегральные тенденции позволяют интерпретировать современное «общество» как глобальную цивилизацию, а не как локальное образование в координатах нация – территория – государство; с другой стороны, возрождение архаичных социальных общностей и его теоретическое осмысление составляет этим представлениям обоснованную альтернативу. Учитывая все это, мы все же исходим из априорной посылки о специфической социокультурной природе и историческом опыте общественной локализации России, позволяющей рассматривать российское сообщество как целостную и в то же время относительно обособленную социокультурную общность (общество).
И теория, и практика стремятся к получению наименее искаженных представлений о содержании и логике социального расслоения в России. Ни количественный анализ, ни поиск исторических и инокультурных аналогий, ни исследование общественного мнения, ни изучение сиюминутно ломающейся социальной структуры не являются адекватными методами познания и не позволяют сформулировать эффективное операциональное знание.
Поэтому общая проблематика исследования транзитивной российской структуры может быть определена следующим образом:
• Социальное структурирование в современной России – это сложное, многоаспектное социальное явление, культурный контекст которого (исторический, ориентационный) играет большую роль в его понимании.
• Стандартные методы исследования по названным выше причинам малоэффективны, односторонни, а «экзотические» – недостаточно обоснованы, релятивны. Поиск синтетического метода исследования и описания стратификации является важной частью проблемы.
• Социальную организацию современного российского общества вульгарно изучать как «структуру»; мы свидетели бурного, масштабного, интенсивного во времени процесса социального переструктурирования, в котором сочетаются элементы разной степени динамичности, продолжительности, охвата социального пространства, качественной определенности.
• Социальные процессы такой степени сложности требуют особой чуткости и компетентности: важно зафиксировать как можно больше разных аспектов феномена независимо от априори предсказанной значимости, всесторонне рассмотреть динамику включения людей в новые социальные структуры, формирования каналов мобильности.
• Социальные порядки – «разметка» социального пространства, барьеры и каналы социальных перемещений, правила соблюдения и нарушения социальной диспозиции – устанавливаются и поддерживаются самими людьми. Это позволяет рассматривать системоформирующие социальные процессы как метаигры, символика которых является источником универсальных интерпретаций «правил», «закономерностей», «отношений» и «взаимодействий» социальных субъектов, объединенных в общество.
Когда рушится прежнее социальное устройство, меняется ценностный мир, формируются многочисленные новые ориентиры, образцы и нормы, люди поневоле становятся маргиналами, лишенными устойчивых социальных стереотипов. Каждый выступает «сам за себя», но он ищет «своего другого» и помогает себе и потенциальным «своим», используя символику самопричисления. Это проявляется в выборе одежды, жилья, средств перемещения, оформлении досуга, профессиональных принадлежностей, предметов роскоши, предпочтении информационных каналов и т.п. Мы облегчаем друг другу «видовой поиск», демонстрируя свои ценности, социальные претензии, реальное положение и потребность в коммуникации. Особенно наглядно такие процессы должны протекать в период новой дифференциации.
Представляется, что на основе анализа символики социального расслоения в современной России социологи получат нетривиальные и достаточно полноценные данные о формирующейся общественной структуре, взаимоотношениях, дистантности, степени закрытости и диспозиции различных социальных слоев, общностей и групп, а также сделать обоснованные предположения об основаниях социального расслоения и способах эффективных социальных перемещений в структуре общества.
Применение символико-игровой интерпретационной перспективы приведет к новым теоретическим выводам относительно расслоения современного российского общества, его доминантных критериев и направлений. Разрабатываемые в пионерских исследованиях теоретические положения позволяют ученым существенно продвинуться в изучении структуры переходных обществ и построении специальных теорий социальной стратификации.
«Кипящая вселенная» социальных групп

Аналоговая модель «кипящей вселенной» помогает интерпретировать процессы образования и разрушения социальных общностей, изменения структурной диспозиции в обществе (метаобщности). Обращение к динамическим и игровым элементам социального продвижения позволяет посмотреть на микро- и макропроцессы мобильности в особой теоретической перспективе.
Расслоение человеческих сообществ присуще историческим, рудиментарным общинам (Gemeinschaft, community) и современным обществам (Gesellschaft, society). «Социально-структурные общности, если мы считаем их зрелыми социальными субъектами, деятельны: они способны к самоорганизации и саморегуляции своего бытия в общественной структуре», – считает В.А. Ядов*.
* Ядов В.А. Социально-структурные общности как субъекты жизнедеятельности // Социологические исследования. 1989. № 6. С. 63.

Переменчивая российская современность ограничивает возможности субъектного подхода, поскольку прежде устойчивые общности продолжают разрушаться, ранее вторичные факторы идентификации выходят на первый план, возникают разного рода массовидные образования, порождая «самости» социального сознания и социальных действий. Вследствие этого различия между «встроенными» в общественную структуру и «невстроенными» общностями весьма относительны, и анализ групповых представлений для выявления реальных показателей социальной структуры, ее элементов, взаимодействий и иерархических уровней становится более актуальным.
Модификация социального восприятия в сфере обыденного сознания приводит к разрушению интерпретационных схем, которые ориентируют людей в социальном пространстве и делают это пространство привычной средой обитания. Разрушение культуры, таким образом, выступает прямой, непосредственной социальной причиной (и одновременно проявлением) разрушения социальной структуры. Этот вывод касается прежде всего «культурных консервов», по выражению Я. Морено, т.е. социальных правил, норм, поведенческих образцов, традиционных ценностей.
«Нормальная», естественная маргинализация, которая является частью гомеостатической системы общества и основой спонтанной социальной мобильности, позволяющей людям вписываться в структуры, где удовлетворяются их потребности в принятии, признании, самосовершенствовании, реализации, творчестве и т.п., принимает в наших условиях насильственный, внешний, предписанный характер властного побуждения чужих планов и объективных обстоятельств.
Привычный стереотип состоит в том, что маргиналы «оседают на дно», в основание стабильного каркаса общественной структуры, однако это происходит очень редко. Естественная, фоновая маргинализация носит в целом социально обогащающий характер, т.е. связана с горизонтальными либо повышательными перемещениями к лучшим позициям. Предписанная маргинализация, как правило, принуждает к понижению положения и статуса, а экстремальная (опосредованно предписанная) выбивает из социальных ниш по неопределенной социальной траектории. Однако предписанная маргинализация и первого, и второго рода разрушает ориентационный потенциал подверженных ей социальных субъектов, формально пресекает коммуникативные каналы связи с прежней генеральной общностью, но не может лишить субъекта всех социальных характеристик, которые предопределяли его «вписанность» в устойчивые общественные структуры. Таким образом, остается возможной частичная или полная социальная регенерация, питаемая внутренним стремлением и макрокультурными стимулами.
Законы социальной витальности обычно побуждают маргинальные элементы к повторному встраиванию, а правила компенсации и макромотивации иногда приводят к очень интенсивной массовой мобильности (восстаний, войн, переворотов и революций).
Таким образом, частичное или полное разрушение устойчивых (как и массовидных) общностей обусловливает появление маргинального субстрата общества, который самопроизвольно или же под влиянием целенаправленной мобилизации встраивается в прежние или объединяется в новые общественные группы, отвоевывающие собственное социальное пространство. Они стремятся к внедрению в элитные слои, завоевывают сторонников, лоббируют, ротируют, кооптируют, переворачивая привычную социальную структуру «вверх дном»: иногда по форме (замещение элит, переструктурирование), иногда по содержанию (замещение новыми субъектами традиционных для общества структурных позиций). Это как физическая теория «кипящей вселенной», в которой непрерывно возникают и умирают целые миры, рождаются и исчезают пространства, наступает и изменяется время.
Перемещения в социальном пространстве

Перемены социального «формата» общества проявляются в человеческом наполнении тех или иных социальных слоев, изменении их роли и функциональной значимости для сообщества в целом, переструктурировании позиций и статусов, возникновении новых страт. А социальные лестницы могут интерпретироваться как преходящие структуры социальных возможностей, которыми пользуются или которые игнорируют крупные социальные общности, группы людей и отдельные личности в актах социального конструирования, приводящего к закреплению определенной конфигурации общества.
В России наиболее устойчивым признаком формообразования, как отмечали все без исключения историки, является корпоративность: коллективность, свояченичество, землячество, родство. Социальные структуры собираются здесь не из индивидуальных корпускул, а из слаженных взаимным доверием «блоков». Поэтому российский социальный «конструктор» (игра в перемещения) отличается от западных аналогов, которые тоже не лишены подобного признака (концепт «команды» ), но на иных принципиальных основаниях.
В рамках этого подхода нельзя не считать социальный статус в современном российском обществе групповым атрибутом. Следовательно, социальные достижения необходимо трактовать в категориях аскрипции, и этот методологический парадокс может быть вполне оправдан: с момента «попадания в обойму» (команду, группу, структуру, которая перемещается исключительно «в связке» вне зависимости от направления мобильности) и закрепления в ней начинает действовать система поощрений, которую мы определили выше как «социальную ренту»; она, конечно же, обрастает и «платами» разного рода, но ее природы это обстоятельство не меняет. Теоретически этот феномен можно рассматривать как своеобразное социальное наследство и оперировать им как инвариантом.
На фоне возрождения архаических солидарностей происходит социальное выдвижение их отдельных представителей, которые выступают не только потенциальными лоббистами или источником поддержки, но и символом достижений. Продвижение таких людей в элиты – корпоративная задача всей общности. Аналогичные цели и механизмы можно проследить в динамике «бросков в элиту» разных корпоративных объединений (содельческих, товарищеских, семейных). Социальная «сеть» конструируется особым образом и благодаря «грузу» (функциональному лидеру) может лететь далеко в цель, разворачивая за собой всю «ловушку» для сбора социальной прибыли.
Новые исследования социальной стратификации поколений подтверждают, что процессы воспроизводства семьи ориентированы на выдвижение потомков (что в радикальном, наиболее успешном варианте предполагает переход в более высокостатусные страты и разрыв с прежней семейной культурой) и одновременно на консервативную социализацию путем трансляции социокультурных и профессиональных образцов (которые повышают вероятность освоения вещественного и операционального наследства). Трансферабельность формы наследства особым образом влияет на социальную траекторию потомков, а эффект различной «транслятивности» социального статуса* проявляется не только в индивидуальной, но и в групповой социальной мобильности, построении механизмов «защит» от социальной конкуренции, динамике социальных перемещений в целом.
*См.: Берто Д., Берто-Вьям И. Наследство и род: трансляция и социальная мобильность на протяжении пяти поколений // Вопросы социологии. 1992. № 2.
Алгоритмы социальной мобильности

Важнейший элемент жизненной стратегии, имеющий самостоятельное и в целом самодостаточное значение – это знание и учет правил социального продвижения в конкретном сообществе. Роль системообразующей конструкции здесь играют последовательность и скорость прохождения идентификационных этапов при смещении социальной позиции и изменении статуса. Помимо ряда факторов, влияющих на исход вертикального перемещения социальных позиций, выделяются фундаментальные аскриптивные (пол, поколение, поселенческая локализация, этнокультурная принадлежность: язык, религия) и символические статусные (репутация, номинация, престиж).
В России особенно актуальным стартовым основанием является поселенческая (региональная) локализация, поскольку модели мобильности в столицах, региональных центрах и в провинции достаточно сильно различаются. Статусные параметры, приобретающие в силу рентного характера полуаскриптивное качество, также изменяют общие правила социальной мобильности. Однако и чисто демонстративные, ложные (частично или полностью) символические формы могут использоваться в качестве дополнительных «козырей» игры со стороны и перемещающихся, и обороняющихся.
Как важный элемент жизненной стратегии может рассматриваться выбор возможных источников энергетической подпитки, соответствующих социальных корпораций, включаясь в которые на разных этапах жизненной траектории, субъект (человек или группа) может подкрепить свой промежуточный статус и использовать ресурсы среды для дальнейшего социального «восхождения» или движения в более комфортные лакуны своего «горизонта» (уровня).
Жизненные стратегии группы (общности) характеризуются некоторыми существенными дополнительными возможностями. В стратегии продвижения большую роль играет соотнесение социальной претензии (выраженной в потребности и сформулированной в цели) с социальными требованиями относительно динамик элементов сообщества. При этом, как правило, индивид в отличие от координированной деятельности группы не может сформировать общественную потребность, т.е. вместо коррекции собственных социальных установок изменить свое координатное пространство.
Для российских элит актуален выбор стратегических приоритетов между повышением экономической или политической позиции с целью наращивания общего статусного и ресурсного потенциала. По логике вещей они не конвертируются, а лишь приносят прибыли другого рода: бизнесменам – политические, политикам – сервисные, денежные или имущественные, однако борьба за изменение диспозиции скорее приведет к солидарности, нежели к конфликту.*
*См.: Kumar К. The Rise of Modern Society. Oxford, 1988.

Мобильность – процесс перманентный и по своему характеру флуктуационный, циклический. Стратификационные модели социальных пульсаций и флуктуации мобильности касаются развития элит, основных функциональных классов, средних слоев, социально отвергнутых («дна»), вертикальных перемещений в целом, распределения социальной нагрузки по каналам мобильности.


Что дает знание социальной структуры

Глубокие общественные потрясения, которые драматически сказываются на личных судьбах людей, для социальных исследователей часто открывают неожиданную перспективу, обнажают ранее непроявленное. Из невнятного хаоса обыденности путь познания влечет их в искусственную реальность рациональных концептуализации, где субстанции рафинированы, правила согласованы, перспективы ясны, следствия предсказуемы. Но соответствуют ли теоретические выводы кипению реальной жизни и может ли наука дать целостное, подтверждаемое операциональное знание о сложных процессах трансформации человеческих сообществ?
Многие современные исследователи не дают положительного ответа на эти вопросы и поэтому особое значение для них приобретают методологический поиск, построение новых теоретических перспектив в изучении проблем социальной организации.
Определение предметно-проблемного поля такого рода исследования должно проводиться в контексте современного состояния социофилософского знания – ведь за полтора века развития социологии очень многое произошло с самой тканью науки. Классические представления об «объективности» объекта исследования, которые разделяли О. Конт, Э. Дюркгейм, К. Маркс, сначала сменились веберианско-мидовским модерном с признанием деформирующего воздействия на результат научного исследования инструментария, методов, а также теоретических подходов ученого. И вот уже несколько десятилетий установились и господствуют постмодернистские концепции, дистанцирующиеся от рационализма начала века. Современные подходы к социальному познанию самим своим теоретико-методологическим содержанием отрицают традиционную «научность», ибо не признают абсолютной, универсальной рациональности, а исследуют уникальные рациональности уникальных культур. Типы рациональности, принадлежащие разным культурам, не могут измеряться единой оценочной шкалой, а общности – соотноситься друг с другом на основании ценностных иерархий одной из них. Поэтому всякая наука интерпретируется как игра культур исследования и культур отображения объекта.
Отсюда следует, что современная социология должна давать множество многообразных объяснений одних и тех же социальных процессов («монохромное» теоретическое отображение общественных явлений, событий и фактов порождает «одномерные истины», ложные с точки зрения познания целостной социальной природы). При этом современное состояние науки актуализирует не только терпимость к взглядам и выводам других исследователей, но и навыки теоретической «лессировки»: соединения, наложения и гармоничного сочетания разных подходов, выводов, интерпретаций относительно отдельных явлений или событий.
Отказ от универсальной теории и жестких верификационных методов объяснения переориентировал внимание исследователей на качественные методы познания и изучение контекста: феноменологические, этнометодологические, символико-интеракционистские, когнитивистские, социолингвистические подходы пропитывают ткань современного обществознания. Поскольку при этом еще и углублялось разделение академической и прикладной социологии, усиливалась их взаимная профессиональная придирчивость, а также произошло разведение теоретиков, грубо говоря, на два лагеря: «институциалистов» (внимание к системе, структурам, институтам) и «бихевиористов» (изучение поведения, взаимодействия, функционирования), выбор апробированных способов исследования социального строения общества стал гораздо более сложным, запутанным и неоднозначным.
Все эти факторы нельзя не учитывать при рассмотрении вопросов расслоения российского общества и формирования новой сети каналов социальных перемещений людей. В этой связи на основе поискового исследовательского подхода можно сделать ряд новых выводов.
Теоретико-методологические обобщения результатов исследования протекающего социального расслоения российского общества позволяют характеризовать их как социальную революцию в социологическом смысле, меняющую положение сложившихся социальных слоев, порождающую интенсивные процессы стратообразования, формирующую социальную диспозицию на новых критериальных основаниях.
Формирующаяся система неравенства становится не только источником социальной динамики, но и механизмом социокультурной консервации отношений нового типа, что позволяет рассматривать ее в концепции «игры»: складывающихся общественных договоров, правил, коммуникативных стереотипов, стандартных оценок и норм поведения.
Социокультурная специфика России не позволяет при этом использовать стандартный инструментарий западной социологии для изучения процессов общественного расслоения, поскольку известные факторные модели анализа и интерпретации социальной структуры носят качественно неприложимое к ней содержание.
Нестабильное институциональное и структурное состояние российского общества, а также уникальный характер протекающих в нем социальных процессов значительно сокращают возможности количественного и в определенной мере качественного анализа стратификации и мобильности. Изучение символических индикаторов с позиции теории «невстроенных» общностей – один из эффективнейших методов, отвечающих критериям адекватности, достоверности, верифицируемости и сопоставимости.
Символико-игровая модель интерпретации и анализа социальных структур становится при этом наиболее эвристичным инструментом социального познания организации переходных обществ современного (индустриального и постиндустриального) типа, позволяющим систематизировать и обобщать информацию о «скрытых» социальных процессах системно-преобразовательного характера.
В формировании социальной диспозиции важнейшую роль играют глубинные механизмы монопольного характера, которые не только закрепляют как за аскриптивными, так и за достигнутыми статусами единовременные социальные «выигрыши», но и порождают рентные социальные отношения, создающие особые динамические вертикали по каждому стратификационному основанию и регулирующие переливы социальных капиталов разного рода внутри групповых (статусных) и общественных (престижных) «горизонтов», а также между ними.
Изучение процессов стратификации и мобильности в российском обществе показывает, что маргинализация, социальный распад общностей (в том числе функциональных) и формирование новых социальных образований имеют специфический характер вследствие особой прочности корпоративных связей и приоритетных ценностей неформальных контактов, лежащих в основе общественного структурирования в российской культуре.
Полученные выводы относительно закономерностей социальной стратификации и мобильности в современной России пока носят характер дискуссионных теоретических положений, но в той мере, в какой они призывают к развитию, опровержению или корректировке, они способствуют развитию самостоятельного профессионального мышления будущих социологов.
Портреты социологов

Маркс Карл (1818–1883) – немецкий философ, социальный мыслитель, экономист. Главный вклад Маркса в социологическую мысль – анализ социальной структуры общества, непосредственно основанной на убеждении, что, суть исторического процесса – борьба за контроль над собственностью и богатством. Эта борьба обусловлена разделением труда, в результате которого образуются классы, имеющие противоположные интересы. Сущностная природа классов изменяется в различные периоды истории в зависимости от господствующего способа экономического производства. Таким образом, в условиях капитализма существует конфликт между теми, чей труд используется для создания богатства, и владельцами средств производства. Согласно Марксу, в любой исторический период напряженность между антагонистическими группами – источник социальных изменений. Этим объясняется, почему капитализм сформировался в недрах феодализма. По Марксу, в конечном итоге социализм одержит победу над капитализмом. Борьба как причина социальных перемен – в этом сущность конфликтологической теории Маркса. Вклад Маркса в развитие социологической мысли, особенно в области анализа социальных классов и социальных изменений, сохраняет значение и до сего времени.
Труды на русском языке, рекомендуемые для чтения:
Капитал. М., 1983. Т. 1.

Парето Вильфредо (1848–1923) – итальянский социолог и экономист. Главным элементом социологической теории Парето является теория нелогического действия. В своей теории Парето сделал упор на иррациональном и алогичном характере человеческого поведения. Согласно Парето, большинство человеческих действий, из которых слагается история, принадлежит к числу нелогических действий. Индивид поступает определенным образом, так как обладает психическими предиспозициями и испытывает чувства, толкающие его к поведению определенного рода. Эти чувства маскируются при помощи псевдоаргументов, составляющих содержание всех общественных теорий. Парето доказывал, что общественные функции идеологии основаны на создании образцов логического (псевдологического) обоснования нелогических действий, в которых средства не соответствуют целям (таковы политические доктрины, религиозные концепции и т.д.).
Парето создал биологически обоснованную теорию элит, по которой все человеческие общества делятся на элиту (лучших, обладающих способностями к управлению обществом) и неэлиту. Стабилизация и последующая деградация элит, их «круговорот» – движущая сила общественного развития и первооснова всех исторических событий. Согласно Парето, индивиды, обладающие врожденными особыми «остатками», способны к манипулированию массами при помощи хитрости, обмана или насилия. Если элита не кооптирует в свои ряды новых членов из низших классов, обладающих соответствующими «остатками», то наступает революция (смысл революции, по Парето, заключается в обновлении персонального состава правящей элиты).
Труды на русском языке, рекомендуемые для чтения:
О применении социологических теорий // Социологические исследования. 1995. № 10; 1996. № 1, 2, 7, 10.

Смолл Альбион Вудбери (1854–1906) – американский социолог, один из зачинателей социологии в США. Смолл был основателем и руководителем первого в мире социологического факультета Чикагского университета (с 1892) и Американского социологического общества, а также журнала «American Journal of Sociology» (с 1895); в соавторстве издал первый американский учебник по социологии (1894). Взгляды Смолла формировались под воздействием социального дарвинизма и психологизма. Основной единицей социологического анализа Смолл считал категорию интереса, рассматривая социальную жизнь как результат взаимодействия интересов шести классов, ориентированных на здоровье, благосостояние, познание, красоту и справедливость. Социология, по Смоллу, должна иметь практический выход к «социальной технологии», призванной способствовать улучшению (поэтапному) социальных институтов.

Моска Гаэтано (1858–1941) – итальянский социолог и политолог, один из основоположников современной концепции элиты. Моска развивал идею необходимости и вечности разделения всякого общества независимо от форм государства, социальных групп и «политических формул» на два класса: «политический класс», т.е. правящая элита, и неорганизованное большинство, управляемый класс. Исследуя анатомию и динамику элит, Моска пришел к выводу, что без их обновления невозможна социальная стабильность, являющаяся основой общества. При этом всякая правящая элита имеет тенденцию к превращению в «закрытую», наследственную, что неизбежно ведет к ее вырождению. Подобные процессы может предотвращать только наличие свободы, в частности свободных дискуссий, которые вынуждают «политический класс» обновляться, позволяют держать его в определенных рамках и устранять, когда он более не соответствует интересам страны.
Труды на русском языке, рекомендуемые для чтения:
Элементы политической науки // Социологические исследования. 1995. № 4, 5, 8.

Морено Якоб (Джекоб) Леви (1892–1974) – американский социальный психолог, психиатр, основатель социометрии. С 1940 г. – руководитель основанного им же института социометрии и психодрамы (институт Морено). Морено исходил из того, что, кроме макроструктуры общества, изучаемой социологией, существует внутренняя неформальная макроструктура, образуемая переплетением индивидуальных влечений, притяжений и отталкиваний. Опираясь на психоанализ и гештальт-психологию, Морено считал, что психическое здоровье человека обусловлено его положением в малой группе, в системе межиндивидуальных влечений, симпатий и антипатий. Процедуры социометрии (социометрический тест и др.) позволяют выявлять невидимые эмоциональные связи между людьми, измерять их и фиксировать результаты в специальных матрицах, индексах и графиках (например, в социограмме).
Труды на русском языке, рекомендуемые для чтения:
Социометрия. М., 1994.

Вопросы для самоподготовки

1. Что такое социальное неравенство? В чем оно проявляется?
2. Раскройте понятие «социальная позиция».
3. Что такое статус? Чем различаются аскриптивный и достигаемый статусы?
4. Какие социальные состояния описывает социальная стратификация?
5. В каких направлениях могут происходить индивидуальные перемещения и в каких – групповые?
6. Какие количественные и качественные методы исследования социального расслоения Вы знаете?
7. Назовите функции неравенства в создании и поддержании общественной организации.
8. Что такое институциональная структура общества? Дайте понятие социального института. Назовите известные Вам социальные институты современного общества.
9. Перечислите основные показатели социального расслоения. По каким признакам конкретного человека можно отнести к определенному классу и страте?
10. Какие виды социальных монополий Вы знаете? Какого рода прибыли они приносят своим субъектам?
11. Как связаны социальное положение индивида и его социальная идентичность? В каких случаях они противоречат друг другу? Как называется такое социальное состояние?
12. Чем различаются естественная, вынужденная и насильственная маргинализация? Приведите примеры.
13. В чем специфика корпоративных элементов социальной структуры?
14. Чем характеризуются разные виды социальной мобильности?
15. В чем состоят предпосылки формирования среднего класса в России?
16. Какова социальная структура российского общества?
Литература

Авраамова Е., Дискин И. Социальные трансформации и элиты // Общественные науки и
современность. 1994. № 3.
Административно-политическая элита региона. Социологический анализ. Ростов н/Д, 1995.
Айзенштадт С.Н. Конспект великих революций: Культура, социальная структура, история и человеческая деятельность // РЖ «Социология». 1993. № 3–4.
Андреев А.А. Классы как субъекты социального ритма // Социально-политический журнал.
1993. № 8. С. 42-54.
Андрущак Н.В. Доход и социальная дифференциация общества // Социальная структура и социальная стратификация. М. 1992. С. 28–44.
Анурин В.Ф. Политическая стратификация: содержательный аспект // Социологические исследования. 1996. № 12.
Анурин В.Ф. Экономическая стратификация: аттитюды и стереотипы сознания // Социологические исследования. 1995. № 1. С. 104–115.
Анурин В.Ф. Проблемы эмпирического измерения социальной стратификации и социальной мобильности // Социологические исследования. 1993. № 4. С. 87–97.
Атоян A.M. Социальная маргиналистика // Политические исследования. 1993. № 6.
Ашин Г. Смена элит // Общественные науки и современность. 1995. № 1.
Бабаева Л.В., Таршис Е.Я., Резниченко А.А. Элита России: о настоящем и будущем страны // Социологические исследования. 1996. № 4. С. 40–49.
Бабаева Л.В., Чирикова А.Е. Бизнес-элита России: образ мышления и типы поведения // Социологические исследования. 1995. № 1.
Барбер Б. Структура социальной стратификации и тенденции социальной мобильности // Американская социология. М, 1972.
Белых Е.Л., Веркеенко Г.П. Социальная структура и социальные процессы в современном обществе. М., 1993. 88 с.
Беляева Л.А. Средний слой российского общества: проблемы обретения социального статуса // Социологические исследования. 1993. № 10. С. 13–22.
Бердяев Н. Философия неравенства // Русское зарубежье. Л., 1991.
Берто Д. , Берто-Вьям И. Наследство и род: трансляция и социальная мобильность на протяжении пяти поколений // Вопросы социологии. 1992. № 2. С. 106–122.
Блау П.М. Различные точки зрения на социальную структуру и их общий знаменатель // Американская социологическая мысль: Тексты. М., 1994. С. 8–30.
Бурдье П. Социальное пространство и генезис «классов» // Вопросы социологии. 1992. № 1. С. 17-36.
Вебер М. Основные понятия стратификации // Социологические исследования. 1994. № 5. С. 147-156.
Веблен Т. Теория праздного класса. М., 1984.
Весолоуский В. Классы, слои и власть. М., 1978.
Восленский М. Номенклатура: господствующий класс Советского Союза. М., 1991.
Гафт Л.Г. Изменение производственных структур и формирование новых слоев общества // Социальная структура и социальная стратификация. М., 1992. С. 57–61.
Гидденс Э. Стратификация и классовая структура // Социология: учебник 90-х годов (Реферированное издание). Челябинск, 1991. С. 48–69.
Голенкова З.Т., Витюк В.B., Гритчин Ю.В., Черных A.И., Романенко Л.M. Становление гражданскою общества и социальная стратификация // Социологические исследования. 1995. № 6.
Голенкова З.Т., Игитханян Е.Д., Казаринова И.В., Соровский Э.Г. Социальная стратификация городского населения // Социологические исследования. 1995. № 5.
Денисова Г.С. Социальное расслоение как фактор напряженности в городе // Социологические исследования. 1992. Ns 9. С. 81–84.
Динамика социальной дифференциации. М.: ИНИОН АН СССР, 1990.
Динамика социальной дифференциации: реферативный сборник. М., 1992.
Доходы работающего населения России // Экономические и социальные перемены:
мониторинг общественного мнения. 1994. № 1. С. 5–10; № 2. С. 5–12.
Дэвис К., Мур У.Е. Некоторые принципы стратификации // Структурно-функциональный анализ в современной социологии. М., 1968.
Дюркгейм Э. О разделении общественного труда. Метод социологии. Л., М., 1991.
Ефимов А. Элитные группы, их возникновение и эволюция // Знание – сила. 1988. № 1. С. 56-64.
Зайченко А. Имущественное неравенство // Аргументы и факты. 1989. № 27.
Запашенный С.И. Динамика социальной дифференциации. Саратов, 1991.
Заславская Т.И. Бизнес-слой российского общества: сущность, структура, статус // Социологические исследования. 1995. № 3.
Зиммель Г. Социальная дифференциация. М., 1909.
Зубова Л., Ковалева Н. Бедность, которая превратилась в проблему // Человек и труд. 1995. № 2.
Игитханян Е.Д. Самоидентификация в социально-слоевой структуре и основные направления ее изменений // Социальная идентификация личности-2. М., 1994. Кн. 1.
Ильин В.И. Социальная стратификация. Сыктывкар, 1991.
Ильин В.И. Основные контуры системы социальной стратификации общества государственно-монополистического социализма // Рубеж. Альманах социальных исследований. 1991. № 1.С. 96-116.
Ионин Л.Г. Культура и социальная структура // Социологические исследования. 1996. № 3.
Казаринова И.В. Социально-статистический анализ тенденций развития социальной структуры общества // Социальная структура и социальная стратификация. М., 1992. С. 9-19.
Климова С.Г. Социальная идентификация в условиях общественных перемен // Человек. 1995. № 23.
Климова С.Г. Изменения ценностных оснований идентификации (80–90-е годы) // Социологические исследования. 1995. № 1. С. 59–72.
Климова С.Г. Динамика социальной структуры города: ценностные основания // Социологические исследования. 1993. № 11.
Комаров М.С. Социальная стратификация и социальная структура // Социологические исследования. 1992. № 7. С. 62–72.
Кордонский С.Г. Социальная структура и механизм торможения // Постижение. М., 1989. С. 36-51.
Крыштановская О.В. Нелегальные структуры в России // Социологические исследования. 1995. № 8.
Крыштановская О.В. Трансформация старой номенклатуры в новую российскую элиту: на материале социологического исследования // Общественные науки и современность. 1995. № 1.
Крэстева А. Власть и элита в обществе без гражданского общества // Социологические исследования. 1996. № 4. С. 19–29.
Куколев И.В. формирование бизнес-элиты // Общественные науки и современность. 1996. № 2. С. 12–23.
Лэйн Д. Перемены в России: рост политической элиты // Социологические исследования. 1996. № 4. С. 30–39.
Луценко А.В., Радаев В.В. Сбережения средних слоев населения // Экономика и общество. 1995. № 6.
Магомедов А. Политические элиты российской провинции // Мировая экономика и международные отношения. 1994. № 4.
Мертон Р.К. Социальная теория и социальная структура // Социологические исследования. 1992. №2. С. 118-124.
Мертон Р.К. Социальная структура и аномия // Социологические исследования. 1992. № 3. С. 104-114; №4. С. 91-97.
Мизе Л. фон. Бюрократия. Запланированный хаос. Анти-капиталистическая ментальность. М., 1993.
Миллс Р. Властвующая элита. М., 1959.
Модернизация: экономика и социальные структуры. М. 1991. 36 с.
Мостовая И.В. Социальное расслоение: символический мир метаигры: М.: Механик, 1996. 208 с.
На изломах социальной структуры. М., 1987.
Надель С.Н. Современный капитализм и классы // Рабочий класс и современный мир. 1989. № 4.
Наумова Н.Ф. Регулирование социальной дифференциации: критерии, циклы, модели // Общество и экономика. 1993. № 3. С. 3–20.
Олейник А.Н. Механизм возникновения новых институциональных структур в переходный период // Социологические исследования. 1994. № 2.
Орлов А.С. О среднем классе // Социально-политический журнал. 1994. № 9–10.
Орлов А.С. Социальные услуги как фактор стратификации общества // Социальная структура и социальная стратификация. М., 1992. С. 44–56.
Пастухов В.Б. От номенклатуры к буржуазии: «новые русские» // Политические исследования. 1993. № 2.
Пастухов В.Б. «Новые русские»: появление идеологии // Политологические исследования. 1993. № 3. С. 15-26.
Положение о классовой структуре и психологическое функционирование индивида. Проблема взаимовлияния // РЖ «Социология». 1993. № 3–4.
Понеделков А.В. Политическая элита: генезис и проблемы ее становления в России. Ростов н/Д, 1995.
Простаков И.В. Корпоративизм как идеал и реальность // Свободная мысль. 1992. № 2. С. 17-24.
Процессы социального расслоения в современном обществе: Научный доклад / Ин-т социологии РАН. Проблемный совет «Социальная структура и социальная стратификация». М., 1993.
Радаев В. Основные направления стратификационной теории // Российский экономический журнал. 1995. № 1.
Радаев В. Социальная стратификация, или Как подходить к проблемам социального расслоения // Российский экономический журнал. 1994. № 11.
Радаев В.В. Властная стратификация в системе советского типа // Рубеж. Альманах социальных исследований. 1991. № 1. С. 117–147.
Радзиховский Л. Новые богатые // Столица. 1993. № 6. С. 10–11.
Ранние формы стратификации. М., 1993.
Ромашевская Н. Социальная стратификация и проблемы бедности // Человек и труд. 1994. № 10.
Руус П. От фермы к офису: семья, уверенность в себе и новый средний класс // Вопросы социологии. 1993. № 1–2. С. 139–151.
Рыбкина Р.В. Советская социология и теория социальной стратификации // Постижение. М., 1989. С. 17-35.
Савельев А.Д. Идентификация и формирование научной элиты (обзор) // Социологические исследования. 1995. № 2.
Силласте Г.Г. Эволюция социальных позиций женщин в меняющемся российском обществе // Социологические исследования. 1995. № 4.
Силласте Г. Женские элиты в России и их особенности // Общественные науки и современность. 1994. № 1.
Смелзер Н. Неравенство, стратификация и класс // Социология. М., 1994. С. 273–303.
Советский город: социальная структура. М., 1988.
Современные зарубежные теории социального изменения и развития: Реферативный сборник. М., 1992.
Сорокин П.А. Социальная аналитика: Учение о строении сложных социальных агрегатов // Система социологии. М., 1993. Т. 2.
Сорокин П.А. Учение о строении общества // Общедоступный учебник социологии. Статьи разных лет. М., 1994. С. 16–69.
Социальная структура и экономика; («Социальная структура и производственные отношения») // Общественные науки. РЖ «Социология». Сер. 11. 1992. № 2. С. 138–144.
Социально-стратификационные процессы в российском обществе // Вестник МГУ. 1995. №4.
Социально-экономическое расслоение населения России в 1992 году. М.: Фонд «Общественное мнение», 1993.
Стариков Е.Н. Социальная структура переходного общества: «горизонтальный срез» // Политические исследования. 1995. № 5.
Стариков Е.Н. Социальная структура переходного общества (опыт «инвентаризации») // Политические исследования. 1994. № 4. С. 87–96.
Стариков Е.Н. Маргинал и маргинальность в советском обществе // Рабочий класс и современный мир. 1989. №4. С. 142–155.
Стариков Е. «Угрожает» ли нам появление «среднего класса»? // Знамя. 1990. № 10. С. 192-196.
Сычева B.C. Проблемы имущественного неравенства в России // Социологические исследования. 1995. № 5.
Томпсон П. История жизни и анализ социальных изменений // Вопросы социологии. 1993. №1-2.0129-138.
Тоффлер О. Смещение власти: Знание, богатство и принуждение на пороге XXI в. // Общественные науки. РЖ «Социология». Сер. 11. 1992. № 2. С. 13–21.
Трансформация социальной структуры и стратификация российского общества / Отв. ред. З.Т. Голенкова. М.: Институт социологии РАН, 1996. 469 с.
Умов В.И. Российский средний класс: социальная реальность и политический фантом // Политические исследования. 1993. № 24. С. 26–40.
Хинкл Р.Ч., Басков А. Социальная стратификация в перспективе // Современная социологическая теория в ее преемственности и изменении. М., 1961. С. 417–446.
Хоффман-Ланге У. Элиты и демократизация: Германский опыт // Социологические исследования. 1996. № 4. С. 50–57.
Черныш М.Ф. Социальная мобильность и массовое сознание // Социологические исследования. 1995. № 1.
Черньш М.Ф. Власть и социальная структура // Социальная структура и социальная стратификация. М., 1992. С. 19–28.
Чжан Ваньли. Обзор современных исследований социальных классов и страт в Китае // Общественные науки. РЖ «Социология». Сер. 11. 1992. № 2. С. 65–69.
Шкаратан О.Н. Социальная структура: иллюзии и реальность // Социология перестройки. М., 1990. С. 52-80.
Шкаратан О.И; Фигатнер Ю.Ю. Старые и новые хозяева России (от властных отношений к собственническим) // Мир России. 1992. № 1. С. 67–90.
Шурухнов Н.Г. Неформальная дифференциация в исправительно-трудовых учреждениях // Социологические исследования. 1992. № 7.
Ядов В.А. Социально-структурные общности как субъекты жизнедеятельности // Социологические исследования. 1989. № 6. С. 60–63.
Приложение. Социодрама «Неравный брак»



Социодрама – это обучающая технология, с помощью которой можно не только актуализировать и проверить полученные знания, но и эмоционально прочувствовать недоступный ранее социальный опыт, а следовательно, существенно обогатиться социологически. Возможности этого метода поистине безграничны, поскольку в нем сильно выражена игровая составляющая, способная развивать вариативность поведения, социальную фантазию и «драматургическое» творчество.
Способности «актеров» не имеют значения, хотя практика показывает, что игровые ситуации сами по себе помогают проявлять участникам заложенный в них лицедейский талант.
Преподаватель (или ведущий) оглашает заранее составленный список ролей. Например: «современная Золушка», «озабоченный Принц» (деловой богатый претендент на руку и сердце героини), «восторженная Мама» девушки, «добродушный Свекр» (будущий, конечно), «скептичная Свекровь», «целеустремленная Подружка», «взбалмошная Подружка», «лучший Друг» и «бывшая Подружка» (жениха) и т.п. Мы рекомендуем 6–8 ролей.
Студентам дается короткое время (3–5 минут) для «спецификации роли»: они должны придумать свой образ какой-то из ролей, поэтому возможны, например, четыре разных «Золушки» и два разных «Принца» (один озабочен бизнесом, другой – ранним облысением, третий – необходимостью избавиться от бывшей Подружки; они будут разного возраста, темперамента и т.п.). Интересно, что в ролевой игре актер может поменять пол, возраст, социальное положение, жизненную ситуацию и «пережить» элементы чужой жизни. Это вырабатывает новые способности, открывает возможности более глубокого понимания других людей и внутренней логики происходящих событий.
После этого короткого периода свободных фантазий на тему ведущий предлагает каждому потенциальному игроку огласить буквально в трех предложениях свой выбор: назвать роль и «раскрыть характер» личности или ситуации, в которой она пребывает и которая будет направлять определенным образом ее дальнейшие действия.
Затем задаются ситуации – на выбор. Например: «Знакомство», «Представление семье», «Свадьба», «Празднование годовщины». Актеры, выбравшие роли, занятые в этой картине (лучше всего идут дуэты), выбираются по желанию или наугад. Задается элемент драматизации, например обсуждение бюджета, и игра движется на самотек или должна развиваться в соответствии с заранее оговоренными установками.
Социодрама хороша тем, что «пассивное» участие в ней наблюдателей так же эмоционально активно, как и непосредственных «игроков». Сама «драма» корректируется в зависимости от цели игры: просто получить опыт общения в своеобразной кратической структуре, отработать коммуникативные навыки, которые ранее обсуждались, проанализировать модели развития отношений в подобной микросоциальной структуре, выявить «болевые точки» в отношениях.

ТЕМА 5 Развитие социального управления

Изменение практики менеджмента в конце XX в. можно содержательно охарактеризовать как процесс социализации управления*. Многоплановость инновационного менеджмента позволила теоретикам управления рассматривать в качестве самостоятельных проблем такие аспекты этого явления, как социальное управление, маркетинговое управление, производственное самоуправление, и изучать в целом организацию процесса демократизации общественной жизни.
* См.: Дзыбов К.М., Мостовая И.В. Социотехнический характер инновационного управления. Ростов н/Д, 1997.

Все это элементы и проявления одного целостного состояния, суть которого еще предстоит изучить. Недаром специалисты по управленческим технологиям, пытаясь осмыслить негативные уроки современного менеджмента, вынуждены делать почти социологические обобщения по поводу содержания управленческих инноваций: «Люди у власти должны быть архитекторами социальных процессов, изучая и формируя то, что называется «культурой производства», анализируя ценности и нормы организации и те пути, с помощью которых эти ценности могут быть привиты и переданы людям, или в случае необходимости противостоять отжившим нормам организационной культуры»*.
* Почему лидеры не могут управлять. Реферат книги: Warren В. Why Leaders Can't Lead. The Unconscious Conspiracy Continues. San Francisco, 1989 // Как добиться успеха. М., 1992. С. 37.

Иными словами, современный инновационный менеджмент содержательно связывается с развитием новых форм системной организации, привитием особой культуры социального взаимодействия людей в сфере труда и производства.
Процесс развития управленческих инноваций нельзя в строгом смысле считать имманентным, поскольку он обусловлен вызовами со стороны управляемой системы и еще в большей мере – со стороны конкурентной среды. Более того, изменение системы организации и управления происходит на практике под влиянием преимущественно кризисных состояний, когда традиционные методы регулирования оказываются неэффективными. Именно локальный или общесистемный кризис вызывает осознанную реакцию менеджмента, поскольку требует изменения самой стратегии развития организации в целях выживания.
Усложнение системы современного общественного воспроизводства порождает многочисленные нестабильные состояния, актуализирует проблему неопределенности, создает информационный голод. Связанные с этим микрокризисные ситуации требуют социальной консолидации граждан и правительств, менеджеров и работников, перераспределения управленческой воли и ответственности «среди всех».
Кризис систем и управленческие инновации

Анализ конкретных процессов возникновения современной организационно-управленческой стратегии экономически преуспевающих стран позволяет сделать вывод, что развитие инновационного менеджмента обусловлено ситуациями социального кризиса. Значительные изменения, произошедшие в системе распределения сил мирового и национального производства в последней трети второго тысячелетия, связаны именно с «точками роста» антикризисных стратегий социального управления. Это подтверждают примеры послевоенной Японии и Германии, а также Южной Кореи, Тайваня, Гонконга и Сингапура, последовавших по пути использования технологических инноваций.
Чем бы ни объясняли в последующем чудеса экономического роста этих стран: корпоративным духом, мобилизацией нации, дешевизной рабочей силы или богатством природных ресурсов (например, в Арабских Эмиратах или Кувейте) – важнейшей необходимой предпосылкой, «первотолчком» перемен оказалось осознанное принятие новой управленческой стратегии, ставка на технические и социальные новации.
Идеология рывка во всех этих странах потребовала перераспределения ресурсов в пользу развития наукоемкого производства, требующего высокопрофессионального, квалифицированного, творческого и заинтересованного (т.е. социально ответственного) труда.
«Новые индустриальные страны используют самую современную, передовую технологию, их структура затрат похожа на американскую, их рабочая сила – молодая, жадная до работы и не испорчена высоким уровнем жизни, строгим регулированием условий труда или управленческими теориями.
Общим для всех... является ориентация на экономический рост, готовность много трудиться, предпринимательство, дисциплинированная и достаточно квалифицированная рабочая сила, высокий уровень образования»*.
* Грейсон Дж., 0'Делл К. Американский менеджмент на пороге XXI века. М., 1991. С. 303-304.

Целеустремленность развития и мотивация производительности в этих столь разных странах достигались проведением в жизнь осознанной организационной антикризисной стратегии управления, предобусловленной военными, демографическими, политическими и иными социальными потрясениями. «Инновационный менеджмент является стабилизатором переломных моментов, гасителем возмущений. Кризис для инновационного менеджмента – предмет изучения, а безопасность жизнедеятельности, в частности в предкризисных, кризисных и посткризисных ситуациях, – цель деятельности»*.
* Вишняков Я., Гебхардт П., Кирсанов К. Инновационный менеджмент // Российский экономический журнал. 1993. № 10. С. 76.

Антикризисные стратегии управления. Антикризисный характер инновационного управления имеет глубинную социальную подоплеку, а его реализация связана с проблемой выживания общественной системы – идет ли речь о «нации» или о «корпорации». В противном случае американские политики и ученые (а не только производители) не испытывали бы беспокойства из-за конкуренции с более динамичными экономическими системами: ведь технологический или чисто экономический проигрыш не ставит под угрозу существование американской нации, не может коренным образом повлиять на уровень жизни ее граждан. А вот изменить культурные стандарты, снизить пафос национальной идеи, изменить общие ценности поражение в мировой конкурентной борьбе вполне способно, т.е. потеря темпов экономического роста может привести не просто к кризису производства, а к глубокому социальному кризису, как произошло в России.
«Россия переживает сейчас период острейшего социального кризиса, идет интенсивный процесс реформирования, появление новых элементов и структур сопровождается разрушением старых. Меняются социальные институты – ...то есть все то, что в стабильных условиях «цементирует» жизнь общества... В России сейчас почти нет слоев населения, положение которых было бы стабильным, а общие идеалы и ценности отсутствуют. В этой ситуации социальный контроль выступает в форме принуждения и реализуется в особом, кризисном управлении... Идея кризисного управления покоится на трех «китах»: стабильности государственного аппарата, приоритете экономики и целенаправленном усилении деятельности... институтов социального контроля...»*
*Гурьева Л. От кризиса власти к кризисному управлению // Мировая экономика и международные отношения. 1993. № 7. С. 40.

Ясно, что кризис общественной системы требует изменения системы управления социальными процессами, развитием экономики и производства.
В то время как российское производство продолжительное время стагнирует после обвального, более чем на 40%, падения в первой половине 90-х гг., отечественный «менеджмент» не изменяет свое качество ни на макроэкономическом, ни на внутрипроизводственном уровне. Это в значительной степени обусловлено тем, что непосредственная практика, организация и идеология управления тесно, можно сказать неразрывно, связаны друг с другом. Конечно, может возникать определенный лаг между приоритетами государственной экономической политики и политикой менеджмента на конкретных предприятиях – иногда управленческие новации пропагандируются и внедряются «сверху», иногда пробиваются на уровень общенационального осознания «снизу». Но и в том, и в другом случае они вначале формулируются как определенная социальная идея, для принятия которой должна быть подготовлена культурная почва.
Например, в социальных системах, основанных на развитой демократии, и в управлении производством возникают тенденции к социализации организационной системы, формированию отношений сотрудничества, позитивного самопричисления, участия, солидарности. Демократизация производства и развитие автономии труда становятся естественным следствием развития гражданской и хозяйственной автономии людей в современном обществе. «В свое время в 50 европейских и латиноамериканских странах проводилось исследование с целью выяснения вопроса, связан ли уровень развития экономики с политическим режимом общества. Оценивался уровень благосостояния общества, его индустриализации, урбанизации и образования. Полученные результаты однозначны – экономически развитые общества имеют стабильную демократию, общества со слабо развитой экономикой склонны к нестабильным демократиям или диктатурам» . Таким образом, антикризисное управление тесно связано с решением задачи политической устойчивости общественной системы. А вот обратное влияние политической стабильности на качество менеджмента может и не быть таким благотворным. Подобный парадокс обусловлен тоже социокультурными причинами.
*Гурьева Л. Указ. соч. С. 41.

Стабильные социальные системы с успешно развивающейся экономикой индустриального типа несколько «закостеневают» в своем духовном развитии, вырабатывая те самые «культурные консервы» стереотипов должного, стандартных управленческих решений, обычно эффективных приемов организации совместной деятельности, о которых говорил Я. Морено. Поэтому и в современной российской системе управления сохраняются дурные традиции непонимания и недоверия к инноватике, особенно опасные в период коренных преобразований, происходящих в экономике, социальной и политической структурах.
Загадка «социального управления»

Рассматривая проблемы формирования антикризисного инновационного управления на макроуровне, можно прийти к обоснованному выводу о наличии тесной зависимости между философией общественного управления в целом и конкретными социальными технологиями менеджмента. Поэтому проблема управления персоналом как наиболее актуальная проблема организации эффективного менеджмента не может быть поставлена в отрыве от проблемы социального управления в целом.
В то же время само определение «социальное управление», как и целый ряд других определений, позволяющих теоретически полноценно говорить о современной управленческой инноватике, окончательно не сформулировано.
Отдельные исследователи отождествляют его с самоуправлением, некоторые делают акцент на социальном объекте или общественно значимых целях управления, многие говорят о специфическом характере применяемых принципов, методов и технологий. Однако социальное управление включает в себя все эти качества и характеристики, в то время как центральным его элементом является актуальный социальный стимул, позволяющий максимально мобилизовать свободный потенциал конкретного человека.
Если принять подобную дефиницию за основу, то в свете происходящих изменений в системе общественной регуляции следует признать, что управление становится все более и более «социальным», поскольку процессы демократизации приводят ко все более сложному (почти диффузному) распределению управленческой воли, полномочий и ответственности среди всех действующих субъектов. Причем этот вывод может показаться теоретически гипертрофированным только в рамках реалий российского административно-управленческого консерватизма.
Социальное управление производством. Формирование сотовых оргструктур современных предприятий, участие работников в доходах, акционерная собственность, кружки качества, демократизация производства подтверждают, что характер социальных изменений в системе современного менеджмента изменился коренным образом в направлении глубокой, всеобъемлющей социализации.
Качественное развитие системы управления производством стало возможным после осознания руководящими субъектами отдельных предприятий и всего национального хозяйства того, что «стабильность» – состояние обманчивое, чреватое противоречиями, временными деструкциями и кризисами. Но после кризиса структурных преобразований должен наступить либо коллапс, либо катарсис, а беспечное накапливание проблем запаздывающей технической модернизации, как уже не раз случалось в российской истории, приводит общество к критическому порогу развития, вызывая необходимость тотальной социальной мобилизации.
Насколько связан мировой этап постиндустриального развития с причинами постсоветской «перестройки» экономической и общественной системы, предстоит выяснить специалистам в этой области. Но не подлежит сомнению, что хроническое и потому углубляющееся технологическое запаздывание сделало отечественное производство в массе своей неконкурентоспособным еще в относительно «стабильные» времена.
Стремясь избежать «малых» (локальных) организационных кризисов, связанных с внедрением технических инноваций, и поощряя их только в наукоемких сферах военно-промышленного комплекса, субъекты экономического и хозяйственного управления на высшем и среднем уровнях фактически приближали «большой», всеобъемлющий кризис социальной системы, который охватил все пласты общественной жизни далеко за пределами производства и неразвитого потребительского рынка.
Причиной тому стала не только субъективная профессиональная «близорукость» отечественных руководителей производства, но и объективная структура созданного десятилетия назад механизма разработки и внедрения технических инноваций, ригидность которой в рыночную эпоху оказалась неоспоримой.
Мощный научно-технический потенциал страны, имевшей статус мировой сверхдержавы, блокирован в результате действия двух важнейших причин, обусловленных недостатками управленческого предвидения: во-первых, ведомственный монополизм и присущие ему информационно-коммуникативные ограничения, что не позволяло широко распространять технические новации; во-вторых, абсурдный технократизм социального управления, когда ресурсы общества пополняли материально-технический базис производства и весьма скудно использовались для обеспечения качественного воспроизводства жизни, в результате чего хирел энтузиазм и заметно снижалась экономическая отдача основного фактора производства и источника любых инноваций – «человеческого капитала».
Руководители производства, так и не ставшие менеджерами*, зачастую игнорируют простые истины современных правил достижения эффективного социально-экономического развития. Одно из них гласит, что технический успех превращается в коммерческий, когда учтены социально-культурные особенности и контексты развития производства, а именно: 1) потребности людей, обеспечивающих создание продукта или услуги, и 2) потребности людей, потенциально нуждающихся в предлагаемом товаре. А для этого надо виртуозно использовать обширную информацию о побудительных мотивах работников и потребителей результатов производства.
* См.: Гладких Н. Почему слово «менеджмент» не переводится на русский язык? // Экономика и организация промышленного производства. 1996. № 4.

Обществам, которые вырвались в новое пространство социального саморазвития благодаря использованию потенциала инновационного менеджмента, помогла «новая философия управления, исходящая из посылки о наивысшей ценности в производстве «человеческого фактора», что позволит преодолеть отчуждение, развязать инициативу и высвободить творческий потенциал людей»*. Новая философия менеджмента очень нужна современной России, где даже управленцы высшего ранга до сих пор связывают ответы на трудные вопросы затянувшегося экономического кризиса с «зарубежными кредитами», «инвестициями», «налоговыми сборами», а не с качеством социального управления, собственным неумением создать организационно-правовые механизмы, позволяющие действенно заинтересовать массы талантливых и предприимчивых людей, миллионы которых трудолюбивы, патриотичны и готовы строить новое будущее в собственной стране – вместе с ответственными политиками и менеджерами.
* Тарасова Н.Н. От приказа к мотивации: новые принципы управления в США // Политические исследования. 1993. № 2. С. 181.

Информатизация управления. Информационная и маркетологическая необеспеченность нововведений, столь характерная для отечественного экономического развития, и сегодня является главным организационным барьером в реализации антикризисного управления.
Информатизационное обеспечение – и в широком, общефилософском, и в узком, производственно-техническом смысле – стало стратегическим элементом организации современного управления, игнорировать который не просто недальновидно, а социально опасно.
Но «недостаточное внимание к информатизации – ситуация не новая, она имеет у нас, к сожалению, весьма устойчивые традиции... Результаты такого положения отнюдь не сводятся лишь к снижению эффективности управленческого аппарата при увеличении издержек на его содержание. Еще более чувствительны происходящие в значительной степени по этой причине многообразные нарушения в развитии и функционировании производства...»* Иными словами, субъект управления должен обладать всеобъемлющей информацией обо всех факторах, социально-психологических составляющих и общественных контекстах, которые обусловливают актуальные состояния социальной системы и перспективы ее развития. В противном случае неучтенные изменения могут накапливаться и в конце концов проявить себя в экономическом или социальном кризисе.
*Лапшин Ю., Модин А. Информатизация управления рыночной экономикой // Российский экономический журнал. 1992. № 2. С. 32.

Наука социального управления выделяет в этом смысле два типа ориентации менеджеров. В «менеджерской сетке» – системе ключевых принципов подхода к управлению – выделяются такие важнейшие составляющие, как отношение к производству и отношение к людям.
«Внимание к производству означает концентрацию усилий менеджера на формировании успешных идей, объеме продаж, качестве обслуживания, реализации решений вышестоящего руководства и т.п., внимание к людям предполагает создание творческой атмосферы: привлечение персонала к участию в принятии решений, обеспечение справедливой системы оплаты и т.д.»*
* Социальное управление: Словарь / Под ред. В.И. Добренькова, И.М. Слепенкова. М.: Изд-во МГУ, 1994. С. 83.

Функциональный менеджмент (управление на основе задач) и «клубный» менеджмент (управление на основе взаимоотношений) по-своему односторонни. Первый подход позволяет технически обновлять производство, но игнорирует социальную мотивацию труда, второй, напротив, удовлетворяет интересы работников и избегает психологически болезненной для людей инноватики.
Ограниченность подобной установки менеджеров преодолевается в современных моделях «управления группой» и в использовании многоканальной системы поступления всей значимой социально-экономической информации, которая позволяет прогнозировать развитие производства и избегать кризисных ситуаций самого разного порядка. «Сейчас в действиях ведущих фирм все более явственно просматривается стратегия упреждения. Действительно, гораздо разумнее предусмотреть кризис и ввести в поведение системы... новшества. Менеджеров, которые могут предвидеть кризис, предложить систему мер по минимизации ущерба от него и претворить эти меры в жизнь, целесообразно считать инновационными менеджерами»*.
* Вишняков Я., Гебхардт П., Кирсанов К. Инновационный менеджмент // Российский экономический журнал. 1993. № 10. С. 75.

Новелла об организации производства. Развитие современного общества характеризуется глубокими динамичными переменами системного характера. Меняются государственные, политические и экономические формы, внедряются новые социальные и производственные технологии. Все эти процессы существенно повышают значимость управления в сложно организованных социальных системах.
В мире произошли значительные изменения качества рабочей силы и структуры совокупного труда. Теперь управленцы сталкиваются не с малообразованными послушными исполнителями, а преимущественно со специалистами. Современное производство по своему технологическому строю предполагает широкое использование квалифицированного профессионального труда, поэтому современные менеджеры руководят работниками, которые способны оценивать и творчески влиять на реализацию управленческих решений. Изменился и состав работников: если раньше преобладали крестьяне, рабочие и сервисные служащие, то в современной экономике основными профессиональными группами становятся «управляющие и специалисты»*, противоречия между которыми и определяют динамику практически любой организации.
* Хруцкий В. Реферат статьи Питера Друкера «Труд и управление в современном мире» // Российский экономический журнал. 1993. № 5. С. 67.

Иными словами, большие перемены в социальном объекте управления предполагают необходимость изменения типа и характера современного производственного менеджмента.* А это процесс сложный, и его особенности недостаточно изучены.
*См.: Дзыбов КМ., Мостовая И.В. Инновационный менеджмент в современном производстве (путь развития социальных технологий). Ростов н/Д, 1997.

Производственный менеджмент приобретает особую роль в период преобразования принципов организации национальной экономики и проведения рыночных реформ в обществе. Изменение структуры производства, характера экономических связей, макроэкономические дисфункции и общий финансовый дисбаланс, революция собственности и системы потребления создают мощный фон неопределенности и дезорганизации в развитии российских предприятий. А разрушение системы государственных гарантий и выполнения взаимных обязательств приводит к дроблению общего экономического пространства, когда каждый регион и каждый производитель вынуждены использовать собственные антикризисные управленческие стратегии.
Таким образом, коренная трансформация социально-экономической системы требует специального научно-управленческого обеспечения российских реформ и глубокой теоретической разработки:
• проблем управляемости процесса реформирования и оптимизации социальной цены реформ;
• вопросов формирования «маркетингового» качества управления, т.е. изменения культуры и технологических приемов менеджмента;
• задач внедрения управленческих нововведений с целью радикально повлиять на качество производства.
Существенные особенности развития современного производства привели к изменению всей философии управления и практической переориентации менеджмента. Анализируя эти процессы, можно выделить четыре важнейших особенности новых подходов к организации производства:
1) информатизация современного менеждмента как реакция на сложные технологические, экономические, потребительские и социально-конъюнктурные изменения;
2) социализация систем производственного управления на основе широкого внедрения принципов корпоративности и клиентальности;
3) инноватизация менеджмента с учетом развития эвристики, психологии нововведений, прогностики;
4) экологизация управления производством в направлении использования антикризисных стратегий регулирования, перехода от технократического к социократическому управленческому мышлению, учета влияния культурных составляющих среды.
На многих предприятиях сегодня появляются специальные отделы по связям с общественностью, поскольку производственная и маркетинговая политика отдельных фирм, конечный успех их деятельности в значительной мере обусловлены характером общественного мнения относительно продукции и самого производства.
Иными словами, процессы развития современного менеджмента по своему содержанию таковы, что не могут не заинтересовать социолога или социального философа: администрирование и руководство превращаются в подлинный процесс управления людьми, а не «ресурсами», и должно быть осмыслено с позиций соответствия групповых ценностей, потребностей и возможности реализации сотрудничества (ассоциации).
В связи с этим специалисты особое внимание уделяют изучению вопроса о том, что собой представляют организационные формы управления современным производством. Однако наиболее актуальной является проблема исследования управленческих технологий и организационных принципов внедрения инноваций, построенных на новом типе социального взаимодействия. Она имеет не только теоретическое, но и большое практическое значение, в частности для современного российского развития.
Качество социального управления «человеческим капиталом» как основным национальным ресурсом может стать важнейшим фактором успешных рыночных изменений и обеспечения эффективности (конкурентоспособности) современного российского производства.
Основные принципы инновационного менеджмента в производственной сфере могут быть логически разделены на четыре группы, имеющие 1) валеологический (превентивный, антикризисный, социально экологичный), 2) коммуникативный (информационный, культуральный, социально-реактивный), 3) синергетический (инновационный, эвристичный, поисковый, вероятностный), 4) социократический (человекоцентрированный, клиентальный, солидарностный) характер.
Инновационный производственный менеджмент сегодня реализуется в противоречивой системе взаимодействия с традиционным и бюрократическим управлением, что характеризует переход от модели «руководства» к модели «координации» и от «технократического» стиля мышления к современному «социократическому» управленческому.
Потребность в антикризисной управленческой инноватике особенно остра в российском производстве, где происходят застойные и деградационные процессы изменения социальной организации: снижаются статусы кадровых профессиональных групп внутри трудового коллектива, рабочая сила перераспределяется из основного производства в непроизводственную сферу, уменьшается доля квалифицированного труда, развивается скрытая безработица. Это может быть преодолено только посредством реализации нетривиальных социально-управленческих стратегий.
Становление инновационного социального менеджмента в российском производстве связано с формированием новой культуры управленческого мышления, с повышением профессионализма менеджеров, вследствие чего возрастает значимость системы образования и переподготовки отечественных управленцев на основе изучения и внедрения передового мирового опыта.
Российское общество, которое сравнительно недавно стало на путь социально-экономических реформ, сегодня столкнулось с осознанием такой проблемы, как качество социального управления.* На всех уровнях государственной и экономической структуры ощущается острый дефицит руководителей, способных успешно преодолевать кризисные ситуации, находить нетривиальные решения, видеть в своих подчиненных союзников, заинтересовывать их в успехе общего дела – восстановлении производства, реформировании организаций и социальных институтов. Управление, по сути, является той точкой опоры, которая определяет успех или провал новых начинаний.
*См.: Дзыбов К.М., Мостовая И.Б. Инновационное управление: эволюция социальных идей. Ростов н/Д, 1996.

Но не только сегодня российское общество переживает масштабные социальные кризисы, изменяющие философию и логику управления. Всего несколько десятилетий назад Россия успешно решила задачу технологической (индустриальной) и социальной (социалистической) модернизации посредством создания административно-командной системы, которая достаточно долго удерживала общественное развитие в определенных организационных параметрах. И примерно в это же время американские теоретики управления разрабатывали новую организационную идеологию, которая во главу угла поставила не «порядок», а «качество» и перенесла акценты управленческой деятельности в область человеческих отношений, а не технико-экономических пропорций – так возник современный менеджмент.
Социальное наполнение менеджмента, его особые управленческие принципы и приемы, построенные на мотивации, профессионализации и организации эффективного коллективного взаимодействия, позволили не только обеспечить взлет национального производства многих развитых стран, но и внедрить новые модели управления в другие сферы общественной жизни. Сегодня у теоретиков и профессиональных управленцев всего мира сформировалось ясное представление о том, что «управление – атрибут не только собственно производства. Оно представляет собой неотъемлемую часть любой человеческой деятельности, которая в той или иной мере нуждается в управлении, чтобы задействовать знания и способности людей. В нем нуждаются больницы и университеты, церкви и агентства социального обеспечения»*.
*Xpуцкий Б. Указ. соч. С. 69.

Современное общество характеризуется бурным развитием непроизводственной сферы, изменением структуры и технологического строя производства, профессионализацией рабочей силы и существенными изменениями в системе социально-экономических институтов (собственности, финансов, потребления и др.). Эти объективные условия, а также конкуренция между разными производителями внутри национальных экономик и на международном рынке требуют нового, более изощренного подхода к управлению производством.
Современное производство радикально отличается от образа, приписанного ему социально-философскими построениями индустриального века. Основные параметры, которые мы привычно анализируем: технология, труд, собственность и управление, – сегодня существенно изменились. Причем важнейшие особенности современного производства специалисты видят не в НТР или развитии транснациональных корпораций, а в изменениях социальной организации, которые имеют поистине революционный характер.
Еще два десятилетия назад в большинстве стран с развитой индустриальной технологией и высоким уровнем жизни господствовали технократическая философия и практика управления производством. Считалось, что задачи экономического развития и проблемы конкуренции можно эффективно решать с помощью внедрения передовой техники и технологии. Внимание предпринимателей и научных специалистов было приковано к проблемам технологических инноваций, которые рассматривались как своеобразная экономическая панацея. Казалось, что разработка и внедрение технических новшеств смогут обеспечить и рост качества продукции, и повышение производительности. Однако лидеры освоения новых технологий довольно быстро оказались в очень разных ситуациях. Исследователи отмечали, что «производительность труда в США носит летаргический характер, в то время как Япония, Германия продолжают демонстрировать высокие темпы ее роста»*. И эксперты объяснили причину: роботизация и компьютеризация производства не обеспечивает качества и эффективности в отсутствие компетентного руководства.
* Тарасова Н.Н. От приказа к мотивации: новые принципы управления в США // Политические исследования. 1993. № 2. С. 179.

Более того, глобальные процессы мирового экономического развития в последние десятилетия показали, что национальное производство может очень успешно развиваться и соперничать с мировыми экономическими центрами даже в тех странах, которые, по всем теоретическим канонам, никак не могли вырваться на столь высокий уровень, поскольку характеризовались низкими издержками на рабочую силу. Однако «очень быстро эти страны начали конкурировать, причем едва ли не во всех отраслях промышленности, с высокоразвитыми странами (оставаясь государствами с низкой стоимостью рабочей силы)»*. Их успех весьма значителен: аналитики отмечают процесс формирования новых центров мировой экономики, которые складываются в тихоокеанском поясе «молодых драконов» – динамичных новоазиатских стран.
* Xpyцкий В. Указ. соч. С. 69.

Многими эти удивительные и такие «несообразные» привычным теоретическим представлениям результаты были восприняты, в лучшем случае, как парадокс. Но специалисты в области управленческой инноватики и социотехники не ограничивались одной негативной констатацией факта, что технические нововведения «не срабатывают». Они искали истинные причины и нашли ответ на этот поставленный жизнью вопрос.
«Ключ к решению означенных задач – в особой, единой системе управления производством и рабочей силой. Именно последняя сегодня становится детерминантой конкурентоспособности. Тем более что и сам процесс перехода к использованию информационной техники и технологии не совместим с пренебрежением к социальному, организационному и политическому контексту ее внедрения и функционирования ».*
* Тарасова Н.Н. Указ. соч. С. 179-180.

Стратегическое инновационное управление производством сегодня становится важнейшей частью национального достояния любой страны *. Американский бизнес пришел к этому выводу, исправляя последствия «ресурсной ошибки»: в новой социальной ситуации нужно делать ставку не на «технику» и даже не на «труд», а на людей и их побудительные мотивы.
* См.: Vision for the 1990-s. U.S.Strategy and the Global Economy. Cambridge, 1989. P. 29.

Эффективное управление построено на предвидении, поэтому-то японская философия менеджмента оказалась той чудодейственной интенцией, которая произвела на свет «экономическое чудо» и продолжает поражать прагматичный западный мир победами «корпоративного духа» (именно так обозначен расхожий стереотип относительно причин японских успехов на мировом рынке). Однако в социальной практике воодушевление никогда не давало столь устойчивого результата, поэтому рассмотрим, на что же опирался американский и японский опыт организации производства.
В течение XX в. развитие лидера мировой индустрии – американской промышленной системы – базировалось на принципах технократической философии управления, разработанных Р. Тейлором и уточненных Г. Фордом. Их идеи строились на затратном, факторном, подходе и вполне соответствовали природе строения конвейерного производства. В этот период предприятия выпускали стандартную массовую (многотиражную) продукцию и менеджеры обеспечивали ее удешевление за счет повышения производительности труда путем гениально разработанной «живой роботизации» операций.
Эффективность достигалась за счет виртуозного сочетания «ресурсов» и организованного взаимодействия «функций». Дробление трудовых операций на простые стандартные действия, с одной стороны, позволяло жестко организовать производство как единый отлаженный механизм, в котором все детали работают четко и могут быть быстро заменены. Конвейер действительно был абсолютно подконтрольным объектом управления, а иерархическая структура подчинения и авторитарный стиль руководства производством приносили свои экономические плоды. С другой стороны, в такой системе работники и эксплуатировались, и чувствовали себя как обесчеловеченный «ресурс», поскольку конвейерное производство именно в силу своей идеально отлаженной организации востребует не таланты и способности, а физическую силу и выносливость, выводя истинно человеческие проявления за скобки производства. Да и стандартная система оплаты труда никак не стимулировала инициативу и заинтересованность рабочих в результатах труда.
Такая социальная организация, которая, по сути, выхолащивала все человеческое из трудового процесса, конечно же, обусловила изначально конфликтный характер подобной производственной системы и порождала многочисленные конфронтации: противостояние собственников и профсоюзов, рабочих и менеджеров.
Дегуманизация философии и практики менеджмента, произошедшая в начале XX в., на десятилетия определила специфику социальных противоречий производственной организации США, не изжитую, как подтверждают специалисты, до сих пор, несмотря на успешное распространение социально-технических подходов к управлению производством.
Японцы же, вступившие на путь мировой экономической конкуренции всего полвека назад, в соответствии с логикой национального мировоззрения внимательно присмотрелись к будущим соперникам и сделали выводы, которые экономический идеолог и основатель фирмы «Панасоник» Р. Мацусита сформулировал примерно так: «Мы выиграем в конкурентной борьбе, а индустриальные страны Запада проиграют. Причина поражения коренится в них самих, ибо их компании построены и функционируют по Тейлору, когда менеджеры думают, а рабочие закручивают гайки». Японцы сэкономили необходимую энергию на предотвращении конфронтации, которую порождает технологически эффективная, но социально отчуждающая модель организации производства, и реализовали на своих предприятиях во всем мире (т.е. не только среди рабочих-японцев) модель сотрудничества. «Социальная» технология оказалась более экономичной.
Интересно, что этот заочный спор столь разных идеологий организации вначале был безотносительным к анализу глубоких технологических, квалификационных и социально-культурных изменений, происходящих в обществах современного типа. Он касался фундаментальной проблемы «первичных» условий общественного производства: идея или орудие, техника или человек, контроль или мотивация. Восток выбрал свое, а Запад – свое, и система, эксплуатирующая «природу человека» (его мотивы, желания и потребности), стала соперничать с системой, опирающейся на «технологию» (новые научные результаты, технические решения).
Но не только короткий, но и длинный путь приводит к истине, если движение осмыслено и направлено. Анализ современной практики социального менеджмента в производстве показывает, что Запад постепенно, преодолевая многочисленные социальные препятствия и стереотипы некогда прогрессивного управленческого мышления, приходит туда же, куда и Восток: ведь сегодня все меньше менеджеров считает, что «работник играет роль заменяемой детали, его человеческие характеристики (интересы, потребности, способности, творческий потенциал и проч.) не имеют принципиального смысла», а «такие понятия, как простор для индивидуальной деятельности, права человека на работе, доверие, сотрудничество, личное достоинство и совершенствование... не совместимы с эффективным бизнесом»*. Молодая техногенная цивилизация приходит к этому выводу, переживая опыт отставания и рационалистически исследуя объективные, материальные причины своего неожиданного, но неоспоримого поражения.
* Тарасова Н.Н. Указ. соч. С. 180.

Японцы опережают американцев отнюдь не во всех сферах производства, но они более успешно действуют в таких ключевых областях, как химия, электромашиностроение, производство транспортного оборудования, а также в сфере финансов и страхования.
Ставку на развитие высокотехнологичных отраслей производства и на эффективные управленческие инновации делают не только японские корпорации, но и производственный бизнес многих стран Европы и Азии. Поэтому, как образно замечают специалисты по американскому менеджменту, «если США не смогут своевременно разработать эффективные меры для сохранения лидирующих позиций, американская лягушка погибнет в закипающей воде» * мировой конкуренции.
* Грейсон Дж., О'Делл К. Американский менеджмент на пороге XXI века. М., 1991. С. 103.

Изучая феномен японского экономического чуда и сравнивая экономическую динамику сменяющих друг друга лидеров мирового производства: Великобритании, Германии и США, – один из патриархов управленческой науки П. Друкер делает два концептуальных вывода. Первый констатирует, что в индустриальную эпоху, т.е. «в прошлом», как подразумевает исследователь, «лидирующие позиции страны в мировой экономике зависели от первенства в технике и технологии»*, в то время как «одна из самых мощных в экономическом отношении держав текущего столетия – Япония – не обнаружила приоритетных позиций ни в одной области науки и техники, не показала решающего технологического превосходства ни в одной производственной отрасли. Своими достижениями Япония обязана исключительно первенству в сфере управления. Эта страна лучше всех усвоила урок американского менеджмента времен второй мировой войны: относиться к людям следует как к ценнейшему ресурсу, капиталу, требующему первоочередного внимания, а не как к издержкам производства... Японцы лучше всех научились впитывать и практически использовать последние достижения мировой управленческой мысли, раньше других уловить то, что технология и управление в своем единстве – радикальный, главный фактор современного экономического прогресса»**.
* Хруцкцй В. Указ. соч. С. 70.
**Там же.

Строго говоря, этот второй вывод – о приоритетной роли управления (и именно социального управления) в общественном и экономическом прогрессе на современном этапе – имеет фундаментальное значение для социального анализа и философского осмысления динамики нашей эпохи и тех возможностей, которые могут быть использованы в том числе в процессе преобразований российского общества.
Итак, инновационное социальное управление производством, принципиально новое по типу субъектного строения и взаимодействия в системе, приобретает совершенно особую, демиургическую роль, изменяя до неузнаваемости экономический и социокультурный облик отдельных обществ. Но если новые лидеры мировой экономики априори были сосредоточены на задачах внедрения социотехники управления и получили от этого блестящий результат, то давно сложившиеся индустриальные гиганты в своей организационной эволюции лишь вынужденно реагировали на происходящие объективные изменения в самой системе современного производства. И это привело к существенному запаздыванию в институционализации гуманистических форм менеджмента.
Производство как объект управления стало существенно трансформироваться в первую очередь под влиянием технических новшеств, научно-технической революции и информатизации производства. В последние три столетия техника в западной цивилизации имела приоритетное значение, и ее совершенствование рассматривалось как главный фактор обеспечения прогресса в производстве. Но внедрение новой техники и технологий привело к масштабным изменениям в структуре основных факторов производства и предъявило совершенно новые требования к содержанию и качеству трудовой деятельности.
С одной стороны, техническая насыщенность современного производства способствовала тому, что доля оплаты труда в структуре издержек производства снизилась с 80% до примерно 10%, что, казалось бы, должно нивелировать прежнюю роль живого труда. С другой стороны, новый технико-технологический базис потребовал отказа от «частичного» работника конвейерного производства, поскольку неизмеримо повысилась квалификационная и творческая планка труда. Сложные дорогие машины взяли на себя выполнение рутинных функций, но контроль за действующей техникой и разработку усовершенствований должны осуществлять люди со значительно более высоким уровнем трудовой культуры, образованности, профессионализма и, самое главное, заинтересованности в результатах производства.
Необходимость в создании принципиально новых механизмов управленческой мотивации работников привела в конечном счете к использованию систем участия в прибылях, развитию акционерной собственности, собственности пенсионных фондов работников, появлению кружков качества, других форм опосредованного и прямого стимулирования заинтересованного и ответственного труда.
Изменение технологического строя современного производства обусловило и объективное повышение автономности труда, и изменение функционального статуса работников, которые выполняют преимущественно контрольные и регулирующие операции по отношению к действующей технике.
«Компьютеризация труда, при всей неравномерности по охвату отраслей и секторов и по ее техническому уровню (так, системы искусственного интеллекта, включая визуализацию проектирования, пока в начальной стадии), создает качественно иной труд – более интеллектуальный, опосредованный (отдаленный от его физических объектов) и абстрактный (работа с информационными символами).
С внедрением мехатроники непосредственное производство с помощью рук, инструментов, традиционных станков сменяется функциями контроля, поддержания, корректировки, т.е. обеспечения производства, требующими высокой включенности работника в производственный процесс, внимательности, точности, регулярной диагностики. В этом менее «вещественном» и менее измеримом труде меняются формы его производительной отдачи, ее количественные показатели дополняются качественными (вмешательство в процесс, предупреждение сбоев) и чаще соотносятся с конечными общеорганизационными результатами» *
* Вильховченко Э. Новое в культуре труда, производства, компании // Мировая экономика и международные отношения. 1994. № 12. С. 83.

При этом чрезвычайно важным и не всегда анализируемым аспектом является изменение социократической структуры современного производства.
Поскольку технизация труда фактически превращает работника в управляющего, который оперирует сложными и умными машинами, и освобождает человека от рутинных функций для выполнения творческой, эвристичной деятельности, она фактически переворачивает сложившиеся отношения господства техники над человеком. Организационные и психологические факторы повышения автономии труда способствуют изменению социального статуса современного работника и раскрепощению бывших «исполнителей» в структуре отношений социально-экономического господства в производстве.
Результаты новой организации труда сказываются как на макро-, так и на микроуровне. Национальные экономики, широко использующие социотехнические и корпоративные принципы менеджмента, лидируют на мировом рынке высокотехнологичного производства, а исследования индивидуальной производительности в новых производственных системах показывают, что она значительно выше общей производительности. Это говорит о том, что человеческий, личный вклад заинтересованного работника в современное производство значительно возрос.
Соответственно вкладу изменяется и социальный статус, особенно заметно трансформировалась профессиональная структура совокупного труда в современной экономике. Специальные исследования показывают, что наемные работники в массе своей обладают гораздо большей автономией в выполнении производственных функций, чем десятилетие назад, и это связано с переориентацией современного производства на труд квалифицированных специалистов. «Профессиональная судьба производственных рабочих, «синих воротничков» сродни судьбе фермерства. В противоположность бурному росту в начале века сегодня их количество и доля в общем объеме занятых резко снижаются. Если в середине 80-х гг. удельный вес промышленных рабочих в общей численности занятых в США составлял 18%, то к концу столетия он вряд ли превысит 10%, тогда как объем производства американской промышленности до конца столетия возрастет минимум в 1,5 раза. А самой многочисленной профессиональной группой ныне, согласно статистике Бюро переписей США, является категория «управляющие и специалисты» – более 1/3 всех занятых .**
* Xpyцкий В. Указ. соч. С. 67.

Изменения в современном труде и производстве носят качественный характер. Они заметны на отдельных предприятиях и отражаются даже на расстановке экономических сил в мире. Так, если в начале XX в. развивающиеся страны были сырьевым придатком индустрии Запада, сегодня высокоразвитые державы вполне могут обойтись без этих ресурсов, исключая нефть, поскольку выпускают избыток продовольствия и 3/4 мировых товаров и услуг. В связи с этим у многих крупных стран, таких, как Китай, Индия, а сейчас и Россия, возникают специфические проблемы экономического развития, поскольку в условиях жесточайшей конкуренции со стороны лидеров мирового производства нет шансов повысить свою экономическую мощь, не проводя структурной перестройки национального производства и не внедряя прогрессивные технологии социального управления.
Реализация новой философии менеджмента означает прежде всего развитие и совершенствование производственной демократии, децентрализацию управления и формирование системы эффективного сотрудничества работников и менеджеров. Ведь труд для современных людей превращается из средства выживания в способ саморазвития и самоутверждения.
Новелла о социализации менеджмента. Новый тип управления начал формироваться под влиянием усложнения социальной и информационной среды производства, которое последовало во второй половине XX в. за широкомасштабным внедрением технических новаций. Первоначально они создавали иллюзию, что человек вскоре может быть вытеснен из непосредственного процесса производства, а его функции станут выполнять умные машины, роботы. Акцент на целевые установки производства и внимание к техническим факторам достижения экономического первенства определили технократический стиль управления. Функциональный менеджмент, однако, привел к тому, что эффективность труда и производства в относительном выражении стала падать, поскольку незадействованными оказались живая социальная энергия и творческий энтузиазм сопричастности результатам, потребность в самореализации людей.
Да и само развитие технологии потребовало не вытеснения человека за рамки производства или низведения его до положения функционально более простой «машины», чем современные технические средства, а, напротив, стало стимулом использования всего богатства производительных возможностей человека.
«...Новейшая технизация труда делает возможным такое разделение функций между работником и умными машинами, когда передача последним даже сложных интеллектуальных операций сохраняет за человеком наиболее творческие, эвристические, т.е. неалгоритмируемые, формы деятельности, связанные с уникальными свойствами мозга. Это «переворачивает» традиционные отношения господства техники над человеком как опосредования социально-экономического господства в производстве, возвращая ей роль инструмента и помощника работника, ведет к эргономизации самой техники, к биотехнизации»*.
* Вильховченко Э. Указ. соч. С. 83–84.

Новый статус работника в производственной системе, когда он объективно начинает занимать гораздо более значимую и автономную позицию, чем сервера (слуги) при машинах, требует не только изменений в организации современного производства, но и существенных преобразований субъективного характера: в философии управленческого мышления, социокультурных стандартах труда, в осознании самими работниками всего комплекса собственных трудовых потребностей *. Если раньше работа рассматривалась людьми прежде всего как источник материальных средств и возможность занять достойное общественное положение, то в 90-х гг., например, молодые американцы, не переставая стремиться к высоким заработкам и блестящей карьере, в то же время ищут увлекательной работы и персонального уважения, возможности участия в принятии управленческих решений.
* См.: Дыбов К.М., Мостовая И.В. Социотехнический характер инновационного управления. Ростов н/Д, 1997.

Иными словами, потребности современных работников становятся богаче и шире, причем социокультурные, духовные факторы выбора труда столь же важны, как чисто статусные и экономические.
«Было время, когда люди были «факторами производства». Управление ими ненамного отличалось от управления машинами и капиталом. Этого больше нет. Люди этого не терпят. И если когда-то подобный метод управления людьми и позволял повышать производительность труда, то сегодня он дает обратный эффект. Люди теперь стали личностями, и ими следует управлять по-другому»*.
* Уотермен Р. фактор обновления. М., 1988. С. 16.

Социальные изменения тем самым стали главной причиной коренных, принципиальных изменений в управленческой стратегии современного бизнеса.
Конечно, любая структура управления оформляет сложившиеся в системе отношения контроля и власти. Именно поэтому наивно было бы полагать, что социализация управления достигается вследствие формирования гуманистических ориентаций менеджеров. Менталитет управленцев играет не последнюю роль в изменении социальной организации современного производства, но и не первую, поскольку демократизация в экономике такой же кризисный и революционный процесс, как и в политической сфере. Перераспределение власти всегда происходит крайне болезненно вследствие сопротивления со стороны управленческой элиты и должно быть обусловлено весомыми объективными причинами.
Важнейшей из таких причин является изменение содержания труда, которое проявляется в трансформации отношений внутри систем человек – техника и работники – менеджер.
Функциональная, целеориентированная логика индустриального менеджмента сама по себе стала тем подрывным элементом, который подготовил разрушительные процессы в линейных системах производственного управления. Парадокс этого типа развития заключается в том, что установка на «решение задач» обусловила неудержимое стремление менеджмента осуществлять технические инновации и экономить на затратах труда. Но с развитием технологического базиса производства живой труд перестал быть основным источником затрат и ныне составляет от 1/4 до 1/10 себестоимости, а требования к обслуживанию и использованию современной техники стали так высоки, что профессионально-квалификационные характеристики труда качественно изменили и функциональное, и социальное «лицо» современных работников.
Еще во взлетный период индустриальной эпохи, до начала НТР и задолго до будущей информационной революции теоретики менеджмента отметили несоответствие технической и организационной структуры производства стратегическим требованиям ее саморазвития.
«Тогда же, в 20–30-е годы пионеры управленческой мысли (Т. Ватсон, Р. Вуд, Э. Мэйо и др.) всерьез задумались о путях более эффективной организации самого промышленного производства. Они обнаружили, что конвейеры и поточные сборочные линии, несмотря на последовавший невиданный рост производительности, – не более чем временный компромисс в развитии организации промышленного производства, поскольку эти линии делали производство негибким, слабо восприимчивым к научно-техническому прогрессу, неспособным к постоянному совершенствованию с опорой на максимальное использование человеческих ресурсов. Именно тогда было задумано то, что впоследствии окрестили автоматизацией производства, со всеми вытекающими последствиями в виде «теории Y», кружков контроля качества, бригадного подряда и управления человеческими ресурсами»*.
*Xpyцкий В. Указ. соч. С. 69.

Таким образом, идея групповой автономии труда и производственного саморегулирования как предтечи демократизации современного производства зародилась еще в лоне индустриальной эпохи и через короткий промежуток времени доказала свое функциональное превосходство. В период второй мировой войны британское и американское производство, которое в отличие от германского базировалось на менеджменте «качества» и «социальной мотивации работников», сумело на практике проявить преимущества новой системы управления.
Дальнейшее развитие управленческих технологий, позволивших качественным образом развить оргструктуру современного производства в направлении согласования функционального и социального статуса работников, было ознаменовано формированием матричной структуры производственного менеджмента и внедрением социотехнических подходов. «В оптимальных социотехнических системах рождается и новое соединение функций обеих подсистем, превращающее людей и технику, при всей их специфичности, в «сопроизводителей», а системный социотехнический подход к организации труда – в часть его новой культуры»*.
* Вильховченко Э. Указ. соч. С. 84.

Если же выйти за пределы рассмотрения процессов, происходящих собственно в производстве, то можно определить ряд экстернальных факторов, обусловивших изменение современной системы управления.
Во-первых, в высокоразвитых странах производство давно перестало быть главной отраслью экономики, и теперь там главенствуют сфера услуг и отрасли, занимающиеся обработкой информации. Это сказывается на формировании общей культуры и стереотипов производственного менеджмента, поскольку наиболее распространенный тип социальных отношений институционализируется повсеместно.
Во-вторых, распространение мехатроники и электронных коммуникаций на базе компьютерных технологий не только в сфере информационного обмена, но и производства привело к развитию новых, малоисследованных процессов изменения качества и даже психологии труда. Так, «пользователи экспертных систем уже отмечают их высокий обучающий и развивающий эффект, а работающие с мехатроникой в цехах – рост интереса к технической новизне, овладению новыми видами производительной энергии, а также развитие характерологических, особенно морально-волевых качеств»*. Модернизация последней четверти XX в. состояла не только в техническом переоснащении, но и в изменении типа связи человека и техники, развитии объективных условий для большей автономии работника.
* Там же.

В-третьих, произошел процесс интернационализации и глобализации рынков, что требует от производителя более широкой информационной ориентации и особых технологий освоения новых экономических пространств, размещения предприятий и исследовательских подразделений. В этих условиях решающее влияние на результативность производственного цикла оказывают не столько технические нововведения или эффективная организация труда, сколько точное (заранее рассчитанное) попадание товара в социокультурный контекст потребительского выбора.
Если с этих позиций обратиться к примеру одного из признанных технологических лидеров мирового рынка – корпорации «Sony», то можно отметить, что ее управленческая идеология опирается на символы социального (а не просто трудового) воодушевления сотрудников и столь же эффективную технологию мотивации потребителя. Анализ рекламных текстов выявил социократические (стремление к лидерству и повышению корпоративного статуса), социокультурные (соответствие культурным требованиям потребителей и их социальным стереотипам), а также профессиональные и технологические приоритеты (качество товаров и их техническая новизна). «Быть на шаг впереди – эта философия охватывает все области деятельности, от разработки устройств до определения стандартов качества... Изобретение, разработка, производство и внедрение на рынке новой, не имеющей аналогов продукции – это то, что Sony делает наилучшим образом, причем в самых разнообразных социальных и культурных условиях во всех уголках мира»*.
* См.: Информация и технология Sony. Sony, Information Technology, 1997.

Использование в современном производстве гибких систем автоматизации, альтернативных технологий, гибкой квалификации и организации труда (в частности, матричных и сотовых структур) позволяет с одной стороны соответствовать изменившейся системе потребительских предпочтений, а с другой – удовлетворять потребности работника в повышении функционального статуса, профессиональной гордости и личной самооценки.
Переход от преимущественно физического к преимущественно умственному труду произвел социальную революцию в современном производстве. «То, что сделало наши прежние знания об управлении устаревшими, – сдвиг, который произошел в характере и содержании общественного труда под воздействием менеджмента», – считает патриарх современной управленческой науки П. Друкер*. Но этот ясно описанный процесс имеет множество латентных противоречий, анализ которых чрезвычайно интересен и с теоретической, и с практической точки зрения.
* Друкер П. Труд и управление в современном мире: Реферат // Российский экономический журнал. 1993. № 5. С. 69.

Интеллектуализация производства, которая определяет сегодня генеральный путь развития труда, технологии и оргструктуры, имеет весьма двойственные социальные последствия. Во-первых, и в этих новых условиях труд не превращается в сплошное «раскрепощенное творчество», поскольку сохраняются определенный объем необходимых рутинных операций, да и работники не сплошь стремятся повысить квалификацию и овладеть, например, компьютерными навыками. Поэтому гибкий организационный менеджмент строится на комбинировании труда разной сложности, а организационная структура производства использует сочетания профессионально-квалификационных способностей и практической подготовленности работников.
Во-вторых, процессы интеллектуализации труда и рост влияния специалистов на массу наемных работников обусловливают изменение кратической структуры производственной организации: формируется и набирает силу так называемый когнитарат (т.е. внутренняя корпорация интеллектуалов, приобретающих власть в силу своей функциональной монополии и информационной исключительности), и все большее число работников повышает свой квалификационный уровень, приближаясь по статусу в организационной структуре производства к группе специалистов. «В английском машиностроении операторы компьютеризированных станков с ЧПУ/КЧП уже в 80-е гг. могли без обращения к специалистам программировать станки, исходя из ситуации в цехе. Для российской культурной среды пока характернее отказ от овладения программированием как «делом специалистов». В некоторых американских фирмах полифункциональные рабочие получали информацию «на кончиках пальцев», «не бегая к начальнику». В «IBM» уже в 80-е гг. менеджмент ожидал требований персонала снабдить информационными терминалами все рабочие места»*.
* Вильховченко Э. Указ. соч. С. 84.

Есть и еще один социально-управленческий аспект широкого внедрения информационных технологий. Он заключает в себе двойственные возможности не только творческого, но и дегуманизирующего начала. С одной стороны, на многочисленных предприятиях японские и американские рабочие сами регистрируют свой труд, автоматизируя внутренний контроль за его результатами и оплатой. С другой стороны, электронные средства программирования и слежения за ходом производственного процесса могут с таким же успехом служить рычагом повышенной интенсификации труда, чрезмерного административного контроля, способом блокирования доступа работников к информации, позволяющей им отстаивать свои социальные интересы.
Иными словами, информационные технологии дают возможность менеджерам реализовать весьма различные модели социальной трансформации современного производства. Однако, анализируя эту ситуацию, эксперты приходят к достаточно оптимистическим общим прогнозам:
«Мы не должны благостно уповать на то, что, возможно, будущее развитие передовой технологии окажется настолько автоматическим, что гуманистический аспект этого процесса станет несущественным. Напротив, его человеческое измерение будет приобретать все большее значение»*.
* The Human Side of Advanced Manufacturing Technology. Wiley, 1987. P. 192.

Подтверждая этот прогноз, развиваются самые разные системы социального сотрудничества в производстве.
Социализация менеджмента и гуманизация организационной структуры производства дают весьма противоречивые результаты. Так, специальными исследованиями выявлено, что распространенная ныне практика стимулирования труда путем привлечения работников к участию в доходах может давать разные результаты. В частности, реализация системы участия в прибылях положительно влияет на привлечение работников и кадровую стабильность предприятия, но в значительно меньшей степени стимулирует повышение производительности, качества, снижение затрат. Использование же системы распределения доходов эффективно способствует росту производительности, но в меньшей степени позволяет поддерживать положительный социальный климат.
«Искусство управления, по-видимому, есть искусство оперировать положительными и отрицательными обратными связями, достигая при этом и надежности гомеостазиса и, одновременно, соответствующей динамики изменений»*. Этот вывод заставляет вновь вернуться к проблеме информационного обмена между менеджерами и теми, чьи трудовые усилия они должны организационно обеспечить и социально мотивировать. Рассматривая эту проблему, мы сталкиваемся с противоречиями особого рода: 1) между возрастанием информационной насыщенности и творческого содержания труда и требованиями его регулирования и контроля; 2) между монополизацией управленческого контроля и демократизацией функционального статуса работников; 3) между индивидуализацией и обобществлением труда, формированием новых социальных форм трудовой жизни.
* Кужелева Г.И. Власть и управление в открытой системе // Власть и управление: Сб. докладов Всерос. научн.-практ. конф. Ростов н/Д, 1997. Вып. 2. С. 31.

Первое противоречие разрешается на практике в процессах автономизации труда, которые реализуют управленческую концепцию «ответственной автономии», т.е. особого типа самоорганизации работников, предполагающего дисциплину, право на оперативные решения и самостоятельные действия.
Второе противоречие снимается в процессе развития слоя «работающих посредством знаний» (knowledge workers), которое подрывает «технократическую монополизацию знаний и информации – этих новых производительных ресурсов – элитой менеджеров и специалистов со свойственными им ценностями меритократии и самокультивированием»*.
* Вильховченко Э. Указ. соч. С. 84.

Третье противоречие разрешается посредством изменения организационной формы труда в процессе кооперации и формирования комплексных «команд» – целевых групп, кружков качества, автономных и сквозных бригад как особой комбинации профессионалов.
«В сплоченных, инициативных группах рождаются новые социальные формы трудовой жизни, в частности новый коллективизм – без нивелирования личности, но и без крайностей индивидуализма, со здоровой состязательностью, а не конкуренцией рабочих, координированностью действий и взаимопомощью. Гармонизация индивидуального и коллективного – новый социальный компонент развивающейся культуры труда»*.
* Вильховченко Э. Указ. соч. С. 85.

Групповые технологии в современном индустриальном (автоматизированном) производстве и сетевые технологии организации работы в информационном (компьютерном) производстве позволяют эффективно интегрировать этот новый коллективизм в постоянно усложняющуюся организационную структуру предприятий.
С точки зрения синергетики, современной теории систем, «производство – сложный организационный процесс... Организовать производство – значит переорганизовать природу, человека, его сознание и его культуру... Объектом организации является праорганизация, которая, обладая гомеостазисом, сопротивляется переорганизации, стремится сохранить себя. Поэтому переорганизуя нечто, нужно учесть законы организации этого нечто, их понять и использовать»*. Современный процесс изменения системы управления строится на принципах демократизации производства, что подрывает структуру бюрократической власти и в целом административный тип производственного менеджмента. Этот объективный поступательный процесс порождает социальные конфликты и борьбу традиций технократического и гуманистического управления.
* Стадниченко В.Н. Теория организации как феномен управленческой культуры // Власть и управление: Сб. докладов Всерос. научн.-практ. конф. Ростов н/Д, 1997. Вып. 2. С. 34.

Вплоть до последнего десятилетия XX в. в США, где зародился социотехнический менеджмент и сформировалась человекоориентированная философия управления производством, заочное соревнование двух систем организации шло на равных. Лишь под давлением конкуренции со стороны динамичных социоцентрированных экономик стала побеждать гуманистическая тенденция. Практика доказала, что человек и с аксиологической, и с прагматической точки зрения является центром современного производства. Это необходимо учитывать современным хозяйственным и политическим руководителям всех стран.
Новелла о реформировании в России. В социальной теории, как и в обыденном мышлении, существует множество точек зрения на феномен советской «перестройки» и протекающих ныне «рыночных реформ» в России. И ни одна из них не игнорирует факта конкуренции в современном мире между разными социально-экономическими системами, в том числе национальными экономиками. Так, и ученые, и обыватели признают, что наша страна добровольно уступила свою позицию мировой сверхдержавы и перешла в разряд стран с региональным экономическим и политическим статусом. Могла ли Россия удержать прежние позиции и вернет ли себе былую державную мощь (прежде всего экономическую) – вопрос отнюдь не философский, а весьма прагматический. И ответ на него нужно искать, как ни странно, в теории современного менеджмента.
Как показывают фундаментальные исследования процессов социальной организации, управление является ключевым фактором развития цивилизации, что абсолютно бесспорно подтверждает практика мировой эволюции в последние несколько веков.
«Важно помнить, что на протяжении последних 200 лет ни одна страна в мире не вышла на ведущие позиции в экономике, следуя только по стопам былых лидеров. Это удалось лишь тем государствам, которые начинали с развития отраслей и производств, передовых в техническом отношении и основанных на повышении образовательного и квалификационного уровня работников. А главное – которые прежде всего становились лидерами в области управления. И сегодня, когда автоматизированная обработка информации и новейшие технологии предъявляют все большие требования к обучению работников различным управленческим и техническим специальностям, становится все более очевидным: развивающиеся страны соответствующей базой не располагают и не смогут ее получить в будущем»*.
* Хруцкий В. Указ. соч. С. 71.

Такой необнадеживающий, но подкрепленный научными фактами вывод делает один из виднейших теоретиков управления П. Друкер.
Что это значит для России? И значит ли что-нибудь, ведь речь идет о «развивающихся» странах? Но давайте вернемся к вопросу о ресурсных состояниях социальной системы, о переживаемой российским обществом коренной модернизации, и вместо риторического замечания возникнет реальная проблема, пугающая своей глубиной.
Как известно всем специалистам в области макроэкономической теории, турбулентность мирового рынка упорядочивается существованием жесткой структуры технологические центры – сырьевая периферия, где господствуют страны, производящие и продающие технологии, а не ресурсы. Современное развитие российской экономики в силу многочисленных факторов, в том числе социально-политического и государственно-управленческого характера, обусловлено вытеснением ее производителей с мировых технологических рынков на рынки природного сырья и (в лучшем случае) готовой продукции.
Этот процесс заведомо сокращает шансы России начать новый этап постреформенного развития с укрепления позиций высокотехнологичных отраслей и широкого внедрения технических инноваций*. Из трех важнейших условий, обоснованных Друкером: 1) политика технологического прогресса в национальной экономике, 2) повышение образовательно-квалификационной подготовки работников, 3) инновационный тип управления – как минимум одно категорически не выполняется. Это подтверждается и многочисленными субъективными оценками руководителей предприятий ВПК, ведомственных НИИ, и объективными данными по дефицитному государственному финансированию научно-исследовательских и конструкторских разработок практически во всех отраслях производства.
*См.: Дзыбов К.М., Мостовая И.В. Инновационное управление: эволюция социальных идей. Ростов н/Д, 1996.

В начале 90-х гг. особо резко упал уровень финансирования фундаментальных исследований. Государственная поддержка науки и в последующем поступательно сокращалась, а объем бюджетных научно-исследовательских и опытно-конструкторских разработок падал. «Следствием этого в отраслевых научно-технических организациях (НТО) становятся резкое сужение научной тематики и переориентация на проектно-конструкторские и технологические разработки, на непрофильные высокорентабельные виды работ и услуг (серийный выпуск продукции на базе опытного производства, сдача в аренду помещений), утрата научно-технического потенциала (что «облегчается» очевидным отсутствием у предприятий инновационных мотиваций)»*.
* Кулагин А., Козлова О. Каким быть экономическому механизму реализации научно-технической инновационной политики? // Российский экономический журнал. 1993. № 5. С. 24, 25.

Многие ученые и специалисты сходятся во мнении, что современная научно-техническая политика российского государства амбивалентна по содержанию и разрушительна по форме, поскольку страна теряет достаточно высокий, накопленный десятилетиями потенциал, растрачивая интеллектуальные и технологические ресурсы. Иными словами, можно сделать обоснованный вывод, что управление в сфере НТП (точнее, осознанная дезинтеграция этой сферы) препятствует реализации российским обществом тех возможностей, которыми оно располагает для восстановления своего экономического статуса в современном мире.
Если продолжать анализировать состояние профессионального образования и качество производственного управления, которые вместе с инновационной технологической политикой составляют комплекс факторов «прорыва» в экономическую современность и могут рассматриваться как важнейшие рычаги модернизации, то негативная оценка перспектив развития российского общества окажется еще более обоснованной. «Чего стоят, например, высказывания последнего министра высшего образования СССР о том, что страна не может позволить себе обучать в высшей школе более 18% выпускников средней школы. Или «глубокомысленные» рассуждения нынешних «радикалов», включая наиболее высокопоставленных, на предмет того, как-де много у нас управленческого персонала (по их логике, надо думать, у нас чересчур много и инженеров, ученых, специалистов, вообще интеллигентов, тех, кто работает не руками, а головой). И это при том, что в России доля и численность ИТР и АУП втрое ниже, чем в Америке!»* Поскольку образование и качество менеджмента, судя по социальной и финансовой практике, а не по политическим декларациям и заявлениям, сегодня вовсе не входит в приоритеты государственной политики, стиль и философия государственного управления в России остаются в худшем смысле слова консервативными.
* Хруцкий В. Послесловие к реферату Питера Друкера «Труд и управление в современном мире» // Российский экономический журнал. 1993. № 5. С. 75.

Но в чем же заключаются опорные идеи новой экономической философии, в соответствии с которыми выделяются приоритеты экономической политики и строятся соответствующие государственные институты? Если проанализировать именно «идеи», а не только конкретные правительственные программы, бюджеты, развитие законодательства, то можно отследить шаг за шагом и объяснить сегодняшний процесс уклонения от управленческой инноватики. Его причины в том, что корпорация отечественных руководителей всех сфер и рангов никогда не принимала и сейчас не принимает ответственности за развитие системы (общества, хозяйства, конкретного предприятия).
С точки зрения здравого смысла это, конечно, нонсенс, ибо смысл управления в человеческом сообществе состоит именно в том, чтобы обеспечить организацию в достижении каких-то целей. Поэтому эффективность функционирования социальных субъектов управления всегда определяется тем, сумели ли они наладить организованное взаимодействие других людей и достигнуты ли в этом случае поставленные задачи? Полководец, дирижер, политик, менеджер при этом принимают на себя ответственность за качество управленческих решений и результативность действия организации (армии, оркестра, государственных учреждений, предприятия).
Перелом в экономическом мышлении на уровне государственного управления произошел в России не сразу, и «перестройка» началась, в общем-то, под традиционными технократическими лозунгами ускорения НТП. Хозяйственный комплекс нашей страны к 80-м гг. был высокомилитаризован, но одним из социальных парадоксов его развития оказалось то, что разработки в сфере высоких технологий практически не оказывали влияния на развитие потребительского сектора национальной экономики и мощная индустриальная база производства не соответствовала низкому уровню жизни ее собственных создателей.
Гибкость мышления нового политического руководства страны позволила осознать социальные причины советского технологического отставания, и были сформулированы идеи социальной мотивации работников, которым разрешили высказываться, выбирать директоров, получать дифференцированную оплату и даже заводить свой «игрушечный» (по масштабам) бизнес. Экономическая философия производственной демократии, хозрасчета, бригадного подряда и кооперативной собственности была революционной, поскольку перерастала советские социалистические идеологемы, но она была и романтической, поскольку предполагала старыми управленческими средствами оседлать и приручить частный интерес, заставить его работать на «общие» цели.
Акционирование собственности, которое проводилось в начале 90-х гг. под социально привлекательными лозунгами, завело приватизацию и в социальный, и в экономический тупик, поскольку это все же была кампания, а не регулируемый стратегический процесс. В результате изменения, которые должны были привести российское общество к созданию основ социальной рыночной экономики, на самом деле выразились в коллапсе производства и теневом перераспределении собственности.
Эти два негативных результата главного – поворотного – элемента российских реформ могли быть «просчитаны» в стратегии государственного управления, поскольку и на практике, и в границах теоретического моделирования известны социально-управленческой науке. Действительно, в условиях, когда сформировался объемистый теневой капитал (а специалисты в конце 80-х гг. оценивали его величину как существенную для развития национального хозяйства), проводить анонимную ваучеризацию – значит осознанно легализовывать доходы, полученные из любых, даже криминальных, источников, а также способствовать формированию крупного частного капитала в ущерб интересам трудящихся. И действительно, логика корпоративных отношений и возможности легализации доходов привели к тому, что «эффективная собственность», способная приносить прибыли и имеющая сырьевую, экспортную ценность (предприятия добычи и переработки), была закуплена, по русскому присловью, «на корню».
Что дала такая управленческая стратегия на макроуровне? Каковы ее плюсы и минусы? Ответ на вопрос неоднозначен, если отвлечься от идеологических установок и рассмотреть социально-экономические следствия этого процесса. И такой анализ может быть проведен, учитывая, что приватизация прошла свой социальный пик, хотя и будет иметь драматические продолжения (учитывая, что не решены вопросы собственности на землю, разделение федеральной и региональной собственности, в том числе республиканской, и т.п.).
С одной стороны, происходит глубокое экономическое расслоение российского населения, которое принимает вызывающие формы, порождая нищету и социальную алиенацию ранее благополучных массовых слоев трудящихся. В то же время формируется и громко заявляет о себе элитный слой, образ жизни которого характеризуется гипертрофией в реализации потребностей, несформированностью культурного стиля и полной отрешенностью от забот социального и экономического возрождения нации. Причем объективные инструменты государственной политики регулирования отечественного бизнеса подталкивают богатых к утаиванию доходов, отказу от благотворительности, переливу капиталов за рубеж, избеганию производственных и популярности спекулятивных вложений. Более того, объединяющиеся банкиры и бизнесмены, заинтересованные в стабильности общественного развития, зачастую первыми обращаются к государственным структурам с предложениями гарантировать двустороннее согласие и сотрудничество, но получают «размытый» и выхолощенный результат. Таким образом, государство пока не может и не старается формировать механизмы мотивации своих граждан и важнейших экономических субъектов на реализацию национальных интересов стабильности и развития.
С другой стороны, отечественный бизнес, как и государство, по-видимому, не заинтересован в обеспечении занятости и повышении квалификационной базы труда. В условиях массовой безработицы, причем ее скрытые формы (месяцами не оплачиваемый труд, вынужденные отпуска, преждевременные выходы на пенсию и т.п.) сейчас приобрели запредельные масштабы, трудовые ресурсы в России стали так же «избыточны», как и природные. Множество добросовестных, опытных, квалифицированных и творческих людей не могут найти себе достойную работу. И в этих условиях собственники производства (и государство, и частный бизнес) так же далеки от мысли субсидировать профессиональную подготовку, как старатель на Клондайке – от желания искать философский камень. А между тем этот процесс зависит не от прагматики жизни: нет конъюнктуры – нет подготовки, а от качества стратегического социального менеджмента. Ведь по оценкам наиболее знающих специалистов «все рабочие места сегодня так или иначе созданы только благодаря управлению, особенно для наиболее образованных и квалифицированных людей. От управления зависит их способность приложить с пользой для всех свои знания и умения, таланты и способности»*.
* Xpyцкий В. Реферат статьи Питера Друкера «Труд и управление в современном мире» // Российский экономический журнал. 1993. № 5. С. 73.

Развитие рыночных правил обмена, не подкрепленное продуманными государственными программами внедрения прогрессивных механизмов социально-экономической мотивации труда и бизнеса, привело к анархии в сфере производства, разрушению системы сложившихся хозяйственных, финансовых и административных связей, к кризису платежей, развалу социальной сферы предприятий. Производство стало, и все 90-е гг. Правительство РФ пытается найти рычаги, способные заставить его «двигаться», работать. Однако выработанные управленческие решения оказались недостаточно квалифицированными. «...Те методы, с помощью которых пытались решить экономические проблемы правительства Н. Рыжкова, В. Павлова, Е. Гайдара, а ныне пробует правительство В. Черномырдина, в принципе, изначально, обречены на неудачу. Они «по определению» не могут быть эффективными ни в одной области, будь то стабилизация финансов, стимулирование экономического роста и структурной перестройки или проведение конверсии оборонной промышленности.
Все концепции и программы экономических реформ в нашей стране, думается, грешат одним, но очень существенным (если не сказать роковым) изъяном: в них нет места реорганизации управления на современных принципах, содействия возвышению умственного труда вообще и усилению его значимости в экономическом развитии нации. Фактом остается опора на факторы и концепции экономического развития, которые могли так или иначе работать в прошлом, но стали совершенно непригодными в современных условиях»*.
* Хруцкий В. Послесловие к реферату Питера Друкера «Труд и управление в современном мире» // Российский экономический журнал. 1993. № 5. С. 75.

Личности и групповые силы, осуществляющие функции социального управления в современном российском обществе, все еще опираются преимущественно на технократические подходы к управлению, которые господствовали в экономике и политике советского периода, пронизывали общественную идеологию. «Абсолютный характер экономической власти выражался здесь в монополии государства на собственность, на средства производства и на саму рабочую силу»*. Конечно, в таких социальных условиях управляющая корпорация мало заботилась о том, как отвечает на регулирование управляемая система. Даже научные исследования советского периода, направленные на построение оптимальных моделей управления, были методологически алгоритмизированы ресурсным подходом и существующими методами руководства производством, а также идеологически заданной формулировкой целевой функции.
* Иванов Н.П. Теория управления при переходе к рынку // Политические исследования. 1992. № 1–2. С. 124.

Специалисты в области моделирования системы управления экономикой, оценивая многочисленные научные разработки советских ученых в этом направлении, отмечали определенную теоретическую зашоренность, методологическое избегание определенных проблем. Модели, выстроенные отечественной наукой, в этом смысле имели скорее детерминированный, нежели стохастический, вид, который отвечал сложившимся стереотипам управления экономикой в командно-административной системе. «Целенаправленность, как специфическое свойство управляемых систем, нашла достаточное отражение при моделировании экономических процессов. Значительно хуже обстоит дело с анализом, а, следовательно, и моделированием процессов взаимодействия управляющих органов и управляемого объекта... Почти совершенно обходится вопрос о степени детерминированности процессов, описываемых этими моделями, и достоверности самой экономической информации, обращающейся между объектом управления и управляющим блоком. В то же время общепризнано, что вопрос этот становится тем актуальнее, чем сложнее система»*.
* Петраков Н., Ротарь В. Фактор неопределенности и управление экономическими системами. М., 1985. С. 87.

И вот теперь, когда социально-экономическая система российского общества чрезвычайно усложнилась, когда целые социальные слои оказались «разбужены» и сформировали свои взгляды и оценки относительно руководящих импульсов «сверху», когда в массовых масштабах стало развиваться предпринимательство, наряду с проблемой учета реакции подчиненных и «управляемых» возникла проблема, как вызвать эту реакцию у многочисленных «апатичных» групп государственных рабочих и служащих, отученных стремиться к достижениям. Исследователи проблемы подчеркивают:
«...авторитарные методы управления рабочей силой и производством, базировавшиеся на господстве государственной собственности и уравниловке в оплате труда, разрушили естественную мотивацию и стимулы к труду. Возник определенный тип рабочего, которого по существу ничего не интересует.
Одна из приоритетных задач в России – не только восстановление мотиваций к труду, а затем и их развитие, но и преодоление глубокого отчуждения работника, создание на производстве условий, повышающих его заинтересованность в эффективном функционировании всего предприятия. Решение данной задачи требует прежде всего внимания к вопросам управления предприятием и радикальной перестройки управленческой системы»*.
* Тарасова Н.Н. От приказа к мотивации: новые принципы управления в США // Политические исследования. 1993. № 2. С. 179.

При этом управленческие преобразования должны учесть опыт и идеи социального менеджмента, принесшие свои плоды в странах с динамично развивающейся современной экономикой. Помня уроки американцев и японцев, следует изучать позитивный опыт, помнить об особенностях своей культуры производства и труда, вырабатывать собственные инновационные подходы к управлению. Но определенные базовые элементы эффективной системы управления инвариантны. Они обусловлены тем, что рынок – это не только экономическая, но прежде всего социальная конкуренция. В конкуренции побеждают нестандартный, творческий подход, стремление выиграть, заинтересованность. Такая личная, творческая вовлеченность должна быть распространена на всех «этажах» управления и среди непосредственных исполнителей производственных проектов. Иначе говоря, многие участники производства, а желательно каждый, должны быть заинтересованы в реализации своих творческих ресурсов в условиях, когда основными формами конкуренции становятся новизна и качество производимых товаров и услуг.
Необходимым условием развития творчества является свобода, поэтому специалисты по инновационному социальному управлению так много внимания уделяют анализу проблемы автономности в труде.
«Повышение степени свободы экономических субъектов находит выражение в бурном развитии мелкого предпринимательства. В основе антрепренерства – объективная необходимость увеличения самостоятельности творческой личности для максимальной реализации ее знаний и способностей в условиях инновационного развития. Эта самостоятельность предполагает полноту ответственности за принимаемые решения и полное вознаграждение за предпринимательский успех... Инновации мощно стимулируются венчурным или рыночным антрепренерством...»*
* Иванов Н.П. Указ. соч. С. 126.

Формируя солидарность и поддерживая самоотверженность в служении интересам фирмы, многие корпорации вырабатывают «внутреннюю идеологию», собственный «моральный кодекс», и это позволяет работникам упрочить свою корпоративную идентификацию, повысить групповой статус. Но они идут вперед не только в организации духовной, но и материальной солидарности.
Политика социально-экономической интеграции работника в систему производственных отношений, преодоление социального отчуждения реализуется через изменение отношений собственности путем их участия в прибылях, распределения акций, создания пенсионных фондов, корпораций, организации внутренних венчуров, финансируемых фирмой для коммерческой реализации изобретений собственных служащих. Все эти практические шаги – результат зачастую болезненного переосмысления управленческих ошибок и социальных провалов, которые переживали ныне столь благополучные человеческие сообщества. Им помогла «новая философия управления, исходящая из посылки о наивысшей ценности в производстве «человеческого фактора», что позволит преодолеть отчуждение, развязать инициативу и высвободить творческий потенциал людей»*.
* Тарасова Н.Н. Указ. соч. С. 181.

Новая философия управления очень нужна современной России. Отечественный менеджмент не может зародиться на пустом месте. Во-первых, молодое и, возможно, более образованное, «рыночное» по складу своего мышления поколение управленцев не сразу займет доминирующее положение в сфере производства, поскольку эта деятельность предполагает не только богатство знаний, но и значительный профессиональный опыт. Во-вторых, существуют социально-статусные препятствия для появления внутри корпорации директоров новых менеджеров, поскольку проведенная приватизация позволила руководителям производства стать в том числе и крупными собственниками акций своих предприятий.
В освоении современного менеджмента особый интерес представляет фактор сотрудничества российских фирм с зарубежными партнерами, так как он дает необходимый опыт организации производства и внедрения новой культуры труда.
Чтобы формировать новую, рыночную культуру управления, организации производства, труда и социальных взаимодействий на предприятии, менеджеры сами должны быть носителями и продуцентами этой культуры. Поскольку история развития российской экономики в XX в. не способствовала производству инновационных менеджеров, решить подобный класс задач и осуществить «культурную революцию» в отечественном производстве поможет только образование.
Основной элемент образовательной структуры сегодня представлен в основном специальными отделениями и факультетами, хотя на волне конъюнктуры возникли и разнообразные профилированные высшие учебные заведения, краткосрочные семинары, курсы, издаются и переводятся учебники и научные издания, выходит в свет популярная литература по проблемам управления. Однако это не решает проблем подготовки нужных специалистов.
Во-первых, большинство альтернативных образовательных структур строит свою деятельность на зарубежных методиках и материалах. Это позволяет знакомить студентов и слушателей с современным мировым опытом в сфере производственного менеджмента, но одновременно приводит к разрыву между приобретенными знаниями и актуальным опытом, между теорией и возможностью применить ее на практике. Ведь передовой опыт менеджмента сложился в рыночных системах, а российская экономика переживает переходный период с его специфическими коллизиями самого разнообразного характера.
Во-вторых, в российских вузах традиционно делается упор на систему теоретических знаний. Но, изучая социологию, психологию, философию управления и специальные теории менеджмента, будущие управленцы не имеют возможности в полном объеме соотнести ее с опытом конкретной деятельности. А между тем управление – это искусство. Здесь мало знать теорию и понимать «технологию» процесса – нужно приобрести соответствующие навыки и значительный практический опыт.
В-третьих, отечественная система образования практически слабо охватывает послевузовский уровень – повышение квалификации и переподготовку управленцев для обучения их инновационным подходам и технологиям. Да и сами российские директора предприятий, обладающие таким важнейшим профессиональным капиталом, как опыт и великолепное знание реальности современных экономических процессов, а также наличной культуры труда, вовсе не стремятся пополнить свой информационный багаж. Как показывают результаты прикладных социологических исследований большинство (3/4) руководителей производства полагается в основном на свое управленческое чутье, опыт и интуицию.
Следовательно, обучение российских менеджеров должно распространиться на опытные профессиональные кадры, поскольку их прикладная квалификация является тем фактором, который позволяет реально повернуть ситуацию в сторону обеспечения стабильного динамичного развития. Система их подготовки должна включать механизмы аттестации и профессиональных конкурсов, чтобы способствовать «разрыхлению почвы» и созданию более конкурентной среды в ныне достаточно замкнутой корпорации. Оценка действенности социокультурных факторов становления новой системы управления производством в России позволяет также сделать вывод о необходимости главенства национальной доминанты и изучения «специфики» рынка в обучении менеджеров *.
* См.: Дзыбов К.М., Мостовая И.В. Инновационный менеджмент в современном производстве (путь развития социальных технологий). Ростов н/Д, 1997.
Безопасность социальной системы

Развитие современного российского общества проходит неизбежный кризисный этап. Он характеризуется таким состоянием социальной системы, когда все ее связи и процессы определяются областью критических значений. Прежние механизмы защиты и сохранения разрушены, новые не сформированы – экономика, политика и социальная структура нестабильны. Это создает колоссальные трудности для государственно-управленческой практики, сказывается на качестве жизни и социальном состоянии всех слоев населения, требует глубокого и точного теоретического осознания сложившейся ситуации с целью разработки эффективных тактических и стратегических решений.
Реальные социальные изменения, которые носят устойчивый, необратимый характер, связаны в России в первую очередь с экономическими реформами. А они развиваются сложно и противоречиво. Объективно ухудшается геополитическое и внешнеэкономическое положение страны, народнохозяйственный комплекс и национальная экономика на протяжении ряда лет переживают острый кризис, социально-экономическая напряженность способствует углублению социальных и этнических конфликтов. Политическая нестабильность и отсутствие концептуальных стратегий в области развития внешних связей, национальных интересов, региональной политики России, недостаток выверенных социально-экономических программ приводят к неопределенности в сфере обеспечения безопасности российского общества.
Как отмечают профессионалы, ни концепция национальной безопасности, ни ее важная составная часть – стратегия поддержания экономической безопасности – до последнего времени не были сформулированы в целостном виде*; ученые и практики отмечали отсутствие системного взгляда и комплексного подхода к решению существующих проблем.
* До принятия 29 апреля 1996 г. Государственной стратегии экономической безопасности Российской Федерации.

В значительной степени такое противоречивое состояние, когда практика реформирования и противоречия развития самого российского общества давно требовали конкретных, взвешенных, взаимосвязанных решений в области безопасности и в то же время на уровне государственной политики отсутствовали связные представления о том, какой комплекс задач необходимо решать и в какой стратегической перспективе, обусловлено весьма вескими причинами.
Первая причина состоит в том, что российское общество, российское государство находится в процессе сложного качественного роста, когда принципиально меняются механизмы его социального и политического устройства. Российское общество, безусловно, является уникальным, поэтому трудно проводить какие-то параллели и некритически заимствовать опыт других государств в решении их социальных проблем. Оно к тому же переживает особый период постсоветской модернизации *, изменения качества социальной системы.
* См.: Блинов Н.М., Городецкий А.Е. Экономическая безопасность и политика реформ. М., 1996. С. 5.

Вторая причина отсутствия ясной государственной стратегии безопасности была связана с тем, что становление российской государственности проходит весьма конфликтно, за практическое воплощение борются самые разные подходы и идеологические ценности. Состояния то возрастающей, то снижающейся политической нестабильности вызывали неопределенность в формулировке общей концепции национально-государственных интересов России и существенные трудности в разработке стратегии национальной безопасности. Естественно, когда нет представлений о целом, практически очень сложно определить место и значение отдельной части: разработать цели, механизмы и конкретные элементы системы экономической безопасности, социальной защиты.
Третья причина состоит в том, что попытки осмыслить проблему социальной безопасности осуществлялись, если можно так выразиться, в функциональном разрезе. Преобладание односторонних подходов: государствоведов, с одной стороны, и экономистов – с другой, – приводило к тому, что стратегия безопасности разрабатывалась как бы для совершенно разных объектов. Одни выявляли меры экономической защиты государства и национальной экономики, другие – изучали возможности сохранения основ хозяйственного комплекса и экономической жизнеспособности страны. При этом в одном случае доминировали политические, а в другом – производственные проблемы экономической безопасности. Поэтому можно обоснованно сделать вывод об актуальности специального анализа проблем экономической безопасности российского общества. А этот объект нужно изучать социологически.
Модели экономической безопасности. Общество находится в состоянии экономической безопасности, когда базисные факторы его воспроизводства надежно защищены, обеспечен стабильный экономический рост и сохраняются ресурсные резервы для восстановления жизнедеятельности социальной системы в чрезвычайных и кризисных обстоятельствах. Безопасность достигается тогда, когда блокированы внешние и внутренние угрозы, предусмотрена защита от рисков. Уровень безопасности зависит от пороговых значений в развитии социально-экономических процессов, что связано с необратимыми качественными изменениями, затрагивающими всю общественную систему.
Концептуальные подходы профессиональных экономистов к решению проблем безопасности интересны и с социологической точки зрения, во-первых, как пример системного научного осмысления, которое пока не представлено в специальной социологической литературе, а во-вторых, как указание на важнейшие социальные проблемы современной экономической безопасности.
Академик Л. И. Абалкин в своих публикациях сформулировал «реактивную» модель безопасности *, которая может оказаться наиболее эффективной в кризисный период общественного развития. Как и многие другие исследователи, он связывает экономическую безопасность с более крупной системой государственно-национальной безопасности **.
* Абалкин Л. Экономическая безопасность России: угрозы и их отражение // Вопросы экономики. 1994. № 12. С. 4–13.
** Обе эти идеи были заложены в основы Государственной стратегии экономической безопасности Российской Федерации, утвержденной Указом Президента РФ 29 апреля 1996 г. № 608.

Объектом защиты от негативных воздействий ученый считает «национальную экономику», а содержание экономической безопасности определяет как «совокупность условий и факторов», обеспечивающих ее «независимость... стабильность и устойчивость, способность к постоянному обновлению и самосовершенствованию»*. Однако его подход нельзя однозначно трактовать как экономикоцентрированный, поскольку большое значение в концепции Л. И. Абалкина уделено национально-государственной идентификации (осознания своей причастности и единства интересов) разных групп населения.
* Абалкин Л. Указ. соч. С. 5.

Другой исследователь проблемы, К. Самсонов, констатирует изменения в структуре представлений о содержании безопасности: «В экономической сфере проблемы безопасности рассматривались преимущественно применительно к внешнеэкономической деятельности или экономической преступности. Лишь в последние годы стали уделять внимание и другим аспектам безопасности: экологии, прямым и косвенным последствиям чрезвычайных ситуаций техногенного и природного происхождения, нарастанию организованной преступности. Вызывают озабоченность утрата научно-технического потенциала, культурная и генетическая деградация нации»*.
* Самсонов К. Элементы концепции экономической безопасности // Вопросы экономики. 1994. № 12. С. 14.

Исследователь подтверждает общую для экономистов позицию относительно объекта экономической безопасности. Однако в отличие от своих коллег дает ему весьма расширительную трактовку – это собственно экономическая система страны, но и «объекты на пересечении с другими возможными сферами: военной, общественной, экологической, информационной и т.д.»* Поэтому все социальные проблемы и аспекты экономической безопасности входят, по его мнению, в область научного рассмотрения вопроса. Данный вывод имеет важное социологическое значение.
* Там же. С. 15.

Аргументы, подтверждающие актуальность проблем экономической безопасности, представляют собой взаимосвязанный комплекс причин:
1) базисная роль экономики в обществе закрепляет приоритеты экономической безопасности в системе национальной безопасности;
2) кризис российского общества привел к практическому крушению сложившейся экономической системы и создал сильнейшую угрозу безопасности страны;
3) экономическая оценка угроз и экономические средства обеспечения безопасности во внеэкономических сферах являются эффективным универсальным инструментом*, и их изучение имеет существенное практическое значение.
* Самсонов К. Указ. соч. С. 14.

Группа специалистов, разработавших принципы макроэкономических подходов к безопасности* по существу, еще ближе подошла к экономико-социологическому видению данной проблемы. Они исходят из того, что «в условиях кризисных и крупномасштабных переходных процессов экономического и внеэкономического характера механизмы стабилизации и обеспечения безопасности представляют собой достаточно противоречивую систему»**. Эта противоречивость, по мнению исследователей, будет сохраняться достаточно длительное время. Поэтому содержательные критерии безопасности – эффективное развитие экономики и повышение качества жизни – трансформируются для них в оригинальную концепцию риска. Она включает два основных элемента: оценку риска и управление риском.
*Бухвальд Е., Гловацкая Н., Лазуренко С. Макроаспекты экономической безопасности: факторы, критерии и показатели // Вопросы экономики. 1994. № 12. С. 25–35.
** Бухвальд Е., Гловацкая Н., Лазуренко С. Указ. соч. С. 25.

Управление риском предполагает предвидение возможных чрезвычайных (критических) социально-экономических ситуаций с тем, чтобы предотвратить, ослабить и смягчить их последствия»*. Использование категории риска позволяет более целостно рассматривать содержание и факторы безопасности. Такой методологический подход предполагает пристальное внимание ученых к проблемам эффективности управления, причем речь идет не только о хозяйственном, но и социальном регулировании. Авторы концепции намеренно пользуются категорией «социально-экономические» (процессы, ситуации), поскольку и риск, и ущерб, нанесенный обществу, и его компенсационный потенциал (ресурсы) не могут оцениваться с привлечением чисто экономических показателей.
*Там же. С. 26.

При разработке концепций национальной безопасности нередко происходил синтез государственно-политических и экономических взглядов на проблему. Это обоснованный и в целом продуктивный подход, поскольку существенным образом изменились не только внутренние факторы развития экономики российского общества (природные, технологические, инфраструктурные, социальные и иные), но и внешние связи и условия (конкурентоспособность страны на мировых рынках, устойчивость национальной валюты, финансовое положение государства), растет экономическая преступность, усиливается утечка капиталов на Запад.
«Экономическая безопасность включает в себя комплекс собственно экономических, политических, правовых, геополитических условий, обеспечивающих защиту жизненно важных интересов страны в отношении ее ресурсного потенциала, возможностей сбалансированного и динамичного роста, социального развития, экологии»*. Такое политико-экономическое определение экономической безопасности имеет обоснованное право на существование.
* Архипов А., Городецкий А., Михайлов Б. Экономическая безопасность: оценки, проблемы, способы обеспечения // Вопросы экономики. 1994. № 12. С. 37–38.

Кризисный период общественного развития предъявляет к осуществлению экономической безопасности особые требования. Речь, по мнению ученых, идет о «выживаемости и недопущении необратимого разрушения экономики, сохранении гражданского мира и социального согласия, национальной государственности»*. Идея пороговых значений, свидетельствующих о кризисном состоянии экономической системы, а также констатация связи между различными «сегментами» системы безопасности являются продуктивным вкладом исследователей в рассмотрение проблемы **.
* Там же.
**Данный подход был применен и в утвержденной Президентом РФ Государственной стратегии экономической безопасности Российской Федерации (Основных положениях).

Возможно, поэтому определение экономической безопасности, как «способности экономики обеспечивать эффективное удовлетворение общественных потребностей на национальном и международном уровнях»*, отражает именно социальную специфику задач и функций системы, которая характеризует защищенность личности, общества и государства от отрицательных воздействий самых разных факторов.
* Архипов А., Городецкий А., Михайлов Б. Указ. соч. С. 38.

Концепция социально-экономической безопасности* в своих исходных позициях затрагивает идеи: 1) имманентной связи экономической безопасности с системой национально-государственных интересов, 2) особого характера постсоветской модернизации российского общества, 3) наибольшей остроты «на фоне системного кризиса, затронувшего все сферы российского социума... кризиса идентификации (самоидентификации) России»**.
* Блинов Н.М., Городецкий А.Е. Экономическая безопасность и политика реформ. М., 1996. С. 33.
**Там же. С. 2.

При этом объектом национальной безопасности и базовым элементом ее стратегии становится защита культурно-цивилизационной, социально-исторической самобытности России. Однако более широкое определение актуального контекста проблемы смещает содержательные акценты на государственные механизмы защиты, государственные интересы, сферу экономики, экономических ущербов и угроз *.
* См.: Блинов Н.М., Городецкий А.Е. Указ. соч. С. 9: «Экономическая безопасность означает надежную и обеспеченную всеми необходимыми средствами и институтами государства (включая силовые структуры и спецслужбы) защищенность национально-государственных интересов в сфере экономики от внутренних и внешних угроз, экономических и прямых материальных ущербов».

Можно сделать вывод, что, несмотря на сближение позиций экономистов и социологов относительно проблемы экономической безопасности, собственно социологического взгляда на предмет среди специалистов пока не выработано.
Безопасность «транзитивного» общества

Рассмотрение собственно экономико-социологической проблематики экономической безопасности, а также конкретных условий и форм защиты населения, которые складываются в период реформирования российского общества, позволяют сделать обобщения, интересные в теоретическом отношении, но далеко не обнадеживающие с точки зрения оценки текущей социально-политической практики.
Экономическое состояние современного общества в значительной степени влияет на стабильность всех социальных процессов. Уровень экономического развития и устойчивость хозяйственных комплексов, благосостояние населения определяют сегодня общую оценку качества социальных систем.
Важнейшим условием эффективных общественных преобразований является экономическая безопасность социальной системы – ее защищенность, стабильность, внутренняя подконтрольность управленческим воздействиям, сохранение потенциала дальнейшего развития, возможность полноценно использовать имеющиеся ресурсы. Таким образом, безопасность охватывает и внешние, и внутренние факторы развития.
Исходное определение понятия «безопасность» – это состояние, при котором институционально (т.е. самими общественными отношениями) поддерживаются факторы, сохраняющие стабильность и позитивную направленность развития социально-экономической системы.
Особенности российской общественной эволюции состоят в том, что система безопасности должна, по сути, способствовать революционным социальным изменениям, рыночному переустройству хозяйственных связей, интеграции национальной экономики в мировую, а также предохранять от внутренней социально-экономической напряженности, структурных дисбалансов, разрушения механизмов социальной защиты населения.
Наиболее глубокие теоретические представления о безопасности определяют ее как состояние социальной системы. В вытекающих отсюда концепциях речь идет не о защите (функциональный, ситуационно-факторный подход), а о защищенности, т.е. о характере социальных отношений (социальный, институциональный подход). И конечно, когда исследователи имеют в виду состояние общества, центр внимания перемещен на внутренние механизмы поддержания устойчивого, сбалансированного развития системы, воспроизводство ее основных параметров. Речь в них идет о гомеостатических механизмах стабильного самовоспроизводства общества и его базовых экономических элементов.
Таким образом, рассмотрение различных точек зрения и разных видов аргументации приводит к выводу, что экономическая безопасность должна рассматриваться как институциональная система воспроизводства условий стабильной, устойчивой экономической динамики посредством действия самих социальных отношений.
Несмотря на то что исследователи изучают в первую очередь общенациональные и глобальные критические ситуации, очень важны сделанные ими выводы о ситуативно-факторной структуре безопасности и о кумулятивном эффекте накопления качества региональных кризисов, которые при определенных условиях превращаются в фактор общественной опасности на макроуровне.
Субъекты социальной безопасности. Анализ различных подходов к безопасности показывает, что их можно классифицировать и по такому основанию, как субъектный приоритет. В исследованиях государствоведов и экономистов более значительное место занимает проблематика макроуровня и наиболее важными оказываются субъекты, защищающие общенациональные интересы. Социологи, напротив, предпочитают обращаться к нижнему (локальному) уровню субъектной иерархии – группам и общностям, которые в критических социальных условиях скорее являются субъектами «самозащиты» (с чем, собственно, и связана специфика их современного положения).
Противоречия между субъектами разного уровня, возникающие в сфере решения проблем безопасности, достаточно остры. И причина здесь не только в их общей структурной диспозиции, но и в специфике современного российского развития, которая, во-первых, связана с кризисом идентификации – сейчас в массовом порядке не осознаются критерии принадлежности людей к данному обществу, не сформулирована «национальная идея», не поставлена ясная политическая цель относительно проводимых реформ (с которой можно солидаризироваться или протестовать).
Во-вторых, играет свою роль реальная дезинтегрированность нашего общества не только на уровне сознания, массовых социально-психологических установок, но и на уровне особых интересов региональных и групповых субъектов.
В-третьих, наличествуют особые национально-государственные амбиции российского общества, поскольку речь идет о статусе России как великой державы.
Социальная устойчивость общественной системы как залог ее экономической безопасности достигается в результате действия весьма противоречивых процессов на разных уровнях субъектной структуры общества. Существование сложной, многоуровневой системы субъектов безопасности: государства, регионов, социальных групп, отдельных людей – говорит о наличии нескольких градаций безопасности, которая на каждом из этих уровней проявляется в специфических формах и имеет самостоятельное содержание.
Микроуровень проблемы безопасности современного российского общества тесным образом связан с формирующейся системой общественной регуляции. Государственное управление является тем самым фактором, который поддерживает и стабилизирует спонтанные защитные реакции всех других социальных субъектов. Государственно-правовые механизмы экономической защиты всех субъектов хозяйственной жизни общества напрямую влияют на процесс институционализации системы экономической безопасности, закрепляя легитимные экономические формы в структуре общественного базиса. Проблема управляемости экономики на федеральном и региональном уровнях является чрезвычайно актуальной с точки зрения национальной безопасности в целом.
Весьма специфическое развитие субъектной структуры безопасности в современном российском обществе в полной мере отражает приоритеты и основные направления развития системы социально-экономической защиты. Если определить ситуацию в общем, то можно сказать, что с переходом на более низкие (мезо- и микро-) уровни безопасности происходит сокращение факторов «защиты» и рост роли факторов «самозащиты», что обусловлено целым рядом причин.
Традиционное внимание к внешним вызовам и угрозам, а также их серьезный объективный характер перемещают центр внимания политических стратегов безопасности на «охрану» национальной российской экономики, в то время как более стабильные общества занимаются «протекцией». Отечественная система безопасности не только в теории (которая сложна и по данному вопросу неоднозначна), но и на практике развивается в направлении наращивания своей внешней оболочки: специальных государственных органов, политических, правовых, запретительных, контрольных, силовых структур обеспечения защиты национальных интересов. Итак, современная система национальной безопасности российского общества формируется в направлении приоритетов «пограничной» модели защитительного характера, что обусловлено объективными (интересами мировых экономических центров и состоянием национальной экономики России), а также субъективными (неоднозначными теоретическими обоснованиями, недостаточной силой политического и стратегического хозяйственного предвидения) причинами.
Смещение части прав и значительной доли ответственности за протекание политических, социальных и экономических процессов на средние этажи государственно-управленческой иерархии отражается и на состоянии безопасности более низких субъектных уровней. Поскольку национально-государственный, а еще в меньшей степени – региональный уровень ресурсно не обеспечены с точки зрения возможностей экономической защиты соответствующих сегментов социальной системы, нижний уровень – население, различные социальные группы зачастую оказываются в забытом, брошенном состоянии на периферии ценностной шкалы безопасности (ее политической доктрины и конкретной практики).
Экономические угрозы и их отражение. Создание эффективной экономики само по себе является задачей новой системы безопасности. Решить ее невозможно без коренной структурной перестройки народного хозяйства, которая неизбежно ведет к внутриэкономическим диспропорциям и деградации экономического потенциала. При этом формируется комплекс специфических угроз, которые первоначально не расцениваются управленцами как существенные, значительные. Однако складывающаяся на практике система экономической безопасности современного российского общества представляет собой в большей степени «защитную», нежели «резервную» систему. Она ориентирована преимущественно вовне и формируется за счет образования учреждений и институтов, призванных реагировать на экономические угрозы.
Живая ткань любой экономики – это люди и те социальные отношения, которые их связывают. Чтобы выжила экономика, выжило общество, чтобы сформировались предпосылки самодостаточности хозяйственного комплекса и реальные возможности для его развития, нужно эффективно управлять людьми, задействовать актуальные для них мотивы, формулировать национальные интересы на основе их социальных ценностей, вести активную политику «поддержки сильных, защиты слабых».
Различные социальные общности по-разному переживают текущую экономическую трансформацию. Их поведение, социальные реакции, выборы оказывают существенное влияние на уровень экономической безопасности общества. Разрушаются производства и отдельные отраслевые структуры, растет безработица, снижается уровень жизни в целых регионах. Усиливается внутренняя миграция из районов Севера, Сибири и Дальнего Востока в центральную и среднюю Россию. Происходит депопуляция, связанная с падением рождаемости и общим старением населения. Этнические и демографические факторы экономического развития начинают оказывать более активное воздействие на состояние безопасности. Разрушается профессионально-квалификационная структура.
Рассматривая социальные проблемы экономической безопасности, мы говорим в первую очередь о «населении», т.е. о тех социальных общностях, которые привязаны к определенным местам проживания и в значительной мере определяют реальный потенциал региональных хозяйственных комплексов. Именно противоречия в их развитии обусловливают организационную недостаточность системы внутренней экономической безопасности на современном этапе.
Многие специалисты считают, что внутренняя неструктурированность системы экономической безопасности, ее институциональная размытость (неопределенность функций социальных институтов, поддерживающих хозяйственную стабильность и потенциал экономического роста) напрямую зависят от предвидения и воли субъектов политического управления, а также от воздействия определенных социальных сил.
Политический выбор, который реально был сделан в России среди трех фундаментальных альтернатив социально-экономического развития: 1) «сырьевая» или «технологическая» экономика, 2) «экономический рост» или «социальное равенство», 3) «правовое» или «криминальное» общество, – оказался наиболее четко определен в пользу экономического роста и лишь недавно определился в отношении внешнеэкономической независимости и декриминализации (хотя и не получил практического воплощения).
Экономическая безопасность населения обеспечивается не только крупномасштабными государственными программами и тем политическим выбором, который создает принципиальные условия внешней и внутренней национальной безопасности в социально-экономической сфере.
Существует ряд объективных причин, по которым система безопасности современного российского общества должна быть «укоренена» в региональном субстрате. Российское общество является очень сложно организованным, поскольку оно не только многонационально, но и имеет специфическую поселенческую структуру. Население регионов испытывает на себе действие факторов мезоуровня политических и социально-экономических процессов, причем развитие отдельных территорий происходит относительно стабильно, а многие переживают острые кризисные процессы. В некоторых регионах угрозу экономической безопасности наносят факторы неэкономической природы, которые своим комплексным воздействием создают негативный накопительный (кумулятивный) эффект.
Таким образом, регионализация является результатом появления новых характеристик общественной системы в целом, которая, меняя свою социальную и геополитическую организацию, пытается выйти из кризисного состояния. Но если проанализировать тот управленческий потенциал, которым обладают регионы для решения таких задач, можно убедиться, что текущая политика федерализма не обеспечивает структуры государственной власти среднего уровня необходимыми ресурсами и правовыми полномочиями для их осуществления.
Колоссальным источником социально-экономической нестабильности стали инфляция и дефицит территориальных бюджетов. Важным компенсационным фактором против этих негативных процессов является разграничение предметов ведения и полномочий между центром и регионами.
Социальная защита населения России. Имущественное расслоение в России идет неравномерно, и структура общества по доходам и соответственно по уровню жизни, который отдельные группы населения могут себе обеспечить, очень отличается от того, что наблюдается в более стабильных и экономически развитых обществах.
Самый массивный общественный слой в структуре имущественного деления представлен группами населения, которые тратят свои доходы только на питание, на большее им просто не хватает.
Некоторые группы населения живут за пределами официально установленного уровня бедности, который существенно занижен относительно минимальных потребностей воспроизводства жизни и здоровья (не говоря уже о социальном достоинстве). Отдельные группы этого слоя требуют особого режима социальной защиты, поскольку по объективным причинам не могут обеспечить ее сами: это дети, инвалиды, многодетные семьи, матери-одиночки, безработные, пенсионеры по старости. Развитие явной и скрытой безработицы существенно расширяет этот список, поскольку данный процесс затрагивает в значительной мере кадры высшей квалификации, молодежь и задевает трудоспособных мужчин почти в той же мере, что и женщин. Еще одним угрожающим следствием безработицы в плане национальной безопасности является снижение трудовой мотивации населения в целом.
Происходят существенные изменения в структуре источников личных доходов населения. С 1993 по 1996 г. соотношение между оплатой труда и доходами из иных источников (предпринимательские доходы, операции с недвижимостью, дивиденды по вкладам и акциям, социальные трансферты, которые, впрочем, остаются стабильной частью структуры личных доходов) изменилось в обратно пропорциональном отношении – с 2/3 до 1/3.
Специалисты, занимающиеся проблемой экономического расслоения и общественной безопасности, выявляют существенные различия в потребностях социальной защиты разных групп. Социально активные и экономически обеспеченные слои населения, которые вполне способны защитить свой имущественный статус, не прибегая к помощи государства, в большей степени обеспокоены защитой личных прав и жизни, угрозы которой исходят из криминальных источников. Защита разных групп населения от криминальных экономических угроз, как показала текущая практика, становится самостоятельным направлением обеспечения социальной стабильности и важным условием поддержания безопасности в стране.
Слой предпринимателей, капиталы которых возникли на криминальной и полукриминальной основе, но прошли легализацию в законном бизнесе, не только активно способствует распространению коррупции и заинтересован в сращивании с представителями административно-государственного аппарата, но и свои потребности в социальной и экономической защите нередко связывает с общественно-политической нестабильностью и хозяйственной неразберихой. Как субъект экономической деятельности этот слой принадлежит к социально активным и ресурсообеспеченным группам населения. Но его потребности в развитии требуют таких механизмов экономической защиты, которые разрушают систему экономической безопасности других социальных слоев и групп и подрывают устои нормального существования общества в целом. Однако этот слой неоднороден и включает институционализированные силы, заинтересованные в поддержке легальности и права.
Экономическая безопасность российской экономической элиты обеспечивается на сегодняшний день за счет весьма специфических механизмов, которые создают угрозу истощения национальной экономики, снижая ее финансово-ресурсный потенциал и ухудшая общий инвестиционный климат. Речь идет о том, что стремление обезопасить частные капиталы приводит к их экспорту, поскольку внутри национальной экономики они недостаточно защищены, а государство не создает необходимые стимулирующие механизмы, которые побудили бы к риску новых капиталистов.
В противоположность безопасности элитных экономических групп экономическая защита работающих должна включать эффективные меры социальной и финансовой поддержки в условиях банкротства предприятий, в случаях потери работы, временной остановки производств. Речь идет об элементарном жизнеподдержании в периоды, когда государство не может обеспечить своим гражданам право на труд и трудовой заработок. Социально незащищенные группы людей, которые не способны обеспечивать свое существование трудом, также должны иметь гарантии общества на прожиточный минимум.
Система безопасности, реализующая потребности в защите самых разных слоев российского населения, должна быть дифференцированной и адресной для того, чтобы ее результат был позитивным.
Новелла об экономической опасности. Экономическая безопасность – это состояние, при котором институционально поддерживаются факторы, сохраняющие стабильность и позитивное развитие социально-экономической системы.
Почему экономическую безопасность мы определили именно таким образом? Потому, что в социологическом смысле мы говорим о фундаментальной характеристике общественной системы, которая включает в себя и совокупность факторов экономической защиты, и механизмы поддержания устойчивости хозяйственной организации, и гарантии жизнеобеспечения населения.
Экономическая безопасность общества не может рассматриваться только как результат действия неких политических или нормативно-правовых инструментов. Заведомо узкой, неполной является трактовка проблемы, при которой исследователи сосредоточены на конкретных кризисных явлениях в развитии российской экономики: стагнации производства в ряде отраслей, безработице, низком жизненном уровне трудящихся, инфляции, сложностях приватизации и конверсии, криминализации бизнеса и др.
Нельзя спорить с тем, что каждый из этих факторов подрывает экономическую безопасность всей общественной системы, негативно сказывается на положении многих групп населения. Но ни один из них не является определяющим и самодостаточным. Более того, все они в совокупности носят эндогенный характер, т.е. дестабилизируют именно внутренние связи и пропорции хозяйственного комплекса. При этом нельзя забывать, что любая национальная экономика в современном мире органично вписана в международную экономическую систему, а также то, что макроэкономические процессы и состояния национальной экономики в сильной степени зависят от характера микроэкономических отношений и развития локальных (в том числе региональных) подсистем хозяйственного комплекса.
Целостный и системный взгляд на проблему экономической безопасности связан с ее особым теоретическим рассмотрением – комплексным по структуре и социальным по содержанию. Экономическая безопасность при этом предстает как существенная качественная характеристика состояния социальной системы, как система социальных связей, институтов и механизмов, обеспечивающих стабильность и защиту от внешних и внутренних деструктивных факторов, различного рода социальных и экономических рисков, непредвиденных негативных событий и катастроф.
Стремление во что бы то ни стало сохранить «экономическую границу» было вполне оправданным и даже необходимым в тот период, когда советская экономическая система типологически отличалась по принципам своей организации и управления от устройства мировой экономической системы с ее рыночными отношениями. Защитные мероприятия такого рода очень важны с точки зрения сохранности национального хозяйственного комплекса и потенциала его экономического развития. Однако стратегическая цель рыночного реформирования российской национальной экономики требует не столь однозначных решений в области безопасности, как раньше.
Защита национальных интересов в экономической сфере должна органично сочетаться с реализацией интересов России относительно интеграции в мировое сообщество и мировое хозяйство с его сложившейся системой разделения труда, «технологичных» и «сырьевых» регионов, милитаризованных и мирных национальных экономик. Однако разработка курса экономической безопасности сегодня носит во многом компенсационный характер и ориентирована на решение задач внешней и, к сожалению, зачастую «слепой» экономической защиты.
«События последних лет в экономике и политике поставили Россию перед целым набором внешних и внутренних вызовов. Потеряны традиционные сферы влияния, утрачены свои ниши на мировых рынках. Резко сократилась минерально-сырьевая база экономики. Распались кооперационные и хозяйственные связи в рамках бывшего единого народнохозяйственного комплекса СССР. Россия лишилась ряда важнейших коммуникаций, как-то: морские порты на Балтийском и Черном морях, участки трубопроводного транспорта, находящиеся на Украине. За пределами России остался ряд современных жизненно важных, с точки зрения экономических и оборонных интересов, производств и предприятий. Между тем мир пока продолжает жить по законам баланса сил, а не согласования интересов »*.
* Блинов Н.М, Городецкий A.Е. Указ. соч. М., 1996. С. 9–10.

Все эти факторы, несомненно, серьезно подрывают потенциал России как великой державы, а ее политический отказ от соответствующих претензий вообще отбрасывает ее в структуры второго эшелона мировых экономических центров.
Однако военно-политические и экономические амбиции в сфере национально-государственных интересов носят рецидивирующий характер, а стереотипы государственного мышления и общественного мнения как бы подкрепляют соответствующие стратегические императивы формирующейся системы безопасности. «Сказанное позволяет утверждать, что экономическая мощь, стремление к освоению новых рынков, активная наступательная позиция по всем азимутам и сферам российских национальных интересов должны быть долгосрочными приоритетами экономической стратегии российского государства»*.
* Блинов НМ., Городецкий А.Е. Указ. соч. С. 10.

Важнейшие внешние угрозы экономической безопасности России можно сгруппировать следующим образом:
• связанные с потерей статуса великой державы и обусловленных им политических и экономических преимуществ;
• связанные с потерей внешних рынков или существенным ослаблением позиций на них;
• связанные с перемещением в разряд сырьевывозящих стран (экономик «дополнительного» типа);
• связанные с финансово-инвестиционным и продовольственным дефицитом, существенным снижением соответствующих параметров экономической независимости;
• связанные с «прозрачностью» государственных и экономических границ.
Никто из специалистов не станет спорить с тем, что Россия постепенно становится сырьевым (ресурсным) донором и финансовым реципиентом мировой экономики. Внешние силы заинтересованы в стимулировании данной неблагоприятной эволюции, которая действительно может привести к необратимому состоянию национальной экономической системы и потере хозяйственной независимости общества. Но все же формирующаяся сейчас модель позволит в стратегической перспективе образовать сильный защитный панцирь, который будет прикрывать мягкотелую внутреннюю конструкцию системы экономической безопасности (так было в советском обществе, экономика которого в целом оказалась очевидно неконкурентоспособной после разрушения защитных барьеров), а также будет препятствовать активной внешнеэкономической экспансии. Это приведет либо к автаркии (самозамыканию национальной экономики и ее изоляции от мирового хозяйства), либо непосредственно к подчинению лидерам мировой экономики. Ни один из этих прогнозов нельзя считать «лучшим» – оба они в конечном счете разрушительны.
Однако сформулированный вывод не носит абсолютного характера. Он достаточно точно отражает сложившееся состояние дел в государственной практике, но несколько обобщенно определяет позиции конкретных исследователей в экономической и социальной теории безопасности. Ряд ученых углубленно рассматривают так называемые внутренние факторы экономической безопасности, а некоторые анализируют состояние различных субъектных уровней системы безопасности: федеральный, региональный, отраслевой, групповой и личностный. К сожалению, большая часть научных результатов именно по этим аспектам экономической безопасности не внедрена в государственно-политическую практику.
Регионы по-прежнему зависят от экономической политики центра, и сейчас выполняющего огромное количество перераспределительных и контрольных функций, в результате реализации которых кризисные сегменты экономики искусственно поддерживаются «на плаву», забирая необходимые для развития ресурсы, а более успешные и стабильные лишаются источников для закрепления и развития хозяйственных успехов. Эта политико-экономическая проблема приобретает социальный характер, поскольку фактически во всех регионах сворачиваются социальные программы и перманентно возникают проблемы задержки первоочередных выплат и дефицитности даже защищенных статей бюджета. Но и экономические программы регионального воспроизводства, даже в части, глубоко затрагивающей федеральные интересы, страдают от финансовых, налоговых и инвестиционных диспропорций.
Концепция «защиты» от угроз экономической безопасности требует от субъектов, представляющих национально-государственные (общественные) интересы России, быстрой оценки и эффективной реакции. Поэтому государственные органы стремятся к наибольшей подконтрольности всего хозяйственного комплекса страны, всей экономической системы. В результате происходит закономерная перегрузка центрального аппарата, принимающего решения, и многие внутренние процессы не получают должной оценки и управленческой реакции, которая могла бы предотвратить часть локальных кризисов и изменить характер их накопления.
Новелла об управлении безопасностью. Организационные сложности в современной системе безопасности, ее относительная неуправляемость вызваны именно попыткой «центра» решить проблему «подконтрольности» локальных подсистем. Делегирование распорядительных ответственных полномочий на нижние этажи управленческой структуры должно, по замыслу, приблизить регулирующие органы непосредственно к месту социально-экономических событий и повысить оперативность системы экономической безопасности в целом.
Однако этот процесс развивается не безоблачно. Субъекты Федерации, получившие более широкие права в соответствии с договорами о разграничении полномочий и предметов ведения между федеральными и территориальными органами исполнительной власти, не могут на деле закрепить распорядительные возможности, необходимые для строительства локальных (региональных и территориальных) систем экономической безопасности. Речь идет лишь о контроле над частью объектов государственной собственности, введении механизмов «совместного ведения», для которых не разработан специальный правовой режим, и, наконец, о возможности подзаконными актами регулировать те сферы хозяйственной деятельности, которые не нашли отражения в существующем законодательстве Российской Федерации.
Такая практика дает, с одной стороны, существенное приращение в области государственного строительства, управляемости сегментов национальной экономики, возрастание возможностей использовать социальные ресурсы безопасности, а с другой – значительный объем негарантированных прав, использование которых напрямую будет зависеть от текущего развития законодательства и деятельности представительной власти.
Более того, специалисты приходят к шокирующе смелому выводу; «комплексная оценка воздействия процессов преобразования российской экономики на все сферы жизнедеятельности общества... уже в первом приближении позволяет утверждать, что большинство известных и широко обсуждаемых на всех уровнях альтернативных стратегий экономических реформ отражает преимущественно узкоспецифические (частные, узкогрупповые) интересы российских элит и корпоративных групп и весьма слабо корреспондирует с объективными национально-государственными интересами России *. Этот вывод подтверждается структурным анализом отраслевых корпораций, социальных групп, а также финансовых и региональных элит.
* Блинов Н.М., Городецкий А.Е. Указ. соч. С. 12.

Безусловно, никакой частногрупповой подход к стратегии безопасности общества и государства не может претендовать на «проведение институциональных преобразований, способствующих координации действий и сближению стратегии действующих общественных институтов; выработку и принятие общих принципов экономического и социального поведения...»**. А без решения этих проблем невозможно даже приступить к решению проблемы обеспечения социально-экономической стабильности – одной из фундаментальных основ общественной безопасности.
* Лыкшин С., Свинаренко А. Развитие экономики России и ее реструктуризация как гарантия экономической безопасности // Вопросы экономики. 1994. № 12. С. 119.

Система управления российским обществом является важнейшим опорным элементом механизмов экономической безопасности. Ее задача – обеспечивать слаженность действий и снятие противоречий отраслевых, региональных, территориальных и групповых процессов. Однако отмеченные выше явления управленческой деструкции, отсутствие единых, ясно сформулированных стратегических целей развития и безопасности, приоритетность корпоративных интересов над общенациональными обусловлены не только внешними или общесистемными причинами, но и противоречиями в самой управленческой структуре. «Сложившаяся к настоящему времени организация государственного управления все еще недостаточно приспособлена к проведению целенаправленной экономической политики»* – считают ученые.
*Мильнер Б. Качество управления – важный фактор экономической безопасности // Вопросы экономики. 1994. № 12. С. 58.

Управленческие функции распылены по министерствам и ведомствам, реализующим отраслевую политику. Это, по мнению специалистов, ведет к неизбежному дублированию функций при одновременном снижении ответственности управляющих субъектов. Поскольку программная и оперативная распорядительная деятельность осуществляется именно министерствами, они реализуют общие задачи противоречивыми средствами, и решение частных задач не приводит к решению общей проблемы. В сложившейся системе государственно-хозяйственного управления отсутствует эффективная межведомственная координация, поскольку сами отраслевые министерства и ведомства работают в горячем, «реактивном» режиме критической ситуации. Все организационные ресурсы при этом задействованы на решение конкретных отраслевых проблем.
Чтобы достичь хорошего уровня координации и организационного единства действий по обеспечению экономической безопасности, «должен применяться программно-целевой принцип, ориентированный на определение перспективных проблем технико-экономического развития и на стимулирование активности работы хозяйствующих субъектов* . Поистине неисчерпаемым ресурсом для повышения качества управления является происходящая реорганизация предприятий разных форм собственности, позволяющая гибко применять разные модели эффективного управления. (Именно предприятий в наибольшей степени коснулись перемены в хозяйственном комплексе, и многие из них стоят на грани финансового выживания.)
* См.: Мильнер Б. Указ. соч. С. 58.

Создание эффективной экономики само по себе является задачей новой системы безопасности. Решить ее невозможно без коренной структурной перестройки народного хозяйства, которая неизбежно ведет к внутриэкономическим диспропорциям и деградации экономического потенциала. При этом формируется комплекс специфических угроз, которые первоначально не расцениваются управленцами как существенные, значительные. «Развитие катастрофических процессов в деградированной системе может происходить в результате относительно небольших угроз и воздействий, в том числе и внутреннего характера. Это случается, если система уже исчерпала свои ресурсы и резервы или в ней отсутствуют механизмы противодействия угрозам и негативным воздействиям (система потеряла устойчивость или близка к этому состоянию)»*. Российская экономика как раз и существует за счет мобилизации всех резервов и продажи ресурсов для будущего развития.
* Самсонов К. Элементы концепции экономической безопасности // Вопросы экономики. 1994. № 12. С. 17.

Исследователи, которые моделируют эффективную систему экономической безопасности, исходя из теории катастроф, считают наиболее важными качественные показатели развития социально-экономических процессов, достигающих своего критического порога. При этом пороговые уровни снижения безопасности характеризуются тремя группами «показателей общехозяйственного, социально-экономического и эколого-экономического значения, отражающих, в частности:
1) предельно допустимый уровень снижения экономической активности, объемов производства, инвестирования и финансирования, за пределами которого невозможны самостоятельное экономическое развитие страны на технически современном, конкурентоспособном базисе, сохранение демократических основ общественного строя, поддержание оборонного, научно-технического, инновационного, инвестиционного и образовательно-квалификационного потенциала;
2) предельно допустимое снижение уровня и качества жизни основной массы населения, за границами которого возникает опасность неконтролируемых социальных, трудовых, межнациональных и других конфликтов, создается угроза утраты наиболее продуктивной части национального «человеческого капитала» и нации как органичной части цивилизованной общности;
3) предельно допустимый уровень снижения затрат на поддержание и воспроизводство природно-экологического потенциала, за пределами которого возникает опасность необратимого разрушения элементов природной среды, утраты жизненно важных ресурсных источников экономического роста, а также значительных территории проживания, размещения производства и рекреации, нанесения непоправимого ущерба здоровью нынешнего и будущего поколений и др.»*
* Бухвальд Е., Гловацкая Н., Лазуренко С. Макроаспекты экономической безопасности: факторы, критерии и показатели // Вопросы экономики. 1994. № 12. С. 31.

Именно такой подход, использующий современные методы синергетики, теории катастроф, устойчивого развития и неопределенности, развивающийся на стыке экономического и социологического анализа, мы считаем наиболее верным в оценке проблем экономической безопасности современного российского общества. Он позволяет сформулировать «социоцентрическую» модель системы экономической безопасности, в которой структурные уровни представлены общими и специальными условиями общественного воспроизводства (экологическими, социокультурными и собственно экономическими). Эти условия, по существу, представляют собой тот резервный потенциал, который может быть утерян или, наоборот, мобилизован, использован интенсивно или весьма вяло.
Важным методологическим следствием такого подхода является идея социальных мотивов как источника активизации экономического потенциала российского общества. Действительно, если обратиться к любой теоретической модели экономической безопасности, использующей концепт «внутренних угроз», и трансформировать его в проблему мотивов деятельности соответствующих социальных субъектов, можно получить гораздо более прикладную разработку по «технологии» экономической реализации социальных факторов, чем те, которые имеются сегодня.
Новелла о криминализации общества. Системный подход является достаточно эффективным и при анализе криминальных процессов в современной российской экономике, существенно подрывающих ее безопасность. Исследователи* считают важнейшими из них:
*См.: Абалкин А. Экономическая безопасность России: угрозы и их отражение // Вопросы экономики. 1994. № 12. С. 12–13; Самсонов К. Элементы концепции экономической безопасности // Там же. С. 14; Тамбовцев В.. Объект экономической безопасности России // Там же. С. 51; и др.

• распространение криминализации практически на все области хозяйственной жизни (отношения собственности, финансовую и банковскую деятельность, производство, торговлю, услуги, внешнеэкономические отношения);
• рост количества экономических и должностных преступлений (мошенничества, фальшивомонетничества, взяточничества и др.);
• рэкет и террор против руководителей банков, государственных и коммерческих предприятий;
• снижение качества обеспечения государственной тайны и информационных секретов;
• отсутствие системы защиты от криминальных угроз и действий коррумпированных чиновников на локальном (местном) уровне.
Хотя с точки зрения социальной справедливости и экономической нравственности это и не так, но с точки зрения «перестроечного прагматизма» деньги действительно «не пахнут». И с этой точки зрения можно согласиться с мыслью о том, что экономическая защита «всех» (т.е. общества в целом) противоречит возможностям экономической защиты «каждого». Ведь усилия экономических реформаторов в России направлены в первую очередь на создание общих условий, «формирование экономической политики, институциональных преобразований и необходимых механизмов, устраняющих или смягчающих воздействие факторов, подрывающих устойчивость национальной экономики»*. Такая превентивная (валеологическая) практика требует глубокого политического предвидения и развитой управленческой воли.
* Государственная стратегия экономической безопасности Российской Федерации (Основные положения) // Российская газета. 1996. 14 мая.

Анализ экономических процессов в текущий период реформирования показывает, что не только криминализация является существенной угрозой безопасности общества, но и те социальные напряжения, которые возникают вследствие вполне закономерных действий заинтересованных лиц, пользующихся несовершенством экономического законодательства и обретающих права собственности в ущерб работникам предприятий.
«Одновременно с принятием законодательных и нормативных актов была внесена двусмысленная трактовка прав руководителей государственных предприятий в части осуществления ими полного хозяйственного ведения в отношении имущества предприятий. В обстановке безответственности почти повсеместной стала практика, когда после акта акционирования на предприятиях практически ничего не делается для адаптации их внутренней организации и управления к новым требованиям»*. Таким образом, сами экономические условия и правила рыночных преобразований как бы противоречат требованиям экономической безопасности, подталкивая к реализации личных и корпоративных интересов именно тех, кто должен стоять на страже государственных и коллективных экономических интересов.
* Мильнер Б. Указ, соч. С. 57.

Стала фактом инвестиционная катастрофа. «В структуре ВНП произошел резкий сброс капитальных вложений: в 1994 г. они составили всего 34% к среднегодовому уровню 1986–1990 гг. При этом сброс производственных капитальных вложений еще больше – их уровень упал до 25%... Не возвращаются в страну валютные доходы от экспорта (сумма беглых капиталов, по данным МВД, в середине 1994 г. оценивалась в $ 100 млрд.)»*. Этот пример также подчеркивает, что корпоративные и частные интересы социально активных и экономически преуспевающих общественных субъектов не ориентированы на реализацию национально-государственной стратегии экономической безопасности и носят эгоистичный характер самозащиты особого рода. Однако бессмысленно винить в этом носителей этих интересов.
* Блинов Н.М, Городецкий А.Е. Указ. соч. С. 21.

С социологической точки зрения правильно, а с позиции государственных интересов прагматично создать такие условия, при которых владельцы капиталов будут заинтересованы в инвестировании их в отечественную экономику, а действующие предприниматели – в открытом и честном ведении дел. Реальные возможности для этого есть. По международным меркам российские рынки необъятны, сулят высокие прибыли производителям и коммерсантам. Здесь может быть обеспечена высокая оборачиваемость капиталов, следовательно, большие прибыли.
Качество рабочей силы россиян признано во всем мире. Это тоже привлекательный фактор для инвесторов. Плюс обеспеченность практически всеми видами экономических ресурсов (кроме высококлассного менеджмента, но это приобретаемое качество). Что касается стимулирования «честного бизнеса», часть крупных предпринимателей и банкиров сама пытается пробивать ему дорогу – заключает соглашения, публикует декларации. Поэтому государственные усилия по созданию антикриминальных механизмов экономических взаимодействий нашли бы социальную опору и весомую поддержку.
«Государство также должно не допускать, чтобы деятельность хозяйствующих субъектов несла в себе угрозы экономической безопасности и была направлена во вред его гражданам. В этих целях необходимо подготовить и реализовать меры по улучшению предпринимательского климата, увеличению вклада малого и среднего бизнеса в российскую экономику, развитию конкурентоспособности, демонополизации экономики, формированию фондового рынка, рынков земли и недвижимости»*.
* Лыкшин С., Свинаренко А. Развитие экономики России и ее реструктуризация как гарантия экономической безопасности // Вопросы экономики. 1994. № 12. С. 119.

В целом складывающаяся на практике система экономической безопасности современного российского общества представляет собой защитную, а не резервную систему. Она ориентирована преимущественно вовне и призвана реагировать на экономические угрозы. Это ведет по меньшей мере к двум следствиям. Первое следствие: национально-государственные (общественные) интересы реализуются дискретным (отрывочным) образом, политика экономической защиты носит в основном внешнеэкономический характер, регулирование системы безопасности подменено управленческим реагированием на локальные экономические кризисы, социальный потенциал экономической безопасности в значительной мере недооценивается.
Второе следствие: в стратегической перспективе экономико-политическая модель строительства системы безопасности сама превращается в источник повышенной опасности, порождая изоляционизм или зависимость в отношениях с мировой экономикой и острую социальную недостаточность в развитии инфраструктуры по поддержанию экономической стабильности российского общества. Кризисное состояние общественной системы толкает политиков на путь реализации конкретных радикальных мер. Но цели общественного развития в современном мире должны ориентировать систему экономической безопасности на защиту в первую очередь социального потенциала: экологичности воспроизводства жизни и хозяйства, инновационного технологического развития экономики, совершенствование инфраструктур и стимулирования информационных процессов, интеграцию подсистем хозяйственного комплекса, социокультурную стабильность, эффективную управляемость (в том числе политическими средствами) всей социально-экономической сферы.
Иными словами, строительство современной системы экономической безопасности должно быть в значительной мере ориентировано на реализацию социальных факторов экономической стабильности, хозяйственных преобразований, развития национального производства. Этот вывод подтверждается и оценками отдельных специалистов по проблеме: «Наиболее опасным, особенно в плане предпосылок долговременного социально-экономического развития, является разрушение «человеческого» фактора или «человеческого» капитала, причем именно как макроэкономического феномена. Здесь реально «достигнуты» и даже превзойдены пороговые значения достаточно долговременных процессов, создающих угрозу национальной безопасности страны»*.
* Бухвальд Е., Гловацкая Н., Лазуренко С. Указ. соч. С. 33.
Портреты социологов

Бакунин Михаил Александрович (1814–1876) – русский революционер, один из основателей и теоретиков анархизма. Начало цивилизации связывал с познанием естественных законов природы, в соответствии с которыми человек осуществляет трудовую деятельность. В подчинении естественным законам – единственное ограничение свободы человека, которая, как и воля, ничему больше не подчиняется. Цель и критерий прогресса, по Бакунину, – постоянное возрастание свободы личности, поэтому прогрессивны любые действия, расчищающие путь к этой свободе. Общество Бакунин рассматривал как «социальное тело», обладающее определенной «структурой» (классы), также развивающееся в соответствии с естественными законами. Социология – наука о законах, «управляющих развитием человеческого общества», в ней Бакунин видел венец позитивной философии, в которую включена «вся наука о человечестве в мире» – антропология, психология, логика, мораль, социальная экономика, политика, эстетика, теология и метафизика. Обществу как высшей ступени развития мира Бакунин противопоставляет государство, созданное, как он считал, богатым меньшинством для господства над большинством. Любое государство обрекает это большинство на нищету и угнетение, выступает как сила для завоевания других народов; более того, всякая власть опасна, развращая как подчиненных, так и правителей. Поэтому центральной теоретической проблемой социологии (и центральной проблемой практики революционной борьбы), утверждал он, является проблема уничтожения государства как силы, подавляющей свободу личности. Возможность уничтожить основные препятствия на пути свободы – государство и религию, освящающую власть, Бакунин видел в присущей человеку способности мыслить и потребности бороться: разум преодолевает религию, а бунт разрушает государство.
Основные труды: «Государственность и анархия» (1873), «Кнуто- Германская империя и социальная революция» (1871).

Самнер Уильям Грэм (1840–1910) – американский социолог, представитель социального дарвинизма. Самнер отстаивал два основных принципа: универсальность естественного отбора и борьбы за существование; автоматический и неуклонный характер социальной эволюции. Исходя из этого Самнер рассматривал социальное неравенство как естественное и необходимое условие существования цивилизации; он являлся сторонником стихийности в социальном развитии и противником государственного регулирования, реформ и тем более революционных преобразований общественной жизни. Самнер разработал понятия, впоследствии широко применявшиеся в социальных науках: мы – группа, они – группа и «этноцентризм» (понятие, использовавшееся ранее Гумпловичем).
Основные труды: «Народные обычаи» (1906).

Уорд Лестер Франк (1841–1913) – американский социолог, основоположник психологического эволюционизма в США, первый президент Американского социологического общества (ныне Американская социологическая ассоциация). В своих социологических взглядах Уорд исходил из эволюционистских идей, полагая, что основанием социологии должна быть не биология, а психология, поэтому сосредоточивал внимание на изучении психологических механизмов социальной жизни. Отличие социальной жизни от природных процессов Уорд усматривал в телическом (от telos – цель), целеполагающем ее характере, осознанном стремлении к прогрессу. По Уорду, первичная социальная сила – это желания, выражающие природные импульсы (голод, жажда, сексуальные потребности, стремление к продолжению рода), на базе которых формируются более сложные интеллектуальные, моральные и эстетические потребности, стремление к реализации которых и обусловливает (на уровне индивидуального целеполагания, «тезиса» ) целенаправленное поступательное развитие, реализуемое в творческой деятельности человека. В качестве основного носителя коллективного, социального «тезиса» Уорд рассматривал государство, которое возникает, по его мнению, наряду с такими институтами, как классы, право и т.д., из борьбы рас.
Основные труды: Психические факторы цивилизации» (1897), «Очерки социологии» (1901).

Мэй О'Элтон (1880–1949) – американский социолог, психолог, один из основоположников американской индустриальной социологии и теории человеческих отношений. Самый значительный вклад Мэя в развитие социологии управления и индустриальной социологии – это знаменитые Хоторнские эксперименты в «Вестерн электрик компани» близ Чикаго (1927–1932). Изучая влияние различных факторов (условия и организация труда, заработная плата, межличностные отношения и стиль руководства) на повышение производительности труда на промышленном предприятии, Мэй пришел к открытию роли человеческого и группового факторов. В основе концепций Мэя лежат следующие положения: 1) человек представляет собой «социальное животное», ориентированное и включенное в контекст группового поведения; 2) жестокая иерархия подчиненности и бюрократической организации не совместимы с природой человека и его свободой; 3) руководители промышленности должны ориентироваться в большей степени на людей, чем на продукцию, что обеспечивает социальную стабильность общества и удовлетворенность индивида своей работой. Рационализация управления с учетом социальных и психологических факторов трудовой деятельности людей – основной путь решения классовых противоречий общества.
Основные труды: «Социальные проблемы индустриальной цивилизации» (1945).

Хоркхаймер Макс (1895–1973) – немецкий социолог и философ, один из основателей франкфуртской школы. Директор института социальных иследований. Написанная Хоркхаймером совместно с Т. Адорно работа «Диалектика просвещения» явилась программным выражением философско-социологических идей франкфуртской школы. В развитой им критической теории общества Хоркхаймер пытался соединить почерпнутые у Маркса мотивы критики буржуазного общества с идеями гегелевской диалектики и психоанализа Фрейда, а также этики Шопенгауэра. В центре внимания Хоркхаймера – проблемы исторической антропологии, прежде всего исследование характера человека как сложившейся системы реакций, играющей, по Хоркхаймеру, решающую роль в поддержании изживших себя общественных систем; анализ семьи как первичного проводника общественного авторитета и одновременно возможной оппозиции ему и т. п. Выступал с критикой массовой культуры. Отмечая многочисленные черты стагнации и регресса современного индустриального общества, связывал их с тенденцией к тотальному управлению и исчезновению свободной инициативы. Исходя из этого Хоркхаймер видел задачу социальной теории и практики в том, чтобы избежать тоталитаризма и содействовать сохранению определенных культурных моментов, созданных либерально-буржуазной эпохой. Хоркхаймер, считая движущим импульсом критической социологии восходящую к теологическим истокам внутреннюю «устремленность к иному», исходил из принципиальной невозможности какого-либо позитивного изображения идеала.
Основные труды: «Помрачение разума» (1947), «Диалектика просвещения» (1948, совместно с Т. Адорно).

Парсонс Толкотт (1902–1979) – американский социолог-теоретик, один из главных представителей структурно-функционального направления в социологии. Парсонс опирался на работы М. Вебера, Э. Дюркгейма, В. Парето, а также использовал современные системные, кибернетические и символико-семиотические представления. Парсонс доказывал необходимость построения общей аналитической логико-дедуктивной теории человеческого действия как основы решения частных эмпирических задач. Согласно Парсонсу, человеческое действие – самоорганизующая система, специфика которой в символичности (в наличии символичных механизмов регуляции: язык, ценности и т.д.), в нормативности (т.е. в зависимости индивидуального действия от общепринятых норм и ценностей) и в волюнтаристичности (т.е. в определенной иррациональности и независимости от познаваемых условий Среды, но при этом в зависимости от субъективных «определений ситуации»). На основе этого Парсонс строил абстрактную формализованную модель системы действия, включающую подсистемы (культурную, социальную, личностную и ограниченную), находящиеся в отношениях взаимообмена. Одной из главных составляющих концепции Парсонса стал так называемый инвариантный набор функциональных проблем: адаптации, целедостижения, интеграции, воспроизводства структуры и снятия напряжения, решение которых обеспечивается специализированными подсистемами. Внутри социальной системы функцию адаптации обеспечивает экономическая подсистема, функция целедостижения – политическая, функцию интеграции – правовые институты и обычаи, функцию воспроизводства структуры – система верований, мораль и органы социализации.
Труды на русском языке, рекомендуемые для чтения:
Система координат действия и общая теория систем действия: культура, личность и место социальных систем // Американская социологическая мысль. М., 1996.
Функциональная теория изменения // Там же.

Адорно Теодор (1903–1969) – немецкий философ, социолог, один из ведущих представителей франкфуртской школы. В работе Адорно «Диалектика просвещения» (совместно с Хоркхаймером) дается программное изложение социальной философии неомарксизма и ее своеобразной философии истории, в свете которой эволюция человечества выступает в качестве истории «неудавшейся цивилизации» – усугубляющегося «отчуждения», вызванного изначальным конфликтом разума и природы. В противоположность гегелевскому пониманию мировой истории в «Диалектике просвещения» история предстает как усугубляющееся безумие (разум, сошедший с ума по причине противостояния природе) и утрата индивидуальной свободы. Адорно и его сотрудниками было проведено социологическое и психоаналитическое исследования разных типов личности с точки зрения предрасположенности к принятию «демократического» или «авторитарного» руководства.
В ряде работ Адорно выступил с критикой феноменологии и неопозитивизма.
Основные работы: «Диалектика просвещения» (совместно с М. Хоркхаймером, 1948), «Авторитарная личность» (коллективная монография, 1950).

Ростоу Уолт Уитмен (р. 1916) – американский социолог, экономист, историк. Ростоу наряду с Ароном является одним из создателей современного варианта теории индустриального общества. В историю социологии вошел как автор концепции стадий экономического роста. Ростоу различает в развитии человечества следующие стадии роста:
1) традиционное общество (период до конца феодализма);
2) переходное общество (рост производительности сельского хозяйства, рост национализма, стремящегося обеспечить экономический фундамент национальной безопасности, возникновение централизованного государства);
3) стадия сдвига (период промышленной революции со всеми вытекающими последствиями);
4) стадия зрелости (индустриальное общество: бурное развитие промышленности, возникновение новых отраслей производства, широкое внедрение достижений науки и техники, рост городского населения до 60–90% и т.д.);
5) эра высокого массового потребления (основные проблемы общества – проблемы потребления, а не производства; основные отрасли промышленности – сфера услуг и производство товаров массового потребления).
Согласно Ростоу, экономические изменения являются результатом «неэкономических человеческих порывов и устремлений», последствием субъективного принятия решения и выбора.
Концепция стадий экономического роста, рассматриваемая Ростоу как альтернатива марксизму, должна была вытеснить, по его мнению, исторический материализм из современной социологии. Взгляды Ростоу послужили одним из источников теорий постиндустриального общества.
Основные труды: « Стадии экономического роста» (1960).

Белл Даниел (р. 1919) – американский социолог, специалист в области истории общественной мысли, политических течений и социального прогнозирования. Разработанная Беллом концепция постиндустриального общества выдвинула его в число ведущих представителей социального прогнозирования на Западе; он приобрел значительное влияние в интеллектуальной жизни и общественном мнении США. Согласно этой концепции, научно-техническая революция делает излишней революцию социальную. Изображал будущее человечества с позиций умеренного технологического детерминизма. Для эволюции взглядов Белла характерно, что постиндустриальное общество, первоначально изображавшееся как технократическая утопия, постепенно превращается у него в новую стадию антагонистического общества, увековечивающего конфликты между управляющими и управляемыми. Белл – один из наиболее видных представителей американского неоконсерватизма.
Основные труды: «Конец идеологии» (I960), «Грядущее постиндустриальное общество» (1978), «Культурные противоречия капитализма» (1976).

Заславская Татьяна Ивановна (р. 1927) – российский социолог и экономист, академик РАН, профессор. Научные интересы Заславской лежат преимущественно в сфере экономически ориентированной социологии. Исходной в концепции экономической социологии Заславской является гипотеза о том, что различные социальные группы общества не в одинаковой мере заинтересованы в научно-техническом и социально-экономическом прогрессе. Экономическая социология исследует социально-экономическое развитие предприятий региона, страны как результат экономической деятельности участвующих в ней общественных групп.
Основные труды: Развитие сельских поселений (в соавторстве). М., 1977. Введение в социологию экономической жизни (совместно с Р. Рывкиной). Новосибирск, 1988. Социология экономической жизни. Очерки теории (совместно с Р. Рывкиной). Новосибирск, 1991.

Тоффлер Алвин (р. 1928) – американский социолог и футуролог, публицист, общественный деятель. В своих работах Тоффлер в образной и критической форме, показал обострение социальных противоречий научно-технической революции. Однако его рассуждения не выходят за рамки схемы общественного развития как последовательного совершенствования смены «стадий роста» индустрии и принципа технологического детерминизма. Тоффлер утверждает невозможность устранения нежелательных в социальном плане последствий НТР. В пределах индустриальной цивилизации он провозглашает приближение «супериндустриального общества» . Путь перехода к нему Тоффлер видит в гуманизации всех сфер жизни современного человека на основе повсеместного внедрения новейшей компьютерной техники, которое позволит перейти от стандартизованного массового обслуживания к максимально индивидуальному.
Основные труды: «Столкновение с будущим» (1970), «Доклад об эко-спазме» (1975), «Третья волна» (1980).

Дарендорф Ральф Густав (р. 1929) – немецкий социолог, публицист, идеолог современного либерализма. В полемике с Т. Парсонсом (в частности, с идеей «равновесия» социальной системы) выдвинул в качестве центрального понятие «конфликта» как творческого начала общественной жизни (и жизни вообще), источника свободы в обществе; «упорядочение конфликта» должно осуществляться с помощью научного прогнозирования и рациональной организации государственного аппарата и политической жизни. По Дарендорфу, субъектом конфликта являются не классы в марксистском их понимании (которые постепенно «размываются» и врастают в бюрократизированный класс служащих), а «классы», или конфликтные группы, формирующиеся на основе отношения государства и подчинения. Позднее Дарендорф пришел к выводу об утрате «конфликтом» роли гаранта политической свободы (в прошлом эта роль, по Дарендорфу, обеспечивалась борьбой за социальное равенство). Граждане теряют интерес к политике (кризис легитимации), а государство лишается признанных обществом средств воздействия на него (кризис эффективности). Объявляя прогресс (без которого не может быть и политической свободы) желательной, хотя и не гарантированной целью человеческой практики, предпосылкой его Дарендорф провозглашает общественное неравенство.
Труды на русском языке, рекомендуемые для чтения:
Элементы теории социального конфликта // Социологические исследования. 1994. №5.

Тощенко Жан Терентьевич (р. 1935) – российский социолог, доктор философских наук, профессор. Основные научные интересы Тощенко – социология труда, социология управления, проблемы политической социологии.
Основные труды: Социальные настроения (1996); Идеологические отношения (1987).

Вопросы для самоподготовки

1. Что такое социальное управление? Каковы его объекты, субъекты и методы?
2. Каковы особенности «кризисного управления»?
3. Чем отличается социальное управление от самоуправления?
4. Попытайтесь типологизировать социальные системы в зависимости от типов управления.
5. Что такое инновационное управление? Всегда ли оно связано с кризисом в управляемой системе?
6. Дайте характеристики известных Вам управленческих инноваций: в социальной организации, политике, бизнесе. Что у них общего и каковы различия?
7. Как связаны качество управления и безопасность социальной системы?
8. Определите содержание понятия «социальная безопасность».
9. Каковы внутренние и внешние угрозы развитию современного российского общества?
10. Как можно определить эффективность социального управления? Какие Вы знаете критерии и показатели?
Литература

Анософф И. Стратегическое управление. М., 1989.
Аршинов В., Свирский Я. Философия самоорганизации. Новые горизонты // Общественные науки и современность. 1993. № 3.
Афанасьев В.Т. Социальная информация и управление обществом. М., 1975.
Ахиезер А. Дезорганизация как категория общественной жизни // Общественные науки и современность. 1995. № 6.
Балабанов И. Т. Риск-менеджмент. М., 1996.
Барабашев Г.В. Местное самоуправление. М., 1996. 352 с.
Бизнес и менеджер / Сост.: И.С. Дараковский, И.П. Черноиванов, Т.В. Прехул. М.: Азимут-Центр, 1992.
Богданов А.А. Тектология. Всеобщая организационная наука. М., 1989.
Борисовский В. Переквалификация руководящих кадров // Российский экономический журнал. 1992. № 12.
Бородин В.А. Инновационная фирма: корпоративная стратегия и организационная структура // Экономика и организация промышленного производства. 1996. № 5.
Бузгалин A.В., Колганов А.И. Анатомия бюрократизма. М., 1988.
Бурак П. Региональные программы социального развития в условиях формирования рынка // Российский экономический журнал. 1996. № 3.
Варламова Е.П., Степанов С.Ю. Управленческое консультирование: социопсихологический срез // Социологические исследования. 1995. № 6.
Василенко И.А. Административно-государственное управление как наука // Социологические исследования. 1994. № 4.
Василенко И.А. Административно-государственное управление как наука. Ч. 1 // Социологические исследования. 1993. № 8.
Вахрушев В. Принципы японского управления. М., 1993.
Винер Н. Индивидуальный и общественный гомеостазис // Общественные науки и современность. 1994. № 6.
Виссарионов А. Особенности государственного регулирования переходной экономики // Проблемы теории и практики управления. 1996. № 6.
Вишняков Я., Гебхардт П., Кирсанов К. Инновационный менеджмент // Российский экономический журнал. 1993. № 10.
Власть и управление // Сб. докладов Всерос. науч.-практ. конф. Ростов н/Д, 1997. Вып. 1–3.
Войсков М. Рычаги экономической политики (выбор для России) // Проблемы теории и практики управления. 1996. № 3.
Волков Ю.Г., Шершунов А.Н. Теория и практика управления в сфере современной российской экономики (социологический аспект). М., 1997.
Волков Ю.Г., Дудкин Ф.Ю., Шершунов А.И. Проблемы современного управления. М., 1996.
Волков Ю.Г, Дудкин Ф.Ю., Сологуб В.А., Шершунов А.И. Человек на различных уровнях управления. М., 1996.
Высший административный персонал на пути к общеевропейскому дому: стратегия, организация, методы обучения и развития. М., 1993.
Габричидзе Б.И., Коланда В.М. Принципы профессионализма в государственной службе // Государство и право. 1995. № 12.
Гвишиани Д.М. Организация и управление. М., 1972.
Гимпельсон В. Политика российского менеджмента в сфере занятости // Мировая экономика и международные отношения. 1994. № 6.
Гладких Н. Почему слово «менеджмент» не переводится на русский язык? // Экономика и организация промышленного производства. 1996. № 4.
Головин А.С. Пределы допустимого в регулировании экономических процессов // Общественные науки и современность. 1996. № 1.
Грачев М. К новой философии менеджмента // Вопросы экономики. 1990. № 12.
Грейсон Дж., О'Делл К. Американский менеджмент на пороге XXI века. М., 1991.
Григорьев С. Местное управление в Великобритании // Вопросы экономики. 1991. № 5.
Гулднер А. Социология организаций // Американская социология. М., 1972.
Гурьева Л. От кризиса власти к кризисному управлению // Мировая экономика и международные отношения. 1993. № 7. С. 39–42.
Давыдов Ю.Н. Техника и бюрократия // Социологические исследования. 1988. № 5.
Дегтярев В.Г. Рекомендуем самоменеджмент // Экономика и организация промышленного производства. 1991. № 8.
Дизель P.M., МакКинли Раньян У. Поведение человека в организации. М., 1993.
Друкер П. Эффективный управляющий. М., 1994.
Дудченко B.C. Из опыта подготовки профессиональных консультантов в России // Социологические исследования. 1996. № 5. С. 112–116.
Евенко Л.И. Организационные структуры управления промышленными корпорациями США. М., 1983.
Жукова М. Важные требования к управленческому корпусу глобальных корпораций // Российский экономический журнал, 1996. № 11–12.
Зинченко Г.П. Социология государственной и муниципальной службы: программа концепция // Социологические исследования. 1996. № 6. С. 102–110.
Зинченко Г.П. От администрирования к менеджменту (Опыт реформирования государственной службы в Великобритании) // Политические исследования. 1996. № 1.
Зобов А. Российские менеджеры должны учиться в России // Российский экономический журнал. 1992. № 12.
Иванов О. Корпоративные формы управления в промышленности // Российский экономический журнал. 1994. № 3.
Иванов Н.П. Теория управления при переходе к рынку // Политические исследования. 1992. № 1-2.
Ильин В.И. Российские профсоюзы и аппарат управления: тенденции взаимоотношений // Социологические исследования. 1995. № 10.
Исследования по общей теории систем. М., 1969.
Камиллери К. Идентичность и управление культурными несоответствиями: попытка типологии // Вопросы социологии. 1993. № 1–2. С. 103–117.
Kaнискин Н.А. Западный менеджер и советский директор // Экономика и организация промышленного производства. 1990. № 5.
Кирсанов К. Креативный и эвристический менеджмент // Российский экономический журнал. 1995. № 11.
Кирсанов К., Сиверин Д. Инновационный менеджмент в формировании научно-технической политики // Российский экономический журнал. 1995. № 1.
Киселева М. К социально-психологическому портрету менеджеров-мужчин и менеджеров-женщин // Российский экономический журнал. 1996. № 10.
Клепач А., Кузнецов П., Крючкова П. Корпоративное управление в России в 1995–1996 гг. (от предприятия советского типа – к фирме, контролируемой менеджерами) // Вопросы экономики. 1996. № 12.
Koзелецкий Ю. Психологическая теория решений. М., 1979.
Козина И. Изменения социальной организации промышленного предприятия // Социологические исследования. 1995. № 5.
Колесников А.А. Синергетическая теория управления. М., 1994.
Комаров С. Почему бюрократизируются менеджерские организации? // Экономические науки. 1991. № 10.
Коно Т. Стратегия и структура японских предприятий, М., 1987.
Костин Л. Совершенствование квалификации управленческих кадров // Экономические науки. 1991. № 5.
Кошкин В., Сычева Ю. К концепции преобразования системы управления российскими предприятиями // Российский экономический журнал. 1993. № 11.
Кравченко А.И. Прикладная социология и менеджмент: Уч. пособие. М.: Изд-во МГУ, 1995. 208с.
Кричевский Р.Л. Если Вы – руководитель... Элементы психологии менеджмента в повседневной работе. М., 1996.
Кубра М. Управленческое консультирование: В 2 т. М.: Интерэксперт, 1992.
Кузнецова О. Маркетинговый подход к управлению (попытка схематизации) // Российский экономический журнал. 1992. № 10.
Кунц Г., Доннел С. Управление: системный и ситуационный анализ управленческих функций. М., 1981.
Курдюмов С.П., Малинецкий Г.Г. Синергетика – теория самоорганизации. Идеи, методы, перспективы. М., 1983.
Кутейников А.А. Искусство быть новатором (мировой опыт «рискового бизнеса»). М., 1990.
Лексин В., Мильнер Б., Швецов А. Экономические отношения и управление в условиях федерализма // Вопросы экономики. 1994. № 9.
Лесков Л.В. Регулируемое развитие России: принцип хрупкости хорошего // Общественные науки и современность. 1996. № 5.
Лещинеp Р., Разу М., Старостин Ю. Обучение менеджеров: творчески использовать зарубежный опыт // Экономические науки. 1991. № 5.
Лившиц А.Л. Деловые игры в управлении. Л., 1989.
Лукьянова Г.И., Цысина Г.А. Участие рабочих в делах менеджмента // Политические исследования. 1993. № 2.
Любимова В. Муниципалитеты: экономическая и социально-политическая роль // Мировая экономика и международные отношения. 1993. № 9. С. 87–96.
Марков М. Технология и эффективность социального управления. М., 1982.
Мартынов С.Д. Профессионалы в управлении. Л., 1991.
Мескон М., Альберт М., Хедоури Ф. Основы менеджмента. М., 1992.
Мерсер Д. ИБМ: Управление в самой преуспевающей корпорации мира / Пер. с англ. М.: Прогресс, 1991.
Мильнер Б. Качество управления – важный фактор экономической безопасности // Вопросы экономики. 1994. № 12.
Мильнер Б. Кризис управления // Вопросы экономики. 1993. № 1.
Морита Акио. Сделано в Японии. История фирмы «Сони». М., 1993.
Мурзоев К., Глебанова Д. Управленческие нововведения // Российский экономический журнал. 1993. № 5.
Наговицын А. Множественность организационных структур управления // Вопросы экономики. 1990. № 3.
Новая технология и организационные структуры / Сокр. пер. с англ. / Под ред. И. Пиннингса и А. Бьютендама. М., 1990.
Новые концепции общей теории управления. М., 1995.
Общая теория управления / Под ред. Н.П. Пищулина. М., 1993.
Одегов Ю., Русинов Ф., Петросян Д. Проблемы обучения россиян современному менеджменту // Российский экономический журнал. 1993. № 5.
Oдинцовa А. Территориальное управление во Франции // Вопросы экономики. 1991. № 5.
Основы менеджмента // Под ред. А. Мескона. М., 1992.
Основы научного управления социально-экономическими процессами. М., 1989.
Оучи У.Г. Методы организации производства: японский и американский подходы / Сокр. пер. с англ. М.: Экономика, 1984.
Питерс Т., Уотермен Р. В поисках эффективного управления. М., 1986.
Пономаренко Б. Профессиональная школа в становлении менеджмента и цивилизованного рынка // Российский экономический журнал. 1995. № 1.
Попов А.В. Теория и организация американского менеджмента. М.: Изд-во МГУ, 1991.
Поронько С.И. Управление в условиях кризиса экономики // Экономика и организация промышленного производства. 1996. № 11.
Порфирьев Б.И. Организация управления в чрезвычайных ситуациях. М,, 1989.
Пригожин А. Феномен катастрофы (дилеммы кризисного управления) // Общественные науки и современность. 1994. № 2.
Пригожин А.И. Нововведения: стимулы и препятствия. М., 1989.
Пригожин А.И. Социология организаций. М., 1980.
Пригожин А., Стенгерс И. Порядок из хаоса. М., 1986.
Радугин А.А., Радугин К.А. Введение в менеджмент: социология организаций и управления. Воронеж, 1995.
Растригин А.А. Современные принципы управления сложными объектами. М., 1980.
Резник С.Д. Менеджеры на пороге XXI века // Экономика и организация промышленного производства. 1996. № 3.
Резник С.Д., Левина С.Ш. Подготовка персонала к нововведениям // Экономика и организация промышленного производства. 1993. № 9.
Рузавин Г. Самоорганизация как основа эволюции экономических систем // Вопросы экономики. 1996. № 3.
Румянцева З. К обоснованию новой управленческой парадигмы // Российский экономический журнал. 1993. № 8.
Саймон Г.А., Смитбург Д.У., Томпсон В.А. Менеджмент в организациях. М., 1995.
Сантолайнен Т., Воутилайнен Э., Пореннс П., Ниссинен Й.Х. Управление по результатам. М.,1993.
Свенцицкий А.А. Социальная психология управления. Л., 1986.
Сейтов А. Проблемы управления в XXI веке (по материалам Римского клуба) // Общественные науки и современность. 1992. № 4.
Системный подход к организации управления. М., 1982.
Слепенков И. М., Аверин Ю.П. Основы теории социального управления. М., 1990.
Советская управленческая мысль 20-х годов. Краткий именной справочник. М., 1990.
Современный менеджмент // Российский экономический журнал. 1995. № 9–10.
Социально-психологические методы практической работы в коллективе: диагностика и воздействие: Сборник научных трудов. М,: Институт психологии АН СССР, 1990. 206 с.
Социология государственной службы: Терминологический словарь-справочник / Под науч. ред. проф. Г.П. Зинченко, проф. B. Игнатова. Ростов н/Д, 1996. 128 с.
Социология организаций: структура, функции, направления // Социология труда. М., 1994.
С. 215-230.
Степанов С.Ю., Маслов С.Н., Яблокова Е.Я. Управленческая инноватика: рефлепрактические методы. М., 1993.
Тарасова Н.Н. От приказа к мотивации: новые принципы управления в США // Политические исследования. 1993. № 2.
Управление персоналом в условиях социальной рыночной экономики / Под науч. ред. Р. Марра, Г. Шмидта. М.: Изд-во МГУ, 1997. 480 с.
Управление социальными процессами / Под ред. В.А. Понеделкова. Ростов н/Д, 1996.
Управленческое консультирование. М., 1993.
Файоль А., Эмерсон Г., Тэйлор Ф., Форд Г. Управление – это наука и искусство. М., 1992.
Фионин В., Терешин А. Показатели эффективности управления // Российский экономический журнал. 1994. № 8.
Фостер Р. Обновление производства: атакующие выигрывают / Пер. с англ. под ред. В. И. Данилова-Данильяна. М., 1987.
Xpуцкий В. Реферат статьи Питера Друкера «Труд и управление в современном мире» и послесловие к нему // Российский экономический журнал. 1993. № 5.
Xpуцкий В.E. Новое мышление в управлении // Экономика и организация общественного производства. 1990. № 6.
Хунагов Р.Д. Проблема рациональности в политике и управлении. Ростов н/Д, 1995.
Чумиков А.Н. Управление конфликтом и конфликтное управление как новые парадигмы мышления и действия // Социологические исследования. 1995. № 3.
Шаборкина Л. Управление проектами как элемент инновационного менеджмента // Российский экономический журнал. 1996. № 1.
Шеко П. Менеджмент продуктивности творчества // Российский экономический журнал. 1996. № 9.
Шепель В. M. Управленческая психология. М., 1984.
Шепель В.М. Управленческая этика. М., 1989.
Шматко Н.А. Становление российского патроната и бюрократический капитал // Социологические исследования. 1995. № 6.
Эдвардс У. Принятие решений // Человеческий фактор. М., 1991. Т. 3.
Якокка Л. Карьера менеджера / Пер. с англ. М.: Прогресс, 1991.
Янг С. Система управления организаций. М., 1972.
Приложение. Конференция «Управление в современном мире»

ПРИМЕРНЫЕ ТЕМЫ ДОКЛАДОВ
1. Социальный менеджмент в современном мире.
2. Антикризисный характер инновационного управления.
3. Развитие стратегического управления.
4. Технократическая философия управления.
5. Гуманизация философии и практики менеджмента.
6. «Социальные технологии» управления японцев.
7. Социальный менеджмент в производстве Запада.
8. «Экономическое чудо» как результат стратегического инновационного управления.
9. Управление персоналом: национальные традиции и эффективность.
10. Развитие механизмов управленческой мотивации.
11. Изменение социальной и кратической структуры современного производства.
12. Проблемы бюрократизации организаций.

ТЕМА 6 Социальная идентичность личности



В течение тысячелетий люди объединялись в общности для удовлетворения своих потребностей и стремлений, достижения целей и утверждения ценностей. Сегодня они уже с момента своего рождения вступают в довольно плотно заселенный мир, который не всегда оказывается комфортным и «человекоразмерным»: в нем мало индивидуальной территории, отцы и дедушки установили свои правила господства, а мамы и бабушки невротизировали его нелепыми ожиданиями и отжившими предрассудками. Волею Судьбы люди, изучающие социологию, к тому же наверняка живут в городском обществе, где слишком много посторонних «наблюдателей» («стихийных» социологов, изучающих ситуацию «по ходу жизни») и очень мало искренних, дружелюбных и бескорыстных отношений, чтобы чувствовать себя умиротворенно и счастливо.
Люди в этих условиях стали напоминать зашоренных лошадок, которым положено не отвлекаться и делать свою работу. В развитых сообществах «воспитанный» человек должен «не замечать» неприличное и неподобающее (т.е. происходящее не по установленным правилам) поведение, игнорировать символические вызовы других людей и не переступать границ интимной, личной сферы тех, кто рядом. Ему следует соблюдать сложившиеся нормы и верить на слово разным институциональным фигурам (отцам семейства и отцам народов, представителям Бога и представителям государства), вести себя «хорошо» (т.е. предсказуемо) и, конечно, платить налоги.
Люди становятся персонально отчужденными и социально невротизированными, поскольку структура и культура современного общества заводят любые проявления их человеческой близости в границы условностей, а представления человека о себе густо затушевывают гримом чужих ожиданий и предписанных ролевых масок.
Кого это может удовлетворить? Только не человека «с характером» (и самомнением), к тому же социологически компетентного. Как превращаются разнообразные обломки прибрежной скалы в унылую гальку (образ, навеянный геологическими ассоциациями на темы стратификации и социализации), нам и предстоит разобраться при изучении социологии личности.
Представления о личности в социологии

Личность – одно из центральных понятий социологии. Оно играет важную роль в «строительстве» социального знания, помогая понять, почему человеческий мир так отличается от остального природного мира и почему он остается человеческим только на основе сохранения богатства индивидуальных различий между людьми.
На социологию личности заметно влияют философские концепции и психологические теории.
Философия больше оперирует емким понятием «человек», которое включает и его биологическую, и ментальную, и культурную природу. Социологи берут в расчет прежде всего социальные качества, которые формируются у людей в процессе общежития (как непосредственный продукт сосуществования с другими), несколько абстрагируясь от всего остального.
Психология обращает внимание на индивидуальные различия людей: их темперамент, характер, особенности поведения и оценки, изучая, чем и почему они отличаются друг от друга. Для социолога «личность» – это, напротив, то, что делает людей похожими друг на друга (т.е. они отмечают в людях социально типическое).
Таким образом, можно сказать, что, как правило, в цепочке человек – личность – индивид отражено своеобразное разделение труда философа, социолога и психолога, хотя каждый из них (изучая свое) может использовать любой из этих терминов. Иными словами, личность в социологии – это нечто особенное.
В философии «личность» (читай: человек) в соответствии со сложившимися традициями рассматривается как:
1) произведение (Природы, Бога или Общества), продукт условий существования, который может лишь познать себя и не должен пытаться изменить (человек адаптирующийся, приспосабливающийся);
2) творец, беспредельно активный, либо медитирующий, изменяющий свои собственные условия, либо управляющий своим воображением об условиях своей жизни и о себе (человек, создающий себя сам, самопроизводящийся);
3) деятель, преобразующий сам себя посредством инструментальной, предметной активности, связывающей его развитие с внешним объективным миром (человек, производящий новые предметы, совершенствующийся посредством деятельности и передающий в предметах свой опыт).
В психологии «личность» (читай: индивид) – это целостность психических свойств, процессов, отношений, отличающих данного субъекта от другого. Для психолога потенции субъектов различны, поскольку как врожденные, так и приобретенные качества людей индивидуальны. Индивидуальность отражает неповторимость биологических и социальных свойств человека, делая его уникальным aктором (действующей единицей) некой группы или общности.
И философия, и психология оказывают существенное влияние на развитие социологических представлений о личности, однако их особый взгляд на сей предмет и специфическая терминология используются только на уровне специальных теорий.
Итак, социологи, как правило, оперируют понятиями «социальный субъект» и «личность» для описания социальной сути и социальных качеств человека.
В современной социологии личность, как и субъект (который, напомним, может быть индивидуальным – тождественным «личности» и групповым – тождественным «общности»), означает активное социальное начало, некий социально-исторический тип способности к деятельности.
Считается, что личность как социально типическая характеристика людей пережила определенную эволюцию вместе с ходом исторического прогресса. Первобытный человек характеризовался деятельностью адаптивной, приспособительной, в то время как современный имеет значительно более богатый функциональный репертуар и в целом играет активную преобразующую роль в природе и в обществе. Можно сказать, что личность все полнее проявлялась, формировалась и заполняла человека, вырывая его из мира естества (желаний и страстей) и приводя в мир творчества, осмысления и понимания знаков «другого».
В этом смысле личность как социальное качество человека становилась все более концентрированной субстанцией его особой (общественной) природы.
Макросоциологические концепции личности

С точки зрения макросоциологии, для которой важнее целое, а не части, и интереснее групповое взаимодействие, а не межчеловеческое, личность является продуктом общества (культуры, истории, космоса и т.п.). Этих взглядов в целом придерживались такие крупные исследователи, как Э. Дюркгейм, М. Вебер, Т. Парсонс и др., ставившие во главу угла проблему социализации. Образно ее сформулировал психолог Ж. Пиаже, анализируя, как «дикие звереныши» (дети) постепенно становятся личностями.
Социализация – это освоение культуры (норм, ценностей, идей, правил поведения и стереотипов понимания) сообщества. Она не только связана с развитием личности, но и является своеобразным духовным кодированием человека, вырабатывая у него типовые (хорошо распознаваемые и прогнозируемые) социальные реакции и формы активности. Функциональное значение такого «отесывающего» формирования способностей, навыков и знаний индивида состоит в том, чтобы подготовить людей к тесному сосуществованию, обеспечить их предстоящее взаимодействие и взаимопонимание.
Известный социальный антрополог Р. Линтон, который много работал в микросоциологии и является одним из основателей теории ролей, ввел понятия модальной и нормативной личности. В результате сходных процессов социализации (а практически каждое общество и государство много усилий тратят на образование, воспитание и поддержание культурных стандартов жизни своих молодых и зрелых граждан) люди отнюдь не ведут себя как «инкубаторские», хотя могут попадать в сходные обстоятельства и выглядеть на первый взгляд похожими.
Нормативная личность – та, черты которой лучше всего выражают данную культуру, это как бы идеал личности данной культуры.
Модальная личность – статистически более распространенный тип отклоняющихся от идеала вариаций. И чем более нестабильным становится общество (например, в переходные, транзитивные периоды системных преобразований), тем относительно больше становится людей, социальный тип которых не совпадает с нормативной личностью. И наоборот, в стабильных обществах культурное давление на личность таково, что человек в своих взглядах, поведении и фантазиях все меньше и меньше отрывается от навязанного «идеального» стереотипа. Он хорошо знает, каким он должен быть, а послушных и понятливых сообщество обычно поощряет: они – основа социальной стабильности, поэтому стабильно и их вознаграждение за «примерное поведение».
В кризисные моменты в любом сообществе возникают аномии (нарушения нормального принятого порядка) и количество девиаций (это понятие индивидуальных социальных отклонений ввел Э. Дюркгейм, изучая самоубийства) заметно увеличивается.
Р. Мертон, который тоже изучал аномию, разработал свою систему классификации отклоняющегося поведения. Он выделил пять моделей (табл. 7) социальной адаптации личности к выработанным в обществе культурным нормам в зависимости от того, признают ли люди господствующие ценности и следуют ли они правилам достижения ценностных благ.
Если личность разделяет цели данной культуры и общества и стремится осуществить их легальными, рекомендуемыми средствами, она осуществляет конформную (приспособленческую) модель адаптации.
Инновационная модель адаптации характеризуется тем, что личность принимает цели сообщества, но стремится их осуществить необычными, непризнанными и, возможно, неодобряемыми средствами. Эта модель поведения распространена в новых предэлитных стратах современного российского общества, которые характеризуются «достигательной» мобильностью, связанной с обогащением (по известному выражению «Цель оправдывает средства»).
Ритуализм, как другая отклоняющаяся форма личностной адаптации, напротив, проявляется в том, что человек не признает цели и ценности своего сообщества, но тем не менее соблюдает «правила игры» и ведет себя в соответствии со сложившимися представлениями о допустимых средствах социальных достижений. В нашем обществе обычно это «семейная карма» детей из слоя российской интеллигенции.
Эскейпизм (отстранение, уход от социальной реальности в свои экстравагантные миры) характерен для личностей, отрицающих и доминирующие цели, и предписанные обществом средства их достижения. Это как бы квазиадаптация, модель «параллельного существования», признание собственной чужеродности и невозможности противостоять сложившимся в обществе стереотипам.
И, наконец, бунт, мятеж является такой формой отклоняющегося поведения, которая направлена на активное противостояние и опровержение норм общественной организации, когда общепризнанные цели и средства воспринимаются личностью весьма амбивалентно (двойственно, неоднозначно, превратно).

Таким образом, личность в макросоциологии – это социальный тип, отвечающий данной культуре и адаптирующийся в ней.
Р. Дарендорф, один из мощнейших представителей конфликтологического направления в современной социологии, используя термин Аристотеля homo politicus (человек, участвующий в общественной жизни, в управлении, – в отличие от животного или раба), разработал свою современную типологию личностей.
Подчеркивая, что личность есть продукт развития культуры, социальных условий, он пользуется термином homo sociologicus, выделяя его типические виды:
• homo faber – в традиционном обществе «человек трудящийся»: крестьянин, воин, политик – личность, несущая бремя (наделенная важной общественной функцией);
• homo consumer – современный потребитель, личность, сформированная массовым обществом;
• homo universalis – человек, способный заниматься разными видами деятельности, в концепции К. Маркса – меняющий всевозможные занятия;
• homo soveticus – человек, зависящий от государства.
Д. Рисмен, социолог из США, основываясь на специфике капитализма, разработал в 60-е гг. концепцию «одномерного человека». Под влиянием пропаганды, впитывая информационные социальные стереотипы, человек формирует упрощенные схемы черно-белого видения проблем (в России это, например, «простые люди» и «новые русские», «коммунисты» и «демократы»). Современное общество делает людей как бы одномерными, воспринимающими происходящее в плоскости примитивных альтернатив и противостояний, т.е. личностями с упрощенным социальным восприятием и грубым аппаратом интерпретации. Справедливости ради, надо сказать, что это свойственно многим обществам.
Такие исследователи, как Т. Адорно, К. Хорни и другие неомарксисты и неофрейдисты, в своих работах обосновали парадоксальный вывод: «нормальная» личность современного общества – это невротик. Давно распались системы общностей, где были общепринятые устойчивые ценности, и сейчас каждая социальная роль человека заставляет его «играть» в новой системе ценностей, предпочтений и стереотипов (выходя из дома, попадая в транспорт, на работу, забегая в клуб, в кафе, путешествуя по магазинам, все время менять амплуа и социальные «маски»). При этом его Super Ego (сверх-Я, нормативная структура личности, совесть, мораль, значимая традиция, представления о должном) становится как бы «размазанным», неопределенно-множественным, плюралистичным.
И.С. Кон, М. Кон и многие другие исследователи уверяют, что современный человек отвергает любую роль. Он становится «актером», который способен к постоянным социальным перевоплощениям и играет множество ролей, не принимая их всерьез. Несчастен тот, кто вживается в роль; он становится невротиком, ибо не может соответствовать меняющимся требованиям, выдвигаемым разнообразным окружением множества общностей, в которые он структурно и культурно вписан.
Будучи даже очень хорошим руководителем, нельзя оставаться директором и дома, поскольку близкие любят и ценят данного конкретного человека, возможно, совсем не за качество и эффективность управления; и наоборот: являясь в семье любимым избалованным ребенком, вряд ли стоит капризничать или ожидать восторженной привязанности к себе в кругу друзей и коллег. Иными словами, современная жизнь разнообразна, люди вращаются в разных «кругах», где действуют специальные, «правила», поэтому и следует внимательно оглядываться по сторонам и успевать менять передник на декольте, смокинг на джемпер, почтительность на распорядительность.
Итак, смена общностей, как смена культурных декораций, должна заставлять личность менять ролевые маски, дабы сохранять соответствие ситуации и тем нормативным, символическим требованиям, которые предъявляются к человеку как к персоне социального театра. (Как тут не вспомнить гениального У. Шекспира: «Весь мир – театр» – и не задуматься о преимуществах искусства перед наукой в вопросах социального постижения!)
В целом же можно сделать вывод: макросоциология определяет личность через культуру (общество).
Микросоциологические концепции личности

В противоположность макросоциологическому взгляду «сверху вниз» микросоциология рассматривает проблематику личности непосредственно в поле межличностного взаимодействия. Поэтому и процесс «очеловечивания» (социализации), и процедуры «встраивания» личности в разнообразные общности и структуры здесь рассматриваются преимущественно через призму ролевых концепций.
Этот теоретический подход почти одновременно родился в исследованиях психолога Г. Мида («Роль, я и общество», 1934) и социолога Р. Линтона («Исследование человека», 1936), о чем с интересом размышляет И. Кон в своей книге «Социология личности» . Почему эти независимые исследователи пришли к сходным выводам?
Когда люди жили в более простых обществах, им не казалось, что они исполняют какую-то роль. Репертуар их «социального театра» (обусловленный функциональной структурой общества) был ограничен, и по традиции роли (занятия) и амплуа (позиции) наследовались из поколения в поколение. Поэтому личина (ролевая маска) срасталась с личностью (социальным Я), что не приносило какого-то дискомфорта – в рамках отведенной роли человек мог оставаться «самим собой».
В современном обществе с его высокой социальной мобильностью существенно возросли возможности сменить амплуа и стало просто необходимо менять роли. Актеры по несколько раз за день вынуждены перебегать с большой сцены на малую и к тому же «подрабатывать» сразу в нескольких «театрах». Тут немудрено запутаться (и получить социальный невроз), но и соблазнов становится больше: человек сравнивает разные возможности, оценивает правила игры и различные «школы», сложившиеся в конкретных субкультурах (общностях и организациях), прикидывает свои шансы стать «примадонной» или «героем-любовником». Одновременно он чувствует, что выполняет в основном роли, навязанные ему извне – социальной структурой, системой ожиданий, институциональными нормами.
Возможно, он талантлив. Но он – в этом Театре, который сохраняется благодаря традиции и динамическому балансу межличностных отношений в завуалированной кратической (властной) структуре.
Г. Мид рассматривает, роли как систему предписаний в зависимости от статуса, поскольку социальные функции личности различаются или по горизонтали, или по иерархии (сын – отец – сосед).
Статус – это положение человека в контексте социальных отношений, связей. Он может быть временным или устойчивым, постоянным.
Р. Линтон рассматривает ролевой конфликт, связанный с маргинальным статусом личности. В микросоциологии считается, что человек не может совместить роли, а играет «то за того, то за другого» (мастер с рабочими – администратор, а с администрацией – рабочий).
Линтона не интересует, как человек осваивает роль и как к ней относится. Мида, напротив, волнует именно механизм освоения роли. Он вводит понятие ожидаемого поведения, разделяя «я»: как Я и как «меня» (хотят видеть другие),
Таким образом, он выявляет конфликт, ибо я веду себя как Я или как «меня», оба состояния наличествуют. Чем более взрослым становится человек, тем меньше в нем «я» как «меня» и больше «я» как Я и наоборот. Инфантильность (неразвитость) личности проявляется в комплементарности поведения, которое постоянно подстраивается под систему наличных ожиданий.
Современный популярный психолог Э. Эриксон хорошо описал это состояние «Я–меня». Он отмечает новую деталь: значимый, авторитетный «другой» очень важен для развития личностного ролевого поведения. Вот почему молодежные кумиры – факт не только культурной жизни, но и социальный символ, иногда оказывающий влияние на целое поколение.
Идентификацию с ролью или отстранение от нее изучали великие режиссеры, создавшие свои школы «игры»: К. Станиславский, Б. Брехт и др.
Э. Берн в знаменитом социально-психологическом бестселлере «Игры, в которые играют люди. Люди, которые играют в игры» подробно рассмотрел, как люди воспринимают роли, идентифицируются с ними и как они строят свою судьбу в зависимости от избранной роли. Один приспосабливает, строит свою судьбу сам (я – герой, я – пророк), другой приспосабливается (амебовидная личность).
Поскольку микросоциология «захвачена» изучением механизмов социализации как процессов освоения социальных функций и ролей, она постоянно впитывает информацию в этой области, в том числе из социальной антропологии и психологии.
Такие известные исследователи, как М. Мид и Ч.Х. Кули, исследовавшие малые традиционные культуры и первичные социальные группы, выделяют три стадии социализации как процесса освоения ролей:
1) имитация – механическое повторение наблюдаемых действий;
2) игра – переход из роли в роль, отстранение от сыгранной роли;
3) групповое членство – освоение своей роли, но глазами группы, когда работает «меня» как механизм осознания ролевого соответствия игрока как бы извне.
Иногда взрослый человек «застревает» на какой-либо стадии, не умеет отрешиться от роли или посмотреть на свою игру со стороны.
3. Фрейд рассматривал личностный конфликт как борьбу внутренних потребностей человека и возможностей осуществить их в социально приемлемой форме. Он изучал процесс реализации инстинктов, отмечая, что какова модель согласования инстинкта и воли, такова и личность.
Швейцарский психолог Ж. Пиаже сформулировал концепцию когнитивного (умственного) развития как цепь последовательных стадий социализации личности:
1) до 2 лет – сенсомоторная – вещь есть, пока ребенок ее видит или чувствует;
2) 2–7 лет– преоперациональная – ребенок научается различать вещь и символ вещи;
3) 7–11 лет – конкретно-операциональная – мысленное оперирование понятиями, развитие воображения;
4) после 12 лет – формально-операциональная – происходит формирование абстрактных понятий (добра и зла и т.п.).
В реальном микросоциологическом исследовании часто заимствуются именно психологические концепции. Социолог не удовлетворяется тем, что человек выполняет роль, он изучает, как человек приспосабливается к роли, как осваивает ее. Макросоциология личности не дает ответа на подобный вопрос. Чтобы заполнить этот пробел, микросоциологи обращаются к психологическим теориям, используют тесты и социально-психологические интерпретации.
Так, дифференциально-психологические теории и психостатистика (родоначальник направления Г. Олпорт) позволяют на основе изучения множества индивидуальных параметров, находить общее и даже социально типическое: установки (жизненные принципы), архетипы (врожденные типические черты), темпераменты (неизгладимые характеристики «реактивности»), интроэкстроверсию (замкнутость и общительность человека). Постепенно работа с тысячами параметров и объединение их в более общие «гнезда» привела к созданию наборов тестов для выявления психо- и социотипов личности.
В этом русле возникла новая система знаний – соционика и появились более строгие способы формализации в изучении установок и поведения людей.
Каузально-генетический подход в психологии помог социологам найти объяснительную модель жизненной мотивации личности. А. Маслоу сформулировал иерархически-ступенчатое представление о потребностях:
1) витальные (жизнеподдерживающие: в дыхании, питье, пище, тепле и т.п.);
2) в принятии (стремление получить признание и оценку в группе);
3) в понимании и любви (необходимость найти свое alter-ego, быть любимым, понимать другого, как себя);
4) в саморазвитии, самосовершенствовании и влиянии на других.
Изучая поведение и судьбы преуспевающих людей (А. Энштейна, Д. Рузвельта, Д. Карнеги и др.), исследователь сделал вывод о том, что преуспевающие достигают четвертого уровня. Когда потребности определенного уровня удовлетворены, они «отпадают» (перестают быть актуальными и направлять активность человека) и мотивируется переход на следующий уровень потребностей. Эта схема поступательного перехода к потребностям более высокого уровня правдоподобно объясняет поведение, хотя ее можно и критиковать. Однако в ней отражен приоритет социальных мотивов над природными, что подтверждается многими другими исследованиями.
Потребностно-мотивационные теории личности (основоположник К. Левин) объясняют избирательность притяжения элементов среды в зависимости от потребностей личности и ее мотиваций, средств удовлетворения потребностей через социальные установки – аттитюды. Эта теория наиболее близка к социологическому пониманию личности, поскольку рассматривает ее как заряженную частицу, вступающую в сложное избирательное взаимодействие с другими. Она отвечает на вопрос, почему люди придумывают роли и как получается, что социальные игры разных людей оказываются довольно типичны.
Новелла о формировании личности. В многообразной литературе, посвященной вопросам формирования личности человека и ее развития, можно встретить различные подходы. Однако они зачастую не дают конкретного анализа всех процессов формирования целостной личности, который в совокупности и единстве составляет соответствующий механизм формирования индивидуума. Необходимость анализа данного механизма обусловливается не просто теоретическими изысканиями, хотя и они нужны, а является практической задачей нашего времени.
Так, Г.Л. Смирнов пишет: «...Изучение проблемы личности не должно сопровождаться ослаблением внимания к развитию массового сознания, его структуры, к механизму возникновения и развития тех или иных явлений, к силе этих явлений, их социальному содержанию, ко всем факторам объективного и субъективного порядка, которые определяют развитие сознания у различных слоев и групп населения»*. Л.П. Буева в предисловии к книге Л. Цикадова «Структуры человеческой деятельности» подчеркивает необходимость изучения механизма «обмена деятельности индивидов, как сложного общественно организованного и направляемого процесса»**. Третьи исследователи применяют понятие «механизм» к характеристике общения личности с другими индивидами, с обществом в процессе и по поводу ее деятельности, при этом они исходят из двойственной социально-индивидуальной природы человека и противоречий этой природы ***. Так, Я. Рейковски считает сущностью социального механизма формирования и развития личности самоидентичность людей.
* Смирнов Г.Л. За поворот философских исследований к социальной практике // Вопросы философии. 1983. № 9. С. 14.
** Николов Л. Структуры человеческой деятельности. М., 1984. С. 14.
*** См.: Дилигенский Г.Г. В защиту человеческой индивидуальности // Вопросы философии. 1990. № 3. С. 36.

В свою очередь в основе формирования самоидентичности находятся два главных механизма: индивидуализации и идентификации. Развитие Я-концепта включает когнитивное различие между Я и не-Я (как факта отделения от других социальных и физических существ), а также идентификацию с различными объектами внешнего, или социального, мира, т.е. признание тождественности собственной сущности или сходства с ними.
«При индивидуализации, – пишет Я. Рейковски, – формируется образ социального мира, состоящий из ряда дифференцированных объектов (индивидуумов); этот процесс способствует развитию у субъекта дифференциации системы Я – Они. Идентификация же, напротив, стирает границы между объектами и способствует формированию концепции индивидуального Я как схожего или идентичного с другими. Если понятие группы формируется как категория, организующая когнитивное пространство, то социальный мир делится на групповой, т.е. те, кто похож на меня или идентичен мне, и внегрупповой, создающий дифференциацию Мы – Они»*.
* Рейковски Я. Движение от коллективизма // Психологический журнал. 1993. Т. 14. С. 28.

В таком подходе предполагается, что личность формируется на основе процессов индивидуализации и идентификации, причем не имеет значения, как понимается сама личность – как нечто самодостаточное или как часть некоего целого. Следует считаться с тем, что одни культурные традиции, например семейные, способствуют индивидуализации, другие – идентификации. Именно с этими процессами социального формирования личности связаны индивидуалистическая и коллективистическая ориентации, которые могут сосуществовать в сознании одного человека. Здесь обнаруживается одна любопытная закономерность – чем менее развита индивидуализация, тем более преобладает социальная идентификация, и наоборот.
В научной литературе подчеркивается момент, согласно которому культуры различаются между собой по типичному для своих представителей уровню индивидуализации (Э. Фромм). Однако необходимо помнить о существовании в коллективистической (традиционной) культуре наряду с коллективизмом и индивидуализма. Поэтому некоторые исследователи связывают с механизмами формирования личности и уровень свободы, понимаемой по-разному в различных культурах. По мнению польского психолога Ю. Козелецкого,
«...культура, в сфере которой функционирует человек, социальные институты, которые его воспитывают, влияют на осуществляемую им оценку свободы... для людей, воспитанных в лоне европейской культуры, «родителями» которой являются ренессанс и французская революция, свобода превратилась в первоочередную ценность... Антропоцентрическая культура повышает значение свободы выбора... Не всякая культура в одинаковой степени влияет на развитие стремления к индивидуальной свободе... В рамках японской культуры не только снижается значение индивидуальной свободы, но изменяется и само ее понимание. Ее показателем является не столько свобода выбора, сколько своеобразное отношение между индивидом и группой. Свобода – это добровольная интеграция с семьей, школой, общественными учреждениями...»*
* Koзелицкий Ю. Человек Многомерный (психологическое эссе). М., 1991. С. 180-181.

Однако даже индивиды, выросшие в рамках одной культуры и живущие в одну эпоху, могут по-разному оценивать свободу. Ведь смысл свободы человека детерминирован также структурой его личности, сформированной на основе актов саморазвития и активности, предоставляемой пространством культуры. Без этого пространства свободы, в принципе, не может происходить развитие общества и индивида.
Особое внимание исследователи уделяют взаимодействию, взаимоотношению элементов, составляющих любой социальный механизм. Механизм формирования целостной личности также основывается на взаимодействии, взаимопревращении процессов развития общества и личности. Сущностной основой понимания этого взаимодействия и социального механизма формирования индивида как личности в целом является закономерность взаимозависимости отношений и общества и личности следующего вида: человек – микрокосм истории общества. Понятно, что в самом общем случае человек является микрокосмом Вселенной, частью которой выступает общество в его динамике. Данная закономерность четко выявляется в так называемом фрактальном осмыслении явлений окружающего нас мира.
Язык фракталов фиксирует такое фундаментальное свойство реальных явлений, как самоподобие: мелкомасштабные структуры повторяют форму крупномасштабных. Так, в случае фиорда или кардиограммы самоподобие состоит в бесконечно прихотливых изгибах, а в случае кровеносных сосудов, морозных узоров или функционирования маркетинга – в бесконечно разнообразных ветвлениях*. Это свойство предвосхитил Г. В. Лейбниц, который в своей «Монадологии» писал: «...В нашей части материи существует целый мир творений, живых существ, животных, энтелехий, душ... Всякую часть материи можно представить наподобие сада, полного растений, и пруда, полного рыб. Но каждая ветвь растения, каждый член животного, каждая капля его соков есть опять такой же сад или такой же пруд»**. Отсюда построенная им метафизика, в которой монада является микрокосмом Вселенной в миниатюре. И хотя наука, увлеченная концепцией атомизма, не пошла за Лейбницем, ныне она вновь вынуждена обратиться к его идеям. Можно сказать, что действительности адекватен синтез монадологии и атомизма.
* См.: Чайковский Ю.В. Излом творения // Химия и жизнь. 1993. № 7; Юргенс X., Пайтген Х.Ю., Заупе Д. Язык фракталов // В мире науки. 1990. № 10.
**Цит. по: Чайковский Ю.В. Указ. соч. С. 18.

Французский математик Б. Мандельброт сумел формализовать самоподобие, введя понятие «фрактал» (от лат. fractus – сломанный). Фрактал представляет собою нелинейную структуру, которая сохраняет самоподобие при неограниченном изменении масштаба (перед нами пример математической идеализации). Ключевым здесь является сохраняющееся свойство нелинейности. Существенно при этом то, что фрактал имеет дробную, в пределе иррациональную размерность, благодаря чему он – способ организовать взаимодействие пространств разной природы и размерности (нейронные сети, индивиды в их взаимодействии и пр. – тоже фракталы). Фракталы – не просто раздел математики, но и «способ по-иному взглянуть на наш старый мир»*.
* Mandelbrot В. The Fractal Geometry of Nature. Washington: W. Freeman and Company, 1982. P. 1.

Согласно фрактальному подходу, завоевывающему все более прочные позиции в современной науке, индивиды, как монады, взаимодействуют между собой по типу резонанса, а общество образует совокупность этих монад, подобно тому, как Вселенная содержит в себе множество монад. Следовательно, человек – микрокосм общества – несет в себе потенциальное множество Я (личностей). Эта идея имеет длительную историю, хотя четко она выражена уже в юнговском учении об архетипах коллективного бессознательного.
Первые модели бессознательного просматриваются уже в трудах А. Шопенгауэра, Ф. Ницше, Э. Гартмана, медиков-шеллингианцев и биологов-виталистов. Шопенгауэровская единая мировая воля у Ницше расслоилась на множество отдельных волевых устремлений, между которыми идет борьба за власть. По К. Юнгу, на поле психики разыгрывается битва между заряженными энергией комплексами, причем сознательное Я является самым сильным среди них. Впоследствии Юнг причислил комплексы как пучки ассоциаций к личностному, бессознательному, а характеристики особых «личностей» остались за архетипами коллективного бессознательного. В глубинную психологию Юнга вошли также бергсоновское понимание интеллекта и инстинкта и представления Л. Леви-Брюля о первобытном мышлении как мире «коллективных представлений» и «мистического соучастия».
Согласно Юнгу, бессознательное многослойно: первый слой – это личностное бессознательное; он покоится на втором, врожденном и более глубоком слое – коллективном бессознательном. Последнее имеет всеобщую природу, ибо включает в себя «содержания и образы поведения, которые cum grano salis являются повсюду и у всех индивидов одними и теми же»*. И если в личностно-бессознательном содержатся в основном эмоционально окрашенные комплексы, то таковыми в коллективном бессознательном выступают архетипы или пояснительное описание платоновского «эйдоса». Вот почему, согласно Юнгу, многое о духовном мире человека (душе) могут передать мифология, религия, алхимия, астрология, а не лабораторные исследования и психотерапевтическая практика.
*Юнг К. Архетип и символ. М., 1991, С. 97–98.

Концепция архетипов коллективного бессознательного выросла на основе опыта истолкования галлюцинаций и бредовых систем душевнобольных. Еще Л. Жане указывал на феномен диссоциации личности (на две и более), при этом одна из них выступает носителем сознания (Я), а душа выражает бессознательные силы. Ключевым моментом юнгианства является наблюдение параллелей между древними религиозно-мифологическими образами и бредовыми представлениями душевнобольных, последние буквально воспроизводили некоторые мифологемы, о которых ранее не имели никаких представлений. Аналогичное наблюдение отмечено и на спиритических сеансах, например, полуграмотная девушка-медиум сочиняет «мировую систему», весьма напоминающую умозрения гностиковвалентиниан, которые известны лишь узкому кругу специалистов.
Анализируя эти вопросы, Юнг приходит к мысли о наличии в бессознательном всех людей неких вечных праформ, которые выходят на поверхность сознания в состояниях медиумического транса, экстаза, в видениях, галлюцинациях, бреде больных и проч.* Все это имеет прямое отношение к множеству потенциальных личностей в индивидуальной монаде. У Юнга комплексы – это любые неосознаваемые аффективные состояния, заряженные психической энергией и вытесненные в бессознательное. Каждый из этих комплексов стремится к формированию маленькой собственной личности, обладающей своего рода Эго и вступающей в противоречие с волей и сознанием нашего Я. Таким образом, каждый человек, а не только шизофреник или медиум, содержит в себе множество личностей. Иное дело, что у человека с расщепленной психикой множественность проявляется весьма рельефно, ибо единая личность с доминирующим Я уступает место множеству не связанных друг с другом личностей-комплексов. Отсюда возникают аналогии с «одержимостью бесами».
* См.: ]abg G.G. Psychology and the Occult. N.Y., 1977.

Эти идеи Юнга выросли не только на основе психиатрии и психологических опытов, они «носились в воздухе». В творчестве многих писателей заметен интерес к «легионам бесов», населяющим темные глубины души, к двойникам, «внутреннему человеку», который резко отличается от «внешнего человека», от тела человека. Нужно отметить, что такого рода интерес был сопряжен с религиозными увлечениями. В романах, например, Г. Майринка и др., в теософии, оккультизме, восточном мистицизме оттеняется противопоставление чудесной, «безумной» реальности миру обыденного существования. Это противопоставление присуще творчеству У. Шекспира, М. Сервантеса, П. Кальдерона, всему немецкому романтизму, произведениям И.В. Гоголя и Ф.М. Достоевского и даже произведениям таких далеких, иногда враждебных мистицизму писателей XX в., как М.А. Булгаков, X. Борхес, Б. Шоу. Очевидно, что для понимания личности необходимо знать не только формулы естествознания, но и всю историю человеческой культуры. Ведь именно социокультурный контекст формирует ценности, вкусы, идеалы и установки личности.
Новелла о развитии целостной личности. Социальный механизм в ходе своего действия формирует личность путем актуализации одного Я из множества потенциальных личностей-комплексов, содержащихся в индивиде-монаде как «микрокосме истории общества». Исходя из положения, что общество есть расширенный мир личности-монады, а последняя представляет собой сжатый мир социума в его историческом измерении, что личность и общество взаимосвязаны, рассмотрим процесс образования целостно развитой личности. Индивид, будучи существом общественным, формируется как личность на основе имеющихся социальных условий, созданных технологическим и нравственным прогрессом, которые в свою очередь определяют степень разносторонности развития личности.
Личность – это ансамбль общественных отношений, который вычленен в индивиде-монаде существующим социумом. Личность находится в неразрывной связи с существующими социальными условиями, детерминирующими индивидуальное бытие и сознание человека (хотя данная детерминанта отнюдь не единственная), его степень универсализации. При рассмотрении человеческой природы следует исходить из того, что индивид является по своему генезису космобиопсихосоциокультурным образованием, что личность по своему происхождению обусловлена социумом. Именно в обществе человек осуществляется как человек, внося вклад в историю общества, изменяя систему общественных отношений.
На основании названной закономерности в социальном механизме формирования целостной личности можно выделить два взаимосвязанных процесса: с одной стороны, процесс образования обществом ансамбля личностных отношений, с другой – процесс создания личностью отношений этого общества. Понимая сущность личности гуманистического типа как всестороннюю и гармоническую совокупность отношений, можно попытаться дать более развернутое определение социального механизма формирования новой личности. Он представляет собой взаимопревращение процессов обществом целостного ансамбля отношений становящегося гуманистического общества. Под личностными отношениями следует понимать экономические, социально-политические, духовные и прочие отношения, которые личность осваивает в процессе своей жизнедеятельности во всех сферах общества и культуры; это отношения, которые образованы зрелым гуманистическим слоем социума в личности и проявляются в соответствующих им свойствах и потребностях целого развитого индивида.
Рассматривая процесс образования ансамбля отношений личности обществом и процесс создания личностью общественных отношений, следует отметить, что общество по отношению к личности выступает дифференцированно по сферам ее деятельности. В силу этого весь ансамбль отношений, осваиваемых и создаваемых личностью в сферах ее деятельности, составляет для нее отношения общества в целом. Поэтому, говоря о механизме формирования личности, в том числе и личности гуманистического типа, следует рассматривать взаимопревращения процессов образования личностных отношений обществом и создания личностью отношений этого общества.
Социальный механизм, являясь сложным образованием, требует при анализе учета субъективного фактора. Последний представляет собой целую систему явлений: освоение, осознание ансамбля отношений, образованного обществом во внутренней структуре личности. Затем, в соответствии с принятием определенного решения личностью, осуществляется обратное воздействие этой личности на общество, в силу чего происходит создание отношений этого общества. Механизм формирования новой, гуманистической личности представляет собой в определенной степени управляемое взаимопревращение процессов образования личностных отношений и создания отношений общества этой личностью, при этом учитывается освоение переработки отношений, образующихся в ее внутренней структуре формирующихся отношений гуманистического общества.
Общество может образовывать во внутренней структуре личности отношения как гуманистического характера, так и патологического, или «отчужденного» типа. Например, польский исследователь К. Поспишил в своей работе «Обусловленность патологии отношений между людьми» показывает, что в современном американском обществе ориентация индивида только на себя (по терминологии Д. Рисмена, «ориентированного-на-себя» человека) в условиях конкуренции, культа денег и успеха обрекает его на одиночество, бесчувственность, эгоизм и нарциссизм*.
* См.: Pospiszyl К. Uwarun Konаnia patologii stosunkow mendzyludzkich // Czlowiek i swiatopoglad. 1986. № 12.

Усиление интереса к психотерапии, развитию личности, познанию другого человека, а также небывалый рост знания в области психологии у современного человека (даже если его обусловлено царциссистскими устремлениями) в конечном счете может поставить преграду общей «психопатизации мира» и способствовать дальнейшему развитию личности, открытию ее новых важных творческих потенций. Это должно снизить уровень патологии межличностных отношений и содействовать их гуманизации. Д. Рисмен показывает, что ныне в американском обществе возникает тип личности индивида, «ориентированного- на -другого»*. Такой тип личности отнюдь не новое явление в истории общества, он появляется тогда, когда растущее население того или иного социума достигает пика. Так, в Августовском Риме для правящих классов характерен сдвиг в сторону «ориентации-на-другого». Об этом свидетельствует, например, введение нового поэтического языка, узаконивающего значимость тончайших оттенков человеческих переживаний в поэзии Катулла и Галла. Для «ориентиро-ванного-на-другого» человека существенно то, что у него нет национальных предрассудков, которые присущи человеку, «ориентированному-на-традицию», он реагирует на сигналы весьма широкого круга индивидов в отличие от «ориентированного-на-себя» и «ориентированного-на-традицию».
* См.: Рисмен Д. Некоторые типы характера и общества // Социологические исследования. 1993. № 5.

Во время субъективной переработки отношений формирующегося гуманистического общества может происходить их неадекватное переосмысление. Это связано с тем, что существует противоречие между стремлением к всестороннему развитию личности и теми обстоятельствами, которые не позволяют личности достигнуть самореализации, выявить все свои способности. Следует принять во внимание и то, что конкретные виды поведения личности жестко не запрограммированы, личность при всех условиях обладает определенной свободой выбора, значит, она может поступать как в соответствии с интересами общества, так и вопреки им. В последнем случае мы имеем дело с аномией поведения индивидов.
Истоки понятия «аномия» своими корнями уходят в глубокую древность; древние греки под аномией понимали «беззаконный», «безнормный», «неуправляемый». Это понятие встречается у Еврипида и Платона, в Ветхом и Новом Заветах, работах английского историка XVI в. У. Лэмьейрда, французского философа и социолога XIX в. Ж. Гюйса, американского социолога XX в. Р. Мертона и др. Аномия рассматривается и на социальном, и на индивидуально-психологическом уровнях. Аномичный человек представляет собой скептика, который руководствуется философией отрицания, ориентирован только на настоящее, не признает прошлого и будущего. Исследователи считают, что «определенная степень аномии необходима для максимальной свободы в обществе: в случае чрезмерного затвердевания норм индивидуальная свобода ограничена»*.
* Феофанов К.А. Социальная аномия: обзор подходов американской социологии // Социологические исследования. 1992. № 5. С. 91.

Действительно, отсутствие единой нормативной системы способствует свободному развитию личности, ее мышления, что в итоге приводит к преодолению аномии. Эмпирические исследования показывают, что дети, которые поощрялись к самостоятельному поведению, гораздо меньше склонны к аномии, нежели находящиеся под жестким контролем. Поэтому необходимо учитывать и программировать существенный для развития личности субъективный фактор в системе социального механизма формирования нового гуманистического типа личности.
Субъективный фактор механизма формирования личности включает в себя две стороны. С одной стороны, это субъективное осмысление и переосмысление осваиваемого личностью ансамбля отношений общества в ее внутреннем Я, с другой – воспитание, понимаемое как создание условий для выявления творческих потенций индивида, которые содержат объективные предпосылки его жизнедеятельности. В целом социальный механизм формирования личности представляет собой конкретную форму диалектики взаимоотношений социума и формируемой им личности.
Рассматривая процесс образования обществом всесторонне и гармонично развитой личности как существенной стороны социального механизма формирования человеческого субъекта, необходимо выяснить, что представляют собой общественные отношения. Основным моментом этих отношений, ансамбль которых и составляет личность, является то, что образование общественных отношений всегда связано с предметной деятельностью. Закономерная связь между ними позволяет общественным отношениям выступить, с одной стороны, естественным результатом деятельности, а с другой – внутренней формой, способом ее существования. Такое понимание сущности общественных отношений дает возможность рассматривать соотношение предметной деятельности и общественных отношений как взаимосвязь содержания и формы. Следовательно, ансамбль общественных отношений (личность) является формой ее предметной деятельности, т.е. последняя представляет собой внутреннюю организацию, способ существования, способ проявления предметной деятельности личности. Поэтому общественные отношения всесторонне развитой личности нужно понимать как форму, внутреннюю организацию творческой предметной деятельности.
Следующим моментом формирования отношений личности обществом является набор потребностей личности. Сама сущность человека проявляется не иначе, как через совокупность его материальных и духовных потребностей.
В общем прослеживается четкая логическая связь: общественные отношения целостно развитой личности – это способ существования творческой предметной деятельности. Качества личности, выражающие сущность человека в свою очередь выступают как способ существования общественных отношений, а потребности личности – как способ ее существования.
Всесторонность развития личности предполагает ее развитость во всех сферах (способах) жизнедеятельности: экономики, политики, права, нравственности, художественного творчества и др., которые находятся в определенной взаимосвязи. В специальной литературе выделяются следующие основные сферы общества, необходимые для всестороннего и гармонического развития личности: экономическая, социально-политическая, духовная и семейно-бытовая. Основой формирования всесторонне и гармонически развитой совокупности отношений личности целостного типа являются отношения основной области ее деятельности, в которой наиболее полно раскрывается индивидуальность личности, максимально развиваются ее дарования и способности.
Сфера основной деятельности индивида в условиях формирования постиндустриального, гуманистического общества – это один из видов деятельности, основанной на том или на ином виде общественного производства. В основных сферах общества помимо определяющих их производств важно вычленить внепроизводственные области. Для постиндустриального общества характерно, например, что внепроизводственные области доминируют в процентном отношении над производством, стимулируя последнее. Экономическая сфера расчленяется на материальное производство и внепроизводственную экономическую область. В последней осуществляются обмен, распределение, потребление произведенных в материальном производстве предметов. Между материальным производством и экономической внепроизводственной сферой существует тесная взаимообусловленность.
В социально-политической сфере становящегося постиндустриального, гуманистического общества выделяется социально-политическое производство. Однако здесь следует учитывать специфику понятия «производство» в приложении к деятельности субъектов государственного аппарата, производящих отношения власти и управления социальными процессами, а также социально-политическую внепроизводственную сферу. Последняя представляет собой область социально-политической активности личности.
Таким же образом в духовной сфере необходимо рассматривать духовное производство и духовную внепроизводственную область. В духовном производстве осуществляется процесс создания духовных ценностей и отношений, а в духовной внепроизводственной сфере – распределение и освоение духовных ценностей, т.е. она определяется как культурно-просветительская или культурно-массовая.
Названные виды общественного производства и внепроизводственные области становящегося гуманистического общества непрерывно изменяются и развиваются, формирующаяся целостно развитая личность выбирает одну из сфер общественного производства или осваивает отношения внепроизводственных областей и разворачивает свою деятельность в какой-либо из них, реализуя, таким образом, объективную закономерность формирования личности нового, гуманистического типа.
Большое значение в образовании всесторонне и гармонически развитой совокупности отношений личности играют семейно-бытовая сфера и особая область обучения и воспитания (в нашей интерпретации) подрастающих поколений. При этом, будучи одной из отраслей духовного производства, она имеет относительно самостоятельное значение. Так как сфера образования и область семейно-бытовых отношений вносят большой вклад в формирование личности, то общество должно особо заботиться об их развитии. Необходимо качественно изменить эти сферы, особенно сферу быта и семьи, исходя из фундаментальной ценности и соответственно информационной технологии. Использование персональных компьютеров освободит личность от многих видов непродуктивного труда для занятий подлинно творческой деятельностью (заметим при этом, что информационное общество имеет свой позитивно-негативный континуум значений). Под влиянием новых ценностей постиндустриального или информационного общества изменяются и семейно-брачные отношения.
Целостное развитие личности предполагает не только то, что образовано в ней обществом, но и то, что создано ею в обществе. Если общество образует в личности всестороннюю и гармоническую совокупность отношений, то и личность должна создавать в свою очередь аналогичную совокупность отношений гуманистического общества.
Создаваемые личностью отношения других личностей приводят к изменению внутренней, по принципу резонанса, структуры индивидов и образуют имманентную сущность этих личностей.
Конкретное взаимопревращение отношений общества и личностей как основы социального механизма формирования целостно развитой личности можно представить следующим образом. При воздействии общества на личность происходит «привнесение» совокупности отношений общества во внутреннюю структуру личности с соответствующими субъективными преобразованиями и одновременно осуществляется обратное воздействие личности на общество. При этом в структуре сфер общества происходит освоение всесторонней и гармонической совокупности отношений личности и одновременно идет обратный процесс – образование личностью отношений. Это единый процесс создания их новых отношений, которые становятся основой дальнейшего развития личности и общества. Фундаментом формирования новых отношений является образование качественно иной творческой предметной деятельности личности и ее проявление в общественных отношениях.
Таким образом, в процессе образования личностных отношений обществом имеет место не только воспроизводство, но и образование новых личностных отношений. Развивающаяся творческая предметная деятельность личности вступает в противоречие со своей прежней организацией, возникает необходимость снятия прежней формы творческой предметной деятельности и замены ее новой, качественно изменяющейся творческой предметной деятельностью. Эта замена осуществляется через проявление новой творческой предметной деятельности личности в соответствующих ей общественных отношениях других личностей общества. При этом происходит изменение формы творческой предметной деятельности личностей на соответствующую качественно изменившемуся ее содержанию.
Личность создает отношения гуманистического общества через образование новых отношений социума, состоящего из совокупности всех отношений его личностей. Создание новых отношений осуществляется в том случае, когда личность придает определенную форму, организацию качественно изменяющейся творческой предметной деятельности индивидов через ее проявление в соответствующем отношении личности. В названном проявлении форма творческой предметной деятельности личности переходит в соответствующую ей изменившуюся творческую предметную деятельность, придавая последней новую организацию.
Специфика отношений личности нового типа заключается в том, что они возникают во взаимопревращении гуманистического общества и личности. Именно во взаимодействии, взаимопревращении общества и личности разрешается диалектическое противоречие между процессами образования отношений общества личностью. Личность формируется не только в процессе образования ее отношений с обществом и создания ею отношений этого общества, но и тогда, и это главное, когда происходит взаимопревращение процессов между обществом и личностью. В них-то и проявляется функционирование социального механизма формирования личности нового типа. Последняя в определенной мере детерминирована тем, что мир человечества как ансамбль культур и цивилизаций является и должен оставаться полиморфным, В общем плане контакт между культурами представляет собой контакт между представителями различных культур, причем под культурами можно понимать «различающиеся между собой образы жизни»*.
* Revue Roumаine des Suences Couales. 1982. Vol. 26, № 4, P. 363.

Для осуществления контакта между различными культурами индивиды должны иметь следующие черты: взаимное доверие, корректность и гуманность, признание и уважение иных культурных ценностей, манер и форм поведения, обычаев и традиций. В результате контакта появляется личность, которая имеет более обширную информацию и более богатые чувства, более устойчивые убеждения и гибкое мышление. Она «получает лишний «ген» универсальности и гуманизма»*. Формирующаяся мировая культура будет представлять не унисонную целостность, а сложное многообразное единство, симфоническую целостность, основную роль в которой будет играть принцип ценности, уникальности творческой личности.
* Ibid. P. 37.

При раскрытии содержания социального механизма формирования целостно развитой личности следует отметить факторы одновременного взаимодействия и взаимопроникновения процессов образования личностных отношений обществом и создания личностью отношений общества; формирование новых отношений индивида и общества; и, наконец, то, что отношения формирующейся целостной личности представляют собой отношения взаимопроникновения и взаимообогащения общества и личности.
Новелла о духовных основах личности. Взаимосвязь и взаимообусловленность совокупности отношений общества и личности создают основу взаимоперехода свойств и потребностей общества и личности. Свойства, как известно, представляют форму проявления отношений, а потребности в свою очередь – форму проявления или способ существования свойств личности и общества. При воздействии личности на общество происходит переход личностных отношений в отношения общества. Созданные личностью отношения общества проявляются в соответствующих свойствах и потребностях становящегося гуманистического общества. При воздействии общества на личность отношения общества переходят в личностные отношения, которые проявляются в определенных свойствах и потребностях индивида нового типа.
Уяснив механизм взаимопревращения процессов отношений личности обществом и создания личностью отношений общества в целом, кратко опишем его конкретное проявление в сферах деятельности личности. Личность в процессе своей жизнедеятельности формирует свои отношения не во всех сферах общества, а лишь в тех, где осуществляется максимальное раскрытие ее дарований и способностей. Такими сферами прежде всего являются материальное, социально-политическое или духовное производство. Однако для того чтобы личность стала всесторонне и гармонично развитой, необходимо участие ее во всех непроизводственных сферах. Разумеется, отношения этих сфер должны представлять собой форму творческой предметной деятельности.
Социальный механизм формирования целостной личности имеет свои особенности в сфере духовного производства, неразрывно связанной с непроизводственной духовной областью. Духовные потребности личности являются способом существования духовного богатства, которое означает широкую образованность человека, знание им достижений науки и культуры. Следует учитывать тот существенный момент, что ядром духовного богатства является мировоззрение. В него входит: понимание мироздания, социума и человеческого мышления; осознание индивидом своего места в обществе и смысла собственной жизни; ориентация на определенный идеал; интерпретация моральных норм и ценностей, утвердившихся и утверждающихся в обществе. В гуманистическом обществе, совершенствующемся на путях развития демократии, господствует мировоззренческий плюрализм, т.е. широкий спектр мировоззрений, что позволяет личности выбрать и освоить подходящее ему мировоззрение.
Благодаря мощному воздействию средств массовой коммуникации ныне все большую роль в формировании целостной личности приобретает искусство. Оно помогает человеку преодолеть исконное одиночество (по Шопенгауэру), так как является глубинным аналогом мира. Акт творения выступает синонимом художественного творчества, поэтому искусство по своей внутренней природе позволяет постичь мир, заглянуть под «покрывало Майи». В мгновении экстаза, сверхчувственной интуиции человек проникает в сердцевину явлений. Искусство как оформитель и конденсатор красоты фиксирует в себе тысячелетний социальный опыт и знания о мире. Немаловажно и то, что земное искусство является глубинным аналогом космического*.
* См.: Александр Блок. Новые материалы и исследования. М., 1980. Кн. II.

Значимость искусства возрастает вследствие того, что день за днем человеком создаются новые формы. Художник предлагает новые способы видения окружающего мира; осваивая мир произведений искусства, человек начинает видеть действительность глазами художника. Р. Гюйс отмечает:
«Мы знаем только две действительности – эту вокруг нас и ту в нас самих. Первая действительность есть Вселенная, другая – психическая жизнь. Та внешняя совершается в пространстве, эта внутренняя – во времени, искусство же сплавляет их вместе. Произведение искусства, по крайней мере, не является орнаментом... оно содержит в сердце тайны Бытия»*.
* Huytbe R. Throduction // Art and the Creative Consiousness. New Jersey, 1972. P. 9–12.

Искусство отнюдь не отражает, подобно зеркалу, реальный мир: оно соединяет внутренний мир личности с многообразным миром неисчерпаемой Вселенной и стремится раскрыть тайны экзистенции, связанной с поисками смысла и человеческой жизни и самой Вселенной. В этом плане искусство весьма близко религии; действительно, оба эти феномена практически идентичны по многим своим функциям и воздействию на психику индивида.
Отечественный философ Ю. Бородай также отмечает, что целью искусства отнюдь не является зеркальное отражение действительности: «Дело искусства – просветление, катарсис, через конфликт и трагедию... Искусство – феномен культуры. А суть культуры – это связь с трансцендентными ценностями. Трансцендентные ценности можно утверждать вопреки действительности, даже, если угодно, искусственно выдумывая конфликты»*. Трансцендентные ценности, воплощенные в произведениях искусства, вносят весьма заметный вклад в формирование личности и оказывают влияние на ее поведение. Иными словами, искусство является существенной частью социального механизма формирования личности, либо вырабатывая в ней целостность и стремление к творчеству, либо вызывая желание разрушить мир и самого себя.
* Бородай Ю. Химеры, переработанные в реальность // Родина. 1993. № 10. С. 32.

Это рельефно проявляется в музыке, занимающей немалое место в культуре разных цивилизаций и в формировании личности. Музыка в качестве чисто акустического феномена оказывает физиологическое и психическое воздействие, о чем свидетельствует ряд научных исследований. Например, некоторые ритмы и определенные частоты могут ускорять или замедлять обмен веществ в организме, вызывать гипнотическое состояние и проч. Специалист в области бихевиоральной физиологии Дж. Даймонд установил, что в зависимости от характера музыки у слушателя изменяется сила мускулов. Некоторые виды классической и африканской музыки, которые совпадают с нашими биоритмами, улучшают самочувствие и способствуют выздоровлению.
Музыка тесно связана как с гармоническим развитием личности, так и с ее деструкцией, проявляющейся в насилии. Есть виды музыки, которые доводят людей до экстаза, когда им хочется все крушить и ломать. Фактов на этот счет более чем достаточно. В связи с этим И. Леймари пишет: «Порождает ли музыка насилие или же она является его отражением? Или если она выражает насилие, то играет ли она очистительную роль, сублимируя низменные порывы и снимая напряженность? Другими словами, способна ли она «усмирить зверя»? По словам Аттали, музыка – это «облеченные в звуки колебания и символы общества». Конечно, она основана на коллективной психике: рок, рэп, джаз, регги выражают то насилие, которое присуще культуре, их породившей. Но человек и среда составляют неразрывное целое: затаенная ненависть человека оказывает влияние на общество и наоборот. И если музыка отражает менталитет данного общества, его уклад, то она выражает и чувства музыканта»*. В Древней Греции, Китае, Египте, Индии считали, что музыка обладает определенной этической ценностью и силой, которая может возвысить или унизить душу человека. Система государственного управления в Китае соответствовала 12 небесным тонам; во времена Конфуция определенные «доброжелательные» песни и некоторые музыкальные инструменты могли смягчить суровый нрав повелителя. Классическая европейская музыка тоже пронизана духовностью и нравственными качествами.
* Леймари И. Опасная сила // Курьер ЮНЕСКО. 1993. Апрель. С. 38.

Музыка и культурно обусловлена. Так, на Западе мажорные тональности ассоциируются с жизнеутверждающим началом, а минорные – с грустью, тогда как на Востоке с этими эмоциональными состояниями коррелируются совсем иные тональности (арабская макам или индийская рага). То же можно сказать и о музыкальных инструментах: барабаны и трубы связываются с военной музыкой, а флейты – с пасторальной. И. Леймари пишет:
«Музыкальный ритм предполагает внешнюю и внутреннюю гармонию, согласие с самим собой и со всем миром. Насилие, в своей скрытой форме, является составной частью человеческой природы и мира в целом. Но когда насилие вырывается наружу в музыке или в иной области искусства, оно становится симптомом социальной болезни, отсутствия внутреннего равновесия, душевных мук, эмоциональной несостоятельности и прерванного развития» *.
* Леймари И. Указ. соч. С. 39.

Когда музыка близка к совершенству, тогда она дает возможность прикоснуться к божественному, становится, по уверению буддистов, самым возвышенным из искусства, ведущим к озарению. По словам даосского мудреца Чжуан-цзы, «музыка позволяет человеку остаться простым, чистым и искренним и вернуться к своему начальному состоянию». Великий скрипач И. Менухин заметил, что «музыка создает порядок из хаоса» *. «Без музыки жизнь была бы ошибкой», – сказал Ф. Ницше.
* Там же.

Следует остановиться на еще одном моменте в развитии культуры, без которой вообще невозможно функционирование социального механизма. В настоящее время наблюдается вполне определенная реакция на засилие массовой культуры, представляющей собой задворки культуры и культивирующей насилие, а именно: стремительно возрождается фольклорная культура. Так как современная культура носит плюралистический характер, то всякое индивидуальное творчество имеет общекультурную ценность. В связи с этим правы А.С. Каргин и Н.А. Хренов, когда пишут: «По сути дела, современное общество переключилось на качественно иной уровень своей культурной истории. На этом уровне высокий статус индивидуальности в новой культуре входит в противоречие с принципом коллективности фольклора. Вот почему в современной культуре фольклор не может занять места всеобщего художественного явления (как было это еще столетие назад), а может образовать лишь один из уровней или типов культуры» *.
* Каргин А.С., Хренов Н.А. Фольклор и кризис общества. М., 1993. С. 35.

В современной ситуации фольклор способен выйти за границы собственно художественной и эстетической функции, раствориться в межличностных формах общения и регулировать поведение индивида. Тем самым обозначается отличие от массовой культуры, которая, осуществляя функцию психофизического катарсиса социальной группы и связанной с ней личности, приводит к разрушительным последствиям. Напротив, фольклор оказывается конструктивным в силу восстановления архаических способов коммуникации, которые, как известно, выступали в качестве весьма эффективного социального механизма формирования традиционного типа личности. И если учесть, что в становящемся гуманистическом обществе созидается личность, ориентированная на других, или формируется коллективный индивидуализм, то понятно, что фольклор является одним из социальных механизмов развития личности в системе духовного производства.
Не менее существенно для формирования личности то, на какой социальный идеал она ориентируется в своей общественно-политической деятельности. Уже давно выявлено, что в человеческом обществе всегда существует определенный контингент индивидов, которым доставляют наслаждение жестокость и насилие. Именно они служат опорой жестокому правителю, чьи нравы рельефно выражены в деструктивных действиях. Так, в сочинениях Тацита и Светония ярко показана звериная жестокость римского императора Нерона, который садистски расправлялся и со своими ближними, и с чужими. Характеризуя это время, Тацит писал, что «рабское долготерпение и потоки пролитой крови внутри страны угнетают душу и сковывают ее скорбью». Известие о его смерти народ встретил ликованием, однако нашлись и такие, которые еще долго украшали его гробницу цветами. Деяния безумствующего императора Нерона великолепно описаны в книге Э. Радзинского «Властители дум». Ориентация римского плебса на социальный идеал, выражающийся в словах «Хлеба и зрелищ!», по мнению Радзинского, и привела Древний Рим к гибели.
В XX в. возник феномен масс (людей, не имеющих нигде каких-либо корней), заключающийся в том, что у множества индивидов исчезают высшие человеческие ценности, их заменяют примитивные эмоции и ориентация на «безопасность и сытость». Этим, например, и воспользовался Гитлер, задумавший создать породу новой элиты, господствующей над массой рабов. В беседах с Г. Раушнингом он выразился об этом так: «Творение еще не завершено – по крайней мере в том, что касается живого существа по имени «человек». С биологической точки зрения человек стоит на распутьи. Уже начинает обрисовываться новая человеческая разновидность. Покамест в качестве естественнонаучной мутации. Тем самым прежняя разновидность людей приходит к биологической стадии в жалких, вымороченных формах. Но вся творческая сила уже концентрируется у новых людей. Обе разновидности быстро развиваются в противоположных направлениях. Первая опускается ниже нынешнего среднего человеческого уровня, вторая – поднимается все выше и выше над этим уровнем. Первую разновидность я назвал бы скотомассой, вторую – Богочеловеком»*. Таков глубинный смысл национал-социализма, реализация идей которого обошлась человечеству в десятки миллионов жертв и стоила неслыханных разрушений.
* Pаушнинг Г. Говорит Гитлер. Зверь из бездны. М., 1993. С. 187–188.

В последнее время признано, что личность оказывает влияние на ход событий. Особенно это относится к выдающимся политическим деятелям, опирающимся на соответствующие типы личностей в массе населения. Видный американский историк А. Шлезингер пишет: «Именно вожди способны повернуть ход исторических событий к лучшему или к худшему. Они повинны в самых тяжких преступлениях и самых безответственных авантюрах, опозоривших человечество. Но они же вдохновили человечество идеями свободы личности, социальной справедливости, религиозной и расовой терпимости»*. Становление гуманистического общества тесно связано с реализацией идеалов равенства, свободы и достоинства, что предвидел когда-то А. Токвиль.
* Шлезингер A.M. Циклы американской истории. М., 1992. С. 609.

И наконец, экономические отношения выступают в качестве фундамента, на котором формируется личность. Технико-производственные и производственно-экономические отношения в условиях научно-технического прогресса, компьютеризации и информатизации общества предполагают изменение роли и места личности в технологическом процессе и производстве в целом. Для целостного развития личности необходимо изменить процесс производства так, чтобы индивид вышел из него. Чтобы работник стал рядом с технологическим процессом, следует прежде всего изменить его труд, а именно, увеличить долю творчества в жизнедеятельности и личности, и общества.
Материальное производство постиндустриального общества будет представлять собой предметно-творческое производство, в котором возникнут новые технико-производственные отношения личности в форме творческой предметной деятельности индивида. Все нетворческие виды деятельности будут переданы замкнутым технологическим циклам, личность же окажется занятой творческой деятельностью. В отличие от индустриального общества с его унифицированным, стандартизованным и конвейеризованным трудом индивид, используя персональные компьютеры, будет заниматься трудом в домашних условиях.
Становление постиндустриального общества наиболее быстро происходит в развитых странах Запада, особенно в США и Японии. Но вопреки расхожему стереотипу, что США – это классическая страна свободного рынка, здесь широко распространено государственное регулирование экономики. Современный исследователь М. Лернер пишет следующее: «В Америке возникает новая амальгама старых элементов, настолько спаянных между собой, что они едва ли различимы в конечном продукте. В экономике по-прежнему существуют ясно различимые частные секторы и ясно различимые государственные секторы. Однако развитие идет в сторону от обоих, в направлении новой амальгамы...»*
* Лернер М. Развитие цивилизации в Америке. М., 1992. Т. 1. С. 419.

Изложенное выше сконцентрировано в табл. 8–11.











Портреты социологов

Михайловский Николай Константинович (1842–1904) – русский социолог. История, по Михайловскому, управляется стабильными законами, ведающими порядком и сменой фаз исторического движения, они определяют необходимость и направление развития, полагая пределы личности, за которые она не в состоянии переступить. Но внутри этих пределов личность «ставит цели в истории» и двигает к ним события, иначе говоря, реальное содержание законам истории дает идеал. Поэтому социология должна начать с «некоторой утопии», т.е. построения социального идеала. Михайловский стремится в науке слить «правду-истину», добытую путем беспристрастного, объективного наблюдения, с «правдой-справедливостью», соответствующей нравственным представлениям социолога. Если достижение «правды-истины» возможно на путях применения объективного метода при отборе, списании и вскрытии причин явлений, то при их оценке решающее значение имеет «правда-справедливость», В этом, по Михайловскому, суть «объективного метода» в социологии. В центре социологии стоит личность. Поэтому практической задачей социологии является «борьба за индивидуальность». Михайловский одним из первых стал рассматривать личность на трех уровнях – биогенном, психогенном и социогенном, пытаясь представить их в единстве. Изучая влияние общественного организма на личность, он стремился выявить экономические принципы, благоприятствующие развитию личности. В середине 70-х гг. XIX в. Михайловский связывает проблемы «борьбы за индивидуальность» с учением о кооперации, с конца 70-х гг. делает упор на социальную (коллективную, в терминологии Михайловского) психологию, выступающую как основа социологии.
Основные труды: Последние сочинения. Т. 1, 2 (СПб., 1905).

Мид Джордж Герберт (1863–1931) – американский философ, социолог и социальный мыслитель. Мид рассматривал реальность как совокупность ситуаций, в которых действует субъект (широко понимаемый как «живая форма»), а мышление трактовал с точки зрения его инструментальной природы как орудие приспособления субъекта к реальности. По Миду, общество и социальный индивид (социальное Я) конституируются в совокупности процессов межиндивидуальных взаимодействий. Стадии принятия роли другого, других, «обобщенного другого» – этапы превращения физиологического организма в рефлексивное социальное Я. Таким образом, происхождение Я целиком социально, а главная его характеристика – способность становиться объектом для самого себя. Богатство и своеобразие заложенных в человеческой личности реакций, способов действий, символических содержаний зависят от разнообразия и широты систем взаимодействия, в которых она участвует. Структура завершенного Я, по Миду, отражает единство и структуру социального процесса. Социальная концепция Мида оказала большое влияние на последующее развитие социальной психологии и легла в основу символического интеракционизма. Ряд исследователей не без оснований сближает представления Мида о социальной жизни с идеями феноменологической социологии. (Некоторые идеи и построения Мида получили существенное развитие в работах Щюца.)
Труды на русском языке, рекомендуемые для чтения:
Психология пунитивного правосудия // Американская социологическая мысль. М., 1994.
Аз и Я // Там же.
Интернализованные другие и самость // Там же.
От жеста к символу // Там же.

Кули Чарльз Хортон (1864–1929) – американский социолог, социальный психолог, автор теории «зеркального Я», один из основоположников теории малых групп. Кули ввел различение первичных групп (ему принадлежит и сам термин) и вторичных общественных институтов. Первичные группы (семья, соседство, детские группы, местные общины) являются, по Кули, основными общественными ячейками и характеризуются интимными, личностными связями, непосредственным общением, устойчивостью и малочисленностью. Здесь происходят социализация, формирование личности, усваивающей в ходе взаимодействия основные общественные ценности и нормы, способы деятельности. Кули характеризовал личность как сумму психических реакций человека на мнение о нем окружающих людей (теория «зеркального Я»). Правильно отмечая некоторые существенные черты социализации и формирования самосознания личности, Кули вместе с тем неправомерно сводил их к непосредственному взаимодействию индивидов. Вторичные общественные институты (партии, классы, нации), согласно Кули, образуют социальную структуру, где складываются безличные отношения (в эти безличные отношения сформировавшийся индивид вовлечен лишь частично как носитель определенной функции).
Социология Кули повлияла на развитие интеракционистских концепций, социально-психологических теорий, а также теорий, соединяющих элементы организма и интеракционизма (Чикагская школа социальной экологии).
Основные труды: «Человеческая природа и социальный порядок» (1902), «Социальная организация» (1909), «Социальный процесс» (1918), «Социологическая теория и социальное исследование» (1930).
Труды на русском языке, рекомендуемые для чтения:
Социальная самость // Американская социологическая мысль. М., 1994.
Первичные группы // Там же.

Вебер Макс (1864–1920) – немецкий социолог, философ и историк. Совместно с Г. Риккертом и В. Дильтеем Вебер разрабатывал концепцию идеальных типов – определения образов-схем, рассматриваемых как наиболее удобный способ упорядочения эмпирического материала. Концепция идеальных типов противостоит идее универсальной закономерности исторического развития и служит методологическим обоснованием плюрализма. Во всех исследованиях Вебер проводил мысль о рациональности как определяющей черте современной европейской культуры. Рациональность противостоит традиционному и харизматическому способам организации общественных отношений. Центральная проблема Вебера – связь хозяйственной жизни общества, материальных и идеологических интересов различных социальных групп и религиозного сознания. Вебер рассматривал личность как основу социологического анализа. Он считал, что такие сложные понятия, как капитализм, религия и государство, могут быть осмыслены только на основе анализа поведения индивидов. Получая достоверные знания о поведении личности в социальном контексте, исследователь может лучше понять социальное поведение различных человеческих общностей. Занимаясь изучением религии, Вебер выявил взаимосвязи между социальной организацией и религиозными ценностями. По Веберу, религиозные ценности могут быть мощной силой, влияющей на социальные изменения. Так, в работе «Протестантская этика и дух капитализма» Вебер описал, как вера побуждала кальвинистов к жизни, исполненной труда и бережливости; оба эти качества способствовали развитию современного капитализма (капитализм, по Веберу, – наиболее рациональный тип хозяйствования). В политической социологии Вебер уделял внимание конфликту интересов различных группировок правящего класса; главный конфликт политической жизни современного государства, согласно Веберу, – в борьбе между политическими партиями и бюрократическим аппаратом.
Основные труды: «Протестантская этика и дух капитализма» (1904–1905), «О категориях понимающей социологии» (1913), «История хозяйства» (1923), «Город» (1923).
Труды на русском языке, рекомендуемые для чтения:
Избранные произведения. М., 1990.
Работы М. Вебера по социологии религии и культуры. М., 1991. Вып. 1.

Фромм Эрих (1900–1980) – немецко-американский социолог, психолог и социальный философ, представитель франкфуртской школы. По Фромму, история – это развитие человеческой сущности в условиях враждебной ей социальной структуры. Исходя из этого Фромм разработал учение о социальных характерах как форме связи между психикой индивида и социальной структурой общества. Каждой ступени развития самоотчуждения человека под влиянием социальной структуры у Фромма соответствует определенный социальный характер – накопительский, эксплуататорский, рецептивный (пассивный), рыночный. Современное общество рассматривалось Фроммом как ступень отчуждения человеческой сущности путем «машинизации», «компьютеризации» и «роботизации» человека в ходе НТР. Это обусловливает ярко выраженный антитехницизм Фромма. Особенность взглядов Фромма – критическое отношение к капиталистическому обществу как обществу, доводящему до предела процесс самоотчуждения личности.
Труды на русском языке, рекомендуемые для чтения:
Душа человека. М., 1992.
Анатомия человеческой деструктивности. М., 1994.
Адольф Гитлер: клинический случай некрофилии. М., 1993.

Мертон Роберт Кинг (р. 1910) – американский социолог, президент Американской социологической ассоциации (1957). Мертон – представитель структурно-функционального анализа (ввел понятие «дисфункции», разграничение «явных» и «латентных» (скрытых) функций). Ему принадлежит идея так называемых теорий среднего уровня, которые должны связать эмпирические исследования и общую теорию социологии. Примером социологического анализа Мертона является его теория аномии (понятие, заимствованное у Э. Дюркгейма). Аномия, по Мертону, – особое нравственно-психологическое состояние индивидуального и общественного сознания, которое характеризуется разложением системы моральных ценностей и «вакуумом идеалов». Мертон считал причиной аномии противоречие между индивидуалистическими «нормами-целями» культуры (стремление к богатству, власти, успеху, выступающее в качестве установок и мотивов личности) и существующими институтами, санкционированными средствами достижения этих целей. Последние, по Мертону, лишают большинство людей возможности реализовать поставленные цели законными путями. Согласно Мертону, это противоречие лежит и в основе преступности (бунт индивидуалиста против сковывающих его законов и правил), апатии и потери жизненных целей. Мертон рассматривал это противоречие как всеобщий конфликт, типичный для индустриального общества. Мертону принадлежат эмпирические исследования средств массовой коммуникации в США, а также работы по социологии познания и социологии науки.
Он внес значительный вклад в разработку и формирование ряда основных областей академической социологии (теории и методологии структурного функционализма, изучения социальной структуры, бюрократии и т.д.).
Труды на русском языке, рекомендуемые для чтения:
Социальная структура и аномия // Социология преступности. М., 1966.
Явные и латентные функции // Американская социологическая мысль. М., 1994.

Кон Игорь Семенович (р. 1928) – российский социолог и литератор, доктор философских наук, профессор. Сфера научных интересов – философия и методология истории, история социологии, социальная и историческая психология, теория личности, социальные и психологические проблемы юношеского возраста, социология и этнография детства, сексология.
Основные труды: «Позитивизм в социологии» (М., 1964), «В поисках себя» (М., 1984), «Личность и социальная структура» // Американская социология. М., 1972.
Вопросы для самоподготовки

1. Чем отличается понятие личности в социологии от представлений в рамках других наук?
2. Какие философские и психологические концепции впитала современная социология личности?
3. Какие основные макросоциологические подходы к теории личности Вы знаете?
4. Сформулируйте особенности микросоциологического анализа и интерпретации проблемы личности.
5. В чем состоит суть теории ролей?
6. Какие модели адаптации выделил Р. Мертон, и чем они различаются? Что легло в основу его типологизации социальных отклонений?
7. Раскройте понятия «индивидуальной девиации» и «социальной аномии». Какие явления они описывают?
8. Чем отличаются нормативная и модальная личности?
9. Что такое «конфликт ролей» и «ролевой социальный невроз»?
10. Какую роль в процессе социализации играют «меня-концепция» и «значимый другой»?
11. Как социологи и социальные психологи описывают механизмы и стадии социализации личности?
12. Чем характеризуется «целостная» личность?
Литература

Абульханова-Славская К.А. Стратегия жизни. М., 1991.
Акчурин И.А. Типология и идентификация личности // Вопросы философии. 1994. № 5.
Бабаева Л.В., Чирикова А.Е. Бизнес-элита России: образ мировоззрения и типы поведения // Социологические исследования. 1995. № 4.
Багдасарьян Н.Г., Кансузян Л.В., Немцов А.А. Инновации в ценностных ориентациях студентов // Социологические исследования. 1995. № 4.
Беккер Г. Экономический анализ и человеческое поведение // Теория и история экономических и социальных институтов и систем. М., 1993.
Белик А.А. Человек: Раб генов или хозяин своей судьбы? // РЖ «философия». 1991. № 3.
Беляева Н., Эткинд А. Личность и политика (как научиться эффективному участию в политической жизни) // Политическое самообразование. 1989. № 3.
Вайман С. Человеческая целостность в перипетиях диалога // Человек. 1994. № 3.
Вардомацкий А.П. Сдвиг в ценностном измерении? // Социологические исследования. 1993. № 4.
Вилюнас В.K. Психологические механизмы мотивации человека. М., 1990.
Владимиров Н.П. Личность в двух измерениях // Социально-политический журнал. 1994. №11–12.
Волков Ю.Г. Личность и гуманизм (Социологический аспект). Челябинск, 1995.
Волков Ю.Г., Поликарпов B.C. Интегральная природа человека: естественнонаучный и гуманитарный аспекты. Ростов н/Д, 1994.
Волков Ю.Г., Поликарпов B.C. Человек как космопланетарный феномен. Ростов н/Д, 1993.
Вулгар С. Репрезентация, познание и Я: Какова надежда на интеграцию психологии и социологии? // Общественные науки. РЖ «Социология». Сер. 11. 1992. № 2. С. 91–92.
Гидденс Э. Современность и самоидентичность // Социальные и гуманитарные науки. РЖ «Социология». Сер. 11. 1994. № 2. С. 14-27.
Гофман А.Б. Мода и люди; новая теория моды и модного поведения. М., 1994.
Гофман А. Марсель Мосс: за единство наук о человеке // Человек. 1993. № 2.
Гуревич П. Личность как микрокосм // Общественные науки и современность. 1993. № 6.
Гуревич П.С. Человек: венец или ошибка природы? // Наука в России. 1993. № 2.
Гурджиев Г. «Человек есть множественность». Об эволюции человека // Человек. 1992. № 2.
Данилова Е.Н. Идентификационные стратегии: российский выбор // Социологические исследования. 1995. № 6.
Дилигенский Г.Г. В защиту человеческой индивидуальности // Вопросы философии. 1990. № 3.
Дридзе Д. Человек и городская среда в прогнозном социальном проектировании // Общественные науки и современность. 1994. № 1.
Дубов И.Г., Ослон А.А., Смирнов Л.M. Экспериментальное исследование ценностей в российском обществе (на материалах городской субкультуры). М.: фонд «Общественное мнение», 1994.
Дубов И.Г. Феномен менталитета: психологический анализ // Вопросы психологии. 1993. № 5.
Дудченко О.Н., Мытиль А.В. Социологическая идентификация и адаптация личности // Социологические исследования. 1995. № 6.
Здравосмыслов А.Г. Потребности. Интересы. Ценности. М.: Политиздат, 1986.
Зеньковский В. Единство личности и проблема перевоплощения // Человек. 1993. № 4.
Зимин А.И. Европоцентризм и русское национальное самосознание // Социологические исследования. 1996. № 2. С. 55–62.
Игитханян Е.Д. Самоидентификация в социально-слоевой структуре и основные направления ее изменений // Социальная идентификация личности-2. М., 1994. Кн. 1.
Ильин В.В. Человек в тоталитарном обществе // Социально-политический журнал. 1992. №6-7.
Казначеев В.П., Спирин Е.А. Космопланетарный феномен человека. Новосибирск, 1991.
Камиллери К. Идентичность и управление культурными несоответствиями: попытка типологии // Вопросы социологии. 1993. № 1–2. С. 103–117.
Камю А. Бунтующий человек. М., 1990.
Карцева Е.Н. «Массовая культура» в США и проблемы личности. М., 1974.
Касьянова К. О русском национальном характере. М, 1994.
Качанов Ю.Л. Проблема ситуационной и трансверсальной идентичности личности как агента социальных отношений // Социальная идентификация личности / Отв. ред. В.А. Ядов. М.: ИС РАН, 1993.
Качанов Ю. Агенты поля политики: позиции и идентичность // Вопросы социологии. 1992. №2. С. 61-81.
Клима Д. Гармония. Гармоническая личность. Гроздья истины // РЖ «философия». 1991. № 3.
Климова С.Г. Изменения ценностных оснований идентификации (80–90-е годы) // Социологические исследования. 1995. № 1. С. 59–72.
Климова С.Г. Возможности методики неоконченных предложений для изучения социальной идентификации // Социальная идентификация личности. М.: ИС РАН, 1993.
Козлова Т.З. Самоидентификация некоторых социальных групп по тесту «кто Я» // Социологические исследования. 1995. № 5.
Коллингвуд Р.Дж. Новый Левиафан, или человек, общество, цивилизация и варварство // Социологические исследования. 1991. № 11. С. 97–114.
Комарова Э.И. Личность как субъект и объект социального развития // Социально-политический журнал. 1992. № 4–5.
Кравченко Е.И. Мужчина и женщина: взгляд сквозь рекламу // Социологические исследования. 1993. № 2.
Кули Ч. Социальная самость // Американская социология: Тексты. М., 1994. С. 316– 329.
Лабезникова А.Ю. Деятельность в жизни человека и общества // Социально-политический журнал. 1994. № 7–8, № 9–10.
Лапин Н.И. Модернизация базовых ценностей россиян // Социологические исследования. 1996. № 5.
Лапин Н.И. Социальные ценности и реформы в кризисной России // Социологические исследования. 1993. № 9.
Леонтьев А.Н. Деятельность. Сознание. Личность. М., 1975.
Леонтьев А.Н. Потребности, мотивы и эмоции. М., 1971.
Леонтьева В.Н. Физики и лирики сегодня // Социологические исследования. 1995. № 9.
Люди и ситуации: изменение социальной ориентации. Кишинев, 1992.
Малеина М. Охрана права на индивидуальный облик // Человек. 1993. № 6.
Малеина М. Уйти достойно // Человек. 1993. № 2.
Манхейм К. Человек и общество в век преобразования. М., 1991.
Маркузе Г. Одномерный человек // Американская социологическая мысль. М., 1994.
Мид Дж. Интернализопанные другие и самость // Американская социология: Тексты. М., 1994. С. 224-227.
Михайлов Ф.Т. Общественное сознание и самосознание индивида // РЖ «философия». 1991. № 3.
Мосс М. Общества. Обмен. Личность: Труды по социальной антропологии / Пер. с франц. М.: Восточная литература РАН, 1996. 360 с.
Мостовая И.В., Скорик А.П. Архетипы и ориентиры российской ментальности // Политические исследования. 1995. № 4.
Петев Т Массовое общение и личность // Теория и практика СМИ и пропаганды в современном мире. Реф. сборник. М., 1985.
Резник Ю.М. Жизненные стратегии личности: поиск альтернатив. М., 1995.
Рисмен Д. Некоторые типы характера и общество // Социологические исследования. 1993. № 5. С. 144-151.
Робер М.А., Тильман Ф. Психология индивида и группы. М., 1988.
Розин В. Личность в религиозном, эзотерическом и научном мире // Общественные науки и современность. 1994. № 5.
Ромха А.Н. Объективное и субъективное в повышении социальной активности личности. Кишинев, 1991.
Руткевич А. Характер и общество // Человек. 1993. № 1.
Свинцов В. Логическая культура личности // Общественные науки и современность. 1993. №4.
Скиннер Б. Технология поведения // Американская социологическая мысль. М., 1994.
Соболев А.С. Трудовое законодательство и мотивация поведения человека // Государство и право. 1995. № 1.
Сорокин П. Человек и общество в условиях бедствия (фрагменты книги) // Вопросы социологии. 1993. № 3. С. 53–59.
Сурожский А. О свободе и призвании человека // Человек. 1993. № 3.
Сэв Л. Личность и биоэтика // Общественные науки и современность. 1993. № 5.
Тард Г. Личность и толпа. Очерки по социальной психологии. СПб., 1903.
Тейлор Ч. Истоки личности: формирование современной идентичности // РЖ «философия». 1993. № 3–4.
Томпсон П. История жизни и анализ социальных изменений // Вопросы социологии. 1993. № 1–2.
Трошкин В.В. Политическое развитие личности // РЖ «философия». 1991. № 6.
Тсёлон Э. Искренна ли наша самопрезентация? Гоффман, концепция «управления впечатлением» и Я постмодерна // Социальные и гуманитарные науки. РЖ «Социология». Сер. 11. 1994. № 2. С. 84-87.
Тхостов А. На какое «Я» покушается самоубийца? // Человек. 1993. № 4.
Франселла Ф., Баннистер Д. Новый метод исследования личности. М.: Прогресс, 1987.
Фрейд З. Психология масс и анализ человеческого «Я». М., 1925.
Фрейд З. Я и Оно // Избранное. М., 1990.
Хайнс У.В. Свобода, свободные рынки и человеческие ценности // Свободная мысль. 1994. №4. С. 51–54.
Холодная М.А. Когнитивные стили как проявление своеобразия индивидуального интеллекта. Киев, 1990.
Хорьков М. Человек (Обзор энциклопедий) // Человек. 1995. № 5.
Человек: мыслители прошлого и настоящего о его смерти и бессмертии // Человек. 1993. № 1.
Человек и агрессия. «Круглый стол» ученых // Общественные науки и современность. 1993. № 2.
Человек и социокультурная среда. Вып. I: Специализированная информация по академической программе «Человек, наука, общество». Комплексные исследования. М., 1991. 261 с.
Человек и социокультурная среда. Выпуск II. Специализированная информация по академической программе «Человек, наука, общество: комплексные исследования». К XIX Всемирному философскому конгрессу. М., 1992. 239 с.
Чугров С. Этнические стереотипы и их влияние на формирование общественного мнения // Мировая экономика и международные отношения. 1993. № 1. С. 41–54.
Чудинова В.П. Литературная социализация детей и подростков: негативные процессы // Социологические исследования. 1992. № 2.
Шабанова М.А. Социальная адаптация в контексте свободы // Социологические исследования. 1995. № 9.
Эттвуд Л. Новые советские мужчины и женщины: Полоролевая социализация в СССР // Общественные науки за рубежом. Социология. 1992. № 2. С. 113–118.
Юнг К.Г. Об архетипах коллективного бессознательного // Вопросы философии. 1988. №1.
Ядов В.А. Символические и примордиальные солидарности (социальные идентификации личности) в условиях быстрых социальных перемен // Проблемы теоретической социологии. СПб., 1994. С. 169–183.
Ядов В.А. Социальные идентификации личности в условиях быстрых социальных перемен // Социальная идентификация личности-2. М., 1994. Кн. 2.
Ядов В.А. О диспозиционной регуляции социального поведения личности // Методологические проблемы социальной психологии. М., 1975.
Приложение. Деловая игра «Пятница. Суббота. Воскресенье»

Игра проводится в технике социодрамы с целью помочь преодолеть барьеры ролевой трансформации. Один из вариантов исходной системы ролей:
• центральная фигура (основной актер) – молодой предприниматель;
• партнеры на «пятницу» (рабочий день) – коллеги и сотрудники;
• партнеры на «субботу» (производительный досуг) – товарищи и друзья (среди которых есть и коллеги);
• партнеры на «воскресенье» (домашний досуг) – члены семьи и домочадцы.
Интрига: один актер должен в трех последовательных сценах аутентично «поменять маски» и перейти из роли в роль. Каждой специально придается элемент драматизации.
ТЕМА 7 Социальная культура



Общество, социальная структура (институты и взаимодействующие группы), характер регулирования отношений между людьми определяются культурой.
Термин этот чрезвычайно многозначен: он описывает абсолютно все, созданное человеком, и выделяет высочайшего уровня уникальные образцы, включает материальное и духовное, существовавшее задолго до рождения конкретного человека и непосредственно создаваемое им. Культура так многообразна, что для ее уточнения люди используют массу предикатов (специальных определений), выделяя, например, технологическую, цивилизационную, философскую, управленческую, музыкальную, физическую культуру, городскую и сельскую, этническую и молодежную, которые описывают ценностный мир людей значительно лучше самых вдумчивых социологов.
Мы пользуемся терминами: экономическая культура, политическая культура, религиозная культура, поскольку за ними стоит особый стиль мышления, поведения и оценки происходящего в обществе и в мире.
Для социологов понятие «культура» несет особый смысл: в традициях, заложенных Э. Дюркгеймом, она рассматривается как система идеалов, ценностей, норм, образцов поведения, регулирующих отношения между людьми.
Таким образом, социальная культура – это только значения, которые люди приписывают разнообразным знакам: предметам, действиям или явлениям. Палка-копалка или картина С. Дали, корабль или храм, икона или лозунг всегда являются произведениями (артефактами, элементами культуры), но они обретают социокультурный смысл только тогда, когда значат нечто для людей, т.е. направляют их действия, поведение, восприятие в определенное русло.
Социальная культура – это регулятивный механизм, обеспечивающий взаимодействия между людьми.
Понятие культуры в социологии

Социологи рассматривают культуру как систему духовных кодов, некую информационную программу, которая заставляет людей воспринимать происходящее в определенном свете, поступать так, а не иначе, оценивать события и действия предвзято. Ценности, символы, слова, значения, оценки и социальное поведение в рамках одной культуры тесно связаны друг с другом.
То, что в одной культуре считается нанесением бесчестья и требует сатисфакции, в другой может оказаться признаком благорасположения, и то, что сложилось как традиционная социальная норма, иностранцем может быть воспринято как чистейший нонсенс («несуразица»). Но «изнутри» все это кажется мудрым, существующим от века, рациональным, обоснованным, правильным и логичным. Все смыслы связаны между собой, подкрепляют и подтверждают друг друга, а на вопросы «почему?» (нечто делается именно так), звучащие со стороны, часто можно услышать искренний контрвопрос: «А как же иначе?!»
Однако мы живем в России, где как раз по ходу нашей жизни очень многое становится «иначе», меняются социальные институты и культурные стандарты, разрушаются массовые стереотипы и формируются новые, происходит крушение и рождение идеологий, поэтому нам легче осознать, как хрупка и как сильна по своему воздействию эта эфемерная ткань общества – культура.
Несмотря на то что социологи не занимаются специальным рассмотрением таких проблем, как «материальная культура» и «духовная культура», функционалисты в своих исследованиях выявили, что между ними существует определенный культурный лаг и их положение может с течением времени существенно меняться.
Так, информационный век уже наступил, но люди продолжают пользоваться представлениями индустриального общества: оценивают новые услуги мерками массового товарного производства, закрепляют границы информационного обмена, отстаивают прежние социальные стандарты. Технология как бы отрывается от сложившейся культуры отношений.
В то же время можно отметить и прямо противоположный процесс. К примеру, христианские заповеди были сформулированы как новый духовный принцип общежития почти 2000 лет назад, но до сих пор не возникало общество, построенное так и следующее этим принципам, хотя материальные предпосылки и духовные интенции могли быть налицо.
Т. Парсонс провел очень четкие различия между социальным и культурным. Под социальным он понимал реальную социальную жизнь – процессы, события, факты, а культурное, по его мнению, – это то, как люди воображают социальную жизнь, или представления о реальности.
Он же, анализируя культурные процессы, вывел понятие генерализованной ценности – господствующих идейных представлений. В современном обществе западного типа это свобода, демократия, личность.
Производство и социальные отношения выполняют в обществе мужскую функцию: они дестабилизируют, разрушают стереотипы, движут общество вперед.
Культура, по мнению Т. Парсонса, выполняет женскую функцию, обеспечивая трансляцию, наследование, стабильность, консервацию общественных отношений.
Социологи также выявили, что только на определенных этапах цивилизационного развития материальное доминирует, определяя культуру и способ жизни общества в целом. В более высокоразвитых обществах доминирует культура.
Цивилизационный прогресс

Культура зарождается и развивается одновременно с человеческим сообществом, она является связующей субстанцией, полем притяжения любого социума. Если проследить этапы развития человеческой цивилизации, оказывается, что культура постепенно вытесняет чисто витальные мотивы и потребности развития сообществ и в современном обществе обретает самодостаточное значение и демиургическую роль.
Действительно, примитивные, первобытные общества, частично сохранившиеся и сейчас (например, гвинейские папуасы), постепенно эволюционировали от малочисленных племен охотников и собирателей к земледельческим общинам с зачатками власти и продуктообмена и к многотысячным скотоводческим ордам с их социальным расслоением и вождизмом.
Зарождение «цивилизации» и возникновение традиционных государств связано в основном с культурным сдвигом в социальном развитии. Сама характеристика «традиционный», по М. Веберу, – это уже оценка культуры, а именно в это время и появляется письменность, возникает институт образования, науки, появляются ремесленные и (позже) мануфактурные технологии, зарождаются и растут города, развиваются рынки, усиливается неравенство, формируются сословия и классы, устанавливаются монархические системы правления. Социальная коммуникация и культурная трансляция приобретают самостоятельный институциональный вес.
Развитие индустриальных обществ выводит промышленное производство и технологии на первый план общественных ценностей, превращая их в основной ресурс. Урбанизация и в целом возросшая мобильность смягчают социальное расслоение и сближают жизненные стандарты разных общественных групп, формируются многонациональные государства, империи, которые вновь сменяются однонациональными, и в конце XX в. иммиграция смешивает их населения опять.
Развивается рыночная экономика, возникают три социальных мира: капиталистические лидеры, социалистические общества (те и другие индустриального типа) и развивающиеся страны (аграрного типа, с преимущественно традиционными способами производства, но активно включающиеся в мировой рынок).
«Третьи страны» и сегодня испытывают особые трудности не только экономического, но и культурного плана. Социологи отмечают, что эти общества начинают терять свою идентичность, чувствуют себя отсталыми и неконкурентоспособными, потерявшими достойную перспективу.
Похожую фрустрацию пережили и общества советского типа, вступившие на путь капитализации и проведения рыночных реформ. Однако индустриально и геополитически они гораздо более состоятельны, и их идеологическая капитуляция, возможно, и не приведет к такой глубокой и разрушительной социокультурной аномии.
(И раз уж об этом зашла речь, можно сделать еще один глубокомысленный социологический вывод: в историческом споре капитализм победил, но путем социализации, поэтому культурное многообразие и толерантность современного общества, безусловно, реальный путь к выживанию, когда крайности единообразия заменяются вариациями «на все случаи».)
Современное постиндустриальное общество (информационное, технотронное) только начало развиваться. Это высокоурбанизованное общество, в котором основная часть национального дохода тратится на производство средств информации и человека, а не на средства физического существования. Дж. Нэсбит, известный (своими оправдавшимися прогнозами) социальный футуролог, считает, что развитие многообразия культур самовыражения человека – творчества, религий, искусств – является «визитной карточкой» наступающего тысячелетия.
Таким образом, вывод о том, что культура в процессе развития цивилизации начинает доминировать, не может быть отвергнут как необоснованный или легковесный.
Универсалии культуры

Изучая малые и большие, традиционные и современные общества, социологи, культурантропологи и психологи постепенно выявляли некие элементы, которые обязательно присутствуют в каждой социальной культуре.
К таким универсальным компонентам М. Мид и К. Клакхон относят следующие элементы общества:
• язык, как символику и смыслы действий (знаки и значения);
• ценностную систему как совокупность жизненных целей и средств, идеалов, мировоззрений, мифов, идеологий;
• символы, понятия и смыслы, которые придаются действиям;
• типичные связи и взаимодействия (родственные, ценностные, функциональные, ритуальные и т.п.);
• образцы и эталоны поведения.
С позиций фрейдизма в свою очередь удалось обнаружить, что в каждой культуре есть два непременных элемента:
1) правила брачных отношений, отражающих сложившуюся социальную культуру воспроизводства;
2) правила спортивных состязаний, в которых закреплялась культурная, санкционированная обществом форма выплеска агрессии.
А главное, было обнаружено, что культура – самопроизводящаяся и самовоспроизводящаяся система, она сохраняет себя и развивается, проникает в подготовленные, а иногда и «случайные» души, захватывает, организует ценностный мир человека, делает его своим хранителем и творцом. Наши физические жизни, наполненные культурным смыслом, становятся значительными, а некоторых творческих людей, «вошедших в культуру» и постигших гармонии устройства мира, она делает бессмертными.
Взаимодействие культур

Поскольку социологи напрямую связывают существование культуры и общества, в анализе культурных систем есть те же стратификационные различия, что и в социуме. В этом плане выделяются культуры:
• цивилизационные (относящиеся к метаобществам, породившим в определенные периоды своего развития своеобразные культурные русла, или парадигмы, развития многих этнических и национальных культур);
• региональные (относящиеся к метасоциумам, разным обществам, объединенным природной и территориальной близостью условий проживания);

<<

стр. 2
(всего 3)

СОДЕРЖАНИЕ

>>