стр. 1
(всего 3)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

Зомбарт В.
Буржуа: Пер. с нем./ Ин-т социологии. - М.: Наука.

ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА

Как создался дух нашего времени и в каких формах он ныне проявляется, - вот что пытается описать настоящая книга, путем изложения генезиса носителя этого духа и его представителя - буржуа. Для того чтобы представления читателя никогда не терялись в царстве теней абстракции, но, напротив, были всегда полны созерцаний живой жизни, я поставил в центр моего исследования самого человека и выбрал то заглавие, которое эта книга носит. Однако лишь духовная сторона человеческой разновидности - буржуа - будет нас занимать, а не его общественные отношения: это выражено в подзаголовке.
"История духовного развития современного экономического человека" под моими руками разрослась в анализ и критику духа нашего времени, подобных которой мы, конечно, уже имеем целую массу. И многие из них, несомненно, гораздо более "остроумны", чем эта книга. Но именно поэтому они никого вполне не удовлетворяют и не в состоянии оказать сильного и прочного влияния на мысль.
Чего, по-моему, недостает имевшим до сих пор место попыткам изобразить духовную сущность нашего времени, это - широкого фактического обоснования - обоснования духовного анализа историческим материалом. Этот пробел и хочет заполнить настоящая книга, которая поэтому в большей степени, чем мне это зачастую самому было желательно, начинена фактическими элементами. Однако мы должны приучить себя, разбирая такие глубоко коренящиеся проблемы, как духовная структура нашего времени, допускать воздействие бесконечного разнообразия действительного хода событий на наши ошущения и на наше мышление. Остроумные apergu никогда не ведут нас к глубокому познанию существа исторических соотношений, которые одни только дают верное понимание "духа времени".
Эта книга все же отнюдь не хочет отказываться от глубокого истолкования смысла исторических данных и от сплетения их в интересный венок мыслей. Простое нагромождение материала нас, несомненно, также не сможет удовлетворить.
Путь читатель решит, счастливо ли проходит линия направления этой книги, как я стремился это сделать, между двумя крайностями: нагромождением материала и нагромождением истолкований (по определению Фишера).
Вернер Зомбарт
Миттель - Шрейбергау, 12 ноября 1913 г.
[3]
[4]

Буржуа: Этюды по истории духовного развития современного экономического человека
[5]

ВВЕДЕНИЕ

Глава первая
ДУХ В ХОЗЯЙСТВЕННОЙ ЖИЗНИ
Что это означает: дух в хозяйственной жизни? Один остряк, с которым я говорил об этом, заявил, что в хозяйственной жизни вообще нет никакого духа* . Это, несомненно, ложное утверждение, даже если принять это слово в том значении, в каком он его употребил, т.е. в том именно смысле, в каком мы его соединяем с суффиксами "reich'' и "voll"** .
Но, говоря здесь о "духе в хозяйственной жизни", я, конечно, употребляю слово "дух" не в этом смысле. Я также не понимаю под ним, как легко могут подумать, того, что, пожалуй, лучше обозначить как дух самой хозяйственной жизни - именно конкретно определенной хозяйственной жизни. Желая выразить понятие последней как отвлеченную идею, ищут ее "дух", подобно тому как отыскивают хотя бы "дух римского права".
Я же употребляю это словосочетание в том простом смысле, согласно которому оно обозначает все вообще психическое, т.е. в этом смысле духовное, проявляющееся в области хозяйственной жизни. Что психика вообще имеет здесь место, этого никто не пожелает оспаривать, разве только если не отрицать вообще специфически психическое в человеческих жизненных проявлениях. Ибо хозяйственная деятельность только тогда имеется налицо, когда человеческий дух приобщается к материальному миру и воздействует на него. Всякое производство, всякий транспорт есть обработка природы, и во всякой работе, понятно, кроется душа. Если говорить образно, то можно относиться к хозяйственной жизни как к организму и утверждать о нем, что он состоит из тела и души. Хозяйственное тело образуют не внешние формы, в которых функционирует хозяйственная жизнь: хозяйственные и технические формы, многообразные организации, в среде которых и с помощью которых осуществляется хозяйствование. Однако и внешние условия, при наличии которых происходит хозяйственный процесс, можно также причислить к хозяйственному телу, которому именно и противополагается хозяйственный дух. Хозяйственный дух - это совокупность душевных свойств и функций, сопровождающих хозяйствование. Это все проявления ин-
[6]

теллекта, все черты характера, открывающиеся в хозяйственных стремлениях, но это также и все задачи, все суждения о ценности, которыми определяется и управляется поведение хозяйствующего человека.
Я беру, таким образом, это понятие в наиболее широком смысле и не ограничиваю его, как это часто делают, одной лишь областью хозяйственной этики, т.е. моральных норм в области хозяйствования. Эти нормы составляют на самом деле только часть того, что я обозначаю как дух в хозяйственной жизни.
То духовное, которое мы можем найти в различных областях хозяйственной деятельности, либо носит общий характер - представляет общее духовное свойство, общий принцип, который только проявляется внутри определенного круга деятельности: напр., благоразумие или энергия, честность и правдивость; либо же это проявления душевной жизни, имеющие место исключительно в отношении хозяйственных явлений (хотя они и сводились к общим свойствам и оценкам): так, напр., специфические калькуляционные мероприятия или определенные принципы бухгалтерии и т.п.
Однако путем этих утверждений мы весьма приблизились к одному вопросу, который, собственно, и является центральным пунктом нашего исследования и вокруг ответа на который вертится значительная часть споров, возбужденных моей постановкой проблемы. Это вопрос: всегда ли и везде один и тот же дух господствует в хозяйственной жизни, или точнее, в хозяйственном человеке, или же можно различать виды этого духа, смотря по личностям, профессиям, странам, эпохам или еще как-нибудь.
Странно, здесь как раз историки-специалисты с жаром защищают то положение, что, по существу, всегда один и тот же дух управлял людьми в ходе хозяйственной деятельности. Я называю это явление странным, потому что ведь именно историки (и вполне справедливо!) противились высказыванию общих положений об истории человечества, хотя бы и в форме установления "всеобщих законов развития", полагая вместе с Виндельбандом, что в этом случае, т.е. если попытаться извлечь из хода истории общеприменимые положения, получается только небольшое число тривиальных утверждений1. И все же эти самые господа руками и ногами отбояриваются от моего тезиса, гласящего, что дух, управляющий хозяйственными субъектами, может быть глубоко различен и был уже издавна глубоко различным. Очевидно, здесь в головах людей, лишь при случае занимающихся проблемами хозяйственной жизни, живет старое представление (давным-давно признанное экономистами неверным) об "экономической природе человека", об economical man2, которого классики-экономисты рассматривали как хозяйствующего субъекта вообще, но в котором мы уже давно раскрыли капиталистического хозяйственного человека. Нет! Первоначальная предпосылка правильного понимания хозяйственных явлений заключается в сознании того, что дух в хозяйственной жизни (в том, разумеется, смысле, в каком это словосочетание здесь понимается) может быть глубоко различным; это значит - еще раз точно установим, - что требуемые для предприни-
[7]

мательства хозяйственных действий душевные качества так же отличаются в отдельных случаях, как и руководящие идеи и принципы, которыми определяется хозяйственная деятельность. Я утверждаю, что ремесленник старого закала и современный американский предприниматель воодушевлялись различным "духом"; я утверждаю, что между г. фон Ротзаттелем и Файтелем Итцигом и между ними обоими и Т.О. Шретером существует значительная разница в их отношении к хозяйственной жизни; der Buttaerbauer3 и его кредиторы проникнуты различным хозяйственным духом.
Тот, кто без предвзятости подходит к вещам, возразит мне, что с моей стороны наивно особенно "подчеркивать" такие тривиальности. Кто, однако, знаком с литературой, связанной с моим учением о "духе хозяйственной жизни", тот знает, что мои утверждения далеко не всеми признаются правильными и что, наоборот, огромное большинство моих критиков прямо объявляет их неверными. Как возможно нечто подобное, можно понять, только ознакомившись с возражениями, выдвинутыми против моего понимания. Ввиду центрального значения этого вопроса я кратко изложу здесь важнейшие из этих возражений и тут же укажу, почему они для меня не являются основательными. Если я при этом оставлю неназванными имена критиков, то читатель не посетует на меня за это.
Одни - радикалы - утверждают: в хозяйственной жизни всегда господствовал один и тот же дух, все хозяйственные люди стремились к прибыли, всегда они делали расчеты и будут делать расчеты и т.д. В крайнем случае они допускают, что "существуют различия в степени" между "рассчитывающим" крестьянином средневековья и современным банкиром, между стремлением к прибыли ремесленника и магната американского треста.
Я в противоположность этому утверждаю (полное доказательство этого я могу, конечно, представить лишь в ходе дальнейшего изложения):
1) что дело вовсе не всегда идет о "различиях в степени", как, например, в том случае, когда один хозяйствующий субъект ведет хозяйство принципиально эмпирически, а другой - принципиально рационалистически; когда хозяйственная деятельность в одном случае требует преимущественно проявления интеллекта, а в другом - проявления чувства;
2) даже если допустить, что дух двух хозяйствующих людей всегда разделяют только "различия в степени", эти "различия в степени" могут быть настолько значительными, чтобы обусловливать "различия сущности" или, скажем правильнее, "различия по существу". Разве нужно поучать моих противников основам логики и психологии? И великан только "в степени" отличается от карлика, так же как и жар от холода, старость от юности, густое население от редкого, большой город от малого, forte от piano и т.д.
Другие, правда, признают, что в разных случаях в хозяйственном поведении людей проявляется весьма различный "дух", однако считают необходимым утверждать, что человеческая природа все-таки остается
[8]

"всегда той же самой" и только каждый раз при различных обстоятельствах развивает различные стороны своей сущности. Ну, да это, в сущности само собой разумеется, что во всей истории человечества дело идет всегда о "той же самой" человеческой природе. Это ведь основное предположение всякого исторического изучения, потому что без него мы вообще не понимали бы никакого исторического хода событий. Понятно, основные явления человеческой жизни: рождение и смерть, любовь и ненависть, верность и предательство, ложь и правда, голод и жажда, бедность и богатство - всегда одни и те же. И необходимость хозяйствовать всегда одна и та же, как и ход хозяйственного процесса остается одним и тем же. И несомненно, заманчивая задача - понимать и изображать то, что остается неизменным во всей истории человечества. Только, пожалуй, это не задача историка. Ибо писать историю - значит описывать постоянное разнообразие. Ну, а что таких "разнообразных" явлений целая уйма и в хозяйственной жизни, а также и в ее духовной области и что они весьма достойны быть изучаемы как таковые - это, я бы полагал, достаточно выяснили исследования последнего поколения историков. Если угодно, то пусть рассматривают это разнообразие хозяйственного духа как разные проявления одной и той же "человеческой природы"; тогда задача состоит в изображении именно разнообразия этих "проявлений".
Однако этим еще не исчерпывается различие мнений между историками и мною. К тому же об их главном возражении, которое они основывают на всем изобилии своего знания деталей, я вовсе еще не упомянул. Оно заключается именно в следующем: даже если допустить, что в различных хозяйствующих субъектах и в различные времена был и есть различный дух, все же недопустимо говорить (что я именно и делаю) о духе определенной хозяйственной эпохи и разграничивать в истории различные эпохи по различию их хозяйственного духа. Недопустимо это, говорят они, потому, что во всякое время были хозяйствующие субъекты с различными психологическими характерами и различным направлением деятельности.
Я хочу точнее выразить то, что я под этим подразумеваю. Эпохи в хозяйственной истории я различаю по духу хозяйственной жизни в том смысле, что в определенное время определенный дух преобладал
Я заранее отмечаю, что одним этим хозяйственная эпоха еще не вполне охарактеризована, так как для полноты картины необходимо привлечь характерную для данного времени внешнюю структуру хозяйственной жизни. Только изображение последней вместе с преобладающим духом эпохи и дает общую картину времени. Форма хозяйства и дух, в котором оно ведется, в общем, правда, находятся в отношении адекватности, но не в отношении закономерной взаимозависимости, как это уже показал Макс Вебер на примере Бенджамина Франклина: "Бенджамин Франклин был исполнен капиталистического духа в такое время, когда его типографическое производство по форме ни в чем не отличалось от любого ремесленного производства"4. В моей терминологии это означает: только система хозяйства характеризует хозяйственную эпоху, если она
[9]

в ней преобладает. Желая выяснить возможности, могущие здесь иметь место, мы должны предварительно установить, что означает "определенный дух" и что означает "преобладать".
Мы различаем теоретическое рассмотрение от эмпирического. Теоретическое рассмотрение дает нам возможность:
1. Последовательно продумывать и развивать до совершенно ясного понятия отдельные черты, наблюдаемые нами у совершающих хозяйственные действия субъектов: хотя бы идею питания, стремление к прибыли, экономический рационализм или традиционализм и т.д.
2. Соединять эти отдельные черты в одно гармоничное целое, которое тогда представит собою тип определенного хозяйственного духа, как он получается у нас в идее.
3. Мы можем отнести эти частные черты в отдельности или в соединении к мыслимому хозяйствующему субъекту и обозначить его как определенный тип, который мы наделим этими отдельными содержаниями сознания или комплексом содержаний сознания как его психологическими свойствами.
Смотря по тому, как мы теперь различаем: отдельные черты или комплексы таковых или исполненные ими содержания сознания, мы можем (в различном смысле) говорить об "определенном духе хозяйственной жизни", не обозначая этим пока определенного эмпирического образования. Если мы теперь хотим утверждать, что определеный дух "го-подствовал" или "преобладал", то мы этим устанавливаем отношения между ним и живыми людьми: мы высказываем суждение о его "распространении" в действительности, выражаясь точнее: о его "распространении" и о его "внедрении" или (иначе) о степени его экстенсивного и интенсивного развития.
Последнее зависит, с одной стороны, от большего или меньшего приближения отдельных черт хозяйственного духа в конкретном индивидууме к их идеальному совершенству, а с другой - от большего или меньшего накопления в нем отдельных черт, принадлежащих к единому определенному духу. Таким образом: экономический рационализм может проявляться и может не проявиться более или менее законченно в хозяйствующем субъекте, он может соединяться и не соединяться в нем с более или менее сильно развитым стремлением к наживе, при этом может быть опять-таки строгое или снисходительное понятие о коммерческой солидности и т.д.
Экстенсивное развитие определенного хозяйственного духа находит выражение в количестве индивидуумов, которые исполнены его в каждом случае: определенный дух может проявлять весьма высокую интенсивность развития в отдельном хозяйствующем субъекте, не найдя себе широкого распространения, - наоборот, многие полинялые черты общего хозяйственного духа или некоторые немногие сильно развитые черты могут быть найдены у большого числа индивидуумов.
Определенный дух "господствует" в известное время тогда, когда он вообще имеет широкое распространение, он преобладает, когда он определяет собою хозяйственные действия большей части хозяйствующих
[10]

субъектов. Против такого понимания "господствующего" или "преобладающего" духа только упрямые или безрассудные люди смогут выставить, то возражение, что в то же самое время жили и индивидуумы с другим направлением мысли, исполненные иного хозяйственного духа.
Эти соображения были необходимы, чтобы расчистить путь (скептическому читателю!) для дальнейшего изложения, ставящего себе задачей изобразить эволюцию хозяйственного духа в течение исторической эпохи новой западноевропейской и американской культуры и в особенности показать возникновение того духа, который почти исключительно господствует в нашей современности: капиталистического духа.
За этот промежуток времени, т.е. со вступления в историю германо-славяно-кельтских народов - в этом состоит мой тезис, - хозяйственный образ мыслей в корне переменился: именно из иного (будем его пока так называть), докапиталистического духа развился дух капиталистический. Этот современный капиталистический дух есть новое явление для нашего европейского мира, начало которого лежит в раннем средневековье, что, однако, не исключает ни того, что подобный же хозяйственный дух развился уже когда-то раньше в культурах старого мира, ни также и того, что этот уже ранее существовавший дух замешан в создании современного капиталистического духа. Эти влияния должны быть в свое время приняты во внимание. Однако вполне правомерно рассматривать и изображать ход создания нового хозяйственного образа мыслей внутри круга европейской культуры как само по себе развившееся самобытное явление. А то, что, с другой стороны, необходимо углубляться в средние века, для того чтобы понять ход возникновения современного капиталистического духа, это, я надеюсь, докажет настоящая работа.
О связанных с проблемой генезиса определенного хозяйственного духа вопросах принципиального характера, в особенности о многократно разбиравшемся в связи с моим первым изложением данной темы вопросе: что было раньше, курица или яйцо, т.е. создает ли хозяйственный дух хозяйственную жизнь или, наоборот, хозяйственная жизнь порождает хозяйственный дух, - об этом я скажу в своем месте, закончив лишь генетическое изложение, относящееся по замыслу этой книги к одному капиталистическому духу. Предварительно я изображу докапиталистический хозяйственный дух (не входя в его генезис) как данный факт, чтобы установить этим исходную точку развития капиталистического духа.
Следующая глава посвящена изображению этого докапиталистического духа.
[11]

Глава вторая
ДОКАПИТАЛИСТИЧЕСКИЙ ХОЗЯЙСТВЕННЫЙ ОБРАЗ МЫСЛЕЙ
Докапиталистический человек - это естественный человек. Человек, который еще не балансирует на голове и не бегает на руках (как это делает экономический человек наших дней), но твердо стоит на земле обеими ногами и на них ходит по свету. Найти его хозяйственный образ мыслей поэтому нетрудно: он как бы сам собою вытекает из человеческой природы.
Само собою понятно, что в центре всех страданий и всех забот стоит живой человек. Он "мера всех вещей": mensura omnium rerum homo.5 Но этим уже определяется отношение человека к хозяйству: оно служит человеческим целям, как и всякое другое создание рук человеческих (1). Итак, вот основное следствие такого понимания: исходной точкой всякой хозяйственной деятельности является потребность человека, его естественная потребность в благах. Сколько благ он потребляет, столько и должно быть произведено; сколько он расходует, столько он и должен заприходовать. Сначала даны расходы, а по ним определяются доходы. Я называю эту форму ведения хозяйства расходным хозяйством.
Самая потребность в благах не зависит от произвола индивидуума, но приняла с течением времени внутри отдельных социальных групп определенную величину и форму, которая теперь уже рассматривается как неизменно данная. Это идея достойного содержания, соответствующего положению в обществе, господствующая над всем докапиталистическим хозяйствованием. То, что жизнь создала путем медленного развития, получает затем от авторитетов права и морали освящение силою принципиального признания и предписания. В системе учения св. Формы Аквинского идея материального содержания, подобающего общественному положению, составляет важную основу: необходимо, чтобы отношения человека к миру внешних благ подчинились какому-нибудь ограничению, какому-нибудь мерилу necesse est quod bonum hominis circa ea (sc. bona exteriora) consistat in quadam mensura. Это мерило и определяет подобающее общественному положению содержание: prout sunt necessaria ad vitam ejus secundum suam conditionern (2).
Содержание должно соответствовать общественному положению. Значит, оно должно быть различным по величине и по составу для разных сословий. И вот тут резко отличаются друг от друга два слоя, образ жизни которых характерен для докапиталистического быта: господа - и масса народная; богачи - и бедняки; сеньоры - и крестьяне; ремесленники -и торговцы; люди, ведущие свободную, независимую жизнь, без хозяйственного труда, - и те, кто в поте лица своего зарабатывают хлеб свой, люди хозяйства.
Вести жизнь сеньора значит жить "полной чашей" и давать жить многим; это значит проводить свои дни на войне и на охоте и прожигать ночи в веселом кругу жизнерадостных собутыльников, за игрой в кости или в объятиях красивых женщин. Это значит строить замки и церкви, значит
[12]

показывать блеск и пышность на турнирах или в других торжественных случаях, значит жить в роскоши, насколько позволяют и даже не позволяют средства. Расходы постоянно превышают доходы. Тогда нужно позаботиться о том, чтобы соответственно их увеличить: староста должен повысить оброки с крестьян, арендатор должен увеличить арендную плату - или же ищут (как мы еще увидим) средств для покрытия дефицита за пределами круга нормального хозяйственного приобретения благ. Деньги сеньор презирает. Они грязны, так же как грязна и всякая приобретательская деятельность. Деньги существуют для того, чтобы их тратить (3): "usus pecunae est in emissione ipsius" (св. Фомы Акв.).
Так жили светские господа, так жили долгие времена и духовные. Точную картину сеньориального образа жизни духовенства во Флоренции в период кватроченто, которую можно считать вполне типичной для всего образа жизни богатых в докапиталистическое время, набрасывает Л.Б. Альберти в следующих словах: "Священники хотят превзойти всех других в блеске и великолепии, хотят иметь большое число выхоленных и разукрашенных лошадей, хотят появляться публично с большой свитой, и со дня на день усиливаются их склонность к безделию и их дерзкая порочность. Несмотря на то что судьба бросает им в руки большие средства, они все же постоянно недовольны, и, живя без всякой заботы о сбережении, без всякой хозяйственности, они помышляют только о том, как бы удовлетворить свою распаленную алчность. Всегда недостает доходов, всегда расходы больше их регулярных доходов. Таким образом, они должны стремиться откуда-нибудь еще собрать недостающее" (4) и т.д.
Такая жизнь должна была, в конце концов, повести к экономической гибели, и история учит нас, что значительная часть старых дворянских семей во всех странах погибла от слишком разгульной жизни.
Для подавляющей массы народа и в докапиталистическое время было необходимо, так как она постоянно располагала только ограниченными средствами, приводить в длительно определенное соответствие свои расходы и доходы, потребности и приобретение благ. И здесь также, конечно, был налицо тот же самый приоритет потребности, которая, таким образом, являлась неизменно установленной обычаем и которую и требовалось удовлетворить. Это приводило к идее пропитания, придающей свой отпечаток всякому докапиталистическому хозяйственному образованию.
Идея пропитания порождена в лесах Европы начинавшими оседать племенами молодых народов. Это мысль, что каждая крестьянская семья должна получить столько усадебной земли, столько пахотной земли, такую долю общинного выгона и общинного леса, в какой она нуждается для своего пропитания. Этой совокупностью производственных возможностей и средств производства и была древненемецкая гуфа* , которая достигла законченного развития в германском Gewanndorf'e6, но по своей основной идее встречается также и во всех поселениях кельтских

[13]
и славянских народов. Это означает, таким образом, следующее: форма и размер отдельного хозяйства определяются формой и размером потребности, считающейся твердо данной. Вся цель хозяйствования есть удовлетворение этой потребности. Хозяйство подчиняется, как я это назвал, принципу покрытия потребностей.
Из крестьянского круга представлений идея пропитания была потом перенесена на промысловое производство, на торговлю и транспорт и господствовала здесь над умами, пока эти сферы хозяйства были организованы на началах ремесла.
Если хотеть понять основную идею, которой определяются все мышление и воля ремесленника, то нужно представить себе систему ремесленной деятельности как перенесение уклада гуфы на промысловые и коммерческие отношения. До отдельных подробностей здесь может быть прослежена аналогия, существующая между крестьянской общиной гуфовладельцев и объединенной в цех корпорацией ремесленников. Обе исходят из данной величины подлежащей удовлетворению потребности и тем самым подлежащей совершению работы, обе ориентируются по точке зрения пропитания. Всегда возвращающаяся основная мысль каждого истинного ремесленника и друга ремесла заключается в следующем: ремесло должно прокормить своего работника. Он хочет работать столько, чтобы заработать свое пропитание; он, как те ремесленники в Иене, о которых нам рассказывал Гёте, "большей частью обладает настолько здравым смыслом, чтобы не работать во всяком случае больше того, сколько необходимо для зарабатывания на веселое житье". Об этом же говорит так называемая "Реформация Сигизмунда", в классической форме выражающая тысячу раз повторявшуюся основную идею всякой ремесленной организации: "Если же вы хотите услышать, что повелевает императорское право, то наши предки были не дураки - ремесла придуманы для того, чтобы каждый ими зарабатывал свой хлеб насущный, и никто не должен вмешиваться в чужое ремесло; этим свет прогоняет свою нужду, и каждый может прокормиться" (5).
Разумеется, благодаря разнице в лицах и разнице в источниках дохода у крестьянина и ремесленника должно было получиться различное понимание существа "пропитания". Крестьянин хочет быть сам себе господином, сидеть на своем клочке земли и извлекать из нее свое пропитание в рамках самодовлеющего хозяйства. Ремесленник зависит от сбыта своих изделий, от оплаты своих услуг: он всегда втянут в организацию междухозяйственного объема. Тем, чем для крестьянина являются достаточные размеры его владения, для ремесленника представляется достаточной размер его сбыта. Но основная идея в обоих случаях остается та же.
Мне возражали, когда я уже раньше развивал подобные мысли, следующее: совершенно неправильно предполагать относительно какого бы то ни было времени, что люди ограничивались тогда только добыванием своего содержания, только получением своего "пропитания", только удовлетворением своей естественной традиционной потребности. Наоборот, во все времена "в природе человека" было стремление заработать как можно больше, сделаться как можно богаче. Я оспариваю это и те-
[14]

перь еще так же решительно, как и прежде, и утверждаю ныне определеннее, чем когда бы то ни было, что хозяйственная жизнь в докапиталис-тическую эпоху действительно находилась под воздействием принципа покрытия потребностей, что крестьянин и ремесленник в своей нормальной хозяйственной деятельности искали себе пропитания и ничего больше. Возражений, направленных против этого моего воззрения, поскольку их вообще пытались обосновать, главным образом выдвигали два, но оба они неосновательны.
1. Отдельные ремесленники всегда стремились выйти за пределы своего "пропитания", расширяли свое дело и достигали своей хозяйственной деятельностью прибыли. Это верно. Но это только доказывает, что всегда есть исключения из правил, и эти исключения и здесь подтверждают правило. Пусть читатель вспомнит, что я говорил о понятии "преобладания" определенного духа. Никогда не господствовал только один дух.
2. История европейского средневековья учит нас, что во все времена в широких слоях хозяйствующего населения также господствовала сильная жажда денег. И это я признаю. И в дальнейшем ходе изложения я сам буду иметь повод говорить об этой растущей жажде денег. Но я утверждаю, что она не смогла потрясти ц своих основах дух капиталистической хозяйственной жизни. Наоборот, как раз новым доказательством отвращения духа капиталистического хозяйства от всякого стремления к прибыли является то, что всякая страсть к наживе, всякая жажда денег стремится к своему удовлетворению за пределами процесса производства благ, транспорта благ и даже большей частью и торговли благами. Люди бегут в рудники, копают клады, занимаются алхимией и всякими волшебствами, чтобы добыть деньги, потому, что их нельзя добыть в рамках обыденного хозяйствования. Аристотель, который наиболее глубоко познал существо докапиталистического хозяйства, совершенно правильно поэтому считает наживу денег за пределами естественной потребности не принадлежащей к хозяйственной деятельности7. Совершенно так же и богатств, заключающееся в наличных деньгах, не служит хозяйственным целям: о необходимом пропитании ведь несут заботу ?????, a он, напротив, способен лишь к внехозяйственному, "безнравственному" употреблению. Всякое хозяйствование имеет меру и границы, а денежная нажива их не имеет (Pol. Lit). 1).
Если теперь спросить, в каком духе, согласно этим руководящим положениям, слагается хозяйствование крестьян и ремесленников, то достаточно представить себе, кто были эти хозяйствующие субъекты, которые всякую приходившуюся на них работу, руководящую, организующую, плановую и исполнительную, выполняли сами или давали выполнять небольшому числу помощников. Это были простые средние люди с сильными стихийными инстинктами, с сильно развитыми склонностями чувства и характера и относительно слабо развитыми интеллектуальными данными. Несовершенство мышления, недостаток умственной энергии, недостаток духовной дисциплины встречаются у людей того времени не только в деревне, но и в городах, которые в течение долгих столетий фактически еще являются большими разросшимися деревнями.
[15]

Это были те самые люди, слабо развитую интеллектуальную сторону которых мы наблюдаем и в других культурных областях. Так, Кейтген а одном месте очень тонко замечает о характере правообразования в средние века: "Дело только в недостатке умственной энергии, часто заметном в наших старых памятниках права, происшедших от лиц, не привыкших к интенсивной умственной работе... Стоит только напомнить, какою поражающей неполнотой в отношении различных сторон правопорядка отличаются наши городские Уложения более раннего периода" (6).
Аналогичное этому явление в сфере хозяйства представляет слабо развитый навык к числовому учету, к точному измерению величин, к правильному орудованию цифрами. Это применимо даже в отношении деятельности купца. В действительности вовсе и не стремились быть "точными". Это специфически современное представление, что счета необходимо должны "сходиться". Во все предшествующие времена, при новизне числовой оценки вещей и цифрового способа выражения, обходились всегда только весьма приблизительным описанием соотношения величин. Каждый, имевший дело со средневековыми счетами, знает, что при проверках показываемой ими суммы часто получаются весьма отклоняющиеся друг от друга цифры. Невнимательность и арифметические ошибки встречаются сплошь и рядом (7). Перемена цифр в назначенной к примерному счету цене является почти общим правилом (8). Мы должны поэтому представить себе, что людям того времени держать в голове цифры хотя бы короткое время казалось неимоверно трудным, как теперь детям.
Весь этот недостаток желания и умения точно обращаться с цифрами находит себе наиболее ясное выражение в средневековой soidisant8 бухгалтерии. Кто перелистает записи какого-нибудь Тельнера, Вика фон Гельдерсена, Виттенборга или Отто Руланда, тот с трудом представит себе, что составители их были видными коммерсантами своего времени. Потому что все их счетоводство ни в чем другом не состоит, как только в беспорядочной записи сумм их покупок и продаж, как ее теперь делает всякий мелкий торговец маленького провинциального городка. Это в подлинном смысле только "журналы", "мемориалы", т.е. записные книжки, заменяющие узлы на носовых платках у крестьян, едущих на рынок в город. И сверх того, еще полные неточностей. К тому же мягкие и либеральные в закреплении сумм долгов и требований. "Также и один парень в перчатках, но я не знаю, сколько он должен", "также есть и еще один, который покупал вместе с вышеуказанными; остался мне тоже должен 19 гульденов чистых".
Этому недостатку счетных навыков соответствует, с другой стороны, чисто качественное отношение хозяйствующих субъектов к миру благ. Производят (если употреблять современную терминологию) еще не меновые ценности (определенные чисто количественно), но исключительно потребительные блага, т.е. качественно различаемые вещи.
Труд настоящего крестьянина, так же как и настоящего ремесленника, есть одинокое творчество: в тихой погруженности он отдается своему занятию. Он живет в своем творении, как художник живет в своем, он,
[16]

скорее всего, совсем бы не отдал его на рынок. С горькими слезами на глазах крестьянки выводят из стойла любимую пегашку и уводят ее на бойню; старик-кустарь воюет за свою трубку, которую у него хочет купить торговец. Если же дело доходит до продажи (а это, по крайней мере, при наличности хозяйственной связи обмена должно составлять общее правило), то произведенное благо должно быть достойным своего творца. Крестьянин, так же как и ремесленник, стоит за своим произведением; он ручается за него честью художника. Этим объясняется, например, глубокое отвращение всякого ремесленника не только к фальсификатам или хотя бы суррогатам, но даже и к массовой выделке.
В столь же малой степени, как и умственная энергия, развита у докапиталистического экономического человека и энергия волевая. Это выражается в медленном темпе хозяйственной деятельности. Прежде всего и главным образом люди стремятся держаться как можно дальше от нее. Когда только можно "прогулять" день - его "прогуливают". Люди относятся к хозяйственной деятельности примерно так же, как ребенок к учению в школе, которому он, конечно, не подчиняется, если его не заставят. Нет ни следа любви к хозяйству или к хозяйственному труду. Это основное настроение мы без дальнейших доказательств можем вывести из известного факта, что во все докапиталистическое время число праздников в году было громадным. Любопытный обзор многочисленности праздников в баварском горном деле еще в течение XVI столетия дает Н. Peetz (9). По его данным, в различных случаях было:

Из
230
дней ...
... 203
рабочих
дня
?
161
?
... 99
?
?
?
287
?
...193
?
?
?
366
?
... 260
?
?
?
366
?
... 263
?
?

И в самой работе не торопятся. Нет совсем никакого интереса в том, чтобы что-нибудь было сделано в очень короткое время или чтобы в течение определенного времени было изготовлено очень много предметов. Продолжительность производственного периода определяется двумя моментами: требованиями, которые ставит делу хорошее и солидное исполнение, и естественными потребностями самого работающего человека. Производство благ есть осуществление деятельности живых людей, которые "вкладывают свою душу" в свое творение; эта деятельность поэтому в такой же степени следует законам плоти и крови этих индивидуальностей, как процесс роста дерева или половой акт животного получают направление, цель и меру соответственно внутренним необходимостям, управляющим этими живыми существами.
Совершенно так же, как и относительно темпа работы, только человеческая природа с ее требованиями имеет определяющее значение в смысле объединения отдельных функций работы в единую профессию: rnensura omnium rerum homo справедливо и здесь.
Этому в высокой степени личному характеру хозяйствования соответствует и его эмпиризм, или, как это называют с давних пор, его традиционализм. Хозяйствуют эмпирически, традиционно; это значит: так, как
[17]
переняли от отцов, так, как этому научились с детства, как привыкли. При принятии решения о том, прибегнуть ли к известной мере, к известному действию, смотрят прежде всего не вперед, не на цель, спрашивают не исключительно о целесообразности этого мероприятия, но оборачиваются назад и смотрят на примеры прошлого, на образцы, на опыт.
Мы должны ясно представлять себе, что это традиционное поведение есть поведение всех вообще естественных людей и что оно вполне господствовало во всех областях культуры в прежние времена истории человечества - по причинам, которые надлежит искать в самой природе человеческой и которые все в конечном счете коренятся в сильном стремлении человеческой души к постоянству.
С нашего рождения, а может быть и ранее, окружающая среда, являющаяся для нас естественным авторитетом, втискивает нас в определенную колею нашего умения и хотения: все сообщения, поучения, поступки, чувства, воззрения родителей и учителей сначала принимаются нами без дальнейших рассуждений. "Чем менее развит человек, тем сильнее подпадает он под эту власть примера, традиции, авторитета и внушения" (10).
К этой силе предания присоединяется в дальнейшем ходе человеческой жизни вторая, такая же могучая, сила привычки, которая заставляет человека всегда скорее сделать то, что он уже раньше делал и что он поэтому "умеет" делать, и которая, таким образом, также удерживает его на пути, по которому он уже ранее двигался.
Очень тонко определяет Теннис (II) привычку - как желание или страсть, возникшие на почве опыта. Первоначально безразличные или неприятные представления путем ассоциации или смешения с первоначально приятными делаются сами приятными, пока наконец не входят в циркуляцию жизни и как бы в саму кровь. Опыт есть упражнение, а упражнение здесь является творческой деятельностью. Упражнение, вначале трудное, становится легким путем многократного повторения, делает неуверенные и неопределенные движения уверенными и определенными, развивает особые органы и запасы сил. А этим деятельный человек все снова и снова побуждается повторять ставшие для него легкими действия, т.е. оставаться при раз заученном и равнодушно, более того, враждебно относиться к новшествам, коротко говоря, он становится традиционалистом.
Сюда присоединяется еще один момент, на который справедливо указывает Фиркандт, - единичная личность как член группы в стремлении показать себя достойным ее членом, особенно культивирует те культурные ценности, которые характерны для данной группы. Это опять-таки имеет последствием то, что единичная личность принципиально не устремляется к новому, но скорее стремится довести до совершенства старое.
Так, естественный человек действием многообразных сил как бы вдвигается в колею существующей культуры, и этим оказывается влияние в определенном направлении на всю его душевную структуру. "Способность к спонтанности, к инициативе, к самостоятельности, которая и без того незначительна, еще более ослабляется, согласно общему
[18]
положению, что задатки могут развиваться только в меру их продолжающегося применения и за отсутствием такового погибают" (12).
Все эти отдельные черты докапиталистической хозяйственной жизни, так же как и докапиталистической культурной жизни вообще, находят свое внутреннее единство в основной идее жизни, покоящейся на постоянстве и действовании всего живого в пространственной смежности. Высший идеал того времени, освещающий чудесную систему св. Фомы, в своем последнем завершении - это покоящаяся в себе и из зерна своего существа восходящая к совершенству отдельная душа. К этому идеалу приспособлены все жизненные требования и все жизненные формы. Ему соответствует твердое разделение людей на профессии и сословия, рассматриваемые как равноценные в их общих отношениях к целому и предостовляющие отдельному лицу те твердые форму, внутри которых оно может развить свое индивидуальное существование до совершенства. Этому же идеалу соответствуют руководящие идеи, которым подчинена хозяйственная жизнь: принцип покрытия потребностей и принцип традиционности, которые оба суть принципы постоянства. Основная черта докапиталистической жизни есть черта уверенного покоя, свойственная всякой органической жизни. И надо теперь показать, как этот покой превращается в беспокойство, как общество из принципиально статического развивается в принципиально динамическое.
Дух, который производит это превращение, который обращает старый мир в развалины, есть дух капиталистический, как мы его называем по хозяйственной системе, в которой он обитает. Это дух наших дней. Тот самый, который одушевляет каждого американского "человека доллара" и каждого летчика, тот дух, который господствует над всем нашим существом и управляет судьбами мира. Задача настоящей работы: проследить капиталистический дух в течение всего хода его развития, от его самых первоначальный зачатков до настоящего времени, а также проследить его развитие в будущем. Мы сделаем попытку разрешить эту задачу в двойном смысле - тем, что мы прежде всего исследуем возникновение капиталистического духа в истории человечества. Этому посвящена первая часть нашего труда. При этом мы обнаружим отдельные составные элементы, из которых сросся воедино капиталистический дух, мы проследим в их постепенном развитии два, сначала каждый в отдельности: предпринимательский дух и мещанский дух, которые, только объединившись, образуют капиталистический дух. Оба эти составных элемента сами по себе сложной природы: предпринимательский дух это синтез жажды денег, страсти к приключениям, изобретательности и многого другого; мещанский дух состоит из склонности к счету и осмотрительности, из благоразумия и хозяйственности.
(В пестрой ткани капиталистического духа мещанский дух составляет хлопчатобумажный уток, а предпринимательский дух есть шелковая основа.)
[19]

Вторая книга этого труда должна затем в систематической форме выяснить принципы и условия, которым капиталистический дух обязан своим возникновением и своим развитием. В то время как первая книга показывает, как все происходило, вторая книга должна будет выяснить, почему все должно было происходить так, а не иначе.
Я намеренно не ставлю в начале моего исследования точного определения и анализа понятия того, что мы должны понимать под "капиталистическим духом" или его носителем - "буржуа"; это дало бы повод к томительным повторениям. Напротив, я исхожу из очень неясного представления, каким каждый обладает об этих вещах, прослеживаю затем генезис отдельных составных частей этого "капиталистического духа" и соединяю найденные путем исторического анализа элементы в единую картину - в отделе четвертом, - где таким образом только и дается полное определение понятия. Я надеюсь, что этот несколько рискованный метод выкажет себя плодотворным и надежным.

Книга первая
РАЗВИТИЕ КАПИТАЛИСТИЧЕСКОГО ДУХА
Отдел первый
ПРЕДПРИНИМАТЕЛЬСКИЙ ДУХ
Глава третья
ЖАЖДА ЗОЛОТА И ДЕНЕГ

Если не вся европейская история, то, несомненно, история капиталистического духа ведет свое начало от борьбы богов и людей за обладание золотом, приносящим несчастье.
Волюса рассказала нам, как из смешения первобытного водного царства Ванов и светлого царства Асов явилась в мир всякая распря и всякий грех и как это случилось от того, что золото, достояние водного мира, попало в обладание Асов через посредство карликов-ремесленников из недр земли, известных в качестве воров золота и золотых дел мастеров. Золото, символ земли, производящей на свет свои золотые злаки и плоды, из-за которого разгорается всякая зависть и всякая распря, которое становится орудием всякого греха и всякого искупления, - золото символизирует теперь вообще чувственное могущество и великолепие (13), для всех желанное, цель всеобщих стремлений. В этом глубочайшем смысле Эдда ставит стремление к золоту в центр мировой истории:
Я знаю бедствия войны, они пришли в мир
с тех пор, как золото боги впервые
в палате Отца Битв месили и плавили
и трижды сжигали трижды рожденное.
Куда бы оно ни явилось в дом, его называют "добром".
Волшебное, оно приручает волков,
чудесными силами и чудесным искусством

его всегда почитают злые.
------------------------------------
Вот борются братья и становятся убийцами,
родные замыслили погубить род;
Недра гремят: дух жадности летит:
ни один муж не дает пощады другому. Знаете вы об этом?9

Так гласит "Весть Валы".

Вот советую тебе, Зигфрид: - Исполни совет и поезжай домой отсюда.

Это звонкое, золото, этот огненный клад, эти кольца убьют тебя, -

[21]
увещевает Фафнир. Но Зигфрид отвечает:
Ты дал совет; но я все же поеду к сокровищу в яме в степи,
Золотом всякий владеет охотно...10
Даже Зигфрид!
Сага лишь отражает действительность. Все указывает на то, что уже рано у молодых европейских народов, хотя, быть может, вначале лишь в верхних общественных слоях, проснулась ненасытная страсть к золоту и жажда обладания им. Зачатки этой жажды золота теряются во тьме доисторических времен. Но мы вправе предполагать, что она развивалась теми же этапами, как и у других народов.
На заре культуры мы встречаемся лишь с радостью, доставляемой чистой красотой, блестящим великолепием благородных металлов, употребляемых как драгоценности, украшения.
Потом появляется удовольствие от многочисленных украшений, Затем к нему присоединяется радость обладания многими украшениями.
Эта последняя легко обращается в радость от обладания многочисленными драгоценными предметами.
Наконец, достигается первый кульминационный пункт в истории жажды золота - радость от обладания золотом, безразлично в какой форме, хотя красивая форма употребления все же пользуется наибольшей любовью.
Это эпоха образования сокровищ, который достигли германские народы в то время, относительно которого мы впервые получаем историческое свидетельство об их отношении к золоту (и серебру). Стремление к "сокровищам" - такое важное явление в истории европейских народов, что мы должны привести о нем несколько более точные сведения. Я привожу здесь поэтому несколько мест из живого изображения этих процессов и условий жизни раннего средневековья, которое дает Густав Фрейтаг (14).
"Германцы были народом, не знавшим денег, в ту эпоху, когда они наступали на римскую границу: ходячая серебряная монета римлян, с третьего столетия испорченная, в течение долгого времени была только посеребренной медью с очень неустойчивой ценностью в обращении. К золоту поэтому обратилось вначале стремление германцев. Но они предпочтительно любили не чеканный в монете металл, а золото в виде воинских украшений и почетных сосудов за трапезой. Как всякий юный народ, они любили выставлять напоказ свое добро, и, кроме того, это соответствовало расовому духу германцев, вкладывающих и в практическую выгоду глубокий смысл. Драгоценные украшения составляли честь и гордость воина. Для государя же, содержавшего воина, обладание такими драгоценностями имело более важное значение. Долгом вождя было доброжелательное отношение к воинам, и лучшим доказательством такой доброжелательности являлась щедрая раздача драгоценных украшений. Кто обладал этой возможностью, тот был уверен, что его будут прославлять певцы и товарищи по пиршествам и что он найдет
[22]

столько соратников, сколько ему будет нужно. Обладать большой сокровищницей значило поэтому обладать могуществом; заполнять постоянно возникавшие опустошения новой добычей было задачей мудрого князя. Он должен был хорошо хранить свою сокровищницу, потому что его враги гнались прежде всего за ней; сокровищница снова возвышала своего обладателя после всякого поражения, она всегда вербовала ему послушных вассалов, дававших ему клятву верности. Во времена переселений учреждение родовой сокровищницы сделалось, по-видимому, обычнь"' у княжеских родов всех народов. Одним из самых поздних, в 568 г., завел себе сокровищницу Лейвигильд с королевским одеянием и троном; до него короли вестготов сидели среди своего народа, как другие мужи, не отличаясь ни одеждой, ни образом жизни. С тех пор повсюду королевское могущество покоится на землях королевства, сокровищнице и верности народа.
Сокровищница князя состояло из золотых, позднее также и серебряных, украшений и всякой утвари, из браслетов, запястий, диадем, цепей, кубков, рогов для питья, тазов, чаш, кружек, подносов и конских украшений, частью римской, а иногда и туземной работы, даже из драгоценных камней и жемчуга, из драгоценных одежд, сотканных в императорских римских фабриках, и из хорошо закаленного и украшенного оружия. Затем из золота в монете, особенно если она была замечательна по своей величине или чеканке; наконец, из золота в слитках, вылитых в римскую форму прутьев и в германскую - грушевидную или клинообразную. И король также предпочитал лучше хранить обработанный драгоценный металл, чем золото в слитках, и уже во времена переселений работе, считавшейся изящной, и шлифованным драгоценным камням придавалась высокая ценность. Кроме того, великолепия искали в объеме и весе отдельных изделий. Они изготовлялись огромной величины, особенно серебряные тазы, и их приходилось поднимать на стол машинами. Такие драгоценности князь добывал путем подарков, которые давались и принимались при каждом государственном акте, при визитах, посольствах, мирных договорах, а охотнее всего путем дани, которую ему платили римляне и которая была немалой - 300, 700 фунтов золота в год, - наконец, путем разбоя и захвата военной добычи, путем собирания податей с подвластных вассалов и доходов с его имений. И чеканный металл, стекавшийся в сокровищницу в новооснованных германских государствах, также подвергался часто переработке. Обладатель охотно похвалялся своими драгоценностями и размерами своих денежных сундуков.
Не одни только короли и вожди заботились о сокровищнице для себя; каждый, кто только мог, собирал сокровища. Для принцев тотчас же после рождения заводилась собственная маленькая сокровищница. Когда в 584 г. умер двухлетний сын Фредегунды, его сокровищница из шелковых платьев и золотых и серебряных украшений заняла четыре телеги. Точно так же и королевские дочери при бракосочетании получали приданое драгоценностями и украшениями, и случалось, что во время свадебного путешествия они подвергались нападениям из-за своих
[23]

сокровищ. Сокровищница для них собиралась и из так называемых добровольных приношений жителей, и жестокими королями" при этом чинились тяжкие притеснения. Когда Ризунта Франкская в 584 г. была отправлена к вестготам в Испанию, ее сокровищница наполнила пятьдесят груженых телег. Каждый герцог и другие должностные лица короля собирали сокровища таким же образом. Подозрительно взирал верховный владыка на сокровища должностного лица, и часто собиратель служил губкой, которую, когда она напиталась, выжимали до последней капли, и несчастный мог быть доволен, если при опустошении своих сундуков не терял также и жизни. Король лангобардов Агилульф поступил милосердно, ограничившись отнятием у мятежного герцога Гаидульфа его сокровищницы, которую тот спрятал на одном острове озера Камо, и снова вернув мятежнику свою милость, "потому что сила вредить была у него отнята". Если государю не удавалось вовремя захватить сокровища должностного лица, то ему иногда приходилось бороться с ним потом за власть.
Точно так же накопляли сокровища церкви и монастыри; свои доходы и приносимые дары они помешали в чаши, сосуды, ковчежцы для Рвангелия, изукрашенные золотом и драгоценными камнями. Если епископ попадал, благодаря войне, в стесненное положение, он брал золотую чашу из церковной сокровищницы, давал ее перечеканивать на монету и высвобождал таким путем себя и своих. Ибо даже бессовестные грабители смотрели с опаской на сокровищницу святого, так как ее владелец на небе мог своими жалобами весьма повредить разбойникам. Однако не всегда мог святой, хотя и внушавший страх широким кругам, удержать алчность и т.д.
Ценность сокровища заключается в его величине: этим уже к первоначально чисто качественной оценке присоединяется впервые количественная. И при этом величина еще ощущается и представляется как чувственно воспринимаемая, подлежащая мере и весу. Эта чувственная оценка сокровища простирается еще далеко в эпоху денежного хозяйства. Вплоть до позднего средневековья мы встречаемся у европейских народов с этой (впрочем, уже в древности сильно распространенной и еще ныне не исчезнувшей в областях примитивной культуры) любовью к образованию сокровищ, преобладающей часто над любовью к деньгам.
Так, клады рубленого серебра в Восточной Европе от Х и XI столетия, разбросанные от Силезии до Балтийского моря (массы из разрубленных кусков серебра и разрезанных монет), показывают нам, что ценили и хранили не чеканные монеты, а металл как таковой (15).
Около того же времени мы находим в Германии (15а), во Франции (16) даже в Италии (17) сокровищницы богачей, полные золотых и серебряных сосудов, обладание которыми ценилось как таковое, вне всякого отношения к деньгам.
В некоторых странах, как, например, в Испании, обычай образования сокровищ переходит и в новые века. Когда скончался герцог де Фриас, он оставил трех дочерей и 600 000 скуди наличных денег. Эта сумма была разложена в сундуки с именами дочерей; старшей было семь лет. Опеку-
[24]

ны получили ключи - и отперли лари только для того, чтобы выплатить деньги мужьям. В особенности же в Испании еще в XVI и XVII столетиях набивали свои дома золотой и серебряной утварью. После смерти герцога Альбукерского нужно было потратить шесть недель, чтобы взвесить и записать его золотую и серебряную утварь; у него, между прочим, было 1 400 дюжин тарелок, 50 больших и 700 малых подносов, 40 серебряных лестниц, чтобы залезать на буфеты. Герцог Альба, бывший не особенно богатым, все же оставил 600 дюжин серебряных тарелок, 800 серебряных подносов и т.д. (18). Склонность к "накоплению сокровищ" была так сильна в Испании того времени, что Филипп III в 1500 г. издал указ, предписывавший сдать и перечеканить в монету всю золотую и серебряную утварь страны (19).
Но подобное душевное настроение, которым были исполнены богатые испанцы XVI столетия, являлось анахронизмом: общее развитие европейского духа уже давно миновало период образования сокровищ, который закончился приблизительно в XII столетии. С того времени интерес к форме благородного металла принимает другой характер, хотя к обладанию им все еще стремятся сильнее, чем когда бы то ни было. Но теперь больше не оценивают на вес кучи золота и серебра, безразлично в какой форме: люди начали выше всего ценить деньги, т.е. благородный металл в простейшей форме, в которой он является всеобщим товарным эквивалентом, меновым и платежным средством.
Жадность к золоту сменяется жаждой денег, некоторые примеры которой мы должны теперь привести.
Кажется, что (за исключением евреев) "страсть к прибыли" - как отныне гласит это выражение: lucri rabies - раньше всего укоренилась в кругу духовенства. Во всяком случае, мы от очень ранних времен имеем известия о священниках, "позорная страсть к наживе" которых вызывает порицание: уже в IX столетии мы встречаемся на соборе с жалобами на ростовщичество священников (20). Известно ведь, какую роль потом, в позднее средневековье, играют деньги при замещении священнических мест. Такой спокойный наблюдатель, как Л.Б. Альберты, указывает на жадность к деньгам среди духовенства как на совершенно общее явление его времени. Он говорит в одном месте о папе Иоанне XXII: "У него были недостатки, и в особенности тот, который, как известно, встречается почти у всех священников: он был в высшей степени жаден к деньгам, так что в его близости все было продажно"(21).
Но когда Альберта писал эти слова, жадность к деньгам уже давным-давно не была привилегией (если она вообще была ею когда-нибудь) духовенства и евреев. Напротив, ею были одержимы с давних пор широкие, если не все, круги населения.
Кажется (я опять говорю: кажется, так как в отношении настроений, подобных здесь рассматриваемым, естественно, не могут быть добыты точные указания на их появление в истории), кажется, как будто и здесь великим поворотным пунктом, по крайней мере для передовых стран - Германии, Франции, Италии, - было XIII столетие. Во всяком случае, в этом столетии именно в Германии умножаются жалобы на растущую
[25]
страсть к наживе:
На любовь только и на наживу
Направлено стремление всего света;
Но все же для большинства
Нажива еще слаще любви.
Как бы ни любили жену и детей,

Наживу любят еще сильнее.
------------------------------------------
Забота человека -
Как бы нажиться.

Так поет в бесчисленных повторениях Фрейданк. И у Вальтера фон дер Фогельвейде подобный же тон звучит во многих местах (22). Еще более сильные выражения находят, конечно, проповедники морали того времени, как, например, автор одного стихотворения в рукописном сборнике песен Бенедиктбейрена (23) или народный оратор Бертхольд фон Регенсбург (24).
В это же время Данте бросает свои проклятия против страсти к наживе дворянства и горожан в итальянских городах, которые в эпоху треченто, несомненно, были уже одержимы интенсивной горячкой наживы. "Чересчур уж много они заботятся о наживе денег, так что о них почти можно сказать: в них горит, как огонь, вечное стремление к стяжанию" - так гласит "Описание Флоренции" от 1339 г. (25).
"Деньги, - восклицает в это же самое время Беато Доминичи (25а), -очень любят великие и малые, духовные и светские, бедные и богатые, монахи и прелаты; все подвластно деньгам: pecuniae opoediunt omnia. Эта проклятая жажда золота ведет обманутые души ко всякому злу; она ослепляет разум, гасит совесть, затуманивает память, увлекает волю на ложный путь, не знает друзей, не любит родных, не боится Бога и не имеет больше стыда перед людьми".
Как выражалось, хотя бы во Флоренции, уже в XIV столетии господство совершенно мамонистических11 тенденций, это мы усматриваем из картинных изображений и размышлений, сохранившихся нам в "Книгах о семье" Л.Б. Альберты. Здесь повсюду богатство восхваляется как необходимое культурное благо, и повсюду страсть к наживе признается всеобщим и само собой понятным настроением населения: "все только и заботятся что о наживе да богатстве"; "каждая мысль занята наживой"; "богатство, к которому прежде всего стремится почти каждый" и т.д. (В указателе источников я привожу некоторые особенно характерные места из Libri della famiglia Альберта) (26).
Мы знаем, затем, многочисленные отзывы из времен XV и XVI столетий, свидетельствующие нам о том, что деньги начали повсеместно в Западной Европе занимать свое положение повелителя. "Pecuniae oboedi-unt omnia", - жалуется Эразм;, "Деньги на земле - земной бог", - объявляет Ганс Сакс; достойным сожаления считает Вимфелинг свое время, когда деньги начали царствовать. Колон же превозносит в известном письме к королеве Изабелле достоинства денег такими красноречивыми
[26]

словами: "Еl оrо es excelentissimo, con el se hace tesoro у con el tesoro quien lo fiene, hace cuanto quiere en el mundo у llega que echa las animas al paraiso"(27)12.
Симптомы, из которых мы можем заключить о все более быстром распространении жажды денег, о мамонизировании всего строя жизни, множатся: должности становятся продажными; дворянство роднится с разбогатевшими parvenus13, государства направляют свою политику на умножение наличных денег (меркантилизм); уловки для добычи денег, как будет показано в следующей главе, возрастают как количественно, так и по своей утонченности.
в XVII столетии, которое мы охотно представляем себе в строгих, темных тонах, жажда денег не уменьшается. Напротив, в отдельных кругах она, кажется, еще усиливается. Мы натыкаемся на многие трогательные жалобы: в Италии (28), в Германии (29), в Голландии. Здесь появилась около конца XVII столетия весьма курьезная книжка (она вскоре же поэтому была переведена одним гамбуржцем на немецкий язык), которая, несмотря на свою сатирическую окраску (или именно вследствие ее), набрасывает превосходную картину уже тогда вполне отдававшегося поклонению деньгам общества. Так как я еще нигде не видел использованным этот важный источник, я хочу кое-что привести из этого чрезвычайно забавного (хотя и весьма многоречивого) и редкостного трактата, носящего заглавие "Похвала страсти к деньгам. Сатира. С голландского, господина фон Деккерса. Продается у Вениамина Шиллена в Гамбурге и Фр. Грошуффа в Лейпциге, В 1703 г. ". Книжка носит эпиграф: "Quid rides? Mutato nomine de te fabula narratur..."14
Автор, очевидно, человек, знающий свет и людей, со свободным взглядом на слабые стороны своего времени. Я назвал бы его сочинение почти дубликатом басни о пчелах Мандевиля, хотя он заменяет язвительные остроты последнего добродушной голландско-нижненемецкой пространностью. (Мне, впрочем, известен только немецкий перевод: возможно также, что это псевдоперевод и что нет никакого голландского оригинала, хотя автор в разных местах и цитирует мнимый голландский текст.) Это поэма в излюбленном стихотворном размере того времени в объеме 4.113 (!) строк, из которой мы приведем здесь следующие выдержки: Страсть к деньгам говорит:
Я должна освободиться от гнета поносителей!
Я вовсе не источник всякого плутовства,
Не источник горя и злодейств, -
Наоборот, я корень вашего счастия,
Основа всякого наслаждения, источник высокой чести,
Путеводная звезда искусств, лучший путь для молодежи,
И, выше того, я верховная богиня
И верховная царица в широком мире.
(Стихи 23-31 )
[27]
Она представляет потом своих родителей: госпожа Изобилие - ее мать; Осторожность (!) - отец. Она начинает затем с похвальной песни золоту и продолжает так:
Я вовсе не хочу петь похвалу червонному золоту,
Нет, нет, это похвала мне самой, алчная жажда
Золота является здесь в своей красе.
Я не должна поэтому еще ломать себе голову
И много хвастаться моими деньгами,
Их и без того ищут изо всех сил
И уважают больше, чем добродетель, а часто и более разума,
Вы обычно ставите их гораздо выше искусств,
Выше здоровья, выше всякого блага в жизни.
(Стихи 145-153)

Она сетует ввиду этого на то, что не превозносят ее самой - Страсти к деньгам:
Ведь и так лучшее в нас: сердце - мое,
Так по справедливости моими должны быть и уста. (Стихи 158-159)
Она принимается вследствие этого перечислять все добрые дела, которые она делает людям. Это следующие:
Страсть к деньгам - учредительница человеческого общества;
Устраивает брачные союзы;
Связывает дружбу и согласие;
Учреждает государства и города;
Она также сохраняет их в хорошем состоянии;
Доставляет честь и уважение -
...Радость и забаву;
Она способствует искусствам и наукам, ...Торговле
...Алхимии, чеканке денег,
...Врачебному искусству;
Братская любовь далеко не такова,
Чтобы обещать больному помощь и хороший совет,
Вы, слушатели, отнюдь не должны думать,
Что какой-нибудь Гален явится к вам из милосердия;
Совсем иная вещь привлекает его к постели,
Это жажда золота, ожидаемая нажива.
(Стихи 1158-1163)
То же самое действительно и в отношении других профессий, которыми занимаются только в надежде на наживу:
Цирульное искусство,
Аптекарское искусство,
Правоведение,
Церковная церемония;
Она учредительница "Свободных Искусств".
[28]

Споспешествует философии,
Живописи,
театральной и иным играм,
Книгопечатанию.
Что я разумею страсть к наживе и для ее тяжелых прессов,
В этом вы могли бы достаточно убедиться из многих печатных произведений,
Которые содержат в себе больше бесполезной дребедени, чем мудрости,
И выводили на свет уже многих идиотов,
И все-таки охотно принимаются в издание.
Почему? Потому что от них получается больше толстых талеров,
Чем от сочинения, в котором заключается зерно мудрости
И которое оценивает всякий предмет по зрелом суждении.
То, что вы должны переваривать, должно быть из грубого вещества.
Мудрость, правда, превозносят, а читают все-таки дребедень (!).
(Стихи 1544-1553)

Страсть к деньгам споспешествует далее:
Военному искусству;
Оно улучшило мореплавание.
Разве я не открыла многих серебряных рудников?
(Стихи 1742)

"Госпожа Изабелла и король Фердинанд" не менее, чем Колумб, обязаны ей успехами своих открытий.
Она:
сделала описание земли более полным,
распространила искусства, и грубые народы сделала воспитанными,
сделала языки общими,
объединила народы,
отбросиг? многие басни,
управляет всеми государственными делами.
Зачем ведь вы так часто идете в большой Совет?
Разве не для прибыли и дохода государства?
Чтобы обогатить казну вашей земли?
Можно, конечно, иной раз и другими хорошими делами,
пространно разбираемыми в государственном обсуждении,
оказывать помощь и пользу по праву и справедливости;
Но те, которые имеют в виду прибыли и наживу,
они-то и являются особенно близкими вашему сердцу.
(Стихи 1968-1975)

...Благочестивый Аристид?
Тотчас же отвергал поданный ему кем-нибудь совет,
Который казался ему более выгодным, чем правым и справедливым;
Но нынче на это совсем иначе смотрят,
И что скрывать это от вас? Заманчивая приманка прибыли
Это глаз, которым смотрят в государственную тайну.
(Стихи 1984-1989)
[29]

Страсть к деньгам имеет обхождение со старыми и умными людьми;
Страсть к деньгам хвалится, что она - покровительница добродетелей;
она помогает пропитанию и ремесленникам,
жалуется на множество изучающих науки.
Будь то духовные, будь то правоведы,
При всякой должности умеют устраивать дело так,
Что тот, кто принесет патрону кошелек, полный золота,
Тот в первую голову и назначается на службу.
Служба, которой следовало бы награждать добродетели,
И это была бы еще дешевая награда для добродетелей,
Она во многих городах публично продается,
И человек за деньги производится в пономари.
(Стихи 2269-2276)

Она
Говорит о бережливости, расточительности.
Она отвергает презрение к деньгам некоторых стоических
и циничных философов;
отвергает щедрость;
способствует смирению, великодушию и храбрости;
воздуждает к постоянству;
распространяет христианское учение.
Страсть к деньгам помогает вечному спасению души;
она не еретичка, а чистая лютеранка,
она сделается богиней.
Она заканчивает свою поэму восторженной "Похвалой деньгам" (стихи 3932 и след.).
В первые десятилетия XVIII столетия французское и английское общества пережили то первое болезненное состояние денежной горячки (то, что Голландия уже раз испытала в 1634 и следующих годах), которое с тех пор от времени до времени снова появлялось с такой же или даже большей стихийной силой, которым так глубоко проникся весь организм народа, что теперь всеобщая страсть к деньгам может рассматриваться как основное свойство души современного человека. Я хочу, однако, изобразить эти вулканические взрывы денежной горячки, как их переживала Голландия во время тюльпанной мании, Франция - в эпоху Лоу, Англия - во времена "мыльных пузырей" ("bubbles") и в связи с излюбленным в то время средством добывания денег - биржевой игрой, и попытаюсь сперва в этой связи ответить на вопрос: какие уловки придумали люди, чтобы получить алчно желаемые деньги в свое обладание? Нам в особенности придется исследовать, какие из этих средств способствовали построению капиталистического хозяйственного образа мыслей и каким было предопределено отмереть, как мертвым ветвям.
[30]

Глава четвертая РАЗЛИЧНЫЕ СРЕДСТВА К ДОБЫВАНИЮ ДЕНЕГ

Было бы детским заблуждением представлять себе, что жажда золота и страсть к деньгам оказали только непосредственное воздействие на хозяйственную жизнь в том направлении, что они родили из себя капи-талистический дух и капиталистическое предприятие. Так быстро и так просто не протекал генезис нашей современной хозяйственной системы и в особенности современного хозяйственного образа мыслей.
Вначале усиливающаяся страсть к наживе не оказывала, пожалуй, вообще никакого влияния на хозяйственную жизнь. Стремились получить в свое обладание золото и деньги вне способов нормальной хозяйственной деятельности, даже довольно часто оттесняя на задний план и запуская свое хозяйство. Наивный человек совершенно не думал, будучи крестьянином или сапожником и даже - при нормальных условиях -будучи купцом, что эта его будничная деятельность может послужить для него путем к добыванию богатства и сокровищ.
Такой человек, как Альберта, стоявший в центре деловой жизни и несомненно уже проникнутый капиталистическим духом, приводит в качестве источников денежной наживы наряду с крупной торговлей следующие (30):
1) поиски кладов;
2) происки, чтобы получить наследство, - о тех и других он говорит, что им предано "немало людей";
3) клиентство: войти в милость к богатым горожанам исключительно в надежде воспользоваться долей их богатства;
4) ростовщичество (ссуда денег);
5) сдача в наем стад, вьючных животных и т.д.
Какое необычайное сопоставление! Не менее странным нам представляется другое, находящееся в нашем распоряжении, перечисление наиболее излюбленных способов наживы в XVII столетии (31); согласно ему, выбирают предпочтительно один из следующих трех путей, чтобы достичь богатства:
1) придворную службу,
2) военную службу,
3) алхимию.
Однако подробное изучение этих эпох показывает нам, что эти наблюдения были совершенно верны: все названные способы наживы были в действительности в полном ходу и имели в оценках тех, кто стремился к богатсту, во много раз большее значение, чем торговля, промышленность и сельское хозяйство. Мы даже легко можем перечислить наряду с уже названными ряд других возможностей наживы, которые точно так же лежали вне круга нормальной хозяйственной деятельности.
Так как для нас в данном случае имеют значение только те средства к Добыванию денег., которые сыграли роль при образовании капиталистического хозяйственного образа мыслей, то я лишь кратко упомяну и о тех, о которых этого нельзя сказать, не входя в их ближайшее рассмотрение.
[31]

Это были следующие:
1. Чиновничья карьера, по которой охотно шли, чтобы быстро составить себе большое состояние, благодаря возможности путем растрат, подкупов и плутней добывать побочные доходы. В другом месте, там, где я исследую возникновение мещанского богатства, я буду иметь случай на цифрах показать те крупные шансы к обогащению, которые во все прошедшие эпохи представляла чиновничья карьера. Сродни ей была:
2.Покупка должностей, означавшая не что иное, как вид покупки ренты: затрата капитальной суммы, чтобы взамен получить право на пошлины и побочные доходы, связанные с известной должностью. Правда, бывало и так, что купленная должность оказывалась пропастью, которая поглощала целое состояние, когда доходы не достигали ожидаемой высоты.
3. Упоминаемое Альберти клиенство, переходившее в лакейство, излюбленное в особенности в XVII и XVIII столетиях: оно заключалось в том, что бедняки поступали на службу к богатым людям, оставляя эту службу через пару лет часто с большими трудностями.
4. Я причисляю сюда получение ренты от государства, которое с XVII столетия принимает все больший объем.
Все избирающие один из этих способов извлечения дохода отнюдь не способствуют развитию капиталистического духа (если мы под ним всегда будем разуметь "дух" капиталистического предпринимателя), который они скорее способны (как мы еще увидим) умерщвлять и задерживать в его развитии.
Поэтому я выделяю также из моего описания "Haute finance"15 старого стиля, как она развивалась в особенности во Франции и в Англии в течение XVII и XVIII столетий. Это были те весьма богатые люди, большей частью буржуазного происхождения, которые разбогатели в качестве откупщиков податей или кредиторов государства и теперь плавали, как кружки жира в супе, но от хозяйственной жизни стояли далеко. Это -Fermiers generaux, Partisans, Traitans16 во Франции (где они получили кличку Turcarets по одной комедии Лесажа 1709 г., где изображается карьера одного бывшего лакея по имени Тюркаре - это "Le financier, dont l'esprit et l'education ne sont pas a la hauteur de sa fortune")17; это - Stockholders, "the monied interest"18 в Англии, где их число к середине XVIII столетия исчислялось в 17 000.
Напротив, во всех тех способах, которые я теперь еще назову, заложены начатки, зародыши, возможности развития капиталистических предприятий. Поэтому мы должны ближе с ними ознакомиться. Чтобы привести в нашем уме в известный порядок те многообразные способы наживы, о которых здесь идет речь, я буду их различать, смотря по тому, применяется ли в них предпочтительно
насилие, или
волшебство, или
духовные способности (изобретательность), или
денежные средства.
[32]

1. Нажива путем насилия

Я разумею под нею не проделки властей, имеющие целью добывать средства путем налогов и податей всякого рода, но способ наживы, который в течение столетий был излюбленным в рыцарских кругах и пользовался уважением, - я разумею разбой на больших дорогах. О том, что он во многих странах, в особенности в Германии, но также и во Франции, и в Англии в течение средних веков и после них, являлся социальным институтом, а вовсе не случайной особенностью, нам сообщают многочисленные источники, из которых мы можем почерпнуть наши сведения. Я приведу только немногие свидетельства.
"В те времена в Германии, - пишет Цорн в своей Вормсской хронике (XIV столетие), - и в особенности на Рейне, дело обстояло так, что, кто был сильнее, тот и упрятывал другого в мешок, как мог и как хотел: рыцари и дворяне кормились из стремени, убивали, кого могли, заграждали и перерезывали дорогу и превосходно гонялись за теми, кто по своему промыслу должен был путешествовать".
Один певец дает молодому дворянину следующий совет (32):
Если хочешь прокормиться,
ты, юный дворянин,
следуй моему совету:
садись на коня, скачи в бой.
Держи к зеленому лесу:
когда мужик поедет за дровами,
налетай на него свирепо,
хватай его за шиворот,
радуй свое сердце,
возьми у него, что у него есть,
выпряги его лошадок.

Известно, что благородный учился разбою, как сапожник сапожному ремеслу. И в песне весело поется:
Грабить, разбойничать - в этом нет стыда, это делают лучшие в стране.
И та же самая картина в других странах: "Господа не бросают своей жизни рыцарей-разбойников" ("les seigneurs ne laissent pas d'aller a le proie") пишет Жак де Витри о Франции.
В Италии и Англии разбойничье рыцарство получило особенный оттенок: оно стало морским разбоем. Этот последний, однако, мы должны Рассмотреть в другой связи, потому что он почти постоянно является в Форме хозяйственного предприятия, в то время как здесь речь идет только о единоличных способах добывания денег, к которым можно (во многих случаях по крайней мере) причислить разбой "из стремени". Но так как в нем все-таки заложен зародыш предприятия, и так как предпринимательский дух может в разбойничьем рыцарстве получить толчок к своему развитию, следовало упомянуть здесь о нем.
[33]

2. Нажива путем волшебства

Из совершенно иного духа рождены те стремления, которые я здесь имею в виду: волшебные средства должны помочь приобрести богатство. Это предполагает веру в мир, полный духов и демонов, в возможность поддерживать сношения с этими духами, заставлять их служить собственным целям. Люди призывают помощь богов. И живая, часто болезненно возбужденная фантазия помогает находить случаи, когда духи могут оказать помощь.
Требовалось чудодейственным образом овладеть желанным золотом: либо найдя его, либо создав его. Таким образом приходили к двум различным способам: к кладоискательству, с одной стороны, к алхимии - с другой.
С кладоискательством мы встречаемся с самых ранних времен. "С переселением народов и до настоящего времени одно из тайных желаний германцев - найти клад: те же самые средства - заклинания, то же суеверие через тысячу пятьсот лет" (33).
В действительности мысль найти зарытые сокровища в те ранние времена была вовсе уж не такой сумасбродной. Ибо значительные массы благородного металла в монете и в иных видах были повсеместно зарываемы, в особенности во время войн.
Полумайте только: в те ужасные времена,
Когда людские потоки затопляли страны и народы,
Тогда тот или иной, как это его ни пугало,
Прятал куда-нибудь самое для него дорогое;
Так это было с давних пор во времена могучих римлян,
И так продолжалось до вчерашнего, даже до сегодняшнего дня.
Все это тихо лежит, зарытое в земле...
И волшебные заклинания, таинственные, должны были открывать врата. Ночью, ночью!
Днем познавать - это вздор;
Во тьме обитают мистерии.
И это были, наверное, те самые люди, - люди с незначительной энергией в работе, с небольшим прилежанием, но горячие в вожделении, смелые в действии, упорные в следовании навязчивым идеям, легковерные и богатые фантазией, - это они всю свою жизнь с правильными повторениями искали в земле клады, это они в те великие дни, когда по земле приходила весть о вновь открытых золотых и серебряных залежах, поднимались, оставляли дома жену и детей и, в то время как их мастерские или лавки стояли пустые и плуг лежал в борозде полей, гнались за фантомом, явившимся перед их очами. Источники сообщают нам, с какой силой со времен средневековья этот пароксизм разведок, эта горячка золотоискательства постоянно от времени до времени охватывала людей, и это дело не иначе обстояло у Роммельсберга в XIII столетии или около Фрейбурга в XIV, в Иннтале в XV столетии или в XVI в. в Перу" в XVII - в Бразилии, чем в 50-х годах прошлого столетия в Калифорнии
[34]

или в конце прошлого столетия в Клондайке. Быть может, души с тех пор стали трезвее. Золотоискателей влекут к делу уже не сказки о чудесном позолоченном принце или золотом ломе-солнце; но в основном настроении ничего не изменилось.
Ну, а если бы можно было даже делать золото! Чтобы достичь этого, "отдавались магии", занимались алхимией, опять-таки не как будничной профессией, но как чем-то вроде богослужения, которому предавались в освященном настроении. Первоначально могли преобладать другие силы, бросавшие людей в объятия алхимии. Но вскоре интерес к добыванию золотa все более и более выступал на первый план:
"В течение более тысячи лет все химическое знание сводилось лишь к алхимии, и с единственной целью: для того, чтобы служить решению задачи, как искусственно производить благородные металлы" (34).
С XV столетия алхимия сделалась почти исключительно средством к цели обогащения. К великому возмущению истинных "адептов", Ванька и Петр овладели теперь тигелем, чтобы попытать своего счастья. Адепты жаловались (35):
Каждый почти хочет считаться алхимиком,
Грубый идиот, ученик со стариком,
Цирюльник, старая баба, досужий советник,
Бритый наголо монах, священник и солдат.

"Тогда ведь всякий охотно хотел вычитать в писаниях алхимии такие штуки или волшебства, которые можно было бы легко и просто применить и путем которых он мог бы в скорое время сделать много золота и серебра" (36). Впервые своего апогея горячка делания золота достигла в течение XVI столетия: в то время страсть к герметическим работам19 захватила все слои населения. От крестьянина до князя всякий верил в правду алхимии. Жажда быстро разбогатеть, заражающее влияние примера вызывали повсеместно желание отдаться этому занятию. Во дворце и в хижине, у бедного ремесленника так же, как и в доме богатого горожанина, можно было видеть в действии приспособления, при помощи которых годами искали философского камня. Даже решетка монастырских врат не представляла препятствия к проникновению алхимического искусства. Не было будто бы ни одного монастыря, в котором бы не было поставлено печи для делания золота (37).
Многие из алхимиков достигли, как известно, высокого положения и по мере сил использовали свое искусство, в особенности при княжеских дворах. Придворные адепты, бывшие также часто и придворными астрологами, являются характерным явлением для XVI и XVII столетий: от кельнского "волшебника" Корнелиуса Агриппы20 до венецианских алхимиков, которые в XVII столетии ввели во искушение венский двор своими предложениями "фиксировать" ртуть (38). Иог. Иоах. Бехер приводит целый перечень таких авантюристов-алхимиков своего времени:
Среди алхимиков нынешнего времени, которые слывут публичными обманщиками и софистами, как Рошфор, Марсини, Кронеман, Марсали, Гаснеф, Гасман, можно по справедливости назвать и этого (Жакоби де)
[35]

Ла-Порт, который занимается своеобразной профессией выкапывания кладов и притом посредством "Clavicula Salomonis""21.
Эти придворные адепты были сродни другой в высокой степени своеобразной разновидности людей, игравшей крупную роль в те века полутьмы, с которой мы теперь должны ознакомиться еще поближе: прожектерам. В этих последних мы найдем также те соединительные пути, которые из "черной кухни" ведут в директорские кабинеты современных банков.

3. Нажива путем использования духовных способностей (изобретательности)

В другом месте, где я попытался изобразить сущность техники в эпоху раннего капитализма (39), я обращал внимание на то, как богато было изобретательными головами время Ренессанса и в особенности время барокко, как люди были полны в то время цветущей, часто достаточно необузданной фантазией и как те века буквально кишат техническими выдумками.
Этот изобильный дар изобретательности, который мы, впрочем, находим распространенным во всех слоях населения, отнюдь не ограничивается одними только техническими проблемами. Он, напротив, перекинулся в область хозяйства и в другие области культуры и вызвал на свет неисчислимые идеи реформ и преобразований, которые предпочтительно относились к государственным финансам, но касались также и частной хозяйственной жизни. Что, однако, вызывает здесь наш особый интерес -это то, что на протяжении столетий масса таких одаренных изобретателей сделали себе промысел из своей изобретательности, предоставляя в распоряжение других свои более или менее применимые на практике мысли и идеи за соответствующее вознаграждение. Существовала прямо профессия, "цех" прожектеров, задача которых заключалась, следовательно, в том, чтобы расположить в пользу своих планов князей, великих мира сего, богачей страны, побудить их к выполнению этих планов. Всюду, где имеются влиятельные лица: при дворах, в парламентах - мы встречаем таких прожектеров, но и на улице, на рынке они также стоят и предлагают свои идеи на продажу. Ввиду того что это явление профессионального прожектерства является чрезвычайно важным и все же до сих пор, насколько я усматриваю, не было описано ни одним историком хозяйственного быта в связи с последним, я хочу сообщить здесь некоторые подробности о распростанении и своеобразии этой человеческой разновидности, которую уже в ее время называли "проектантами".
Уже в XVI столетии появляются такие "проектанты": мы встречаем их в то времй при дворах испанских королей. Об одном из них Ранке сообщает нам следующее:
"Не было еще, в сущности, никакой науки о государственном хозяйстве; отсутствовали даже те познания, те навыки, в которых нуждается управление финансами в широком масштабе: выдвигались больше единичные личности, которые сохраняли, как тайну, результаты своих размышлений и соглашались сообщить их только за особое вознагражде-
[36]

ние. Это как бы авантюристы и погибшие люди, которые, на счастье, отваживались опережать многочисленные ряды учителей и учеников камералистики. Это были главным образом флорентийцы. Некий Бене-венто, который уже предлагал свои услуги венецианской синьории (чтобы, "не облагая народа податями, не вводя никаких значительных новшеств, основательно повысить ее доходы"; при этом он требует только 5% тех выгод, которые он ей доставит), был одновременно призван двумя: император Фердинанд вызвал его к своему двору; он появился и у Филиппа. Этому последнему он действительно предложил выгодный план. По его совету Филипп в Зеландии откупил назад у владельцев привилегии солеварения, и т.д." (40).
Но настоящей эпохой прожектерства явилось, по-видимому, только XVII столетие, такое благословенное и богатое и во всех других отношениях. Счастливая случайность сохранила для нас источник, из которого мы для Англии можем довольно точно установить время, когда прожектерство достигло, во всяком случае, наибольшего распространения: этот источник - сочинение Дефо о проектах (An Essay on Projects), появившееся в 1697 г. и в 1890-м переведенное на немецкий язык Гуго Фишером под заглавием: "Социальные вопросы двести лет назад".
В нем необычайно осведомленный, как известно, автор характеризует свое время прямо как эпоху прожектерства и называет 1680 год началом этой "эпохи": "около 1680 г. искусство и секрет прожектерства начали выползать на свет"* . Он разумеет этим, что, во всяком случае, никогда прежде не была достигнута такая высокая степень развития прожектерства и изобретательства, "по крайней мере, что касается торговых дел и государственных учреждений".
В его время страна кишела такими людьми, "которые - не говоря о бесчисленных идеях, умирающих во время рождения и (подобно недоноскам мозга) появляющихся на свет лишь для того, чтобы распасться, -действительно ежедневно выдумывали новые ухищрения, уловки и планы, чтобы нажить деньги, о которых прежде никто не знал".
В другом месте он несколько точнее описывает, что подразумевается под названием "прожектер":.
"Есть люди, слишком хитрые для того, чтобы сделаться в своей погоне за золотом действительными преступниками. Они обращают свои мысли на известные скрытые виды уловок и обманов, - просто иной путь воровства, такой же дурной, даже более дурной, чем остальные: так как они увлекают под прекрасными предлогами честных людей отдать им свои деньги и следовать их указаниям, а затем ускользают за занавес какого-нибудь безопасного убежища и показывают длинный нос и честности, и закону. Другие обращают под давлением необходимости свои мысли на добросовестные, основанные на почве честности и беспорочности изобретения. Людей обоих классов называют прожектерами, и так
[37]

как всегда бывает больше гусей, чем лебедей, то по количеству вторая группа значительно меньше первой". "...Простой прожектер, - продолжает Дефо, - есть поэтому презрительное обозначение. Прижатый к стене своим отчаянным имущественным положением до такой степени, что он может быть освобожден только чудом или должен погибнуть, он напрасно ломает себе голову в поисках такого чуда и не находит иного средства к спасению, как, подобно содержателю театра марионеток, заставлять кукол произносить высокопарные слова, объявлять то или иное как нечто еще не существовавшее и раструбить его в качестве нового изобретения, потом добыть себе патент, разбить его на акции и продать их. В средствах и путях раздуть новую идею до невероятных размеров у него нет недостатка; тысячи и сотни тысяч - это самое меньшее, о чем он говорит, иногда это даже миллионы, - пока наконец какой-либо честный дурак из честолюбия не даст себя уговорить отдать за них свои деньги. И тогда - nascitur ridiculus mus22. Бедному смельчаку предоставляется осуществлять дальше проект, а прожектер смеется в бороду. Пусть водолаз опускается на дно Темзы, фабрикант серы пусть строит дома на пруде Тома Т-да, инженеры пусть строят модели и ветряные мельницы, чтобы черпать воду" и т.д. (ц.с., стр. 21).
В одном месте своего произведения Дефо делает замечание, что французы не были "так плодовиты в отношении изобретений и измышлений всяких средств", как англичане. В этом он, однако, сильно ошибается; напротив, является искушение сказать, что классической страной прожектеров является Франция, где в то же время, как и в Англии, скажем, от середины или конца XVII столетия и далеко в XVIII столетие проходят те же явления, что и по ту сторону канала, и, быть может в соответствии с характером народа, в еще более темпераментной и драматической форме. Для Франции также, и именно для нее, хорошие знатоки тех эпох уже в начале XVII столетия констатируют "страсть изобретать и быстро этим путем обогащаться" (41). Прожектеров называли во Франции "donneurs d'avis", "brasseurs d'affaires"23.
Этим donneurs d'avis, как мы узнаем (42), кишат парижские мостовые (имеется в виду XVII столетие); их можно видеть в 10 часов у выхода из дворца на Place du Change: там они болтаются беспрерывно. Большинство из них - голодные люди, не имеющие даже плаща (что их беспощадно деклассирует), но зато имеющие веру. Их встречаешь всегда в тот момент, когда они только что открыли какую-нибудь блестящую вещь. Они проскальзывают в передние, обивают пороги должностных лиц государства и ведут таинственные разговоры с блестящими женщинами. Их сегодняшний день достоин сожаления; их завтра полно обещаний и света. Это завтра принесет им знаменитый миллион. Они обладают умом, воображением в большей степени, чем рассудком. Достаточно часто они являются с детскими, необычайными, причудливыми, чудовищными идеями, выводы из которых они, однако, развивают с математической точностью. Их совет, который они дают (avis), - это идея сегодняшнего дня: за подачу совета, за продажу идеи они получают вознаграждение: 1е droit d'avis. Некоторые имеют великолепные идеи, обогащающие их (как,
[38]

например, Тонти, изобретатель Тонтины), другие прозябают и дают себя эксплуатировать людям, имеющим меньше фантазии, но больше знания, света и больше связей и знающим, где найти нужные деньги. Их характер нам изображают следующим образом: полные беспокойства, полные чутья, всегда с планами, с пронизывающим взглядом, с острыми когтями, в вечной погоне за талерами. Среди них можно встретить непризнанных изобретателей, романтиков действия, беспокойные и тонкие умы, банкротов с возможно более темной шляпой на голове, детей богемы, удравших из буржуазной среды и теперь снова стремящихся обратно, смелых и осведомленных людей, едящих свой хлеб в дыму харчевни, когда не нашлось дурака, которого бы можно было ощипать, грязных авантюристов, кончающих свою жизни либо в грязи на улице, либо в золоченой коже крупного финансиста.
Как должен был быть распространен тип прожектерства во Франции того времени, показывает нам роль, которую его заставляет играть Мольер в своих "Les Facheux", где он является нам, как одна из постоянных фигур парижского общества, по характеристике, данной Эрастом:
(Тихо). Voici quelque souffleur, de ces gens qui n'ont rien
Et vous viennent toufours promettre tant de bien.
(Громко). Vous avez fait, monsieur, cette benite pierre,
Qui peut seule enrichir tous les rois de la terre?"24
Нет, отвечает Ормен: философского камня он не нашел, и он не может также предложить ни одного их тех глупых проектов, которыми прожужжали уши сюргитендантам. Нет, его проект совершенно солидный и принесет королю 400 млн франков дохода, без копейки налогов. Проект состоит в том, чтобы снабдить все побережье Франции хорошими гаванями.
Тип прожектера во Франции конца XVIII столетия все еще не вымер, как нам показывают описания Парижа того времени (43).
И в других странах тоже процветало прожектерство. Приведем еще только один пример: при австрийском дворе значительную роль играл около середины XVIII столетия некий Каратто, о котором Стунан замечает (44): "Каратто (который 25 января 1765 года представил докладную записку о некоторых коммерческих предложениях) знимается уже более сорока лет ремеслом проектанта; его принципы хороши и неопровержимы, но выводы его преувеличены. Если входить в подробности, то натыкаешься на сумасбродные идеи. Эти разглагольствования известны во всех учебных заведениях и не заслуживают никакого внимания; государству помогают не словами, а идеями, оно нуждается в реальных вещах".
Должен ли я в заключение упомянуть о Калиостро, чтобы призвать на помощь общеизвестные представления для лучшего понимания существа этих "проектантов"? У Калиостро, правда, эта сущность улетучивается, остаются лишь чистый авантюризм и шарлатанство. Но зерно и у этого необычайного человека, которого мы встречаем по всему свету, во всех столицах земли, при всех дворах Европы, зерно это все-таки - делатель
[39]

золота и "проектант", стремящийся, главным образом с помощью женщин, которым в этой связи отведена видная роль, воодушевить великих и могучих мира сего смелыми, неслыханными идеями и наряду с этим продающий жизненные тинктуры, сальные эссенции и воду - секрет красоты.
Какое место принадлежит прожектерам в генезисе капиталистического духа, это достаточно очевидно: они - родоначальники всех Лоу, Перейра, Лессепсов, Строусбергов, Саккаров и тысячи тысяч мелких "грюндерских" душ"25, которыми полно наше время. Чего им недоставало и что они уже частью (как мы в отдельных случаях могли заметить) стремились создать сами, это самый круг деятельности: предприятие. Они еще стояли вне делового мира, еще не были сами деловыми людьми, не были сами предпринимателями. Идеи, которые были призваны создать существо капитализма, еще парили, как безжизненные тени, и ожидали часа своего рождения. Он мог прийти только после того, как с ними соединилась идея предприятия, как это подробно будет показано впоследствии.
Сначала мы еще должны ознакомиться с некоторыми другими до- и внекапиталистическими способами добывания денег, которые также оказали значительное содействие развитию капиталистического духа. Я имею в виду:

4. Нажива путем использования денежных средств

Тот, кто уже обладал денежньми средствами, находился в особенном положении. Ему не нужно было ни заниматься разбоем, ни искать спасения в волшебных средствах. Ему представлялись различные возможности с помощью своих же денег приумножить свои деньги: человеку с холодным характером такою возможностью представлялась ссуда денег, человеку с горячим темпераментом - игра. Всегда при этом для него не было необходимости соединяться с другими товарищами для совместной деятельности, а наоборот, он мог оставаться дома в своей одинокой келье: один и вместе с тем единственный кузнец своего счастья. Какое выдающееся, огромное значение имела частная ссуда денег в течение всего средневековья и до настоящего времени, это знает теперь каждый после того, как я обратил на это внимание в моем "Современном капитализме".
Мне не нужно поэтому ничего здесь говорить и о ее распространении. Я хочу только заметить пока бегло, чтобы впоследствии обосновать это подробнее, что ее участие в образовании капиталистического духа двоякое: 1) она вырабатывает в психике тех, кто ею по профессии занимается, своеобразные черты, имевшие большое значениие для образования капиталистического духа, чем она косвенно содействует его развитию; 2) она представляет один из отправных пунктов для возникновения капиталистического предприятия и способствует таким образом непосредственно зарождению капиталистического духа.
Это в особенности ясно в тех случаях, когда посредством ссуды денег оказывается производительный кредит. В таких случаях денежная ссуда
[40]
уже совсем тесно соприкасается с капиталистическим предприятием, которое она почти из себя порождает. Из нее таким путем возникает предприятие по скупке продуктов у мелких производителей, в котором, как мы видим, развивается совершенно своеобразный дух.
Не менее значительно содействовала возникновению капиталистического духа игорная страсть. Правда, игра в кости и карты скорее отклоняла с того пути, на котором он нашел себе развитие. Быстро вошедшая в употребление с конца XVII столетия лотерейная игра (45) также едва ли способствовала его развитию. Зато важным этапом в его развитии явилась биржевая игра, которая в XVII столетии переживает первую эпоху своего расцвета, чтобы затем в начале XVIII столетия достичь полного развития. Не тем, что биржевая игра сама в каком бы то ни было смысле является проявлением капиталистического духа, как это думали. Она имеет к собственно хозяйственной деятельности столь же малое отношение, как карточная или лотерейная игра. Но она обходными путями, как мы увидим, оказала влияние на развитие капиталистического духа.
Представляется необходимым для нас несколько ознакомиться с теми своеобразными психическими явлениями, которые наблюдаются при биржевой игре, и для этой цели я коротко изображу (46) тюльпанную манию в Нидерландах, потому что она в классической чистоте представляет уже все те черты, которые опять возвращаются во всех позднейших периодах массового увлечения только в более крупном масштабе.
В 1554 г. естествоиспытатель Бусбекк вывез тюльпан из Адрианополя в Западную Европу. В Нидерландах, где он также привился, в 1630-х годах внезапно возникла (по известным причинам) страстная любовь к новому растению. Каждый старался приобрести луковицы тюльпанов, вскоре, однако, уже не для того, чтобы обладать ими, а для того, чтобы путем выгодной продажи на них обогатиться. Это послужило поводом к хорошо организованной биржевой торговле, в которой скоро приняли участие все слои населения. В одном старинном сочинении (De opkomst ondergang van Flora, Амстердам, 1643) сказано: "Дворяне, купцы, ремесленники, моряки, крестьяне, носильщики торфа, трубочисты, слуги, работницы, торговки, - все были охвачены одной страстью. Во всех городах были избранные трактиры, замещавшие биржу, где знатные и простые торговались из-за цветов". В 1634 г. (По Джону Френсису) главные города Нидерландов были опутаны торгом, который разорял солидную торговлю, поощряя игру, возбуждал вожделение богатых так же, как жадность бедных, поднимал цену цветка выше его веса в золоте и закончился, как кончаются все подобные периоды, в нищете и диком отчаянии. Многие были разорены и немногие обогатились; на тюльпаны в 1634 г. был такой же яростный спрос, как в 1844 г. на железнодорожные акции. Спекуляция Уже в то время руководилась принципами, подобными нынешним. Сделки заключались на поставку определенных тюльпанных луковиц, и когда, как это случалось, на рынке было только две штуки, то продавали имение и земли, лошадей, волов, всякое добро и имущество, чтобы заплатить разницу. Заключались договоры и платились тысячи гульденов
[41]
за тюльпаны, которых не видали ни маклеры, ни покупатели или продавцы. Некоторое время, как обычно в такие периоды, все наживали и никто не терял. Бедные люди становились богатыми. Люди знатные и простой люд торговали цветами. Нотариусы обогащались, и даже трезвый голландец мечтал видеть перед собой долговечное счастье. Люди самых различных профессий реализовали в деньги свое имущество. Дома и орудия предлагались по бросовым ценам. Страна отдалась обманчивой надежде, что страсть к тюльпанам может продолжаться вечно; и когда узнали, что и заграница охвачена той же горячкой, то поверили, что богатство сконцентрируется у берегов Зюдерзее и что бедность станет сказкой в Голландии. Серьезность этой веры доказывают цены, которые платили: имения ценой в 2500 фл. отдавались за экземпляр известной породы; за другую породу предлагали 2000 фл., за третью платили новой телегой и парой белых коней со всей сбруей. Четыреста ассов (1/20 грамма) тюльпанной луковицы под названием Адмирал Лифкен стоило 4400 фл., 446 ассов Адмирал фон дер Эйк - 1600 фл., 1600 ассов Шильдер - 1615 фл., 410 ассов Висрой - 3000 фл., 200 ассов Семпер Аугустус - 5500 фл. и т.д. Городские регистры Алькмара свидетельствуют, что в 1637 г. сто двадцать тюльпанных луковиц было публично продано в пользу сиротского лома за 90 000 фл. В течение пары лет в одном только городе Голландии было куплено и продано тюльпанов более чем на 10 млн фл.
В 1637 г. наступил внезапный переворот. Доверие исчезло; договоры стали нарушаться; удержание залогов стало обычным явлением. "Мечты о безграничном богатстве исчезли, и те, кто за неделю перед этим были счастливыми обладателями тюльпанов, реализация которых принесла бы им княжеское состояние, печально и недоуменно смотрели теперь на жалкие луковицы, которые лежали перед ними и, не имея сами по себе никакой ценности, не могли быть проданы ни за какую цену".
Тюльпанная мания в Голландии особо поучительна. Не только потому, что она первая из этих спекулятивных увлечений крупного масштаба, но и вследствие того предмета, к которому относилась игорная горячка. Впоследствии этим предметом по общему правилу сделалась акция. Так, прежде всего было вскоре после этого времени в тех обеих крупнейших спекулятивных горячках, которые человечество вообще пережило до сих пор: при основании банка Лоу во Франции и Компании Южного моря в Англии (с 1719 по 1721 г.). Но если хотеть дать себе отчет, в чем заключается сущность дела при подобных эпидемиях игры, то надо как раз отвлечься от понятия акции.
Акция обосновывает право на долевое участие в прибыли какого-нибудь предприятия. И это могло бы легко возбудить видимость, что цены гонит вверх ожидаемая от предприятия прибыль. Это, однако, только лишний внешний повод, чтобы возбудить интерес к бумаге, в то время как настоящая побудительная сила исходит от действующего, в конце концов, совершенно инстинктивно влачения к игре. Малейшее размышление во времена повышательного движения показало бы, что цены акций не находятся более ни в какой зависимости от самой даже фантастической прибыли. Пример:
[42]

30 сентября 1719 г. состоялось, согласно уставу, общее собрание банка Лоу. Ранее был обещан дивиденд в 12% к номинальному капиталу. Это дало бы при тогдашней высоте акций только 1/2% на действительный капитал. Лоу должен был, конечно, опасаться, что, если бы эти цифры стали известны, это привело бы к крушению всего его создания. Он обещал поэтому 40% (которые уже были совершенно фантастичны). Но и эти 40% дали бы на действительный капитал только 1-2/3%.
И что было последствием этих постановлений? Может быть, отрезвление публики? Ничуть не бывало! Как раз после этого общего собрания курс акций начал особенно повышаться и достиг восемью днями позже своей высшей точки в 18 000.
Нет. В подобных процессах мы имеем дело с явным массовым психозом: люди внезапно охватываются лихорадкой, опьянением, старастью, исключающей всякое разумное размышление. Путем взаимного внушения любой какой-нибудь предмет (как это именно в классической форме показывает тюльпан) облекается преувеличенными представлениями о ценности и делается таким образом способным к непрерывному повышению цены. Этот рост цены и есть затем то возбуждающее, средство, которое пробуждает игорную страсть. Эта последняя становится потом такой мощной, что она в конце концов превосходит по своей силе первоначальное побуждение к образованию всего этого явления, именно страсть к наживе, и одна только движет психикой.
Сама по себе, таким образом, биржевая игра или, вернее, действующая на бирже (или в биржевой форме) игорная страсть, как бы она ни проявлялась - в таких ли бурных повышениях цен, как это от времени до времени бывает при повышательном движении какого-нибудь фаворита, или в форме такой мелочной будничной игры, - имеет столь же малое отношение к развитию капиталистического духа или в такой же малой мере представляет эманацию этого духа, как какая-нибудь партия покера и баккара у зеленого стола. Хозяйственная жизнь, которая должна одушевляться капиталистическим духом, наоборот, отмирает под влиянием такой игорной страсти. Это всеобще установленный факт, что именно в прежнее время, как раз в течение больших игорных периодов XVII и XVIII столетий, торговля и транспорт терпели ущерб, потому что носители хозяйственной жизни, вместо того чтобы заботиться о своих делах, сидели по трактирам и вели разговоры о судьбе объектов игры или заключали сделки на желанные акции.
Что все-таки приводит эти своеобразные проявления стремления к наживе в уже отмеченную связь с развитием капиталистического духа, это следующее:
1. Игорная страсть в форме биржевой игры в конце концов все-таки была как бы переработана в предпринимательский дух (являющийся составной частью капиталистического духа): тем, что страсть к игре и Радость от выигрыша проявлялись в таких стремлениях, которые должны были воплотить капиталистическое существо; тем, что дико мятущуюся игорную страсть как бы втискивали в направление капиталистического предприятия, ставили ее как бы на рельсы капиталистических
[43]
интересов. В основе каждого современного спекулятивного предприятия (как мы еще подробнее увидим) есть значительная доля игорного безумия и игорной страсти в связанном и деятельном состоянии. И контакт между учредителями и покупателями акций, который ведь необходим для осуществления известного рода предприятий, устанавливается не в последней степени через часто недостаточно осознанную и скрываемую общую склонность к страстной игре.
2. Развитие биржевой игры чисто внешним образом способствовало тому, что иные духовные силы, принимавшие сильное участие в построении капиталистического духа, вообще смогли достичь полного развития. Я имею в виду уже упоминавшееся пристрастие к прожектерству, которое к концу XVII столетия было распространено во всей Европе и подало непосредственной повод к основанию многочисленных капиталистических предприятий.
Это прожектерство не смогло бы, однако, оказать и приблизительно такого же действия, если бы оно не было объединено с возникающей в то же время биржевой игрой. Она не только представляла те внешние формы, в которых проекты могли проникнуть в действительнось: она делала и умы восприимчивыми к побуждениям, исходившим от прожектеров. Мы имеем счастье снова найти подтверждение этим выводам, добытым из общих соображений и наблюдений, у одного из лучших знатоков дела того времени - Д. Дефо, который отзывается об этих соотношениях следующим образом.
"В конце XVII столетия, - говорит он (и правильность этого предположения подтверждается и другими свидетельствами: это в то время, когда голландские евреи овладевают лондонской биржей (47)), - начала развиваться в Англии торговля ценными бумагами (stockjobbing). Она заключалась вначале в простых и случайных переводах процентов и акций с одного лица на другое. Но стараниями биржевых маклеров, получивших это дело в свои руки (именно евреев), отсюда возникла торговля, и притом такая, которая велась, быть может, с наибольшими интригами, хитростями и кознями, когда-либо осмеливавшимися появиться под маской честности. Ибо маклера, держа сами в руке кубок с костями, делали всю биржу игроками, повышали или понижали цену акций по своему желанию и имели при этом всегда наготове покупателей и продавцов, которые вверяли продажному языку маклеров свои деньги. После того как внезапно выросшая торговля вкусила сладость успеха, обычно сопровождающего всякое новшество, из нее снова зарождается то стоящее вне закона многогранное явление, о котором я говорю (подразумеваются проекты), как подходящее орудие, чтобы дать работу биржевым шарлатанам. Так биржевой торг воспитал прожектерство, и оно за это послужило весьма ревностной сводней для своего молочного брата, пока, наконец, оба не сделались вызывающим раздражение бичом страны" (48).
Этим, однако, мы в нашем изображении уже захватили другие процессы развития явлений, которые мы должны еще сначала проследить от их начатков: я имею в виду возникновение предприятия, которое должно
[44]

быть показано в следующих главах. Ибо до сих пор во всех стремлениях к добыче денег не было еще заложено ничего, подобного предприятию. Все они предпринимались отдельными лицами за свой страх, как мы это установили. Решающим показателем теперь является то, что жажда денег соединяется с предприятием, и из этого соединения собственно только и вырастает капиталистический предпринимательский дух.

Глава пятая СУЩЕСТВО ПРЕДПРИНИМАТЕЛЬСКОГО ДУХА (48а)
Предприятием (в самом широком смысле) мы называем всякое существование дальновидного плана, для проведения которого требуется длительное совместное действие нескольких лиц, подчиненное единой воле.
"Дальновидного плана": это исключает инстинктивные, внезапные вдохновения. Не составляет предмета "предприятия", если пара бродяг быстро сговариваются ограбить только что прошедшего мимо прохожего, наоборот, его составляет план воровского сообщества в такой-то день выполнить хорошо обдуманный взлом, и еще более - план того же воровского сообщества сходиться для выполнения многочисленных краж со взломом.
Требуется "осуществление" плана: недостаточно, следовательно, того, что идея плана зародилась, и того также, что его выполнение уже решено и обсуждено.
Чтобы осуществилось предприятие, план должен быть такого рода, что "для его проведения требуется длительное совместное действие нескольких лиц". Предприятие, следовательно, не есть осуществление хотя бы самого дальновидного плана, если его выполняет только один. Поэтому исключается всякая художественная, так же как и всякая чисто ремесленная деятельность.
Проведение плана должно быть подчинено единой воле, которая все же может быть воплощенной в нескольких лицах или даже может являться только мыслимым единством. Совместно предложенная и осущ-ствленная прогулка не есть предприятие, но африканская экспедиция или Куковское либо Штангеновское путешествие является таковым.
Область предприятия так же широка, как вообще поле человеческой деятельности. Понятие это, следовательно, вовсе не ограничено хозяйственной областью. Хозяйственное предприятие есть, напротив, "подвиг предприятия вообще, а капиталистическое предприятие - подвиг хозяйственного предприятия".
Предпринимательским духом мы можем назвать совокупность всех душевных качеств, которые необходимы для успешного выполнения предприятия. Они различаются, с одной стороны, поскольку предпринимателем должны осуществляться весьма различные функции. Они количественно различны, с другой стороны, поскольку задачи, которые
[45]

должен осилить предприниматель, смотря по размерам и трудности предприятия, чрезвычайно друг от друга отличаются по мощности. Всегда, однако, предприниматель должен быть, если хочет иметь успех, трояким: завоевателем- организатором- торговцем.
1. Завоеватель

Душевные качества, которые требуются для выполнения предприятия, главным образом следующие:
а) способность составлять планы; следовательно, известное идейное богатство; известная мера духовной свободы должны быть свойственны предпринимателю;
в) влечение к осуществлению плана, воля к действию должны быть налицо. Это отличает изобретателя-предпринимателя от "чистого" изобретателя, которому достаточно, что он сделал изобретение. Предпринимателя влечет дать жизнь своему (или также чужому) изобретению в тысяче образов. Он одержим навязчивой идеей дать исполнение своему плану. Духовной энергией должен он обладать; с) способность к выполнению плана должна быть налицо. К ней прежде всего принадлежат необходимые упорство и постоянство, которые не отступают от преследования цели. Истый предприниматель-завоеватель должен обладать решимостью и силой побороть все препятствия, становящиеся на его пути. Завоевателем он должен быть также в смысле человека, который имеет силу на многое отважиться, который жертвует всем, чтобы достичь великого для своего предприятия. Эта отвага роднит его с игроком. Для всего этого необходимы духовная эластичность, духовная энергия, уругость, постоянство воли.
2. Организатор

Так как дело, выполняемое предпринимателем, всегда такого рода, что при нем помогают другие люди, и так как, следовательно, он должен заставить других людей служить своей воле, то для того, чтобы они действовали совместно с ним, предприниматель прежде всего должен быть также хорошим организатором.
Организовать - значит соединить много людей в счастливой, успешной, совместной деятельности, значит так расположить людей и предметы, чтобы желаемое полезное действие полностью проявилось. В этом опять-таки заключены весьма многообразные способности и действия. Прежде всего тот, кто желает организовывать, должен обладать способностью оценивать людей в отношении их продуктивности, должен, значит, уметь выбрать годных для известной цели людей из большой массы. Затем он должен иметь талант заставить их работать вместо себя, и притом так, чтобы каждый стоял на своем месте, там, где он отдает максимум действия, и постоянно подчинять их всех так, чтобы они в действительности развивали отвечающую их производительности выс-
[46]
щую меру деятельности. Наконец, предпринимателю надлежит нести заботу о том, чтобы объединенные в совместной деятельности люди были соединены в действительно производительное целое, чтобы координация супер- и субординации отдельных участников в деле была правильно упорядочена и чтобы их последовательные действия правильно сменяли друг друга, "собирание сил в пространстве"; "объединение сил во времени", как этого требует от полководца Клаузевиц.
3. Торговец

Есть еще и другого рода отношения, в которые входит предприниматель с людьми, кроме обозначенных словом "организовать". Он должен сначала сам завербовать себе людей; он должен затем бепрерывно заставлять чужих людей служить своим целям, побуждая их к известным действиям или бездействию иначе, чем посредством принуждения: руководитель экспедиции хочет добыть себе свободный проход через известную область; он хочет обеспечить себя и своих спутников жизненными припасами; капиталистический предприниматель хочет продать свои продукты; государственный человек хочет заключить торговый договор и т.д. Для этой цели он должен и вступать в переговоры: вести с другим беседу, чтобы путем проведения своих доводов и опровержения его встречных доводов побудить его к принятию известного предложения, к совершению или несовершению известного действия. Переговоры - это борьба духовным оружием.
Предприниматель должен, следовательно, уметь также хорошо вести переговоры, договариваться, сговариваться* , как мы выражаем один и тот же процесс в различных оттенках (49). Торговля в узком смысле, т.е. ведение переговоров в хозяйственных делах, есть только одно из многочисленных проявлений переговоров вообще. Так как, однако, эта форма переговоров - "ведение торга" - в нашей постановке проблемы нас предпочтительнее всего интересует, то надо добавить еще кое-что к ее характеристике, причем следует помнить, что здесь словом "торговец" или "ведущий торг" должна обозначаться не особенная профессиональная деятельность, совершение товарообмена, но функция, осуществляемая во многих областях круга предпринимательской деятельности.
Вести торг в этом особенном смысле - значит, следовательно, вести переговоры о покупке или продаже какого-нибудь товара (акции, предприятия, облигации займа). Торг ведет (все в этом же специфическом значении) мелкий разносчик, когда он торгуется с кухаркой о продаже ему заячьей шкурки, или еврей-старьевщик, когда он целый час убеждает деревенского извозчика продать штаны; но также и Натан Ротшильд, который в течение длящейся много дней конференции с прусским "пере-
[47]
говорщиком" заключает под особенно сложными условиями миллионный заем; или представители Standard Oil Company, которые совещаются с железнодорожными обществами всей федерации о генеральном соглашении для урегулирования тарифов; или Карнеджи и его сподвижники, когда они обсуждают с И. Пирпонтом Морганом и его людьми передачу фабрик Карнеджи за миллиардную цену. "A was the masterly piece of diplomacy in the history of American industry"26 замечает историограф U.S. Corporation к отчету об этом событии. Здесь выступают чисто количественные различия; зерно дела одно и то же: душа всякого современного "торга" - это переговоры, которые, конечно, вовсе не всегда должны происходить устно с глазу на глаз. Они могут вершаться и молчаливо: когда продавец, например, путем всякого рода ухищрений в такой мере возбуждает в публике веру в достоинства своего товара, что она видит себя вынужденной покупать товар у него. Рекламой называются подобные ухищрения. Здесь можно было бы, опираясь на явления из времен детства товарообмена, говорить о "немом меновом торге", если только хотеть называть немыми восхваления в словах и изображениях.
Всегда дело идет о том, чтобы убедить покупателя (или продавца) в выгодности заключения договора. Идеал продавца достигнут тогда, когда все население ничего не считает более важным, как покупать как раз восхваляемый им предмет, когда людскими массами овладевает паника, что они своевременно не успевают его приобрести (как это случается во времена лихорадочного возбуждения на рынке эффектов).
Иметь большой сбыт означает, что интересы, которые возбуждает и заставляет служить себе коммерсант, должны быть или очень сильными, или очень распространенными. "Кто желает иметь оборот в один миллион, тот должен принудить тысячу человек к тяжкому решению обменять ему на товар каждый по тысяче марок или же он должен так сильно распространить свое влияние на массы, чтобы сто тысяч человек чувствовали себя вынужденными купить у него на десять марок. Добровольно -лучше: по собственному побуждению. - В.З. - к нему не пойдут ни тысяча, ни сто тысяч, так как они уже давно ощущают иные потребности приобретения, которые должны быть оттеснены, чтобы новый коммерсант мог иметь успех" (В. Ратенау).
Возбуждать интерес, приобретать доверие, пробуждать желание купить - в этом восхождении представляется деятельность счастливого торговца. Чем это достигается, безразлично. Достаточно, что это не внешние, а только внутренние свойства принуждения, что противная сторона не против воли, а по собственному решению вступает в договор. Внушением должен действовать торговец. Внутренних же средств принуждения существует много.
Одно из самых действительных состоит в возбуждении представления, что немедленное заключение сделки доставляет особенные выгоды. "Похоже на то, что будет снежно, мальчики, - говорили финны(!), ибо они имели Aanderer (род лыж на продажу)", гласит сага о Магнусе Барфорде (1006 п.Р.Х.). Это первообраз всех торговцев говорит здесь, и предложение норвежским мальчикам купить лыжи - прототип рекламы, этого
[48]

оружия, которым ныне сражается торговец, не восседающий более в крепких замках, как его предшественники в Генуе во времена Вениамина из Гуделы, но и не могущий более пушками сравнивать с землей жилища туземцев, когда они отказываются "вести с ним торг", как хотя бы ост-индский мореплаватель XVII столетия, о котором мы еще услышим.
Так как каждое предприятие в течении своем зависит от случайностей, которые не могут быть заранее предусмотрены, то необходимы важные качества, которыми должен обладать каждый предприниматель, - присутствие духа и способность попадать на верное средство, лучше всего служащее желаемому результату. Coup d'oeil27 называл это качество Фридрих Великий, указывая на его необходимость у каждого полководца (который в упомянутом смысле есть предприниматель). Этому дару быстро попадать на верное средство должна соответствовать способность тотчас же сделать или предписать признанное верным: решительность.
Классический предприниматель - это старый Фауст:
". . . внутри живет яркий свет;
Что я подумал, я спешу совершить;
Слово господина одно имеет значение.
Встать с ложа, вы, слуги! Один за другим!
Пусть счастливо увидят то, что я смело придумал!
Возьмите орудия, работайте лопатой и заступом!
Отмеченное должно быть тотчас же готово.
За строгий порядок, за быстрое прилежание
Последует самая лучшая награда;
Чтобы было совершено самое великое дело,
Достаточен один дух на тысячу рук"28.
Это выражает глубочайший смысл предприятия.

Глава шестая НАЧАТКИ ПРЕДПРИЯТИЯ

В каких же областях впервые проявился этот предпринимательский дух? Какие были первые предприятия?
Я усматриваю в истории Европы четыре основные формы организации предприятия, которые затем стали решающими для всего позднейшего развития:
1. Военный поход. 3. Государство.
2. Землевладение. 4. Церковь.
Здесь, конечно, совсем не место изображать эти четыре организации, хотя бы даже в общих чертах во всей их сложной сущности. Дело не может идти ни о том, чтобы написать их историю, ни даже о том только, чтобы показать своеобразие их структуры. (Поскольку это необходимо
[49]

для понимания общего хозяйственного развития, я беру на себя эту задачу в новой переработке моего "Современного капитализма".) Здесь я хочу только в двух словах привлечь внимание читателя к принципиаль- ным соотношениям, которые существуют между указанными организа- циями и идеей предприятия.

1. Военный поход

В военных "предприятиях" - слово невольно просится с пера, потому что оно лучше всего выражает смысл, - мы должны, пожалуй, усматривать самые ранние формы предприятия вообще; самые ранние уже потому, что они являются для всякой другой формы необходимой предпосылкой.
Военное предприятие имеет место тогда, когда отдельное лицо (или, во всяком случае, небольшая группа отдельных лиц) по хорошо продуманному плану выполняет военный поход, выбирая себе для этой цели необходимое число бойцов и управляя ими сообразно цели. Я бы не стал говорить о военном предприятии в том случае, когда германские племена соединяются для отпора римлянам, но единичный разбойничий поход, да еще если он направлен за море, действительно предприятие, которое (в этом сущность!) представляется нам как исходящее от строящего планы и размышляющего разума и которое происхождением своим обязано личному предпринимательскому духу. Беовульф "предпринимает" поход для освобождения Рудигара:
Тогда услышал дома герой Гугилейха
У Гаутов, доблестный, о деянии Гринделя;
Этот муж был могущественнейшим отпрыском людей,
Над которым когда-либо сиял свет этой жизни,
Таким высоким и благородным. Теперь приказал он морской корабль
Богато снарядить и так говорил:
Что хочет он переплыть путь лебедей
К высокому властителю, который нуждался в героях.

К пути он склонил отважных мужей,
Которые сильно его восхваляли; как это ему самому было любезно,
Они заставили его еще пройти науку целительных знаков.
Так он отправился от воинственных Гаутов
Избирать себе бойцов, смелейших из всех,
Сколько он найдет. Пятнадцатый сам
Взошел он на своей морской корабль29.

Здесь перед нами классически чистый тип военного предприятия, которое даже свободно от всякого стремления к наживе. Необходимой предпосылкой для него является, как вытекает из сказанного, что "героическая эпоха" в развитии народа уже наступила, т.е. что сильные, "предприимчивые" люди уже выделились из общей массы равнодушных и в состоянии теперь навязать другим свою волю. Ибо эта дифференциация вождя от ведомых, направляющего от следующих за ним, субъекта
[50]

от объекта, духа от тела составляет жизненную стихию каждого предприятия.
роенный поход до тех пор остается предприятием, пока он сохраняет чтот в высокой степени личный характер, особенно любящий окутываться духом приключений. Законченным типом военных предпринимателей являются поэтому возникающие в начале средних веков вожди наем-циков, вовсе не вследствие характера наживы, которым благодаря этому проникается ведение войны (он-то придал бы ему как раз капиталистический оттенок), но вследствие развившейся до крайности индивидуализации отдельных частей войска и до последней степени усилившейся начальнической власти полководцев. Многих из них, как справедливо замечает Буркгардт, мы знаем как безбожных людей, полных издевательства по отношению ко всему святому, полных жестокости и измены по отношению к людям. . . "Наряду с этим, однако, во многих развивается личность, талант до высшей виртуозности, и пользуется в этом смысле признанием и восхищением солдат; это первые армии новой истории, в которых личное доверие к предводителю, без дальнейших побочных соображений, является движущей силой. Блестяще это видно, например, в жизни Франческо Сфорца; тут нет никакого сословного предрассудка, который бы мог воспрепятствовать ему завоевать самую широкую личную популярность у каждого в отдельности и основательно использовать ее в трудные моменты; случалось, что враги при виде его опускали оружие и с обнаженной головой почтительнейше приветствовали его, так как каждый считал его общим "отцом воинства"" (49а).
Что еще особенно делало этих предводителей банд предпринимателями, это был риск, который они на себя брали; им самим нужно было запасти все необходиое для проведения военного похода, начиная от вербовки отдельных воинов и до их полной экипировки и снабжения оружием, до ежедневного доставления жизненных припасов и приготовления нужных мест для пристанища.
Как, однако, близки качества, создающие хорошего полководца, к тем, которые мы уяснили в качестве типических добродетелей предпринимателя, об этом нужно прочесть в прекрасной главе у Клаузевица, носящей заглавие "Военный гений" (50).

2. Землевладение

Военному предприятию противостоит создание мира, земельное владение, которое наравне с ним вырастает в импозантные организации. Что землевладение является общим всем европейским народам в течение средневековья явлением, оказавшим на все культурное развитие этих народов самое сильное влияние, не оспаривается ныне никем. (То, что является спорным в проблеме землевладения, например его количественное отношение к крестьянскому хозяйству, роль, которую оно играло в правовом развитии и т.д., сюда не относится.) Что касается его организационной структуры, то она носит во всех европейских странах Довольно сходный отпечаток: возьмем ли мы земельное устройство мона-
[51]

стырей Боббио и Фарфа, или владений патриархов Градо и архиепископов Равеннских в Италии, или монастырей Клерво, Корби Сен-Реми во Франции, монастыря Санкт-Галлен в Швейцарии, монастырей Прюм и Вейссен-бург, доменов Карла Великого, аббатства Рейхенау, Фульда, Лорш, владений графа Зибото фон Фалькенштейн в Германии, монастырей Рамсей, Мальмсбери, Вустер, Питтерборо в Англии, монастыря Сен-Тру около Льежа - везде мы встречаем приблизительно ту же картину. Откуда происходит это сходство, опять-таки здесь не место разбирать: совместное действие римского наследства, нивелирующего влияния церкви и "положения вещей", втиснуло, верно, развитие в одинаковое русло. Зачатки землевладельческой организации мы встречаем у германцев уже во времена Тацита.
Для наших целей важно теперь представить себе сущность землевладельческого устройства, по крайней мере в общих очертаниях.
Землевладение есть прежде всего хозяйство, хозяйство, которое вел класс богатых людей, т.е. крупных землевладельцев, чтобы покрывать свою потребность в благах трудом других людей в основе in natura"30. Дело, значит, шло о том - это имеет решающее значение, - чтобы для совместного дела собрать многочисленную рабочую силу, "организовать" ее, и в этой организации работы в большом масштабе и заключается то, что прежде всего делает землевладение предприятием и что приобретает значение для позднейшего развития. Регулирующим принципом хозяйствования был принцип покрытия потребности; это означает, что, как бы ни был велик круг потребителей, составившийся в земледельческом хозяйстве, его потребность в натуре определяла размеры и характер хозяйственной структуры.
Для выполнения хозяйственного плана в распоряжении землевладельца не было в достаточном количестве свободной рабочей силы.
Трудовая система была поэтому системой "связанного труда": зависимые крестьяне обязывались либо к барщине, либо к оброку. И таким образом произошло, что хозяйственный организм представлял собою пеструю мозаику различнейших взаимоотношений между руководителем хозяйства и работниками. Но все эти частные случаи для нас не играют роли. Важным остается то, что в земельных владениях были планомерно соединены большие массы людей для правильной работы над общим делом сообразно воле высшего руководителя; что, следовательно, с чисто внешней точки зрения, здесь с ходом столетий развилась искусная организация, которая каждую минуту могла быть использована (и, как мы увидим, была использована) для иных целей, чем покрытие потребности, в которой, однако, соответственно ее характеру обитал совершенно определенный дух, принимавший большое участие в образовании капиталистического духа. Главное, следовательно, покамест следующее: в образе земельных владений также были введены предприятия, и довольно часто большого масштаба, в до тех пор лишенный предприятий мир и они стали зародышем разложения старых, докапиталистических отношений.
[52]

3. Государство

Современное государство есть предприятие для войны и для мира в одном лице. Не всякое государство, но именно то государство, которое начинает возникать в конце средних веков. Характер его как предприятия мы легко узнаем, если мы ознакомимся с тем духом, из которого оно родилось. Мы сможем тогда установить примерно следующее.
Вещественный феномен этого государства, т.е. княжеского государства или абсолютного государства, покоится на том факте, что большее число людей - большее число: это значит прежде всего больше, чем живут в городской общине или даже в "стране", - по воле одного челове-ка(властителя или его наместника) становятся подчиненными интересам этих носителей власти.
Важные последствия такого искусственного соединения многих людей под властью одной личности прежде всего следующие: во-первых, для того чтобы достичь цели княжеского государства - заставить население большого пространства земли служить интересам властителя, заставить его как бы работать на него, - создается система средств, которые сами начинают оказывать сильнейшее влияние на образование человеческой судьбы: силы должны быть собираемы, люди должны быть побуждаемы к совершению и несовершению известных действий; возникает аппарат управления крупнейшего масштаба, наиболее широко объемлющая, наиболее глубоко проникающая организация общества. И эта система средств господства, служащая также образцом высшей организации для всех более мелких предприятий, сама потом приобретает жизнь и действует дальше в качестве субъекта и объекта в ходе истории.
Во-вторых, "подданные", следовательно, объекты государственных целей, подвергаются влиянию в отношении их личной жизни: государственная воля захватывает их частные области жизни, она выбивает из камня часто еще равнодушных отдельных людей искры, так что из них льется пламя, горящее в дальнейшем. Как много предпринимательского духа родилось в течение долгих веков от самих государственных целей, как много его оно вдохнуло в души отдельных хозяйственных субъектов.
Я полагаю, идея современного государства родилась еще в итальянских тираниях треченто и кватроченто. Оба основных принципа абсолютного государства Нового времени: рационализм и разделение функций власти - мы находим в то время уже вполне развитыми: "Сознательный учет всех средств, о котором ни один внеитальянский государь того времени не имел понятия, в соединении с почти абсолютной полнотой власти внутри границ государства, создал здесь совершенно особенных людей и жизненные формы". Я думаю также, что придется рассматривать это государство (хотя, быть может, и в переносном смысле) как предприятие государей, чтобы верно понять его. Подобно отважному предпринимателю, должен вступить государь в свою власть, ежеминутно подвергаясь опасности погибнуть, всегда вновь озабоченный правильным набором средств: организатор вполне крупного масштаба, на долю которого потом выпадают и все успехи, потому что он ими обязан исключительно своей
[53]

смелости, своему благоразумию, своей решительности, своему упорству. О тирании XV столетия в особенности Буркгардт полагает:
"В общем большие и малые государи должны были делать большие усилия, поступать обдуманно и расчетливо и воздерживаться от жесто-костей слишком массового характера; они вообще могли совершать лишь столько злого, сколько было необходимо для служения их целям, -столько им прощало и мнение непричастных лиц. О том запасе пиетета, который поддерживал законные княжеские дома на севере, здесь нет и следа, самое большое - это род столичной популярности; что главным образом должно помогать усиливаться итальянским государям - это всегда талант и холодный расчет".
Эти идеи привились потом и во всех более крупных государствах, пока господствовал княжеский абсолютизм.
4. Церковь

Если я называю здесь церковь, то это происходит оттого, что она представляет собой наряду с государством крупнейшую организацию рук человеческих; оттого также, что в ней в особенности господствует мощная рационалистическия черта, характеризующая все предпринимательское, и оттого, что, как история учит, фактически много предприятий возникло от носителей церковных образований. Рассматривать церковь в целом как предприятие было бы, пожалуй, неудачно, но внутри ее структуры возникли многочисленные предприятия в самом узком и теснейшем смысле слова: всякое основание нового монастыря или епископс-ства есть, в сущности, такое же самое событие, что и основание бумаго-прядильни или банкирского дома.

Глава седьмая
ОСНОВНЫЕ ТИПЫ КАПИТАЛИСТИЧЕСКИХ ПРЕДПРИНИМАТЕЛЕЙ

Здесь должно быть показано, в какие своеобразные соединения вступают страсть к деньгам и предпринимательский дух, как из этих соединений рождается капиталистический предпринимательский дух. Мы увидим, что формы, в которых осуществляется это соединение, первоначально чрезвычайно различны, так что и типы капиталистических предпринимателей, "дух" которых мы исследуем в его развитии, вначале коренным образом отличаются друг от друга. Во всех изображениях генезиса капитализма, имевших место до сих пор, слишком мало, мне кажется, обращено внимания на различный по глубочайшему своему существу образ возникновения капиталистических предприятий, который наложил далекий друг от друга, как небо от земли, отпечаток и на "дух", управляющий хозяйствующими субъектами.
[54]

Если хотеть, как в настоящем случае, прежде всего познать, из какого духа возникли капиталистические хозяйства, в каком духе они первоначально велись, то нужно исключить из рассмотрения чисто внешние обстоятельства их возникновения, чисто, механическую сторону их строения. Внешне, механически капиталистические предприятия как еще и ныне, так и в начальный их период возникают таким образом, что предоставляется крупная денежная сумма (тем самым обращающаяся в капитал) для приобретения на рынке нужных средств производства. Кто-нибудь выкладывает эти суммы: он их "закладывает", как говорили раньше, в общем виде, безразлично, давал ли он их на то, чтобы оплатить издержки на отвод воды в руднике, на которые не смогли больше набрать денег горнопромышленники, или на то, чтобы дать ткачу возможность приобрести сырой материал, или на выполнение еще какой-нибудь иной промышленной функции. Деньги, на которые работало банковское учреждение, уже в ранние эпохи собирались путем приема вкладов в депозит; капиталы, вложенные в торговлю или в судоходство, составлялись в форме коммандитных вкладов или путем долевого судовладения, позднее - путем росписи по акции. Или же предприниматель сам имел достаточно свободных средств, чтобы вести с ними капиталистическое хозяйство. Различный способ составления капитала не имеет, однако, решающего значения для духа, в котором ведется предприятие. Ибо он определяется не кредиторами как таковыми, а предпринимателем, использующим денежные суммы. Кредиторы являются часто обществом совсем пестрого состава.
Об этом свидетельствуют следующие без разбора выхваченные примеры.
У Перуцци и Барди в момент их банкротства (в XIV столетии) одно только духовенство имело на 550 000 фл. вкладов. При банкротстве Скали и Амиери в 1328 г. погибло более 400 000 фл. вкладов. "Кто имел деньги во Флоренции, понес, потерю", - пишет Вилпани, - и Ластиг, с известными ограничениями, пожалуй, прав, когда он говорит (52): "Меняльные и банкирские конторы составляли центры всего оборота ценностей и всей торговли ценностями того времени. В эти конторы вкладывал свои деньги частный человек, чтобы извлечь доход. . . Вложение денег в торговый промысел было обычным и вполне легальным путем извлечения плодов из капитала" (читай, из денежного имущества). "Конечно, в итальянских городах и были основаны таким образом многие капиталистические предприятия, совершенно так же, как позднее в северных городах посредством депонированных денег у Гехштеттера, - читаем мы, -вкладывали (с конца XV столетия) князья, графы, дворяне, горожане, крестьяне, слуги и служанки, сколько у них было денег, и он платил им за это по пяти со ста. Многие крестьяне-батраки, у которых было не больше 15 фл., давали ему их в его общество. . . Так он в течение известного времени платил будто бы проценты за миллион гульденов... Таким путем он будто бы накупил запасы товаров и добился повышения цен" (53). Горное дело с XV и XVI столетий поддерживалось деньгами, которые
[55]

стекались из стран всяких государей, из самых различных социальных слоев. В госларской горной промышленности в 1478-1487 гг. заключались договоры, относившиеся к закладкам штолен, с Иоганном Гурцо, гражданином и членом магистрата г. Кракова, с нюрнбергскими, хемницкими и лейпцигскими горожанами (54). Тот же Гурцо, однако, вложил свои деньги и в венгерскую рудничную горную промышленность; рядом с ним мы встречаем там в качестве участников других краковских горожан, Фуггеров и др. (55). Голландские кредиторы автрийского государства являются в XVII и XVIII столетиях "закладчиками" нейзольских и шмельнитцких медных рудников (56). В ртутном руднике Идриа участвуют иностранные купцы и дворяне (57); точно так же в соляном руднике Величка в XVI столетии (57а), в руднике Шлакентале (58), в цинковом горном промысле в Корнуэльсе (59). Или же архиепископ дает в ссуду известную сумму, чтобы дать возможность продолжать разработку золотого рудника у Радгаусберга в Зальцбургской области (60). Или железо-торговцы предоставляют необходимые ссуды, чтобы снова пустить в ход штуковые молоты в Каринтии (61). Или король Богемии учреждает "закладную кассу", чтобы поднять иоахимстальскую горную промышленность (62).
В текстильной промышленности, в торговле галантерейным товаром, в мелкой железной промышленности "заклад" оплачивают то разбогатевшие ремесленники, то богатые купцы, "оптовики": "оптовик вряд ли может жить, не вложив денег в мануфактуру" (63).
Когда число "бумаг с твердым доходом" было еще незначительно, люди более высокого общественного положения также в гораздо большем количестве, чем ныне, вкладывали свои деньги в торговлю (64). Когда в 1664 г. была основана Compagnie des Indes orientales, капитал в основной своей части был собран вне коммерческих кругов (65); в Compagnie de l'Orient главным участником был Due de la Melleraye (66) и т.д.
Если хотеть, говорю я, познать дух, господствующий в ранних капиталистических предприятиях, то нельзя исходить от этих по существу различных у одного и того же предприятия кредиторов, совершенно так же, как нельзя, например, брать исходной точкой общественное происхождение акционеров в наше время, чтобы узнать что-нибудь об особенном характере современного капиталистического предприятия.
Напротив, нужно проникнуть в самую душу этих предприятий, в те элементы, которые образовывают их изнутри. (При этом может, конечно, случиться, что наткнешься как раз на кредиторов, которые, однако, тогда нас будут интересовать не в своем качестве кредиторов, а как предприниматели-творцы; как с таковыми мы еще с ними познакомимся.)
Чтобы лучше и быстрее ориентироваться в этом исследовании, предпринятом для открытий, мы хорошо сделаем, отправившись от того, что мы узнали в обеих предыдущих главах. Именно тогда мы, скорее всего, отличим друг от друга различные типы капиталистических предпринимателей, если мы уясним себе, что, смотря по выбору средств, нужных для добывания денег (четвертая глава), так же как и смотря по (до- или нека-
[56]

диталистическому) предприятию (пятая глава), в котором применяются эти средства, развиваются впоследствии и различные типы капиталистических предпринимателей. Самое лучшее - мы отправимся непосредственно от трех первичных форм предприятия и проследим их постепенное наполнение капиталистическим духом. Следовательно, прежде всего мы проследим, как они постепенно становятся на службу денежной наживе (к которой они как таковые и по своей первоначальной цели относятся по меньшей мере, равнодушно). Три типа предпринимателей, получающиеся из этого процесса превращения, суть (если мы по соображениям существа дела будем придерживаться того же порядка, что и в шестой главе):
1. Разбойники.
2. Феодалы.
3. Бюрократы.

1. Разбойники
Сам по себе военный поход не есть предприятие для наживы, в какой бы большой степени золото весьма часто ни служило его сильнейшей движущей силой. Можно, конечно, уже в древности войны финикийцев, карфагенян и римлян из-за Испании, можно в средние века войны за Богемию и в Новое время войны против Испании рассматривать как борьбу за золотые прииски. Но мы все же чувствуем, что было бы ошибочно видеть в этих военных походах самые ранние формы капиталистического предприятия.
В совершенно ином свете, напротив, нам являются известные военные походы, которые с самого начала только и направлены на добычу золота и денег и которые теряют всякий смысл, если мы у них отнимем стремление к наживе. Это и есть настоящие разбойничьи, в особенности морские разбойничьи, предприятия. В них воинские способности и воинская организация непосредственно ставились на службу идее наживы.
Морской разбой как общественное установление мы встречаем уже в итальянских приморских городах в течение средневековья. Амальфи, Генуя, Пиза, Венеция - все были очагами организованного морского разбоя (к которому весьма часто присоединялся сухопутный разбой); добрую долю своего богатства они добыли посредством морского разбоя; и первыми формами капиталистического предприятия являются эти разбойничьи походы. О Генуе нам, например, сообщают (68): "Настоящих корсаров так же трудно отличить от граждан, которые под контролем государства принимают участие в собственном интересе в междоусобицах и войнах (и то и другое, конечно, только два проявления одного и того же типа), как с трудом удается строго разграничить между собою выражения "cursales", "praedones" и "pyratae". Ибо и публичное состояние войны, и насильственные деяния во время мира не выделяются никакими отличительными признаками. "Corsar", в то же время употреблявшееся с генуэзской стороны в актах выражение, не означало ничего порица-
[57]

ющего или обидного. . . И в самом промысле также (("pyraticam artem exercens" 54, 55)) не видели до известной степени ничего бесчестящего. Генуэзцу снаряжение каперских судов или способствование таковому дозволялось в области генуэзской юрисдикцич с разрешения правительства . . . Кто давал деньги на незаконную каперскую поездку, не мог для получения их обратно. . . подавать жалобу (Stat. di Pera, CCVI); иначе было, однако, когда вложенный в долю корабля капитал помимо ведома и воли владельца употреблялся для снаряжения (!) недозволенной каперской поездки; в этом случае владелец мог в жалобе требовать возмещения и даже присуждения ему доли наживы" (I. с. ССVII).
"Многие итальянские купцы, которые имели требования к грекам и не смогли получить своих денег, отдавались корсарской жизни, чтобы таким образом оправиться от своих убытков. Кажется, что именно среди генуэзцев и пизанцев многие обращались к морскому разбою в греческих водах. Плохое состояние, в котором находился византийский флот, позволяло им вести это дело в грандиозном масштабе" (69).
Большей частью разбойничьи суда появлялись эскадрами, как, например, флотилия из пяти пизанских кораблей, которая в 1194 г. разбойничала около Дбидоса.
В первые столетия Нового времени все западноевропейские нации также придерживались организованного в виде профессии морского разбоя. Этому способствовали вечные войны, наполнявшие XVI и XVII столетия, в которых каперство по действовавшему тогда морскому праву играло выдающуюся роль.
Каперство же и морской разбой теперь непрерывно переходят одно в другое: Privateer становится Pirate31, равно как и этот последний, в свою очередь, находит применение на службе государства, как капитан капера. Из Франции мы слышим, что в XVI столетии "мелкое провинциальное дворянство, главным образом протестантское, не переставало из своих рядов рекрутировать ту армию бесстрашных корсаров, которые от времени до времени мстили испанской и португальской торговле за резню Форта Колиньи и Ла Каролин" (б9а). Французский морской разбой достиг в XVII столетии высокой степени развития. Мы особенно хорошо осведомлены о его состоянии и распространении, потому что мы обладаем двумя различными докладами (70), которые приказал себе представить Кольбер об известнейших морских разбойниках, "Capitaines corsaires", так как он составил план объединить морских разбойников Дюнкерка в эскадру и (под командованием Жана Барта) поставить ее на службу королю. Доклады относятся к 33 капитанам, которые управляют 15 фрегатами и 12 длинными барками.
Точно так же первоначально французского происхождения были известные бюканьеры и флибустьеры, которые занимались своим делом в водах испанских колоний, около Ямайки, Гаити и т.д. (71).
Нациями морского разбоя par ехсеlеnсе"32 в XVI и XVII столетиях являются, однако, Англия и новоанглийские государства в Америке.
Около середины XVI столетия берега Англии и Шотландии кишели английскими морскими разбойниками. По одному сообщению сэра
[58]

Томаса Чалснера, летом 1653 г. было в Канаде более 400 морских разбойников, которые в течение нескольких месяцев захватили 600- 700 французских судов (72). Надо вспомнить ужасные изображения опасностей морского разбоя в Канале, даваемые Эразмом в его "Naufragium"33. Английские историографы сводят причины этого внезапного распространения пиратства к преследованиям, чинившимся Марией. В то время масса людей из лучших семей занимались морским разбоем, их отряды, увеличенные безработными рыбаками, остались вместе и по вступлении на престол Елизаветы. "Почти каждый джентльмен по западному берегу был участником в этом деле", - полагает осторожно судящий Кэмпбелп. "В этом деле" (in the business) - это правильное выражение, ибо введение морского разбоя было деловым образом упорядочено. Корабли пиратов снаряжались зажиточными людьми, которых называли "gentlemen adventurers"34 и за которыми потом часто стояли еще другие, которые давали им в ссуду средства за высокие проценты. Частью даже высшее дворянство участвовало в подобных предприятиях. Во времена Мэри Шотландской мы видим графа Ботсуэля (73), во время Стюартов - графа Дарби и других роялистов (74) снаряжающими многочисленные разбойничьи суда.
Понятливыми ученицами метрополии сделались затем американские колонии. Сообщения о распространении, которое здесь нашел морской разбой, именно в штате Нью-Йорк, показались бы невероятными, если бы они не были подтверждены множеством несомненных свидетельств.
По свидетельству секретаря Пенсильвании Джемса Логана, например, в 1717 г. крейсировали у одного только берега Каролины тысяча пятьсот морских разбойников, из которых 800 имели свое постоянное местопребывание в Нью-Провиденсе (75). В XVII столетии почти каждая колония оказывала морскому разбою в той или иной форме содействие (76).
Разновидностью морского разбоя были путешествия с целью открытий, которые участились особенно с XVI столетия. Какие бы разные идеальные мотивы ни содействовали им: научный или религиозный интерес, честолюбие, любовь к приключениям и др., самой сильной (и сколь часто единственной!) движущей силой оставалась, однако, всегда страсть к наживе. Это, по существу, всегда хорошо организованные походы за добычей, имевшие целью грабеж в заморских странах. И тем более после того, как Колумб сделал свои открытия, когда он из своих путешествий привез домой всамделишный золотой песок и чудесную весть о позолоченном принце, золотая страна Эль-Дорадо35 стала открыто выраженной или молчаливой целью этих экспедиций (77). Тут суеверное кладоискательст-во и суеверное золотоискательство соединились с суеверной надеждой на землю, где можно загребать золото лопатами, - в непреодолимое стремление к завоеваниям (78).
Что нас прежде всего интересует в этом пункте - это те необыкновенные люди, которые стояли во главе этих предприятий. Это пышущие силой, охочие до приключений, привыкшие к победам, грубые, жадные завоеватели весьма крупного калибра, с тех пор все более и более исчезающие. Эти гениальные и беспощадные морские разбойники, как их в особенности в богатейшем изобилии дает Англия в течение XVI столетия,
[59]

сделаны из того же теста, что и предводители банд в Италии, что Сан-Гранде, Франческо Сфорца, Чезаре Борджиа, с тою только разницей, что их помыслы сильнее направлены на наживу всякого добра и денег и что они уже ближе стоят к капиталистическому предпринимателю, чем те.
Люди, в которых фантазия авантюриста соединялась с величайшей энергией; люди, полные романтики и все же с ясным взглядом на действительность; люди, которые сегодня командуют разбойничьим флотом, а завтра занимают высокую должность в государстве, которые сегодня жадной рукой копают землю в поисках кладов, а завтра начинают писать всемирную историю; люди со страстной радостью жизни, с сильным стремлением к великолепию и роскоши и все-таки способные принимать на себя в течение месяцев лишения морского путешествия с полной неизвестностью впереди; люди со способностями к организации, в то же время полные детского суеверия. Одним словом, люди Ренессанса. Это - отцы наших капиталистических предпринимателей по одной линии. Почти не нужно называть их по имени. Они известны из истории. Во главе назовем сильнейшего, быть может, из всех: сэра Уолтера Рэли, the great Raleigh (79)36, девиз которого может иметь силу для всей это группы людей:
"Tarn Marti quam Mercurio"37, одинаково преданного богу войны и Маммоне; сэра Фрэнсиса Дрейка, благородного пирата (the noble Pirate), как его назвал Гетцнер, обозревавший его корабль в 1598 г.; сэра Мартина Фробишера, "который соединял дух морского разбойника с духом ученого; сэра Ричарда Гренвилля, доблестного (the valiant), как его называет Джон Смит в своей истории Виргинии; Кавендиша, который вернулся с богатейшей добычей, когда-либо кем-нибудь захваченной, и который поднимался вверх по Темзе со своими моряками, разодетыми в шелк и бархат, с парусами, из камчатой ткани, с позолоченной мачтой (80), и всех остальных. Кто хочет иметь о них более точные сведения, тот пусть перелистает хотя бы третий том описаний путешествий Гаклюйта.
Спросят, как я пришел к тому, чтобы этих завоевателей и разбойников отнести в капиталистическую категорию. Ответ прост: не столько вследствие того, что они сами были разновидностью капиталистических предпринимателей, сколько, напротив, и прежде всего потому, что дух, наполнявший их, был тот самый дух, который одушевлял всю крупную торговлю, все колониальное хозяйство вплоть до XVIII столетия и в глубь его.
Это по внутреннему своему существу такие же походы за приключениями и завоеваниями, как и морские разбои и путешествия за открытиями, о которых мы только что говорили. Авантюрист, морской разбойник, купец крупного масштаба (а таким он является, только если он ездит за море) незаметно переходят друг в друга.
Когда Вениамин из Гуделы сообщает о "гражданах" Генуи (81): "Каждый (!) имеет башню в своем доме; если между ними вспыхивает война, то зубцы башен служат им полем битвы. Они господствуют над морем; строят себе суда, называемые галерами, и выезжают на разбой в самые отдаленные области. Добычу они привозят в Геную; с Пизой они живут в вечных раздорах", - то кто здесь разумеется - морские разбойники и
королевские купцы? Конечно, и те и другие. В чем же заключается "торговля в Леванте"? Что же и наполняет собою оба толстых тома гейдовского изложения? Описания битв большей частью. Кто хочет что-нибудь значить в чужой стране, должен быть воином или должен иметь в своем распоряжении воинов, а за собой организованное имущество государства (81 а).
Ту же картину мы встречаем, если мы посмотрим хотя бы на shipping merhcants38 XVI и XVII столетий в Англии (82).
Кто же такие Гоукинсы? В особенности Джон и Уильям? Попеременно мы находим их действующими в качестве открывателей, государственных чиновников, морских разбойников, судовых капитанов и купцов. Джон Гоукинс одинаково знаменит как боец в войне с Испанией, так и в качестве купца: великолепным ненавистником испанцев (a wonderful hater of the Spaniards) называли его современники. Не иначе выглядят Миддлтоны, другой большой торговый дом того времени. Их "торговые занятия" также состоят в битвах, пленениях, посольствах и т.п., в "сношениях" с племенами по африканскому восточному берегу.
Даже в Германии нам встречается тот же тип: является ли экспедиция Вельзерров в Венесуэлу (83) путешествием с целью открытий, или колониальным предприятием, или походом за добычей, или предприятием для торговли? Кто бы мог это определить? А Ульрих Краффт, который на службе у Манлихов едет в путешествия "с легкомысленным духом" и потом переживает столько приключений, как принц в сказке, а между тем иногда еще бранится с судовыми капитанами, слишком поздно подвозящими ему его изюм (84): кто это - купец или искатель приключений? И то и другое.
Во Франции слово "armateur" означает как судохозяина и владельца корабельного груза, так и каперского капитана и морского разбойника. Почему так? Потому что те люди, которые в XVI столетии отправляли свои суда из Диеппа, Гавра, Руана, Ла-Рошели в Африку или Америку, были и тем и другим в одном лице (84а).
Вся разбойничья сущность крупной торговли прежнего времени в особенности, однако, проявляется в больших торговых и колониальных обществах, которые ведь, в сущности, и являются носителями той ранней торговли.
Это действительно уже в отношении итальянских торговых обществ средневековья, среди которых выделяются негуэзские Маопе. Самая знаменитая Маопа, хиосская, которая была основана в 1347 г. и потом в продолжении двухсот лет обладала dominium utile39 не только Хиоса и Фокеи, но также островов Самоса, Никеи, Энуссы и Св. Панагии, была, в сущности, не чем иньм, как санкционированной и, так сказать, консолидированной разбойничьей шайкой. Она возникла следующим образом: снаряженный частными судовладельцами флот завоевал Хиос. При его возвращении они потребовали от правительства, как было выговорено, 203 000 лир возмещения. Так как правительство не смогло заплатить, то 26 февраля 1347 г. этот долг был превращен вСотрега илиМаопа Chii. В обеспечение долга и в уплату процентов по нему кредиторам были пожалованы Хиос и Фокея (85).
[61]

А еще в XVI и XVII столетиях торговые компании, в особенности крупные, были не чем иным, как полувоенными, наделенными верховными правами и средствами государственного имущества завоевательными обществами; снова можно было бы сказать: превращенными в длительные организации разбойничьими походами. Морской разбой старого стиля составлял еще в середине XVII столетия одну из важнейших обычных деловых отраслей этих обществ. Так, голландская вест-индийская компания снаряжает с 1623 по 1635 г., затратив на это 4500000 лир, 800 кораблей; она захватывает, однако, 540 кораблей, груз которых составляет около б млн лир; к ним она присоединяет 3 млн, которые она отняла путем разбоя и грабежа у португальцев (86). В счетах прибылей и убытков крупных компаний правильно встречается поэтому статья: прибыль или убыток от каперства или морского разбоя.
А нормальная "торговля" с туземцами: была ли она чем-нибудь иным, как замаскированным разбоем, который выглядывал из всех концов и углов? Принудительной торговлей можно назвать всякий товарообмен между первобытными народами и европейцами в те времена. Ничто не характеризует лучше способа, которым здесь велась "торговля", как настроение, в которое она повергала туземцев. Отчаяние или бешенство мы постоянно встречаем, смотря по предрасположению рас, в качестве характерного настроения. Обитатели Молукских островов частью сами уничтожали деревья, дающие пряности, в которых они видели причину своих тяжких несчастий. Большей частью, однако, иноземных купцов должна была защищать от мести со стороны туземцев цитадель. "Если бы вечером позабыли запереть ворота фортов, то, быть может, те самые индейцы, с которыми днем "мирно торговали", ворвались бы ночью и перебили бы купцов": эту эффектную картину "из области торговли" Hudson-Bay-Company (87) можно было бы сразу же отнести ко всей колониальной торговле в ее начатках. Зачем же бы иначе потребовалось имевшее повсюду место полное военное снаряжение крупных торговых компаний, о котором мы постоянно имеем сведения.
Этот военный аппарат, набиравшийся для споспешествования торговле, был действительно могуч. Начало положили уже итальянцы в Леван-те. "Весьма значительными должны мы себе представить, по описанию Джиов. Бембо, венецианские владения в Тане. Ибо не только населенный венецианцами квартал в самом городе был обнесен стенами и башнями, но венецианцы обладали еще собственным укрепленным замком с двумя башнями и окруженным большим рвом - вне города, на возвышенности. . ."(88).
Ту же картину представляет нам всякое торговое поселение в XVI и XVII столетиях. О голландской фактории в Бенгалии, например, нам сообщают: "Она скорее имеет вид крепости, так как она окружена глубокими рвами, полными водой, высокими каменными валами и бастионами, наполненными пушками" (89). Сила воинских гарнизонов в английских колониях в течение XVIII столетия (1734 г.) видна из следующих цифр (90): Ямайка - 7 644 белых, из них 3 000 человек гарнизона, 6 фортов; Барбадос - 18 295 белых, из них 4 812 человек гарнизона, 21 форт, 26 ба-
[62]

гарей и 463 пушки; Leewards Islands - 10 262 белых, из них militia40 3 772.
Этот воинственный, разбойничий дух, лежавший в основе всех заморских сношений, воплощается и в тех людях, которых мы находим во главе этих крупных торговых предприятий. Это вначале были как будто довольно часто люди дворянского происхождения, которым здесь могла представляться замена их сузившейся профессионально-военной деятельности на родине. По крайней мере английская ост-индская компания только впоследствии должна была принять прямое постановление - не брать больше к себе на службу ни одного дворянина (91).
Даже во главе голландских торговых компаний мы в большинстве находим героев и авантюристов. Стоило бы вставить здесь портретную галерею генерал-губернаторов голландской ост-индской компании (92); было бы видно, что все они именно в течение XVII столетия выглядели не как торговцы шерстью, но представляли собой тип сурового предприимчивого воина. Вспомните господина Коэна, который добыл себе особенную сга-ву своим жестоким управлением. И этот воинственный дух губернаторов возлюбленной компании голландского народа был ведь только выражением его собственного общего настроения в то время, которое прекрасный знаток его изображает нам следующим образом (93):
"Именно в начале XVII столетия настроение (в Голландии) было необычайно воинственное, так как торговля тогда велась. . . больше по-авантюристски, быстро эксплуатировала вновь открытое, и когда большие доходы прекращались, так же быстро обращалась в другие местности и переходила в другие отрасли, чтобы их также использовать".
Вести торговлю (крупную торговлю) тогда означало снаряжать и вооружать корабли, вербовать бойцов, завоевывать страны, усмирять туземцев с помощью ружей и сабель, отнимать у них добро, нагружать его на корабли и на родине путем публичных аукционов продавать его тому, кто больше даст; в то же время захватывать столько иноземных судов, сколько позволял случай. Итак, дух, двигавший торговлю и все колониальные предприятия (поскольку они не имели целью поселение европейцев), был, полагаю я, разбойничий дух. Да будет мне позволено еще раз вставить здесь несколько затасканную в последнее время, с тех пор как я привел ее в моем "Современном капитализме", цитату, которая действительно передает весь смысл дела с эпиграмматической краткостью:
Война, торговля и пиратство,
Они - триедины, нераздельны.
При этом Гёте, однако, определенно думал не о кротком зяте своего Вильгельма, из которого так и сочится мирная душонка торговца. Капитализм - и это один из важнейших выводов, которые должна распространять эта книга, - есть порождение весьма различного духа. Вскрыв теперь его воинственный корень, мы должны также ознакомиться и с Другими источниками зарождения капиталистического духа.
[63]

2. Феодалы

Земледельческие отношения так же мало, как и военное предприятие, содержат сами по себе какие-либо хрематистические41 или капиталистические, черты. Даже возникшие в рамках земельных владений крепостные хозяйства первоначально не являются приобретательскими, но в течение долгого времени остаются хозяйствами, ставящими себе целью покрытие потребности, даже после того, как они (что появляется уже довольно рано) излишек своих продуктов вывозят на рынок.
Но с течением времени они лишились своего прежнего характера. Собственное хозяйство землевладельца терпит все большие и большие ограничения, и рядом с ним развивается в пределах власти землевладельца приобретательское хозяйство, постепенно вырастающее в капиталистическое хозяйство.
Это происходит таким образом, что землевладелец с целью наживы соединяет в собственных приобретательских предприятиях находящиеся во власти его производительные силы. В распоряжении же его находятся: 1) земля как производительница растений; 2) покоящиеся в недрях земли сокровища (минералы и т.д.); 3) продукты земли: дерево, волокнистые вещества и т.д.; 4) подчиненные его землевладельческой власти рабочие силы. В ходе использования им этих производительных сил с целью наживы возникают различнейшего рода капиталистические предприятия, которые все проникнуты духом своего создателя, т.е. носят полуфеодальный отпечаток.
Полуфеодальный отпечаток - это прежде всего означает, что эти предприятия наполовину еще находятся под влиянием принципа покрытия потребности. Именно тем удерживаются они под этим влиянием, что по большей части они своей целью только и ставят использование принадлежащих землевладельцу производительных сил: этим их ограничением стесняется и стремление к наживе. Это обстоятельство ясно осознавалось стремившимися к прогрессу людьми как препятствие свободному капиталистическому развитию, когда, например, в начале XIX столетия констатировали относительно силезских рудников (94), что "землевладелец здесь - собственник железной руды и выплавляет ежегодно лишь столько, сколько возможно при тех запасах дров, которые не могут быть им использованы другими путями".
Феодальными являются эти предприятия землевладельцев и по характеру, и по способу выбора средств. Здесь господствует, как само собою разумеющееся, то представление, что прежде всего следует использовать для своей выгоды свою власть в государстве; состоит ли она в непосредственной власти распоряжаться людьми и вещами или во влиянии, которое можно хотя бы косвенно бросить на чашу весов в пользу выгодной покупки или выгодного сбыта продуктов: путем приобретения привилегий, концессий и т.д. Этим путем возникает другая важная разновидность феодально-капиталистического предприятия. Часто мы видим, что влиятельные дворяне соединяются с буржуазными денежными людьми или также и с бедными изобретателями для общего ведения дела: придворный заботится тогда о необходимых правах на вольности
[64]

или на защиту, в то время как другой участник вносит свои деньги или свои идеи. Такие соединения мы постоянно встречаем во Франции и в Англии в течении XVII и XVIII столетий.
Предприятия же феодалов играют в течение эпохи раннего капитализма более крупную роль, чем это обычно склонны признавать. Доля их участия в построении капиталистических предприятий не может быть, конечно, за отсутствием всякой статистики выражена в цифрах. Все же, однако, можно составить себе приблизительное представление о значении этого предпринимательского типа в прежние века, если привести ряд случаев таких землевладельческих капиталистических предприятий. Это будет сделано в следующем обзоре, который имеет значение только указания, а никоим образом не исчерпывающего перечня.
1. Тут прежде всего следует запомнить, что всякое поместное хозяйство, поскольку оно носило капиталистический отпечаток, вначале всегда, а позднее - поскольку не появлялись буржуазные арендаторы, велось землевладельцами-дворянами. Две страны, в которых эта форма капиталистического предприятия занимает начиная с XVI столетия все более широкое место, пока она в конце XVIII столетия не достигает приблизительно распространения нынешнего крупного помещичьего хозяйства, - это, как известно, Англия (96) и Германия (97).
Землевладельцы охотно занимались горным делом и горнозаводской промышленностью. Занимались, т.е. не только использовали их как регалию. Это чистое право пользования мы совершенно исключаем здесь, где мы хотим проследить становление самого предпринимателя. Но в качестве последнего мы часто встречаем землевладельца в обеих названных отраслях производства. В дальнейшем я приведу некоторый материал, который, конечно, отнюдь не претендует на полноту: исчерпывающее изображение этих сильно запущенных страниц капиталистического развития следовало бы с радостью приветствовать.
В Англии мы в XV столетии встречаем "forges"42 епископа Дергэмского в Бэдберне, в Вердейле, которые носят уже вполне капиталистический отпечаток, поскольку дело касается количества персонала (98). В 1616 г. один придворный заключает договор с цехом булавочников о поставке нужной им проволоки, которую он, очевидно, сам изготовил в своих владениях (99). В 1627 г. лорд д'Акр получает патент на исключительное изготовление стали по новому способу (100). Начиная с XVI столетия землевладельцы устраивают цинковые заводы в своих владениях, "clash-mills", чтобы перерабатывать цинк, добытый ими из их рудников (101). В 1690 г. многочисленные лорды и джентльмены способствуют основанию общества цинковых и медных рудников, The Mine Adventurers С° (102). И в каменноугольной промышленности мы в ее начатках встречаем участие многочисленных дворян. Положение рабочих в английской и особенно в шотландской угольной промышленности еще в XVIII столетии носит характер крепостной зависимости (102а).
Во Франции горные заводы в провинции Невер, где была главная область горнозаводской промышленности, до середины XVIII столетия находились в руках древнего землевладельческого дворянства; напри-
[65]

мер, Вилльменан - во владении Арно-де-Ланж и Шато-Рено, которые учредили в XVI столетии крупные заводы; их сосед - сеньор де Бизи, также эксплуатирующий на своей земле горний завод и доменную печь; горные заводы Демер принадлежат господам Гаскуэн и т.д. Все эти заводы переходят в течение XVIII столетия в руки богатого парижского банкира Массона (103). Но и во Франш-Контэ мы натыкаемся на стародворянских горнозаводчиков (104).
И железоделательная промышленность находила себе частью место в имениях землевладельцев: рыцарь Ф.Э. де Блюманстэн (Blumenstein) устраивает (1715) вблизи своего замка литейный завод (106); герцог де Шуазель эксплуатирует около того же времени сталелитейный завод (106); господин де Монроже имеет жестяной завод (107) и т.д.
Дворяне во Франции также в значительной степени принимали участие в эксплуатации каменноугольных копей (108). Генрих II предоставил права добычи Франсуа де ла Рок, сеньору де Роберваль; право перешло к Клоду Гризон де Галлиен, сеньору де Ст. Жюльен и еще к одному сеньору. Людовик XIV затем подарил герцогу де Монтозье право эксплуатировать все копи, за исключением Неверрских, на протяжении 40 лет. Регент предоставляет право горной добычи обществу в лице фирмы Жана Гобелена, сьера де Жанкье, которое, следовательно, также носило преобладающе дворянский характер. Но не только правом добычи обладают дворяне: и производство ее во многих случаях находится в их руках. Во времена Людовика XIV рудник в герцогстве Бурнонвилльском открывает герцог де Ноайль; другой - в Бурбоннэ, герцог д'0мон; третий - герцог д'Юзес (109); в то время как герцог де ла Мейллерей разрабатывает залежи в Жироманьи (110).
Во второй половине XVIII столетия учащаются случаи, когда дворяне - будь то в собственных владениях, будь то где-нибудь в других местах - приобретают себе право на горных промыслы (уголь), как-то:
принцы де Круа,
маркизы
де Люше,
" де Боффремон,
"
де Гренель,
герцоги де Ион,
"
де Галле,
" де Шаро,
"
де Мондрагон,
маркизы де Мирабо,
графы
де Антрэг,
" де Лафайетт,
"
де Флавиньи,
" де Сернэ,
виконт
де Везен,
" де Вимепент,
барон
де Во,
" де Баллеруа,
шевалье
де Салаж.
" де Фудра,



В Германии и Австрии - та же картина. Горнопромышленниками являются - первоначально часто исключительно, а в течение переходного времени к капиталистическому производству (XVI столетие) преимущественно - дворяне. Так, мы встречаем среди "господ" и товарищей императ. дара в Ст. Катрейн (ртутный рудник в Идрии) от 1520-1526 гг.: Габриеля графа цу Ортенбурга; Бернарда фон Клеса, кардинала епископа Триентского; Ганса фон Ауэрсберга, господина цу Шенберга; Зигм. фон Литрихтейна; барона цу Голленберга и Финкенштейна.
[66]

Документ от 1536 г. перечисляет господ:
Ганс Иоз. ф. Эгг,
Франц Ламберг цу Штейн, далее:
Никлас Раубер барон цу Планкенштейн,
Никлас барон фон Турн.
Запись от 1557 г. упоминает:
Антона барона фон Турна,
Вольфа барона фон Ауэрсберга,
Леонг. фон Зигерсдорфера.
Документы от 1569 и 1573 гг.: Ганс фон Галленсберг,
Франц Ваген фон Вагенсберг,
Георг граф фон Турн цу Креуц,
Гервард фон Гогенбург и т.д. (1 II).
Наряду с ними появляются потом уже купцы из Зальцбурга, Петты, Ст. Фейта и Виллаха. Должно быть, однако, замечено, что горное дело, даже если оно и не эксплуатировалось непосредственно дворянами, все же было всегда как бы покрыто землевладельческим покрывалом: рука землевладельца давала себя чувствовать повсюду. Классическим примером этого служит нам конфликт между горнопромышленниками и управителем поместья, разрешение которого мы видим в горной промышленности Шваца еще в XVI столетии.
Управитель в Шваце спускался во всех шахты и присвоил себе руководство всем рудничным делом и решение всех вопросов. Этому воспротивились горнопромышленники. Управитель, однако, сослался на поручение государя страны. Мы видим здесь последние следы господского понимания ведения горного дела (112).
2. Железоделательная промышленность в Германии обязана во многих местах своим первоначальным развитием в капиталистическом духе предприимчивым землевладельцам. Так, мы видим, что в XVI столетии ревностно помогают развитию горнозаводской промышленности, литейного дела и т.д. графы Штольберги; граф Вольфганг в XVI столетии строит горный завод в Кенигсгофе, делает Ильзебург средоточием железоделательной промышленности, устраивает там же первый латунный завод и т.д. С ним соперничает сосед - граф Юлиус фон Брауншвейг-Люнебург. Особенно поучительным примером являются Гиттельдские заводы в Гарце, счета которых с 1573 по 1849 г. находятся в нашем распоряжении (113). Точно так же сохраняет в течение долгих столетий свой землевладельческий характер железоделательная промышленность в Штейермар-ке (114).
Что силезская горная промышленность вплоть до нашего времени находилась в руках землевладельцев - общеизвестно.
В Швеции раньше многие рудники были побочными производствами имений; владелец имения давал работу горнорабочим на тех же основаниях, что и своим постоянным рабочим (сельскохозяйственным оброчникам). Еще и в настоящее время, после того как рудники отделились от сельского хозяйства, старое состояние зависимости продолжает существовать в Даннеморе (115). [67]
[67]

3. Текстильная промышленность также часто велась в связи с землевладением на капиталистической основе.
Для Англии лучший знаток истории английской текстильной промышленности суммирует свои выводы в следующем (116): "Крупные овцеводы были часто суконщиками и сами обращали в сукно шерсть, которую они вырастили".
Точно так же английские землевладельцы занимались шелководством (117).
То же самое сообщают нам о Франции, где землевладельцы устраивали в своих имениях ткацкие мануфактуры, чтобы использовать шерсть своих стал или коконы своих шелковичных червей (118). Я приведу здесь еще пару примеров, которые все относятся к XVIII столетию: маркиз де Коленкур устраивает Man, des mousselines et des grazes de soie43; маркиз де Луванкур - в Londre Man, de toiles44; маркиз л'Эрвильи - около своего chateau de-Lanchelles льноткацкую мануфактуру; герцогиня де Шуазель-Гуффье - бумагопрядильню в Neilly; графиня де Ламет раздает 100 прялок в Mftiencourt'e (119).
Сьер Гом - около замка де Ба мануфактуру для тонких сукон; де Pa-мель - также; барон де Сюмен - шелкопрядильню; маркиз д'Эрвильи -мануфактуру столового белья; сьер дю Сель де Мон - хлопчатобумажную мануфактуру; сеньоры Рекэн и Дебуа - бумаге- и льнопрядильню; сьер Мари де Перпиньян - ковровую ткацкую мануфактуру; Ш. Паскаль де . Каркосонн - тонкие сукна и т.д. Число дворян - текстильных промышленников во Франции в течение XVIII столетия действительно очень велико (120).
Для развития крупной промышленности, именно текстильной промышленности, в Богемии в течение XVIII столетия явилось прямо решающим то, что, побуждаемые примером президента консесса графа Иоз. Кинско-го, ряд аристократов решились ввести у себя в имениях мануфактуры. Уже в 1762 г. Кинский мог сделать императрице "радостное сообщение", что разные господа в Богемии, среди них граф Вальршейн, князь Лобковитц, граф Больца, "также выказали склонность" способствовать развитию мануфактурного дела в своих владениях (121). "Но большинству этих дворянских предприятий, - полагает сын буржуазного города фабрикантов, - недоставало требуемой внутренней движущей силы и жизнеспособности. Изменилось это только благодаря деятельности Иог.Иоз. Лейтенсбрегера (1730-1802), который, будучи сыном мелкого богемского красильного мастера. . . "(122) и т.д.
4. Особенно излюбленной была у землевладельцев стекольная промышленность, которую так предпочитали потому, что она давала такую прекрасную возможность использовать богатые дровяные запасы.
Во Франции выделка стекла была прямо-таки предоставлена дворянству; отсюда "les verriers gentilshommes"45 (123). Члены буржуазного сословия могли основывать стекольные заводы или участвовать в их основании только имея на то особые привилегии. Излишне поэтому называть по именам длинный ряд дворян - владельцев стекольных заводов. Неоднократно указывавшиеся труды содержат многочисленные примеры.
[68]

Что и в других странах стекольные заводы были весьма часто земле-дадельческого происхождения - общеизвестно. Подобно выделке стекла, там и здесь землевладельцы занимались:
5. Производством фарфора, как в этой отрасли промышленности дрова, так и в других должна была быть использована вода, вследствие чего мы часто встречаем в землевладельческом хозяйстве - 6. Зерновые мельницы и бумажные мельницы.
Или же основывали предприятие любой отрасли промышленности для использования дешевого топлива, которое имели в своем владении, как торф и т.д. (124).
Суммирую: в многочисленных областях европейской хозяйственной жизни мы видим феодала участвующим в построении капитализма, так что уже на основе этого опыта правомерно, пожалуй, оценивать и рассматривать его как особенный тип раннекапиталистического предпринимателя.
Это впечатление о значении его для хода капиталистического развития еще усиливается в нашем представлении, когда мы отдадим себе отчет в том, что и значительная доля колониального капитализма также порождена землевладельчески-феодальным духом.
Так, хозяйственное устройство, которое итальянцы ввели в своих левантинских колониях, было подражанием феодальной системе. Большей частью дело заключалось только в перемене господина: вместо турецкого посадить "франкского" землевладельца. Таким же образом, как земельные владения, эксплуатировались и города, в которых итальянские завоеватели распределяли между собой отдельных ремесленников, как крепостных. На несвободном труде покоилась вся система.
И в XVI столетии феодальная система еще являлась для испанцев и португальцев формой, в которой население Америки было отдано на служение экономическим целям колониальных предпринимателей, рассматривавших себя вполне как землевладельцев в Новом Свете: здесь говорили об Economiendas и Repartiementos, там - о Kapitanien и Sesmanas. Само собою понятно, и здесь крепостничество, а позднее чистое рабство являлись формами организации труда. И те, кто владел рудниками и плантациями и капиталистически их использовал, были феодалами чистейшей воды (125).
Это действительно, наконец, и в отношении тех первых предпринимателей, которым было предоставлено право эксплуатировать южные штаты Северной Америки. Вспомним лорда Делавера, бывшего главным участником Virginia о Cof London (основанной в 1606 г.), лорда Балтимора, "основателя" Мэриленда, стремления которого к наживе ныне больше не подвергаются сомнению; вспомним восьмерых собственников, которым в 1663 г. была предоставлена земля между Вирджинией и Флоридой ("Каролина"); мы находим среди них герцога Обернарля, графа Кларендона, сэра Ульяма Беркли и прежде всего лорда Шефтсбери (126). Все они основывали - на базисе рабства - предприятия во вполне феодальном духе. И как известно, этот полуфеодальный характер остался свойственным капиталистическим владельцам плантаций "негритянских штатов" до
[69]

самой гражданской войны. Только тогда коммерческий и буржуазный дух одержал победу над "Southern gentleman"46. Только тогда окончилась попытка "общества фермеров и купцов, промышленников и юридически свободных наемных рабочих построить плантационную систему грансеньоров и их мелких подражателей на принуждении и обмане (126а).

3. Государственные чиновники

Можно было бы прийти к мысли рассматривать все современное государство как гигантское капиталистическое предприятие с тех пор, как его стремление все более и более обращается на "приобретение", т.е., говоря точно, на добывание золота и денег. А это действительно имеет место с тех пор, как открытия и завоевания испанцев разбудили сознание государей, а к тому же и Индия попала в их поле зрения. Теперь все стремления, по крайней мере мореходных государств, были направлены на захват доли в добыче.
Но и тогда, когда не думали ни о каком завоевательном походе на золотую страну, всегда, несомненно, думали об одном и том же: как добыть себе денег, будь то для непосредственного употребления на дела государства, будь то для способствования народному хозяйству. Когда Кольбер резюмировал смысл всей меркантилистической политики в фразе: "Я полагаю - на этом легко можно будет сойтись, - что не что иное, как денежная масса в государстве определяет степень его величины и его могущества" (127), то это могло бы также хорошо быть выставлено в качестве высшего принципа всякого капиталистического предприятия, если только поставить на место "денежной массы" величину прибыли.
Но я думаю не об этом, когда я здесь упоминаю о государственных чиновниках как об одном из ранних типов предпринимателя.
И не о политике я думаю, которую вели современные государства в преследовании этой высшей цели. О ней мы, напротив, вспомним только тогда, когда мы будем доискиваться источников, из которых возник капиталистический дух. Там мы должны будем установить, что многие предприятия меркантилистической государственной политики способствовали созреванию у подданных зачатков капиталистического духа.
Здесь я скорее хочу указать на то, что к носителям современного капиталистического предпринимательского духа принадлежали даже государи и их чиновники, что они занимают значительное место среди первых представителей современного хозяйственного образа мыслей.
То, что один умный человек говорил о Густаве Ваза в Швеции (128), действительно относительно всех выдающихся государей Ancien regime'a47: "Он был первым предпринимателем своей нации; как он старался добыть и заставить служить короне сокровища металлов шведской земли, так он указывал путь своим купцам не только посредством торговых договоров и покровительственных пошлин, но и собственной морской торговлей крупного масштаба".
Пришлось бы написать самостоятельную книгу, если бы я захотел здесь изобразить ту деятельность, которую проявили государи того вре-
[70]

мени в качестве основателей капиталистической промышленности и других хозяйственных отраслей в течение столетий со средних веков и рпдоть до нашего времени. В основе ведь факты известны. Было только нужно напомнить здесь об этом, и для цели настоящего исследования является достаточным, если я укажу, в чем, мне кажется, заключается особенное значение государственной предпринимательской деятельности, какие особенные черты отличают государственного чиновника как капиталистического предпринимателя.
Раньше и важнее всего: в очень большом объеме государственная предпринимательская деятельность заняла то пустое место, где иначе вообще ничего не происходило бы. Инициатива государя весьма часто только и давала толчок к расцвету капиталистической субстанции. Она означает, следовательно, весьма часто первичный зачаток предпринимательского духа вообще. Мы имеем классическое свидетельство этого отношения государственной инициативы к частной в заявлении одного немецкого камериалиста, полагающего, что для улучшения мануфактур нужны благоразумие, размышление, издержки и награды, а потом приходящего к заключению: "это государственное дело: купец же остается при том, чему он научился и к чему привык. Он не заботится об общих выгодах своего отечества" (129). Эта фраза заключает в своем содержании целые тома. И хотя она была написана в отсталой в те времена Германии, она в более слабой степени имеет значение и для широких кругов раннекапиталистической хозяйственной жизни вообще. Что бы, например, вышло во многих местах из горной промышленности, если бы государь вовремя не вмешался и не вытащил бы сбившуюся в пути телегу из болота. Вспомним историю горного дела в нынешнем Рурском округе. "При том лишенном всякого плана копании, которое господствовало в течение столетий почти до середины XVIII в., не существовало, естественно, никаких (технических) приспособлений. В Клеве-Маркоском горном уставе 1766 г. государство брало на себя техническое и хозяйственное руководство производством. Опекун воспитывал лишенное руководства дитя" (130).
И так было в тысяче других случаев. Но не только то, что государство проявляло на деле свой предпринимательский дух, но и то, как оно его проявляло, приобретает значение для общего капиталистического развития. Государственное предприятие обладали всегда резкими характерными чертами. Это относилось к внешним рамкам устройства предприятия. Во времена недостаточного образования капиталов суммы, на которые государственные власти имели возможность основать предприятие, являлись значительными, часто сами по себе достаточно большими, чтобы вообще можно было начать предприятие. Вспомним крупные транспортные предприятия, которые вплоть до XIX столетия и позднее могли держаться только на силе государственного капитала; вспомним устройство верфей и т.п.
Таким же выдающимся был организационный аппарат, которым располагало государство. Снова перенесемся в те времена, когда еще недоставало вышколенного персонала, и дадим себе отчет в том, каким
[71]

преимуществом обладало государство в лице своего чиновничьего аппарата перед частными предпринимателями, которые еще только должны были воспитать себе свой штат людей и надзирателей.
Выдающиеся размеры государственного предприятия проявлялись, однако, также и в чисто духовной области. Нигде, кроме как у государя, интерес не мог быть так сильно направлен на отдаленное будущее, и не могли поэтому набрасываться и выполняться очень далеко рассчитанные планы. То, что характеризует все капиталистическое: дальнозоркость предприятия, постоянство духовной энергии, - это в государственных предприятиях должно было как бы само собой вырасти из их существа.
Но и в отношении творческих идей, широких познаний, научной подготовки - кто мог сравниться с гениальными руководителями современных государств? Где было в те времена соединено столько гениальности, как в правительственных кабинетах? Ибо таланты в то время еще не отдалялись от управления государством. Конечно, я разумею только выдающихся государей и их государственных людей и чиновников, которыми, однако, ведь так исключительно богата история. Кто во Франции того времени был и в качестве капиталистического предпринимателя способнее Кольбера (131), кто в эпоху Фридриха Великого был в стране способнее барона фон Гейнитца, создателя государственных горных разработок в Верхней Силезии?
То, что в ходе капиталистического развития ощущалось впоследствии как недостатки государственной предпринимательской деятельности: ее неуклюжесть, ее склонность к бюрократизму, - все это еще не имело значения в начальный период этой хозяйственной системы, когда государственный чиновник, напротив, являлся особенно важным и значительным типом предпринимателя с вполне ярко выраженными духовными особенностями огромного значения.

4. Спекулянты

Спекулянт как специальный тип капиталистического предпринимателя - это основатель и руководитель спекулятивных предприятий. А эти последние появляются в тот момент, когда прожектер достает необходимые денежные средства для того, чтобы обратить свою идею в действительность; тогда, следовательно, как я уже говорил, когда прожектерство соединяется с предпринимательством. А этот момент, насколько мы можем усмотреть, достигнут около конца XVII столетия. Мы узнаем, что тогда уже многие из прожектеров находят благосклонное внимание у владельцев денег и что вследствие этого начинается "грюндерство" всякого рода предприятий, которые мы должны обозначить как спекулятивные предприятия. Дефо, которому мы уже не раз были обязаны ценными указаниями, осведомляет нас и об этой области со свойственной ему меткостью следующим образом:
"Существует, к сожалению, слишком много хвастливых восхвалений новых открытий, новых изобретений, новых машин и еще всяких других вещей, которые, будучи превозносимы выше своей действительной цен-
[72]

дости, должны стать чем-то великим в случае, если будут добыты такие-то и такие-то суммы. Эти мнимые изобретения так возбудили фантазию легковерных людей, что они, основываясь на одних только призрачных дадеждах, составляли общества, выбирали комитеты, назначали чиновников, выписывали акции, устраивали счетные книги, набирали большие капиталы и до такой степени раздували пустое понятие, что многие люди давали себя увлечь, отдавали свои деньги на акции новому пустому месту. А когда изобретатели доводили свою выдумку до того, что сами выходили сухими из воды, они предоставляли облаку рассеяться самому собой, а бедным покупателям - рассчитываться между собой и тащить друг друга на суд по поводу итогов, переносов или по поводу той или иной кости, которую пройдоха-изобретатель среди них бросил, чтобы свалить на них самих вину неудачи. Так, акции начинают сначала постепенно падать, и счастлив тот, кто тут вовремя продаст, пока они, подобно медным деньгам, не обесценятся совершенно. Я переживал, как таким образом акции банков, патентов, машин и других предприятий, путем пользования высокопарными словами и именем какого-нибудь принимающего в деле участие, уважаемого человека, нагонялись до 100 за акцию в 1/500 долю и в конце концов падали так низко, что спекуляция доводила их до 12, 10, 9, 8 за акцию, пока, наконец, больше "не находилось покупателя" - (новое выражение вместо "не оставалось никакой ценности"), благодаря чему потом многие семьи впадали в нищету. В качестве примеров этого мне стоило бы только привести некоторые полотняные мануфактуры, серные заводы, медные рудники, нырятельные машины и т.п. не в ущерб правде, как я полагаю, или некоторым явно виновным лицам. Я мог бы дольше остановиться на этом предмете и раскрыть обманы и проделки биржевых спекулянтов, машиностроителей, владельцев патентов, всяких комитетов вместе с этими биржевыми клоунами-маклерами, но у меня для такой работы недостает желчи. Всем же тем, кто не хочет лишиться своего состояния через таких мнимых изобретателей, я хочу в качестве общего руководства указать на то, что лица, которых можно заподозрить в таком предприятии, несомненно, являются с таким предложением: "Прежде, чем предпринимать попытки, я нуждаюсь в ваших деньгах". Здесь я мог бы рассказать очень забавную историю об одном торговце патентами, при которой не кто иной, как я сам, остался в дураках, но я хочу приберечь ее себе для другого случая".
Но не было бы никакой нужды в этом положительном подтверждении со стороны хорошего знатока дела, чтобы установить, что то время и еще более - первые десятилетия XVIII столетия были "периодом грюндерства" вполне крупного масштаба, насколько я знаю, первыми, когда страсть к основанию новых капиталистических предприятий охватила народы в форме такой эпидемии, как в то время, и именно англичан и французов. Это время шарлатанской "Компании Южного моря" в Англии, системы Лоу во Франции, - которые обе, однако, являются лишь наиболее бросающимися в глаза предприятиями и вследствие этого так сильно ослепляют взор, что часто совершенно не замечают, как вокруг
[73]

этих гигантских шарлатанских предприятий возникало невероятное количество других "грюндерских" афер, только в своей совокупности, собственно, и накладывающих печать на всю эпоху.
Чтобы хорошо понять, какой новый мир был тогда открыт человечеству, нужно окинуть взглядом размеры и направление, которые приня' ла в то время в первый раз (и в качестве образца на все будущее время) грюндерская горячка. Мы обладаем ведь в в материале, который собрали тогда должностные следственные комиссии, богатым источником подлинных свидетельств,, и, кроме того, мы имеем извлечение из английской анкеты, которую Андерсон сделал, как он пишет (132), "предостерегающим примером для всех грядущих поколений". Я приведу оттуда некоторые факты.
В центре интереса (в Англии) стояло, конечно, основание "Компании Южного моря". Она вначале была не чем иным, как одним из многих колониальных обществ, которые уже раньше существовали. Ее привилегия давала ей право исключительной торговли во всех местах по восточному берегу Америки - от реки "Аранжа" до южной конечности Огненной Земли - и по западному берегу - от мыса Горн до самой северной части Америки. Ей были присвоены и все привилегии власти, как и другим обществам.
Ее значение для развития капиталистического рынка и спекулятивной горячки заключалось, однако, в сущности, не в ее собственном ведении дел как спекулятивного предприятия. Она послужила лишь к тому, чтобы как бы разбудить скрытую манию грюндерства. Это она совершила, как известно, тем, что связала свои дела с государственными финансами. По развивавшемуся тогда обычаю, она принимала на себя все большую и большую часть английского государственного долга, обратив мало-помалу свыше 31 000 000 облигаций в капитал общества. Это означало, следовательно, и в этом все дело, - что, быть может, большая часть английского наличного имущества, которая до тех пор была вложена в бумаги с твердым доходом, теперь была обращена в приносящий дивиденд, доступный ажиотажу капитал. Какая спекулятивная страсть охватила тогда круги владельцев денег, показывают курсы, по которым происходил обмен рентных бумаг. При последнем выкупе акции предлагались к обмену по курсу в 800%. Около того же времени (августа 1720 г.) общество выпустило новые акции по курсу в 1000%, за которые покупатели (при 200 обязательной уплаты) все еще дрались.
Зажженное таким образом игорное бешенство публики использовалось теперь искусными дельцами для того, чтобы вызывать к жизни (хотя бы вначале только на бумаге) бесчисленные новые предприятия.
Из длинного перечня этих bubbles (мыльных пузырей), как называли эти воздушные предприятия, я приведу следующие: декатировочное общество (сокращенное: о.) (Ј 1 200 000), английское медное о., уэльсское медное о., Корол. рыболовное о., о. металлорудничных предприятий Англии, о. сабельных клинков, о. вышивки, о. для проведения свежей воды в Ливерпуль, о. для доставки свежей рыбы в Лондон, Гамбургское торговое общество, о. постройки судов для сдачи внаймы (chartering),
[74]
для поднятия возделывания льна и конопли в Англии, такое же самое для Пенсильвании, о. для мелиорации земель, о. китоловства, о. для добычи соли в Голигеде (F (F= фунт стерлинга) 2 млн), о. "Крупное рыболовство", Бодмерей-ное о., о. для заселения Багамских островов. Всеобщее страхование от огня о. (F 1 200 000), К.о. биржевого страхования (Ј 500 000), Лондонское страховое о. (F 3 600 000). Далее 12 о-в для рыболовного дела, 4 о-ва для добычи соли, 8 страховых о-в, 2 ремитировочных о-ва (Remittances of Money), 4 водных о-ва, 2 сахарных о-ва, 11 о-в для заселения или для торговли с американскими странами, 2 строительных о-ва, 13 сельскохозяйственных о-в, 6 масляных о-в, 4 о-ва для улучшения гаваней и исправления рек, 4 о-ва для снабжения Лондона, 6 о-в для устройства полотняных мануфактур, 5 о-в для устройства шелковых мануфактур, 15 о-в для устройства горных разработок и металлообрабатывающих фабрик.
Наконец, 60 о-в с различными целями, среди которых о. для очистки Лондона (F 2 млн), о. для торговли человеческими волосами, о. для излечения венерических болезней, о. для предоставления труда бедным, о. для устройства большой аптеки (F 2 млн), о. для изготовления Регреtuum mobile48, о. для торговли известными товарами (certain commodities) в Англии, о. для постройки домов во всей Англии (F 3 млн), о. для производства похорон и т.д. и т.д.
В общем, значит, свыше 200 "грюндерских" предприятий в один год: эта цифра, достигаемая у нас теперь в год средней конъюнктуры, следовательно, огромная цифра для Англии того времени. Признак цветущей фантазии и в то же время это перечень первых спекулятивных предприятий в наше время.
Но что нас прежде всего интересует, это "дух", из которого возникли все эти планы; другими словами, мы хотим попытаться дать несколько более точное описание того, что называют "спекулятивным духом" (поскольку он является формой проявления капиталистического предпринимательского духа, а не просто иной формой игорной страсти), анализ особенностей строения психики спекулянта.
Что прежде всего резко отличает эти новые формы капиталистического предприятия от рассмотренных нами раньше - это то обстоятельство, что при их возникновении, а отчасти и при их осуществлении имеют решающее значение совсем иные душевные силы, чем до сих пор. Для всех трех форм капиталистического предприятия, с духом которых мы ознакомились, общим является фундамент внешнего отношения сил: руководители этих предприятий совершают свои действия в конечном счете путем применения внешних принудительных средств. Безразлично при этом, проявляются ли эти последние явно, как в разбойничьем предприятии, или они скрываются на заднем плане, как в обеих остальных формах, где успех дела решает могущество государства или могущество в государстве.
Существенное же отличие деятельности спекулянта заключается в том, что он (по крайней мере при основании своего предприятия) открывает новый источник могущества в себе самом: это сила внушения - и с помощью ее одной он осуществляет все свои планы. На место страха в качестве движущей силы он ставит надежду.
[75]

Он осуществляет свое дело приблизительно следующим образом. Сам он со своею страстью переживает мечту о своем счастливо проведенном до конца, увенчавшемся успехом предприятии. Он видит себя богатым, могущественным человеком, которого его ближние почитают и превозносят за славные деяния, им совершенные, вырастающие в его собственной фантазии до невероятных размеров. Он совершит сначала это, присоединит затем к нему то, вызовет к жизни целую систему предприятий, он наполнит земной шар славой своих деяний. Он мечтает о грандиозном. Он живет, как в постоянной горячке. Преувеличение его собственных идей все снова возбуждает его и держит его в непрерывном движении. Основное настроение его духа - полный энтузиазма лиризм. И, исходя из этого основного настроения, он и совершает свое величайшее дело: он увлекает за собой других людей, чтобы они помогали ему осуществить его план. Если он крупный представитель своего типа, то ему свойственна поэтическая способность вызывать перед глазами других картины увлекающего очарования и пестрого великолепия, дающие представление о чудесах, которые он намерен совершить: какое благословение предложенное дело означает для мира, какое благословение для тех, кто будет его' выполнять! Он обещает золотые горы и умеет заставлять верить своим обещаниям. Он возбуждает фантазию, он будит веру (133). И он будит могучие инстинкты, которые он использует для своей выгоды: он разжигает прежде всего страсть к игре и заставляет ее себе служить. Нет спекулятивного предприятия более или менее крупного масштаба без биржевой игры. Игра есть душа, есть пламя, согревающее всю деятельность. "Eh bien, - восклицает Саккар, - без спекуляции (в этом узком смысле) не делались бы дела, моя дорогая. Зачем, к черту, вы требуете, чтобы я вынул из кармана деньги, чтобы я риковал своим имуществом, если вы мне не обещаете какого-нибудь необычайного возмещения, внезапного счастья, которое мне откроет небо. При законной и средней оплате труда, при благоразумном равновесии ежедневных дел жизнь - это пустыня невероятной плоскости, это болото, в котором все силы засыпают и чахнут; но дайте внезапно вспыхнуть на горизонте видению, обещайте, что с одним су наживут сто, дайте всем этим сонным душам возможность погони за неЬозможным, покажите им миллионы, которые можно заработать в два часа, по мне пусть даже с риском сломить себе шею и ноги... и гонка начинается, энергия удесятеряется, давка так велика, что люди, стараясь только для своего собственного благосостояния, создают живые, великие и прекрасные творения..."
Создать настроение - вот лозунг! А что для этого хороши все средства, завоевывающие внимание, любопытство, желание купить, само собою разумеется. Шум становится самоцелью.
И труд спекулянта закончен, цели своей он достиг, когда широкие круги попадают в состояние опьянения, в котором они готовы предоставить все средства, нужные ему для осуществления его предприятия.
Чем труднее обозреть план какого-нибудь предприятия, тем сильнее возможные влияния общего характера, тем лучше оно годится для спекулянта, тем большие чудеса может совершить спекулятивный дух. От-
[76]

сюда большие банковые предприятия, большие заморские предприятия, большие транспортные предприятия (железнодорожное строительство! Суэцкий и Панамский каналы!) были с самого начала особенно приспособленными объектами для проявления спекулятивного духа и остались ими и до сегодняшнего дня.

5. Купцы

Купцами (в качестве типа предпринимателя) я называю всех тех, кто развил капиталистические предприятия из торговли товарами или деньгами, вначале в области самой товарной и денежной торговли, в которой они расширили мелкие ремесленные промыслы за их первоначальные пределы и превратили их в капиталистические предприятия. Этот случай постепенного, шаг за шагом, расширения, при котором незаметно одна хозяйственная форма переходит в другую, пока в конце концов "количество не переходит в качество", был (несомненно) весьма частым (как он еще и ныне ежедневно встречается). Крупная часть ремесленных "negotiatores" сделалась с течением времени капиталистическими предпринимателями: это флорентийские торговцы шерстью, английские tradesmen49, французские marchands, еврейские торговцы материями. Конечно, должен был соединиться ряд счастливых обстоятельств, чтобы подобная метаморфоза оказалась возможной. Но это не интересует нас здесь, где нам только нужно установить факт, что метаморфоза эта часто совершалась. Часто, говорю я, не имея возможности ничего привнести, кроме неопределенного чувства, в качестве основания для этого численного определения. В действительности ответ на вопрос "сколько раз?" совершенно не поддается нашей оценке.
Но купцы еще одним путем становились капиталистическими предпринимателями: посредством вмешательства в область производства благ. Это один из наиболее важных, быть может, численно наиболее частых случаев, когда промышленные рабочие (ремесленники или также крестьяне - производители для собственных нужд) снабжались богатыми людьми ссудами, пока не опускались до положения настоящих наемных рабочих в капиталистическом предприятии: это важнейший случай "заклада". Мы видели в другом месте (см. выше с. 55 и след.), что кредиторы, которые снабжали ремесленников наличными средствами, чтобы дать им возможность дальнейшего производства, принадлежали к весьма различным социальным слоям. Настоящими "закладчиками", следовательно, капиталистическими предпринимателями становились они, однако, по общему правилу только тогда, если уже сами были деловыми людьми. Отчасти, правда, это были более богатые "коллеги", которые поднимались до положения работодателей обедневших ремесленников. Приведу только пару ранних примеров. L'Arte della Lana di Pisa запрещает в XVI столетии доверять "рабочему" больше 25 фунтов в городе, больше 50 фунтов в окрестностях. Ни один Lanaielo50 города Пизы не должен устраивать мастерской, где он давал бы ткань за плату (ad pregio), кроме своей собственной.
[77]

В цехе шерстостригов в Англии (1537 г.) мы находим две ссуды в 100 и 50, которыми ремесленники побогаче ссужают более бедных. Ряд спорных случаев относится к этим ссудам, и из них мы можем усмотреть, что более бедные мастера должны были отрабатывать свой долг (134).
В 1548 г. один английский закон запрещает богатым мастерам кожевенных цехов снабжать более бедных кожей; в 1549 и 1550 гг. закон отменяется с мотивировкой: без этого невозможно (135).
Во Франции та же картина в то же время: бедные шляпочники в зависимости от богатых (136).
Но гораздо чаще "закладчиками" ремесленников становились купцы, большей частью посредники. Это встречается так часто, что почти представляется нормальным и так ослепило взоры историков, что они проблему возникновения капиталистических производственных предприятий свели к постепенному "вмешательству торгового капитала" в сферу производства (Мате). Об этом, конечно, и речи быть не может, как эта книга достаточно ясно показывает. Но то, что сказано, часто случалось; то, что торговцы товарами становились руководителями производственных предприятий, не подлежит сомнению. Отрасли промышленности, в которых этот процесс происходил особенно часто, суть следующие.
1. (Прежде всего!) Текстильная промышленность, в которой во всех странах с XIV столетия, наверное, а может быть, уже и раньше члены цеха Calimala, портные, the Clothiers, les marchands drapiers51, что, следовательно, означает: сукноторговцы (так же как и торговцы шелковым товаром, с одной стороны, торговцы пряжей - с другой) ссужают ремесленников.
2. Горное дело и горнозаводская промышленность, поскольку они не сохранили землевладельческого отпечатка.
3. Торговля галантерейным товаром (делатели Pater-noster'ов52).
4. Портняжество: самое позднее в XVII столетии во всех более крупных городах из торговцев платьем - по большей части еврейских - развились "конфекционеры" (137).
Чьего духа были детьми эти новые люди, которые выползли, чтобы завоевать мир, мы лучше всего узнаем, если будем наблюдать особенности манеры вести торговлю и основывать предприятия у трех народностей, в которых "купеческий" дух расцвел впервые и в наиболее чистом виде: у флорентийцев, шотландцев и евреев.
Флорентийцы
Поведение флорентийцев резко отличается - по крайней мере начиная приблизительно с XIII столетия - от поведения венецианцев, генуэзцев, а также и пизанцев в Леванте, который имеет наиболее важное значение. В то время как другие города воюют, Флоренция занимается "торговлей". Средства могущества тех - это сильное войско, сильный флот. Флорентийцы же во время расцвета своей торговли не обладали ни военным флотом, ни даже сколько-нибудь значительным торговым флотом. Свои
[78]

товары они грузят на чужие корабли, которые они нанимают, а если они нуждаются в защите, то они берут к себе на службу провансальские или генуэзские галеры. Предпочтительнее всего они обходят опасность: они выбирают пути прямо поперек страны или делают далекие обходы, чтобы не попасться в качестве добычи многочисленным разбойникам в архипелаге или кораблям соперничающей нации. Своих успехов у чужих народов они достигают совсем другими способами: 1) деньгами: флорентийская товарная торговля с самого начала еще более исклюительно, чем торговля других наций, связана с денежными операциями, и чистые денежные операции составляют с незапамятных времен одну из главных отраслей флорентийской деловой жизни; 2) договорами: Паньини перечисляет длинный ряд искусно заключенных флорентийцами торговых договоров; 3) знанием дела: знаменитые трактаты Бальдуччи (Печолотти) и Уццано свидетельствуют об этом; они составляли источник, из которого купеческий мир того времени черпал свои познания о вещах, важных с точки зрения коммерческой техники и коммерческой географии; Паньини справедливо приводит их "в доказательство опытности наших купцов" (prova della perizia de nostri marchanti). Позади воюющих наций идут они: когда те утомляются, они становятся на их место; когда те благодаря своему грубому поведению лишаются благоволения султанов, они умеют подольститься к могущественным владыкам с помощью денежных подарков и обещаний. "Скрытой надеждой флорентийцев было, чтобы Венеция истекла кровью в сепаратной войне с османами. Эта война (1463 г.) не должна была поэтому никоим образом быть возведенной в общее дело Запада; сами флорентийцы, чтобы не быть принужденными принимать в ней участие, в объяснениях, данных папе Пию II, ссылались на то, что им-де невозможно так скоро вызвать из Турции и свои торговые галеры и своих купцов..." Между тем они втираются в милость султана, "они сидели в совете султана, они справляли в качестве друзей его победы радостными празднествами, они умели выказать ему свое значение как торговой нации в нужном свете и так полно завоевать его милость и в этом отношении, что не одни только венецианцы, но и генуэзцы в Пере и другие итальянцы в Леванте были полны зависти и раздражения на это. Чтобы только как можно дольше удержать это преобладание, они препятствуют..." и т.д. Когда венецианцы просили их пойти с ними на войну против турок и разорвать свои торговые сношения, синьория объявила, "что не может уже как раз остановить экспедиции нынешнего года, так как для нее изготовлено много сукон и закуплено много товаров" (!). Что подобные воззрения очень хорошо совмещаются при случае с готовностью поступиться личным достоинством (когда того требует деловая выгода) - легко понять. Так, мы видим, что флорентийцы на Кипре, где они не принадлежали к привилегированным нациям, чтобы воспользоваться предоставленной пизанцам скидкой таможенной пошлины в 2 процента, выдают себя за пизанцев; зато они, конечно, должны были "мириться с тем, что пизанцы налагали на них значительные поборы и вообще обращались с ними унизительно". (Позднее Печолотти, фактор (!)53 домов Барди и Перуцци, добивается равного положения с пизан-
[79]

цами.) Миролюбивый торговый народ, который в конце концов по сходной цене покупает себе еще и гавань, после того как Пиза ему тоже была продана. Это показательное для всего флорентийского характера событие произошло в 1421 г.
Тогда настал благоприятный момент: "Когда даже Томмазо да Кампо-фрегоза в Генуе (которая только что перед тем, как Пиза путем измены попала в руки флорентийцев, силой овладела обеими ее гаванями: Порто Пизано и Ливорно) остро нуждался в деньгах, чтобы обороняться от своих врагов, флорентийцы предложили ему деньги, если он уступит им обе гавани, и 27 июня 1421 г. сделка состоялась за цену в 100 000 фл.". И тогда, впрочем, ничего путного не вышло из судоходства флорентийцев: около 1500 г. торговые сношения уже снова происходят главным образом на чужих судах, а большей частью по сухому пути. Шерстоторговцы и банкиры уже никак не годятся для судоходства. Во всех судоходных предприятиях заложена - и в особенности была заложена в то время -добрая доля разбойничьего духа, а он был чужд характеру флорентийцев. Это так резко отличает их торговлю от торговли соседних городов. "Если мы бросим взгляд назад на историю флорентийско-египетских взаимоотношений, - заключает, Гейд свое описание, - то от нас не ускользнет тот факт, что конфликты такого рода, как они встречаются у других торговых наций, здесь совершенно не имеют места. Все, как кажется, идет гладко".
И как торговля, так и промышленность: знаменитая флорентийская суконная промышленность, быть может, первая действительно капиталистически организованная промышленность, есть дитя торговли шерстью, следовательно, порождена чисто купеческим духом.
Общественная жизнь в этом городе - только отражение этого торгашеского духа. Как она заставляла страдать своих великих людей, как мучила своих великих художников своим скряжничеством!
И что в этом удивительного, когда власть с XIV столетия попала в руки торговцев шерстью и банкиров. И как бы увенчанием флорентийского духа явилось то обстоятельство, что в конце концов государями этой страны стала семья менял.
Шотландцы
Это флорентийцы севера во всем, что касается их торгашества (то, что в духовной структуре шотландца, кроме того, имеются совершенно иные черты, чем у флорентийца, ничем не меняет справедливости этого сравнения.) Так же, как возвышение Медичи является, пожалуй, единственным в истории случаем, когда банкиры стали государями страны, так, пожалуй, только один раз случилось в истории то, что народ за известную сумму наличных денег продал чужой нации своего короля, как это сделали шотландцы с Карпом. Шотландцы: под этим я разумею "обитателей равнин" (lowlander), в то время как "горцы" (Highlander) обладают не только иным, но прямо-таки противоположным душевным строем.
Совершенно так же, как и флорентийцы, они - хотя и омываются мо-
[80]

рем - далеки от него: они никогда не были нацией мореплавателей большого масштаба. Около середины XVII столетия (в 1656 г.), когда английская Ост-Индская компания обладала флотом в 15 000 т вместимости (в 1642 г.), в то время как уже в 1628 г. флот Темзы насчитывал 7 "индийских" кораблей с 4 200 т, 34 других судна с 7 850 т, крупнейшая шотландская гавань (Лейт) имеет 12 судов с 1 000 т общей вместимости, Глазго имеет 12 судов с 830 т. Денди - 10 с 498 т и т.д. (138). Вплоть до XVIII столетия они, в сущности, не имеют никакого собственного флота; до тех пор они ведут свою заморскую торговлю на кораблях, которые они нанимают у англичан (точь-в-точь как флорентийцы).
Их торговля - посредническая торговля. Они посредничают в товарообмене между хайлендерами и лондонцами (Денди, Глазго), или же они отправляют пойманную ими самими рыбу, или уголь, или шерстяные материи собственного изготовления (lpaiding) в Ирландию, Голландию, Норвегию, Францию и привозят оттуда домой хмель, зерно, муку, масло, дерево и т.д. Но в их душах тлеет могучий инстинкт наживы, который в течение XVI и XVII столетий скрыт под пеплом неслыханного ханжества и (как мы еще увидим) в конце XVII столетия внезапно вспыхивает пламенем и заставляет их стремиться к успешным предприятиям дома и на чужбине.
В каком духе они ведут свои дела, это нам показывает одно изречение шотландской мудрости, которое однажды цитирует Маркс: "Когда вы немного нажили, становится уже легко нажить много; трудность заключается в том, чтобы нажить то немногое".
Это, одним словом, настоящий купеческий дух, это настоящий "дух торгашей", который повсюду просвечивает сквозь их коммерческую деятельность. Один хороший наблюдатель однажды метко описал этот шотландско-флорентийский деловой дух в начале прошлого столетия следующим образом (противополагая его духу ирландских деловых людей) (138а):
"Если бы они - ирландцы - могли путем быстрого coup de main54 достичь пользования меркантильным богатством, они бы, пожалуй, охотно на него решились; но они не могут усесться на треногих конторских стульчиках и сидеть, нагнувшись над пюпитрами и длинными торговыми книгами, чтобы медленно, по кусочкам добывать себе сокровища. Но это вполне дело шотландца. Его стремление достичь вершины дерева также достаточно пылкое, но его надежды менее сангвиничны, чем упорны, и деятельная выносливость заменяет мгновенный огонь..."55
Ирландец скачет и прыгает, как белка, - шотландец спокойно лезет с сука на сук.
"Эта удивления достойная способность шотландца выдвигаться в торговых делах, его исключительная уступчивость по отношению к своим начальникам, постоянная торопливость, с которой он распускает свой парус по всякому ветру, послужили причиной того, что в торговых домах Лондона можно найти не только уйму шотландских клерков, но и шотландцев в качестве компаньонов".
Мы видим: в этом изображении можно было бы смело заменить слово "шотландцы" словом "флорентийцы".
[81]

Евреи
Так как я предполагаю, что читатели знакомы с моей книгой о "Евреях и хозяйственной жизни", я избавляю себя здесь от подробного изображения еврейского делового духа, как он проявляется в еврейском хозяйственном поведении. Я тем более охотно воздерживаюсь от этого изображения, что пришлось бы к тому же повторять то, что я только что сказал об обоих других народах. Ибо: флорентийцы-шотландцы-евреи. Когда Марциан в своих объяснениях Езекиеля о евреях в Римской империи замечает: "До сегодняшнего дня в сирийцах (евреях) живет такое врожденное рвение к делам, что они из-за наживы исходят все земли; и так велика их страсть торговать, что они повсюду внутри Римской империи среди войн, резни и убийств стремятся нажить богатства", - то это попадает в самую точку и характеризует с эпиграмматической краткостью положение евреев в хозяйственной жизни народов: "среди войны, резни и убийств" стараются они нажить богатства, в то время как другие народы стремятся нажить их путем войны, резни и убийств. Без морских сил, без военных сил они возвышаются до положения господ мира посредством тех же сил, которые мы видели в действии в руках флорентийцев: деньги - договоры (это значит: частные .договоры купли) - знание дела. Все предприятия, ими основанные, порождены духом торгашей; все евреи, возвышавшиеся до капиталистических предпринимателей, представляют собой предпринимательский тип купцов; поэтому подобало вспомнить их в этом месте. Остается теперь еще кратко очертить последний тип предпринимателя.

6. Ремесленники

Это, в сущности говоря, внутреннее противоречие: "ремесленник" - тип капиталистического предпринимательства. Но я не нахожу лучшего выражения, чтобы обозначить то, что англичане называют метко "Manufacturer", французы - "Fabricant" в противоположность порожденному купеческим духом "entrepreneur" (139), т.е. выбившегося наверх ремесленного мастера в сфере промышленного производства, который в долголетней, трудной борьбе расширил свое дело в капиталистическое предприятие; человека с мозолистыми руками, с "четырехугольной головой", с грубыми манерами, живущего в старомодной обстановке до серебряной свадьбы, чтобы потом дать архитектору омеблировать свою квартиру в новейшем стиле, потому что так хочет его дочь, которую от носит на руках и которой он дал (недостающее ему) превосходное образование. Это кремни "первого поколения", the self made men56, которые все-таки не выходят за пределы известного среднего размера дела, родоначальники позднейших крупных предпринимателей.
В важных промышленных отраслях, как, например, в машиностроительной промышленности, этот тип прямо-таки составлял правило в самом начале капиталистического развития. Мы находим его, однако, рассеянным почти по всем промышленным отраслям. И в текстильной про-
[82]

мышленности также сыграл роль "суконный фабрикант" (139а). Он был в равной мере распространен во всех странах. В больших городах его можно было найти особенно часто (140). Как бы то ни было, хотя бы только приблизительная оценка численной доли участия, понятно, так же невозможна относительно этого типа, как и относительно любого из остальных.
* * *
То, что мне нужно сказать о духе, которым порожден этот последний предпринимательский тип - тип ремесленника, я могу сказать (в этом месте) в немногих словах, потому что это уже высказано в предшествующем изложении. Именно как сильно ни различаются между собой ремесленник и купец, они все же имеют ряд общих черт: общим даже со спекулятивным предприятием (от которого их в остальном отделяют миры) у них является отвращение в их деятельности от всего насильственного и авторитарного, которое характеризует три первых предпринимательских типа. И ремесленного типа руководитель капиталистического предприятия должен также прежде всего быть "торговцем" в установленном мною смысле: он должен мирным искусством убеждения расчищать себе дорогу в жизни; в искусном заключении большей частью ничем не стесненных договоров со своими поставщиками, со своими рабочими, со своими клиентами состоят для него все возможности наживы. Однако для того чтобы иметь успех, эти предприниматели - это действительно и в отношении "купцов" - должны обладать еще другими способностями, и прежде всего определенными нравственными качествами, которые в этой высокой степени не требуются для остальных типов предпринимателей; они должны, если выразить это в двух словах, уметь считать и копить. Они должны соединить в себе свойства хорошего калькулятора и хорошего отца семейства; совершенно новый "дух" должен в них возникнуть, который потом вселяется и в других предпринимателей и в конце концов образует необходимую составную часть капиталистического духа вообще. О его сущности и о его возникновении мы, однако, должны теперь сначала получить более точные сведения. Следующие главы посвящены ему.
[83]



Отдел второй
МЕЩАНСКИЙ ДУХ

Глава восьмая МЕЩАНСКИЕ ДОБРОДЕТЕЛИ

В том, что мы ныне обозначаем как капиталистический дух, содержится, кроме предпринимательского духа и инстинкта наживы, еще множество других душевных особенностей, из которых известный комплекс я объединяю в понятие мещанских добродетелей. Под ними я разумею все те воззрения и принципы (и им направляемое поведение и поступки), которые вместе составляют хорошего гражданина и отца семейства, солидного и "осмотрительного" делового человека. Говоря иначе, в каждом законченном капиталистическом предпринимателе, в каждом буржуа сидит "мещанин". Как он выглядит, где он появился на свет?
Насколько я усматриваю, в своей законченности "мещанин" нам впервые встречается во Флоренции около конца XIV столетия: в течение треченто он, очевидно, родился. Тем самым уже высказываю, что под "мещанином" я разумею отнюдь не всякого жителя города и не всякого купца и ремесленника, но своеобразное явление, которое еще только развивается из этих: внешне представляющихся мещанами групп, человека с совершенно особенным характером души, для которого мы не имеем лучшего обозначения, чем избранное нами, правда, в кавычках: он - "мещанин", говорим мы еще и ныне, чтобы обозначить тип, а не сословие.
Что привлекает наше внимание как раз во Флоренции, когда мы интересуемся рождением "мещанина", - это обилие свидетельств, которыми мы обладаем, о его существовании в этом городе уже в XV столетии (141). Целый ряд деловых людей и людей, которые, во всяком случае, были близко знакомы с деловой жизнью того времени (а кто же не был знаком с ней в этом Нью-Йорке кватроченто?), оставили нам свои воззрения в ценных мемуарах или назидательных сочинениях, из которых на нас глядит в законченной ясности образ Бенджамина Франклина, ставшего воплощением мещанского принципа. То, что многократно считали возникающим лишь в XVII и XVIII столетиях - принципы упорядоченного мещанского существования со всеми признаками ярко выраженной мелочности и благоприличия, - это уже около 1450 г. составляет жизненную основу в психике флорентийских торговцев шерстью и менял.
Законченным типом "мещанина" кватроченто, чьи сочинения представляют для нас самый ценный источник для того, чтобы составить суждение о характере духа этой наиболее ранней эпохи мещанского мировоззрения, является П.Б. Альберта. От него остались знаменитые книги об управлении семьей (Del govemo della famiglia), в которых в действительности содержится уже все то, что Дефо и Бенджамин Франклин сказали потом по-английски. Но книги о семье Альберти являются для нас еще главным образом потому неоцененным источником, что мы знаем, на-
[84]

сколько они уже в свое время были предметом восхищения и много читались, что они уже вскоре по своем появлении прослыли классическим трактатом, из которого другие отцы семейств делали заимствования в срой хроники и мемуары частью дословно, а частью в выдержках.
Мы поэтому, пожалуй, вправе заключить, что воззрения, излагаемые Альберти в его книгах о семье (хотя они и являются поучающими и назидательными сочинениями), все же разделялись уже широкими кругами и представляют уже проявление общего духа времени, распространенного, конечно, только среди делового мира.
Я привожу поэтому в последующем изложении воззрения и мнения Альберти в их основных чертах и привлекаю заявления других людей того времени только тут и там в качестве дополнения. Я ограничусь, конечно, только теми частями его сочинений, в которых он высказывает свое отношение к хозяйственной жизни, тогда как остальные его жизненные воззрения касаются нас лишь в той мере, поскольку они имеют значение для выработки особого хозяйственного образа мыслей.
Две группы воззрений имеют главным образом для нас значение: те, которые относятся к внутреннему устроению хозяйства, и те, которые предназначены для регулирования отношений хозяйствующих субъектов к клиентам в частности и к внешнему миру вообще. Первый комплекс суждений я объединяю (по основаниям, которые обнаружатся немедленно) под обозначением "святой хозяйственности", второй - под рубрикой "деловой морали".

1. Святая хозяйственность
2.
"Святой" называет Альберти хозяйственность или хорошее ведение хозяйства, или, как еще можно перевести, - "masserizia": "Sancta casa la masserizia" (с. 151). Что он понимает под этой masserizia? Он приводит в разных местах объяснения, которые, однако, не все согласуются между собой. Если мы возьмем это понятие в наиболее широком значении, так что оно обнимает собой все хозяйственные правила, возвещаемые Альберти своим домочадцам, мы получим примерно следующий смысл. Для хорошего хозяйства требуется: 1. Рационализация ведения хозяйства. Хороший хозяин обдумывает ведение хозяйства: "la sollecitudine e curа delle case, cioe la masseriza." (с. 135)., Это означает в отдельности прежде всего то, что он заставляет события хозяйственной жизни переступать порог своего сознания; что он заботится о хозяйственных проблемах, обращает к ним свой интерес; что он не стыдится говорить о них как о чем-то грязном; что он даже хвастается своими хозяйственными делами. Это было нечто неслыханно новое. И именно потому, что это богатые, великие мира сего думали как теперь. Что какой-нибудь мелюзга-носильщик всегда мучился за свои гроши и что мелкий лавочник большую долю своей жизни промаялся за обдумыванием, как свести приход с расходом, - это понятно само собой. Но богатый, большой человек! Человек, который может столько же и еще больше потреблять, чем les seudneurs53 прошлого времени, - и он, этот
[85]

человек, делал проблемы ведения хозяйства предметом своего размышления!
Я осмотрительно говорю: проблемы ведения хозяйства. Другие проблемы, вдающиеся в область хозяйствования, были рационализированы уже и прежде: мы уже видели, что в каждом предприятии более крупного размаха хорошо продуманный план находит себе полное осуществление, что невозможно без основательного продумывания, без дальнозоркой постановки соотношений целей и средств, коротко говоря - без основательной рационализации. Но теперь речь шла главным образом о том, чтобы рационализировать ведение хозяйства, под которым я в основе разумею установление разумного соотношения между доходами и расходами, следовательно, особого рода искусство экономии.
Поставить проблему означало, однако, в то же время разрешить ее в совершенно определенном смысле; этот смысл, это новое понимание хорошего ведения хозяйства не могло прежде всего означать ничего иного, как принципиальный отказ от всех правил сеньорального устроения жизни. Хозяйство сеньора было, как мы видели, расходным хозяйством: столько-то было ему нужно для ведения подобающего общественному положению образа жизни, а столько-то он проматывал и растрачивал; следовательно, он должен был иметь столько же доходов. Это расходное хозяйство превращается теперь в приходное хозяйство. Верховное правило, которым Альберти, разюмируя, заключает третью, содержащую хозяйственную философию книгу своего трактата, последние слова вообще в сочинении Пандольфини, альфа и омега всякого хорошего искусства экономии, credo каждого доброго "мещанина", девиз нового, занимавшегося тогда времени, квинтэссенция мировоззрения всех отдельных людей: все это заключено в наставлении (142):
"Удержите это в памяти, сыновья мои: никогда не давайте вашим расходам превысить вйши доходы".
Этим наставлением был заложен фундамент мещанско-капиталистического ведения хозяйства. Ибо, следуя этому наставлению, рационализация превратилась в:
2. Экономизацию ведения хозяйства. Не принудительно, а добровольно; ибо эта экономизация относилась не к частным хозяйствам маленьких людей, где "голод - повар" божьей милостью, но опять-таки к богатым. Это и было неслыхано, ново, чтобы кто-нибудь имел средства и все-таки их рассчитывал. Ибо немедленно к тому принципу: не расходовать больше, чем имеешь дохода, присоединился высший: расходовать меньше, чем имеешь дохода: копить. Идея сбережения явилась в мир! И опять-таки не вынужденного, а добровольного сбережения, сбережения не как нужды, а как добродетели. Бережливый хозяин становится теперь идеалом даже богатых, поскольку они сделались мещанами. И такой Джио-ванни Руччелаи, человек, имевший состояние в сотни тысяч, присваивает себе изречение своего земляка, сказавшего, что "грош, сбереженный им, принес ему больше чести, чем сто израсходованных" (143). Не обстановка сеньора делает честь деловому человеку, но то, что он содержит в порядке свое хозяйство (144). Бережливость пользуется теперь таким уважени-
[86]

ем, она в такой степени возводится в единственную хозяйственную добродетель, что понятие "masserizia", т.е. хозяйственности, часто прямо отождествляется с понятием бережливости. Два-три места из книг Альберти о семье покажут, какое центральное значение приписывали тогда бережливости.
Прежде всего теперь постоянно высказывается в тысяче вариантов та мысль, что богатыми делаются не только тем, что много наживают, но также и тем, что мало расходуют; бедными, наоборот, - тем, что живут расточительно (145) (все время кидая взгляд на расточительных сеньоров): "как смертельного врага остерегайтесь излишних расходов"; "всякий расход, который небезусловно необходим (molto necessaria), может быть сделан только в порядке сумасшествия (da pazzia)"; "насколько плохая вещь расточительность, настолько хороша, полезна и достойна похвалы бережливость"; "бережливость не вредит никому, она приносит пользу семье"; "бережливость - свята". "Знаешь ты, какие люди мне больше всего нравятся? Те, которые расходуют свои деньги только на самое необходимое, и не больше; излишек они откладывают; таких я называю бережливыми, добрыми хозяевами (massai)" (146).
Другой раз учитель отзывается о "massai" так: "Massai, т.е., скажем мы, "добрые хозяева", - это те, которые соблюдают меру между "слишком много" и "слишком мало". Вопрос: Но как узнать, что слишком много, а что слишком мало? Ответ: Легко, с мерилом (misura; Пандольфини, 54, вставил здесь слово "ragione") в руке. Вопрос: Я хотел бы знать, что это за мера? Ответ: Это легко сказать: никакой расход не должен быть больше, чем это абсолютно необходимо (che dimandi la necessita) и не должен быть меньше, чем это предписывает благоприличие (onesta)" (147).
Альберти набрасывает также схему порядка относительной важности отдельных расходов:
1. Расходы на пищу и одежду: они необходимы;
2. Другие расходы; из них:
а) некоторые также необходимы; это те, которые, если не будут сделаны, могут повредить значению в обществе, реноме семьи: это расходы на поддержание дома, сельской виллы и делового помещения в городе (botegga);
б) другие, которых, правда, можно и не делать, но которые все же по существу не являются предосудительными: если их делают, то наслаждаются, если их не делают, то не терпят никакого ущерба; сюда относятся расходы^а упряжку, на книги, на роспись лоджии и т.д.;
в) наконец, существуют расходы, которые вполне заслуживают осуждения, которые являются сумасшедшими (pazze): это расходы на людей, на пропитание клиентелы (опять скрытая злоба на все сеньориальное: такая свита хуже диких зверей!) (148).
Необходимые расходы следует делать как можно скорее; ненеобходимые следует откладывать как можно дольше. "Отчего? - спрашивают ученики учителя. - Мы хотели бы услышать твои основания, так как мы знаем, что ты не делаешь ничего без самого зрелого размышления (nulla fate senza optima ragione)". "Оттого, - отвечает Джианоццо, - что желание
[87]

сделать расход, если я его отложу, у меня, возможно, пройдет и я тогда сберегу эту сумму; если же это желание у меня не пройдет, я все же буду иметь время поразмыслить, как бы мне достать желаемое самым дешевым путем" (149).
Но в законченную экономизацию хозяйства (и жизни) входит не только сбережение (его можно было бы назвать экономией материи), но также и полезное распределение деятельности и целесообразное использование времени, входит то, что бы можно было обозначить как экономию сил. Ее и проповедует наш учитель с убедительностью и настойчивостью. Настоящая masserizia должна распространяться на хозяйственное обращение с тремя вещами, которые нам принадлежат:
1. На нашу душу.
2. Наше тело.
3. Прежде всего! - на наше время.
Хозяйственное обращение означает полезное и приличное использование: "Всю мою жизнь я тружусь, чтобы делать полезные и честные дела" (149а), но прежде всего означает использование вообще: "Я использую мое тело, мою душу и мое время не иначе, как разумным образом. Я стремлюсь как можно больше от них сохранить и по возможности ничего не потерять" (150). Но самое главное - избегайте праздности. Два смертельных врага - это расточительность и праздность. Праздность губит тело и дух (151). От праздности происходят бесчестие и позор (disonore et infamia). Душа праздных людей всегда была местом зарождения всех пороков. Нет ничего столь вредного, столь губительного (pestifero) для общественной и для частной жизни, как праздные граждане. Из праздности возникает пышность (lascivia), а их нее - презрение к законам и т.д. (152).
Когда ученики однажды жалуются, что они ведь не смогут запомнить все мудрые поучения учителя и следовать им, он замечает: напротив, если только они правильно распределят свое время: "Кто умеет не терять время, тот сможет делать почти всякое дело; а кто умеет хорошо употреблять свое время, тот скоро овладеет любой деятельностью".
Джианоццо дает потом сам указания, как лучше всего можно распределить и использовать свое время: "Чтобы не потерять ничего от столь драгоценного блага, как время, я ставлю себе такое правило: никогда я не празден, я избегаю сна и ложусь только тогда, когда я падаю от утомления... Я поступаю, следовательно, так: я избегаю сна и праздности тем, что я предпринимаю что-либо. Чтобы в добром порядке совершить все то, что должно быть совершено, я составляю себе утром, когда я встаю, план распределения времени: что должен я сегодня сделать? Много дел; я перечислю их, думаю я, и каждому потом назначу его время: это я сделаю сегодня утром, это - после обеда, то - сегодня вечером; и, таким образом, совершаю я свои дела в добром порядке, почти без труда... Вечером, перед тем как лечь отдыхать, я передумываю все, что я сделал... Я предпочитаю потерять сон, чем время" (154).
И так далее в бесконечных повторениях (которые еще не свидетельствуют о настоящей экономизации речи!).
[88]

Что, однако, опять-таки является главным для делового человека? Прилежание и старательность - источник богатства: "Доходы растут, так как с расширением дел увеличивается и наше прилежание, и наш труд" (155).
Для завершения еще, быть может, страдающей пробелами картины, которую эти выдержки из нашего лучшего источника дают о духе флорентийского "мещанина" в XV столетии, я хочу привести здесь еще живое изображение, которое набрасывает нам один остроумный писатель о родственниках Леонардо да Винчи и которое, как по мерке, вставляет их в рамку, оставленную нам письменными памятниками (156).
"Особенное сокрушение по поводу распространявшихся в то время слухов об его безбожии высказал брат Лоренцо, почти мальчик по летам, но уже деловитый - ученик Савонаролы, "плакса", добродетельный и скопидомный лавочный сиделец флорентийских шерстяников. Нередко заговаривал он с художником при отце о христианской вере, о необходимости покаяния, смиренномудрия, о еретических мнениях некоторых нынешних философов и на прощание подарил ему душеспасительную книжку собственного сочинения".
"Теперь, сидя у камина в старинной комнате, вынул Леонардо эту книжку, исписанную мелким, старательным лавочным почерком:
"Книга Исповедальная, сочиненная мною, Лоренцо ди Сэр-Пьеро да Винчи, флорентийцем, посланная Наине, невестке моей, наиполезнейшая всем исповедаться в грехах своих желающим. Возьми книгу и читай, когда увидишь в перечне свой грех, записывай, а в чем неповинен, пропускай, оное будет для другого пользительно, ибо о таковой материи, будь уверен, даже тысячи языков всего не могли бы пересказать".
Следовал подробный составленный юным шерстяником с истинною торговою щепетильностью перечень грехов и восемь благочестивых размышлений, "кои должен иметь в душе своей каждый христианин, приступая к таинству исповеди".
С богословскою важностью рассуждал Лоренцо, грех или не грех носить сукна и другие шерстяные товары, за которые не уплачены пошлины. "Что касается души, - решал он, - то таковое ношение чужеземных тканей никакого вреда причинить не может, ежели пошлина неправедна. А посему да не смущается совесть ваша, возлюбленные братья и сестры мои, но будьте благонадежны. А если кто скажет: Лоренцо, на чем ты утверждаешься, полагая так о заграничных сукнах? - я отвечу: в прошлом, 1499 г., находясь по торговым делам в городе Пизе, слышал в церкви Сан-Микеле проповедь монаха ордена св. Доминика, некоего брата Зано-би, с удивительным и почти невероятным обилием ученых доказательств утверждавшего то самое о заграничных сукнах, что и я ныне".
В заключение все с тем же унылым, тягучим многословием рассказывал он, как дьявол долго удерживал его от написания душеполезной книги, между прочим, под предлогом, будто бы он, Лоренцо, не обладает потребною к сему ученостью и красноречием и что более приличествует ему, как доброму шерстянику, заботиться о делах своей лавки, нежели о писании духовных книг. Но, победив искушения дьявола и придя к за-
[89]

ключению, что в этом деле не столь научные познания и красноречие, сколь христианское любомудрие и богомыслие потребны, - с помощью Господа и Приснодевы Марии окончил он "книгу сию, посвящаемую невестке Наине, так же как всем братьям и сестрам во Христе".
Леонардо обратил внимание на изображение четырех добродетелей христианских, которые Лоренцо, быть может, не без тайной мысли о брате своем, знаменитом художнике, советовал живописцам изображать со следующими аллегориями: Благоразумие - с тремя лицами в знак того, что оно созерцает настоящее, прошлое и будущее; Справедливость - с мечом и весами; Силу - облокотившеюся на колонну; Умеренность - с циркулем в одной руке, с ножницами в другой, "коими обрезает и пресекает она всякое излишество".
От книги этой веяло на Леонардо знакомым духом того мещанского благочестия, которое окружало детские годы его и царило в семье, передаваемое из поколения в поколение.
Уже за сто лет до его рождения родоначальники дома Винчи были такими же честными, скопидомными и богобоязненными чиновниками на службе флорентийской общины, как отец его Сэр-Пьеро. В 1339 г. в Деловых записях впервые упоминался прапращур художника, нотарий Синьории, некий Сэр-Гвидоди-Сэр-Микеле да Винчи. Как живой встал перед нами дед Антонио. Житейская мудрость деда была точь-в-точь такая же, как мудрость внука, Лоренцо. Он учил детей не стремиться ни к чему высокому - ни к славе, ни к почестям, ни к должностям государственным и военным, ни к чрезмерному богатству, ни к чрезмерной учености.
"Держаться середины во всем, - говаривал он, - есть наиболее верный путь".
Леонардо помнил спокойный и важный старческий голос, которым преподавал он это краеугольное правило жизни - середину во всем.
- О, дети мои, берите пример с муравьев, которые заботятся сегодня о нуждах завтрашнего дня. Будьте бережливы, будьте умеренны. С кем сравню я доброго хозяина, отца семейства? С пауком сравню его в сосредоточии широко раскинутой паутины, который, чувствуя колебание тончайшей нити, спешит к ней на помощь.
Он требовал, чтобы каждый день к вечернему колоколу Ave Maria все члены семьи были в сборе. Сам обходил дом, запирал ворота, относил ключи в спальню и прятал под подушку. Никакая мелочь в хозяйстве не ускользала от недремлющего глаза его: сена ли мало задано волам, светильня ли в лампаде чересчур припущена служанкою, так что лишнее масло сгорает, - все замечал, обо всем заботился. "Но скаредности не было в нем. Он сам употреблял и детям советовал выбирать для платья лучшее сукно, не желая денег, ибо оно прочнее, - реже приходится менять, а потому одежда из доброго сукна не только почетнее, но и дешевле.
Семья, по мнению дела, должна жить, не разделяясь, под одною кровлею. "Ибо, - говорил он, - когда все едят за одним столом - одной скатерти, одной свечи хватает, а за двумя - нужно две скатерти и два огня; когда греет один очаг, довольно одной вязанки дров, а для двух - нужны две, - и так во всем".
[90]

На женщин смотрел свысока: "Им следует заботиться о кухне и детях, не вмешиваясь в мужчины дела; глупец - кто верит в женский ум". Мудрость Сэр-Антонио не лишена была хитрости. "Дети мои, - повторял он, - будьте милосердны, как того требует святая мать наша церковь; но все же друзей счастливых предпочитайте несчастным, богатых - бедным. В том и заключается высшее искусство жизни, чтобы, оставаясь добродетельным, перехитрить хитреца".
Он учил их сажать плодовые деревья на пограничной меже своего и чужого поля так, чтобы они кидали тень на ниву соседа; учил просящему взаймы отказывать с любезностью.
- Тут корысть двойная, - прибавлял он, - и деньги сохраните, и получите удовольствие посмеяться над тем, кто желал вас обмануть. И ежели проситель умный человек, он поймет вас и станет еще больше уважать за то, что вы сумели отказать ему с благопристойностью. Плут - кто берет, глуп - кто дает. Родным же и домашним помогаете не только деньгами, но и потом, кровью, честью - всем, что имеете, не жалея самой жизни для благополучия рода, ибо помните, возлюбленные мои: гораздо большая слава и прибыль человеку - делать благо своим, нежели чужим.
После тридцатилетнего отсутствия, сидя под кровлею отчего дома, слушая завывание ветра и следя, как потухают угли в очаге, художник думал о том, что вся его жизнь была великим нарушением этой скопидомной, древней, как мир, паучьей и муравьиной, дедовской мудрости - была тем буйным избытком, беззаконным излишеством, которое, по мнению брата Лоренцо, "богиня Умеренности должна обрезать своими железными ножницами"57.
Если мы теперь проследим развитие мещанских добродетелей в течение веков, то наше внимание должно быть обращено как на интенсивное, так и на экстенсивное их дальнейшее проявление. Первое касается самого содержания учения о добродетелях, второе - распространения этих добродетелей среди нас. Наши познания в отношении обеих проблем совершенно различной природы. То, что я назвал интенсивным дальнейшим проявлением, мы можем проследить точно вплоть до отдельных подробностей по различным поучительным книгам и воспитательным сочинениям, в которых эти добродетели проповедуются: напротив, экстенсивное развитие мы можем установить только приблизительно по его симптомам.
Интенсивное дальнейшее развитие мещанского учения о добродетелях, как его выдвинули люди кватроченто, точно говоря, вообще не имело места. Чему во всех грядущих столетиях поучают начинающих деловых людей, это не что иное, как то, в важности чего еще убеждал своих учеников Альберти. Между образом жизни деда Леонардо и Бенджамина Франклина нет, как уже сказано, ни малейшего различия. Принципы остаются в самом тесном смысле те же самые. Они повторяются в каждом столетии почти дословно, и все нравоучительные сочинения XVI, XVII, XVIII столетий кажутся нам переводами Альберти на другие языки. Кинем взгляд на пару характерных сочинений из разных столетий.
[91]

Так, в XVI столетии мы натыкаемся на характерный для того времени род сочинений: на сочинения о земледелии, которые мы находим равномерно распространенными во всех странах.
Испанец Геррера питает мало склонности к торговле. Но то, что он восхваляет в качестве добродетелей для сельского хозяина, есть не что иное, как то, что Альберты желал дельному торговцу шерстью: хорошо обдуманный образ действий, отвращение к праздности, точное знание своей профессиональной деятельности (157).
Француз Этьен дает следующие правила поведения: хороший хозяин должен проводить свое свободное время в размышлениях и в исполнении своих дел, не давая отвлекать себя развлечениями, охотой, пирами, многочисленными друзьями и гостями и т.д. Точное распределение времени - самое главное. Никогда расходы не должны превышать доходов. Прилежанием хороший хозяин должен сделать и плохие земли плодородными. Старая поговорка гласит: хороший домохозяин должен быть больше озабочен прибыльностью и долговечностью вещей, чем минутным удовлетворением и временной пользой (158).
Итальянец Ганара (159) выставляет в качестве верховного руководя-щего'правила полезность; и в салу тоже не следует разводить цветы, на которых ничего нельзя заработать, но только рыночный и находящий сбыт товар: красота садов Эдема повергла бедного Адама, а с ним всех нас в несчастье. Богатство наживают не путем придворной службы, военной службы или алхимии, по путем бережливого ведения хозяйства.
В XVII столетии нам попадаются многочисленные "купеческие книги" и "купеческие лексиконы", в которых увещания, обращенные к молодому и старому деловому человеку, - строить свою жизнь и свое хозяйство разумно и добродетельно - занимают широкое место. Снова это все те же поучения: хорошо обдумывай все, соблюдай добрый порядок, будь трезв, прилежен и бережлив, тогда ни в чем тебе не может быть недостатка и ты сделаешься уважаемым гражданином и состоятельным человеком.
Тут мы имеем известное произведение Савари "Le parfait negociant", посвященное Кольберу. Оно трактует, правда, главным образом о купеческом искусстве, но и купеческая мораль не оставляется без внимания: счастье и богатство купцов зависят: 1) от точного знания дела; 2) от доброго порядка в деле; 3) от прилежания; 4) от бережливости и экономного хозяйства в доме (de l'epargne et de l'economie de-laeir maison); 5) от деловой солидности (160).
Гораздо более широкое место занимает поучение купеческим добродетелям в английском pendant58 к "Le parfait negociant": в "Совершенном коммерсанте", произведении, приписываемом, как известно, Д. Дефо (161).
Прилежным должен быть купец. "Прилежный купец есть всегда знающий и совершенный купец" (стр. 45). Он должен всячески избегать удовольствий и развлечений, даже и тогда, когда они называются невинными; глава, в которой говорится об этом (девятая в четвертом издании), носит заголовок: "Of innocent Diversions as they are called. Of fatal to the Tradesman, especially to the younger sort": ("О невинных развлечениях, как
[92]

их называют. Какими роковыми они являются для коммерсанта, в особенности для молодого"). Опаснее всего спортивные и сеньориальные увеселения. "Когда я вижу, что молодой владелец лавки держит лошадей, ездит охотиться, учится собачьему языку и говорит на спортсменском жаргоне, я прихожу всегда в ужас".
Ну, а потом прежде всего: не вдаваться в расходы! "Дорого обходящийся образ жизни (expensive living) - как ползучая лихорадка"; "это скрытый враг, который пожирает живых"; "он пожирает жизнь и кровь коммерсанта" и т.д. в многочисленных подобных вариантах. Хороший хозяин не вдается в чрезмерные расходы ни на свой дом, ни на свою одежду, ни на жизнь в обществе, ни на экипажи и т.п. "Деловая жизнь - не бал, на который идут разукрашенные и маскированные"; "она поддерживается в ходу только благоразумием и умеренностью (prudence and frugality)". "Благоразумным ведением дел и умеренным образом жизни можно умножить свое богатство до любых размеров (с. 2, 308). "Когда расходы отстают от доходов, человек будет всегда идти вперед; когда это не так, то мне незачем говорить, что случится".
Новые издания произведений Савари и Дефо появляются в XVIII столетии. Нить, которую они пряли, прядут теперь дальше такие люди, как Бенджамин Франклин. К любимым писателям Франклина принадлежал Дефо.
В Бенджамине Франклине, человеке, который (по словам Бальзака) является изобретателем громоотвода, газетной утки и распублики, "мещанское" миропонимание достигает своего апогея. От разумности и бла-горазмеренности этого американца прямо-таки дух захватывает. У него все стало правилом, все измеряется правильным мерилом, всякий поступок сияет экономической мудростью.
Он любил экономию! О нем рассказывают следующий анекдот, который ставит перед нашими глазами этого человека во всей его монументальной величине. Однажды вечером в одном большом обществе восхищались новой лампой с замечательно ярким светом. Однако спросили мимоходом, не будет ли эта лампа стоить больше прежних? Ведь является чрезвычайно желательным, чтобы освещение комнат обходилось как можно дешевле в нынешние времена, когда все расходы так возросли. "Меня обрадовало, - высказался по этому поводу Бенджамин Франклин, - это общераспространенное стремление к экономии, которуя я чрезвычайно люблю" (162). Это вершина: дальше идти некуда!
Известна его энергичная защита экономии времени; известно также, что им отчеканены слова "время-деньги" (163).
"Если жизнь тебе люба, то не расточай времени, ибо оно есть сущность жизни... Как много времени тратим мы без нужды на сон и не думаем, что спящая лиса не ловит дичи и что в могиле мы будем спать достаточно долго..."
"Если же время для меня драгоценнейшая из всех вещей, то расточительность во времени должна быть самой большой из всех видов расточительности... потерянное время никогда нельзя вновь найти, и то, что мы называем "довольно времени", всегда слишком кратко" (164).
[93]

Законченной экономии времени должна соответствовать законченная экономия материи: копить, копить, копить, копить! - звучит нам навстречу со всех страниц сочинений Франклина,
"Если вы хотите разбогатеть, то думайте столь же о бережливости, сколько о наживе. Обе Индии не обогатили Испании, потому что ее расходы еще больше, чем ее доходы. Долой, следовательно, ваши дорогие-безумства".
Альфа и омега франклиновской житейской мудрости заключена в двух словах: undustry and frugality - прилежание и умеренность. Это пути, чтобы достичь богатства: "Не растрачивай никогда времени и денег, но делай всегда из обоих возможно лучшее употребление" (166).
Чтобы снова показать, как строится вся картина жизни человека, который так молится на "святую хозяйственность", я помещаю здесь отрывок из мемуаров Бенджамина Франклина, в котором он нам сообщает, какие вообще добродетели он считал наиболее ценными, и как он сам воспитал в себе добродетельного человека. В "схеме добродетелей", набрасываемой здесь этим великим человеком, "мещанское" жизнепонимание находит свое последнее и высшее выражение. Это место гласит (167):
"Приблизительно в это время я принял смелое в серьезное решение стремиться к нравственному совершенствованию. Я желал иметь возможность жить, не делая какой бы то ни было ошибки в какое бы то ни было время; я желал превозмочь все, к чему меня могли побудить либо природная склонность, привычка, либо общество. Так как я знал или полагал, что знаю, чтб хорошо и что дурно, то я не усматривал, почему бы я не мог делать всегда первое и не делать второго. Вскоре, однако, я нашел, что я поставил себе гораздо более трудную задачу, чем я воображал. В то время как я прилагал все заботы, чтобы уберечься от одной ошибки, другая часто заставала меня врасплох; привычка брала верх над невнимательностью, и склонность была иногда сильнее разума. Я пришел, в конце концов, к заключению, что одно теоретическое убеждение в том, что в нашем интересе быть совершенно добродетельными, недостаточно, чтобы предохранить нас от проступков, и что противоположные привычки должны быть сломлены, хорошие приобретены на их место и укреплены, раньше чем мы сможем иметь какую-нибудь уверенность в постоянной и однообразной честности нашего поведения. Для этой цели я изобрел себе поэтому нижеследующий способ.
В различных перечислениях добродетелей и нравственных достоинств, встречавшихся мне при чтении, я находил перечень их более или менее полным, смотря по тому, больше или меньше понятий объединяли соответствующие писатели под одним и тем же названием. Умеренность, например, один ограничивал только в отношении еды и питья, в то время как другие расширяли ее так далеко, что она означала умерение всякого другого удовольствия, желания, похоти, всякой склонности или страсти, телесной и духовной, и распространялась даже на наш дух и честолюбие. Тогда я вознамерился в целях большей ясности лучше употреблять больше названий и связывать с каждым меньше идей, чем мало названий с
[94]

многими идеями. Таким образом я объединил под тринадцатью названиями добродетелей все то, что мне в то время пришло в голову как необходимое или желательное, и связал с каждым краткое положение, выражавшее полный объем, который я давал его значению. Названию добродетелей вместе с их предписаниями были следующие:
1. Умеренность. - Не ешь до отупения, не пей до опьянения.
2. Молчание. - Говори только то, что может принести пользу другим или тебе самому; избегай пустых разговоров.
3. Порядок. - Дай всякой вещи свое место и всякой части твоего тела свое время.
4. Решимость. - Возьми себе за намерение осуществить то, что ты должен; соверши непременно то, что ты вознамеришься.
5. Невзыскательность. - Не делай никакого расхода, как только для того, чтобы сделать добро другим или самому себе: это значит - не расточай ничего.
6. Прилежание. - Не теряй времени; будь всегда занят чем-нибудь полезным; отрекись от всякой бесполезной деятельности.
7. Откровенность. - Не пользуйся никаким вредным обманом; мысли невинно и справедливо и, когда говоришь, говори так же.
8. Справедливость. - Не вреди никому, поступая с ним несправедливо или не совершая благодеяний, которые составляют твой долг.
9. Обуздание. - Избегай крайностей; остерегайся так глубоко чувствовать или так дурно принимать оскорбления, как они этого, по твоему мнению, заслуживают.
10. Чистоплотность. - Не терпи никакой нечистоплотности на теле, на платье или в жилище.
II. Спокойствие духа. - Не беспокойся по поводу мелочей или по поводу обычных и неизбежных несчастных случаев.
12. Целомудрие. - Имей половые сношения редко, только для здоровья или для потомства, никогда не доводи их до отупления и расслабления или до повреждения твоему собственному или чужому душевному миру или доброму имени. 13. Кротость. - Подражай Иисусу и Сократу. Так как моим намерением было привить себе привычку ко всем этим добродетелям, то я полагал правильным не дробить своего внимания, пытаясь усвоить все сразу, но иметь в виду в определенное время всегда только одну из них, и только тогда, когда я бы овладел ею, переходить к другой, и так далее, пока я бы не прошел все тринадцать. Так как, однако, приобретение некоторых из этих добродетелей могло бы также облегчить приобретение известных других, то я расположил их с этой целью в той последовательности, как они выше приведены. Умеренность во главе, так как она служит для того, чтобы доставить голове ту свежесть и ясность, которая совершенно необходима там, где нужно соблюдать постоянную бдительность и быть настороже против неустанной притягательной силы старых привычек и власти постоянных искушений. Если умеренность приобретена и укреплена, то молчание будет легче. Мое желание, однако, было направлено на то, чтобы вместе с приростом доброде-
[95]

тели одновременно приобрести и познания, и так как я уяснил себе, что эти познания в разговоре легче приобретаются путем употребления ушей, чем языка, и хотел поэтому порвать с одной приобретенной мной привычкой: именно с привычкой болтать, острить и шутить, что делало меня приемлемым лишь для пустого общества, то я отвел Молчанию второе место. Я ожидал, что эта добродетель и следующая, Порядок, предоставят мне больше времени, чтобы я мог преследовать мои цели и мои занятия. Решимость, раз сделавшись привычкой, удержала бы меня твердым в моих стараниях завоевать все далее следующие добродетели: Невзыскательность и Прилежание должны были бы освободить меня от остатка моих долгов, обеспечить мне благосостояние и независимость и сделать для меня тем более легким осуществление Правдивости и Справедливости и т.д. В предположении, что, согласно совету Пифагора в его "Золотых Стихах", оказалась бы необходимой ежедневная проверка, я изобрел нижеследующий способ осуществить эту проверку.
Я сделал себе маленькую книжку, в которой я каждой из добродетелей отвел одну страницу, разлиновал каждую страницу красными чернилами так, что одна имела семь полей по одному на каждый день недели, и обозначил каждое поле начальными буквами дня. Эти поля я перерезал накрест тридцатью красными поперечными линиями и поместил у начала каждой линии начальные буквы одной из добродетелей, чтобы на этой линии и в соответствующем поле отмечать черным крестиком каждую погрешность, в которой я, по точной проверке с моей стороны, в тот день провинился против соответствующей добродетели.
Я вознамерился следить за каждой из этих добродетелей по порядку в течение недели. Так, в течение первой недели я главным образом имел в виду избежать всякого, хотя бы самого незначительного, прегрешения против Умеренности, предоставляя остальные добродетели их обычной судьбе и только каждый вечер отмечая ошибочные поступки дня. Если я поэтому в первую неделю мог, таким образом, оставить мою первую, обозначавшую "умеренность", линию свободной от черных точек, то я принимал, что привычное упражнение этой добродетели так усилилось, а ее противоположность так ослаблена, что я мог отважиться распространить свое внимание на одновременное наблюдение за следующей линией и на следующей неделе удержать обе линии свободными от крестиков. Если я таким образом доходил до последней, то я мог в тринадцать недель проделать полный курс и в год четыре курса. И как тот, кто должен в саду удалить сорные травы, не делает попытки вырвать все дурные растения сразу, что превысило бы его силы и возможности, но всегда работает одновременно только над одной грядой и только, когда он покончил с ней, берется за другую, так и я надеялся иметь ободряющее удовольствие выяснять успехи, которые я делал на пути добродетели, на моих страницах тем, что мало-помалу освобождал бы мои линии от черных точек, пока бы я в конце концов, после курсов не оказался столь счастливым, чтобы при ежедневной проверке себя в течение тринадцати недель просматривать чистую книжку".
[96]
















Форма страниц

Умеренность
Не ешь до отупения.
Не пей до опьянения.

В.
П.
В.
С.
Ч.
П.
С.
Умеренность



Молчаливость
+
+
+
+
Порядок
++
+
+
+
+
+
Решимость

+

+
Бережливость
+

+

Прилежание

+


Правдивость



Справедливость



Обуздание



Чистоплотность



Спокойствие духа



Целомудрие



Кротость





Мы видим: дед Леонардо и отец американской республики - они похожи как две капли воды. За четыреста лет едва ли одна черта изменилась в общей картине. "Мещане" - оба.
Но жили ли многие согласно мудрым учениям своих учителей? Устраивал ли каждый деловой человек свою жизнь по схеме добродетелей Бенджамина Франклина?
По многочисленным жалобам, испускаемым возвестителями этой мудрости, - у Савари, у Дефо мы часто читаем жалобы на испорченность их поколения, которому грозит гибель от жизни в роскоши и довольстве, - можно было бы прийти к предположению, что слова проповедников отзвучали в пустыне.
Но я полагаю, что это было бы все же слишком пессимистической точкой зрения, против которой говорят многие основания. Я полагаю, что этот дух прилежного и бережливого, умеренного и осмотрительного, одним словом, добродетельного "мещанина" постепенно овладел хозяйствующими субъектами Нового времени, капиталистическими предпринимателями, по крайней мере купцами и ремесленниками (наши типы 4, 5 и 6-й). Может быть, в разных странах в различно высокой степени: быть может, французы в XVII и XVIII столетиях были худшими "хозяевами", чем голландцы или американцы; на это заключение наводят случайные замечания, которые мы находим в сочинениях авторов, способных понимать людей, вроде хотя бы "Патриотического купца": так, например, сына французского коммерсанта посылают в учение в Голландию, "где он научится доброй экономии, которая обогащает дома" (168).
Но, помимо этих нюансов, мещанство все же, пожалуй, со временем становится составной частью капиталистического духа. Потому что если
[97]

бы оно не соответствовало этому духу, то как бы первые самые ранние его сторонники постоянно приходили к тому, чтобы проповедовать его теми же самыми словами? Не должны ли мы вывести отсюда заключение, что его основания лежали в природе вещей? Но этим вопросом я, правда, захватываю уже вторую большую проблему, которая будет нас занимать в этой книге: проблему причин возникновения капиталистического духа. Я лучше поэтому откажусь здесь от аргумента "естественности этого" и в качестве доказательства того факта, что широкие круги были охвачены духом мещанства, что девиз - бережливость, прилежание и умеренность - красовался над пюпитрами во многих конторах, приведу только то обстоятельство, что сочинения, в которых возвещались эти учения, принадлежали к наиболее читаемым в свое время.
Альберти, как мы уже видели, сделался классическим писателем для его времени; Дефо был одинаково известен в Старом и Новом Свете; Бенджамин Франклин в особенности получил такое распространение, как немногие писатели до него и после него. Если не желать признавать этого верным для предыдущих веков, то для XVIII столетия совершенно очевидно, что дух деда Леонардо проник в широкие круги. Убедительное доказательство этого представляет судьба франклиновских сочинений.
Квинтэссенция франклиновских учений мудрости заключена в "Poor Richards Almanac", который он выпускал ежегодно в течение десятилетий. Резюме опять-таки излагавшихся здесь воззрений содержит "Обращение отца Авраама к американскому народу на одном аукционе" в выпуске этого календаря на 1758 г. Это обращение было издано в виде отдельного произведения под названием "Путь к богатству" ( "The Way to Wealth"), и в качестве такового оно стало известным миру. Оно было перепечатано во всех газетах и распространено по всему земному шару. 70 изданий его вышло на английском языке, 56 - на французском, II-на немецком, 9 - на итальянском. Это сочинение было сверх того переведено на испанский, датский, шведский, уэльский, польский, гэльский, русский, чешский, голландский, каталонский, китайский, новогреческий языки и на фонетический способ письма (Phonetic writing). Оно печаталось по крайней мере 400 раз (169). В таком случае нужно все-таки признать, что, очевидно, имелась на- лицо общая склонность дать себя поучать этому человеку.

2. Деловая мораль

Быть хорошим деловым человеком - это значит не только держать свое хозяйство внутри в образцовом порядке, но это включает в себя также и особое поведение по отношению к внешнему миру: я называю относящиеся сюда правила и предписания деловой моралью, причем я вкладываю в это выражение двойной смысл. Именно деловая мораль означает как мораль в деле, так и мораль для дела.
Мораль в деле, значит, в ведении дел, следовательно, при заключении договоров с клиентами, обычно обозначается выражением: коммерческая солидность,т.е. благонадежность в исполнении обещаний, "действи-
[98]

тельное" обслуживание, пунктуальность в выполнении обязательств и т.д. Она также стала возможной и нужной только с образованием капиталистического хозяйства. Она принадлежит, следовательно, к тому комплексу "мещанских" добродетелей, о которых здесь идет речь.
Мы вряд ли станем говорить о "солидности" крестьянина, о "солидности" ремесленника (разве если бы мы разумели характер их работы, о котором мы, однако, не думаем, когда говорим об особой коммерческой солидности). Только с тех пор, как хозяйствование разложилось на ряд договорных актов, только с тех пор, как хозяйственные отношения потеряли свою прежнюю чисто личную окраску, могло возникнуть понятие "солидности" в разумеемом здесь смысле. Это означает, следовательно, в сущности: мораль верности договорам.
Она также должна была сперва еще быть развиваема в качестве личной добродетели. И в качестве таковой она была выработана теми же флорентийцами (или другими) - торговцами шерстью, которых мы только что видели как отцов экономического учения о добродетели. "Никогда (!) не было, - говорит Альберти, - в нашей семье никого, кто бы в договорах нарушил свое слово..." "Всегда наши при заключении договоров соблюдали величайшую простоту, величайшую правдивость, и благодаря этому они в Италии и за границей сделались известными как коммерсанты крупного масштаба". "При всякой покупке и всякой продаже пусть царствует простота, правдивость, верность и честность, будь то в сношениях с чужими, будь то в сношениях с другом; со всеми дела пусть будут ясны и точны" (170).
Эти причины впоследствии защищаются всяким, кто поучает делового человека. Во всех вышеназванных сочинениях они возвращаются вновь почти в тех же выражениях. Нет нужды вследствие этого приводить свидетельства.
Уровень коммерческой солидности не всегда и не у всех народов в разные времена был одинаков. В общем мы замечаем, что солидность с распространением капиталистической природы все увеличивается. Интересно, например, наблюдать, как английский деловой мир, который впоследствии рассматривался как образец солидности, еще в XVII столетии пользовался славой не чрезмерно солидного ведения дел. Мы имеем ряд свидетельств, сообщающих нам о том, что в те времена голландцы ставились англичанам в пример как образцы строгой солидности (171).
Однако выражение "деловая мораль" имеет, как мы видели, еще и другой смысл. Оно означает также мораль, которая преследует цель добывания деловых выгод; следовательно, мораль для дела, мораль из-за дела. И она становится составной частью "мещанских" добродетелей вместе с ростом капитализма. Отныне является выгодным (из деловых соображений) культивировать известные добродетели, или хоть по крайней мере носить их напоказ, или обладать ими и показывать их. Эти добродетели можно объединить в одном собирательном понятии: мещанская благопристойность. Следует жить "корректно" - это становится теперь верховным правилом поведения для хорошего делового человека. Следует воздерживаться от всяких беспутств, показываться только в
[99]

приличном обществе; нельзя быть пьяницей, игроком, бабником; следует ходить к святой обедне или к воскресной проповеди; коротко говоря, следует и в своем внешнем поведении по отношению к свету также быть добрым "мещанином" - из делового интереса. Ибо такой нравственный образ жизни поднимает кредит.
У Альберти обозначение такого рода добродетельности, следовательно, того, что мы называем "мещанской благопристойностью", - onesta59. И эта onesta является в его моральном кодексе центральной добродетелью, от которой все остальные заимствуют свой смысл и свой свет; она должна нас постоянно сопровождать, как публичный, справедливый, практичный и очень умный маклер, который каждый наш поступок, мысль и желание измеряет, взвешивает и оценивает. Мещанская благопристойность придает всем нашим предприятиям последнюю отделку. Она искони была лучшей учительницей добродетелей, верной спутницей добрых нравов, достойной почитания матерью спокойной и счастливой жизни. И - самое главное - она нам чрезвычайно полезна. Поэтому -если мы постоянно будем стараться соблюдать благопристойность - мы будем богаты, восхваляемы, любимы и почитаемы... (172).
Почти в тех же словах это опять-таки звучит через все столетия: итальянская onesta становится французской honnetete, английской honesti - все понятия, которые показательным образом обнимают в одинаковой мере благоприличие и деловую солидность. Им всегда также присуще немного лицемерия, так как ведь - в деловых интересах - достаточно, если считаешься благопристойным. Быть им, во всяком случае, недостаточно, нужно также считаться им. Вследствие того Бенджамин Франклин и пришел к этому решению: "Чтобы усилить мой кредит и мое положение как делового человека, я заботился о том, чтобы не только быть в действительности трудолюбивым и трезвым, но избегать также всякой видимости противного. Я одевался поэтому просто; я не показывался никогда в таких местах, где устраивались пустые развлечения; я не ходил никогда ловить рыбу, охотиться (173) и т.д.".

Глава девятая ОТЧЕТНОСТЬ

Так как крупную часть капиталистического хозяйства составляет заключение договоров о расцениваемых на деньги действиях и вознаграждении (покупка средств производства, продажа готовых продуктов, покупка рабочей силы и т.д.) и так как начало всякого капиталистического хозяйственного акта, так же как и окончание его, есть денежная сумма, то важную составную часть капиталистического духа образует, как это очень хорошо понимали еще в начальной стадии капиталистического хозяйства, то, что я уже раньше назвал отчетностью. Под последней надлежит разуметь склонность, обыкновение, но также и способность разлагать мир на числа и составлять эти числа в искусную систему прихода и
[100]
расхода. Числа, само собой разумеется, суть всегда выражение величины ценности, и система этих величин ценности должна служить для того, чтобы привести, отрицательные и положительные ценности в такое соотнош-щение друг к другу, чтобы можно было заключить из него, принесло ли предприятие прибыль или убыток. Обе стороны "отчетности" проявляются следовательно, в том, что ныне составляет две дисциплины учения о частном хозяйстве: в "коммерческой арифметике", с одной стороны, в "бухгалтерии" - с другой.
Три пути открыты перед нами, чтобы проследить возникновение и дальнейшее развитие отчетности:
1) мы можем по состоянию технического аппарата симптоматически установить состояние отчетности;
2) мы можем по сохранившимся счетам и ведению книг непосредственно усмотреть, как считали в ту или иную эпоху;
3) мы можем использовать случайные отзывы современников в качестве свидетельств о состоянии отчетности в определенную эпоху или в определенной стране.
Еще в моем "Современном капитализме" я набросал ход развития отчетности со средних веков и ограничиваюсь поэтому некоторыми немногочисленными указаниями, которые ради связности изложения должны найти здесь место. Некоторые новые примеры дополнят то, что я излагал прежде (175).
Колыбелью коммерческой арифметики также является Италия, говоря точнее, Флоренция: сочинением "Liber Abbaci" Леонардо Лизано, вышедшим в 1202 г., закладываются основы правильной калькуляции. Но все же еще только основы. Точному счету пришлось еще только медленно обучаться. В XIII столетия только получают права гражданства в Италии арабские цифры со значением по месту, без которых мы с трудом можем представить себе быстрое и точное вычисление. Но еще в 1299 г. их употребление запрещается членам цеха Calimala! Как медленно даже в Италии делало успехи искусство счета, показывает еще рукопись "Introducto-rius liber qui et pulveris dicitur in mathematicam disciplinam" из второй половины XIV столетия, автор которой вперемежку употребляет арабские цифры со значением по месту, римские числовые знаки, счет по пальцам и по суставам.
С XIV столетия в Италии, с XV и особенно с XVI на севере искусство счета затем быстро развивается дальше. Укореняется цифровой счет и вытесняет постепенно неуклюжий счет по линейке, что означало большой прогресс: "Насколько лучше положение пешехода, идущего налегке и не нагруженного никакой ношей, против другого, отягощенного тяжелой ношей, настолько лучше также и положение искусного счетчика по цифрам сравнительно с другим, считающим по линиям", - правильно признавал уже счетный мастер Симон Якоб из Кобурга.
Уже до Тартальи, математического гения XVI столетия, который усовершенствовал коммерческую арифметику, среди итальянских купцов развился при товарных вычислениях вместо тройного правила новый род "заключительного счета", который под названием "романского способа"
[101]

в начале XVI столетия распространяется из Италии по Франции и в Германии. На немецком языке романский способ впервые привел Генрих Гримматеус в своей счетной книге (1518 г.). В XV столетии были "изобретены" десятичные дроби, которые с 1585 г. Симоном Стевином вводятся в употребление. 1615 год - год рождения счетной машины.
Под влиянием счетных книг, число которых быстро увеличивается, учение коммерческой арифметики весьма упростилось. Общераспространенности счетного искусства содействовали школы арифметики, которые развиваются, особенно в торговых городах, с XIV столетия. В XIV столетии во Флоренции (снова Флоренция!) существует уже шесть таких школ, которые, как нам сообщает Виллани, регулярно посещались 1 200 мальчиками и в которых преподавались "абакус и элементы коммерческой арифметики". В Германии эти школы, кажется, раньше всего возникли в Любеке; в Гамбурге потребность в них появилось около 1400 г.
Начатки упорядоченной бухгалтерии существуют еще в XIII столетии; счетные выписи папы Николая III от 1279-1280 гг., расходные регистры общины Флоренции от 1303 г. свидетельствуют о том, что в то время простая бухгалтерия была почти что совершенной. Но и двойная бухгалтерия того же возраста, хотя сомнительно, чтобы она была в употреблении уже в XIII столетии. Документально установлено исследованиями Корнелю Дезимони, что, во всяком случае, уже в 1340 г. городское управление Генуи вело свои книги на основе Partita doppia60 с таким совершенством, которое позволяет заключить о значительном возрасте этой системы. Из XV столетия мы обладаем затем многочисленными свидетельствами ее распространения в общественном и частном счетоводстве. Наиболее поучительным и наиболее полным примером служат дошедшие до нас торговые книги братьев Соранцо в Венеции (1406 г.), обработка которых является заслугой Г. Зивекинга. Свое первое теоретическое освещение и изложение двойная бухгалтерия нашла затем у Фра Луки Пачиуоли, который в одиннадцатом трактате девятого отдела первой части своей "Summa arithmetica" развил этот предмет.
Совершенно или менее совершенно, во всяком случае, "считали" в эти века зарождающегося капитализма, особенно в Италии, уже весьма много; считали и вели бухгалтерские записи: счет и бухгалтерия сделались существенно важным занятием "мещанских" предпринимателей, которые вначале, несомненно, еще должны были делать сами многое, что впоследствии было перенесено на служащих-бухгалтеров.
Мессер Бенедетто Альберти говаривал: "Как это хорошо идет дельному коммерсанту, когда у него руки постоянно выпачканы в чернилах". Он объявил обязанностью всякого купца, так же как и всякого делового человека, имеющего дело со многими людьми, всегда все записывать, всякий договор, всякий приход и расход денег, все проверять так часто, чтобы он, в сущности, никогда не выпускал пера из рук... (176).
Предводительство в области коммерческого счета, которое вначале, без сомнения, принадлежало Италии, перешло затем в последующие столетия к Голландии. Голландия сделалась образцовой страной не только для всего того, что называлось мещанской добродетелью, но также и для
[102]

точности в счете. Еще в XVIII столетии ощущается расстояние, разделявшее, например, американское и голландское коммерческое искусство. Франклин рассказывает (177) о вдове одного компаньона, урожденной голландке: как она впервые посылала ему регулярные и точные расчеты, к которым нельзя было побудить мужчину (американца): "Бухгалтерия, - добавляет он, - составляет в Голландии часть женского образования". Это относилось к 30-м годам XVIII столетия.
Затем Англия стала рядом с Нидерландами. В начале XIX столетия немецкие коммерсанты указывали на Англию и Голландию как на страны с самым развитым "коммерческим образованием", которое внутри Германии, в свою очередь, было в те времена, кажется, выше всего развито в Гамбурге. Об отношении этих стран друг к другу хороший знаток дела пишет в 30-х голах XIX столетия следующее:
"Таких свободных и ясных взглядов в коммерческих делах, как их имеет именно англичанин - этот коммерсант до мозга костей, - гамбуржец достигает очень редко и только поздно; той решительности, самостоятельности, которую проявляет тот, этому в большей или меньшей степени в указанном отношении совершенно недостает. Все же можно гамбургскую коммерческую аккуратность справедливо превозгласить как образец для остальной Германии; она почти равняется голландской по осмотрительности, но значительно либеральнее, чем взгляды боязливого мин-геера" (178).
Но то, что в те времена отчетность даже и в менее развитых странах составляла железный остов капиталистического духа, - разумеется само собой.
Этими последними замечаниями, равно как и некоторыми более ранними, об истории мещанских добродетелей, я уже указывал на национальные различия, наблюдаемые нами в постепенном развитии капиталистического духа. На эту проблему мы еще несколько больше внимания обратим в следующем отделе.
[103]

Отдел третий
НАЦИОНАЛЬНЫЙ РАСЦВЕТ КАПИТАЛИСТИЧЕСКОГО ДУХА
Глава десятая РАЗЛИЧНЫЕ ВОЗМОЖНОСТИ ЕГО ПРОЯВЛЕНИЯ

Возникновение и развитие капиталистического духа есть общее явление для всех европейских и американских народов, составляющих историю Нового времени. Мы имели достаточно свидетельств этому: примеры, на которых я в предыдущем изложении пытался изобразить генезис этого духа, заимствовались из истории всех стран. И пролегающий на глазах у всех ход событий подтверждает ведь эту всеобщность развития.
Существуют, конечно, все-таки различия в ходе расцвета современного хозяйственного образа мыслей; различия прежде всего по разным эпохам капиталистического развития. Здесь будут прежде всего прослежены национальные различия, и сперва мы именно представим себе, в чем эти различия могут заключаться:
1) различным может быть момент времени, в который нация (народ или как-нибудь иначе отграниченная группа; характер отграничения здесь значения не имеет, ибо я в последующем буду разграничивать главным образом великие исторические нации как группы, подлежащие в отдельности рассмотрению) бывает захвачена потоком капиталистического развития, момент, в который начинается генезис буржуа;
2) различной может быть продолжительность времени, в течение которого капиталистический дух владеет нацией; таким образом, получается различие в продолжительности времени капиталистического развития;
3) различной может быть степень интенсивности капиталистического духа: мера напряжения предпринимательского духа и инстинкта наживы, мера мещанской добродетели и отчетности;
4) различной может быть экстенсивность капиталистического духа: распространение его по различным социальным слоям народа;
5) различным может быть соотношение и сочетание отдельных составных частей капиталистического духа (предпринимательский дух - мещанский дух - различные формы проявления предпринимательского духа и т.д.);
6) различной может быть сила развития и продолжительность развития этих отдельных составных частей; развитие может у всех иметь равномерный ход или у каждой составной части особенный.
Легко можно сообразить, какое чрезвычайное разнообразие может проявить общее развитие буржуазной природы в отдельных странах при наличии бесчисленных комбинаций перечисленных возможностей. Важнейшее различие национального развития, однако, следующее: сильно или слабо развит капитализм в данной стране; доходят ли все составные
[104]

части или отдельные - и какие - до полного расцвета; начинается ли развитие рано или поздно; является ли оно преходящим, перемежающимся или длительным.
Как эти различные возможности стали теперь в отдельных странах действительностью, какое своеобразие проявляет в них вследствие этого история капиталистического духа, это должен показать последующий (и, несомненно, весьма несовершенный) эскиз.

Глава одиннадцатая РАЗВИТИЕ В ОТДЕЛЬНЫХ СТРАНАХ

1. Италия

Италия, пожалуй, та страна, где капиталистический дух расцветает раньше всего. Он находит, начиная с XIII столетия, в верхнеитальянских торговых республиках такое распространение, которое уже в XIV столетии делает его массовым явлением. Несомненно, однако, что в течение средних веков он достиг там уже такой высоты интенсивного развития, как нигде более. Я ведь имел возможность черпать свидетельства для этого раннего времени в чрезвычайном изобилии из итальянских источников.
Особенно те душевные черты, которые я в совокупности назвал мещанским духом, мы находим раньше всего развитыми в итальянских городах, и опять-таки сильнее всего в тосканских.
О различном направлении развития предпринимательского духа в этих и других итальянских городах, в особенности в обоих крупных приморских городах - Венеции и Генуе, я тоже уже говорил. Я хотел бы, однако, еще раз сильно подчеркнуть, что сильнейший толчок к развитию буржуазной природы прежде всего дала Флоренция: здесь уже в XVI столетии, как мы могли установить, господствовало лихорадочное (является искушение сказать: американское) стремление к наживе; здесь все круги общества одушевляла доведенная до любви привязанность к делу. Флоренция - это "то самое государство, к которому умирающие отцы обращались в завещаниях с просьбой оштрафовать их сыновей на 1000 золотых гульденов, если они не будут заниматься никаким регулярным промыслом" (179); здесь специфически коммерческое деловое поведение, как мы также смогли установить, нашло свое первое основательное развитие; здесь впервые проповедовались и культивировались мещанские добродетели такими людьми, как Альберта; здесь впервые развилась до полного расцвета отчетность в изложении Фибоначчио и Пачиуоли: здесь впервые, чтобы упомянуть еще и об этом, достиг богатейшего развития статистический подход к вещам: Буркгардт сравнивает статистическую запись одного флорентийца от 1442 г. с одной венецианской статистической, происходящей почти от того же времени, и полагает: эта последняя
[105]

показывает, конечно, гораздо большие владения, наживу и сферу действий; "однако кто не признает во флорентийской записи более высокого духа?". Он говорит в связи с этим "о прирожденном таланте флорентийцев к учету всей внешней природы".
Этому капиталистическому великолепию наступает, однако, довольно быстрый конец. Правда, счетный дух и дух экономии остаются теми же самыми; больше того, они в течение XVI и XVII столетий, как мы это могли усмотреть у писателей того времени, еще далее развиваются. Но предпринимательский дух ослабает. Мы совершенно ясно можем проследить, как в Южной Италии уже с конца XV столетия, а в остальных частях страны с XVI столетия радость от наживы и деловое трудолюбие уступают место спокойному, полусеньориальному, полурантьерскому образу жизни.
Водномюжииитальянском городке (Ла-Кава) жалуются еще до 1500 г.: богатство города вошло в поговорку, пока там жили только каменщики и суконщики; теперь же, когда вместо принадлежностей каменщиков и ткацких станков видишь только шпоры, стремена и золоченые пояса, когда каждый стремится стать доктором прав или медицины, нотариусом, офицером или рыцарем, пришла горькая нищета (180).
Во Флоренции подобное же развитие в направлении феодализации, или, как это называли, "гиспанизации", жизни, "основными элементами которой были презрение к работе и жажда дворянских титулов", начинается при Козимо, первом великом герцоге: его благодарили за то, что он привлекает молодых людей, которые презирали теперь торговлю и промыслы, к рыцарству в свой орден св. Стефана. Как раз во Флоренции проявляется всеобщее стремление богатых к рыцарскому достоинству, которого жаждали прежде всего потому, что оно одно давало право на участие в турнирах. А турниры переживали как раз снова во Флоренции сильный, хотя и запоздалый расцвет. Приспособили себе - чисто по-мещански - менее опасную форму турнира, которой и предавались со страстью, не отдавая себе отчета, какую карикатуру представляло это смешение мещанства и феодализма. Уже первые Медичи принимаются за турниры "с истинной страстью, точно желая показать, они не дворяне, частные люди, но окружающее их приятное общество стоит наравне с любым двором" (181).
И в остальных верхнеитальянских городах, начиная с XVI столетия, возникает подобное же развитие. Если идеалом разбогатевшего буржуа становился рыцарь, то люди среднего достатка стремились к спокойной жизни рантье, если возможно, то в вилле: "una vita temperata", "uno stato pacifico"61 восхвалялись как истинные ценности. Это тон, на который, например, настроены все те многочисленные сочинения по сельскому хозяйству, с некоторыми выдержками (182) из которых мы уже ознакомились.
[106]

2. Пиренейский полуостров

В некоторых городах Пиренейского полуострова капитализм также представляется рано расцветшим. То, что нас известно из средних веков о Барселоне, ее торговом и морском праве (а известно очень немногое), позволяет вывести заключение, что здесь по крайней мере уже в XIV столетии имело место сильное проникновение в деловой мир капиталистического духа. Наше внимание обращается затем снова к событиям в Португалии и Испании, когда в XV столетии учащаются путешествия с целью открытий, приводящие в конце концов к обоим великим географическим открытиям к конце XV столетия. Нет сомнения, что тогда широкие круги населения в приморских городах Пиренейского полуострова одушевляла ненасытная жажда золота, но также и смелый предпринимательский дух, и оба эти фактора в течение XVI столетия в завоевательных походах в Америку и в колонизации новой части света достигают большой силы и созидательной способности. Но этими завоевательными походами и колонизационными предприятиями капиталистический дух испанцев и португальцев отнюдь не исчерпывался: мы видим, что лиссабонские купцы ведут торговлю со вновь открытыми и приближенными областями Запада и Востока - торговлю, которая по объему, во всяком случае, далеко превосходила итальянскую; мы видим, что севильцы нагружают привозящие серебро корабли в обратный путь товарами. Мы встречаем, однако, в XVI столетии в различных местах широко распространенную промышленность, которая позволяет сделает заключение о достаточно значительном развитии капиталистического духа. В Севилье стучало 16 000 ткацких станков, которые давали работу 130 000 людей (183); Толедо перерабатывал 430 000 фунтов шелка, причем 38 484 человека находили себе занятие; значительные шелковые и шерстяные мануфактуры мы находим в Сеговии (184) и т.д.
А потом в XVII столетии наступает полное оцепенение, о котором так часто рассказывалось. Предпринимательский дух ослабевает, деловые интересы угасают: дух нации отчуждается от всего хозяйственного и обращается к церковным и придворным или рыцарским делам. Как на земледелии, так и на торговле тяготело теперь пятно занятия, не подобающего человеку хорошего рода. Это было то, что казалось иностранному наблюдателю - итальянцу, нидерландцу, французу, англичанину - таким непонятным, что они обозначили это испанской ленью. "У всех, - говорит Гвиччиардини, - в голове дворянское самомнение. В 1523 г. кортесы принесли просьбу королю, чтобы каждый испанец мог носить шпагу; два года спустя они произносят великое слово, что гийосдальго лучшей природы, чем плательщики податей" (185). Гийосдальго рассматривались как истинное зерно нации: государственные должности предоставлялись им; города были недовольны, если кто-нибудь, занимавшийся промыслами, делался у них коррегидором; кортесы Арагоны не потерпели бы в своей среде никого, кто когда-нибудь занимался куплей-продажей; коротко говоря, благоволение общественного мнения было обращено на сословие гийосдальго. Каждый желал вести свою жизнь, как они, в
[107]
высокой чести и без тягостного труда. Бесчисленное множество людей предъявляли справедливые и вымышленные притязания на привилегии гидальквии; об этом шло столько споров, что в каждом суде всегда для них была предоставлена суббота; она использовалась целиком, и все же ее часто нехватало. Естественно, что впоследствии образовалось вообще известное отвращение против ремесла и торгового занятия, против промышленности и трудолюбия. (Ранке, у которого я заимствую эти строки (186), продолжает затем, что нас, однако, уже совершенно не касается: "Разве это уже так безусловно прекрасно и похвально - посвятить свои дни занятиям, которые, будучи сами по себе незначительными, все же заставляют посвящать всю жизнь на то, чтобы наживать деньги от других? Лишь бы только вообще заниматься благородным и хорошим делом!") "С материальными интересами дело обстоит так же, как и с другими людскими делами. Что не пустит живых корней в духе нации, не может достичь истинного расцвета. Испанцы жили и творили в идее католического культа и иерархического мировоззрения; использовать его как можно шире они считали своим призванием; их гордость состояла в том, чтобы удержать то положении, которое делало их к тому способными; впрочем, они стремились наслаждаться жизнью в веселом времяпрепровождении, без тягот. К трудолюбию и наживе путем прилежного труда они не питали никакой склонности" (187).
Доказательства совершенно чуждого капиталистическому духу стиля их жизни я приводил уже раньше: см. выше с. 107. И в колониях, где поселились испанцы и португальцы, стал скоро господствовать тот же дух (188).

З.Франция

Франция во все времена была богата крупными и гениальными предпринимателями преимущественно спекулятивного духа: быстрыми, всеобъемлющими в своих планах, решительно действующими, полными фантазии, немного хвастливыми, преисполненными увлечения и подъема, что достаточно часто ставит их в опасность потерпеть крушение или даже кончить тюрьмою, если они раньше еще не ослабли или не были сломлены физически. Таким типом был Жак Кёр, живший в XV столетии, - тот человек, который силой своей гениальной личности на короткое время привел в состояние блестящего расцвета французскую крупную торговлю. Он владеет семью галерами, дает работу 300 факторам и поддерживает сношения со всеми большими приморскими городами мира. "Милость, которою он пользовался у короля (он был казначеем Карла VII), приносила пользу его коммерческим предприятиям в такой мере, что никакой другой французский купец не мог с ним конкурировать. Более того, контора этого одного человека представляла собою мировую торговую силу, которая соперничала с венецианцами, генуэзцами и каталонцами". Суммы, которые он собирал в этой торговле, а также и путем некоторых не совсем безукоризненных финансовых операций, он употреблял на то, чтобы сделать весь двор своим "должником" и тем
[108]

самым, в конце концов, своим врагом, Конец его известен: обвиненный в государственной измене, в подделке монеты и т.д., он арестован, лишается своего имущества и подвергается изгнанию.
Вполне родственное явление представляет в эпоху Людовика XIV великий Фукэ.
и эти авантюристы-спекулянты весьма крупного калибра, рядом с которыми многочисленные мелкие ведут свое дело в подобном же духе, остались до наших дней - до Лессепсов и Бонкуров, Рошфоров, Эмберов и Депердюссенов - особенностью Франции! Саккары!
Немножко жестоко, но в основе метко охарактеризовал этот несколько "ветреный" характер предпринимательства своих соотечественников уже Монтень, сказав о них однажды: "Я боюсь, что глаза наши больше нашего желудка; и у нас (при завладении новой страной) больше любопытства, чем постоянства: мы обнимаем все, но в наших руках ничего не остается, кроме ветра" (189).
Здесь нет противоречия, если мы в то же время во Франции со времени Кольбера до сегодняшнего дня слышим трогательные жалобы о "недостатке предпринимательского духа" у французского коммерсанта. Эти жалобы, очевидно, относятся, к большой массе средних купцов и промышленников и к "солидным", хотя и обладающим более далекой перспективой предприятиям. "У наших купцов, - жалуется Кольбер, - нет никакой инициативы, чтобы браться за вещи, которые им не знакомы" (190). Какой труд затрачивал этот в самом истинном смысле "предприимчивый" государственный человек, чтобы преодолеть косность своих соотечественников, когда дело шло, например, об основании заморской компании, как "Compagnie des Indes Orientates"! Тут устраиваются заседания за заседаниями (с 21 по 26 мая 1664 г. - три), в которых богатых и влиятельных купцов и промышленников обрабатывают, чтобы они решились подписаться на акции (191) (то же и ныне, когда "Научная академия" или "Восточное общество" должны быть основаны на добровольные взносы богатых людей).
Прочтите книги Сайу, Блонделя и других основательных знатоков французской хозяйственной жизни, и вы увидите, что они настроены на тот же тон, что и заявления Кольбера.
Косным, даже ленивым слыл французский коммерсант - прежнего времени. "Патриотический купец", с которым мы уже частенько встречались на нашем пути (192), жалуется в середине XVIII столетия на то, что во французских предприятиях так мало работают; он бы хотел, чтобы его сын работал "день и ночь", "вместо двух (!) часов в день, как это обычно во Франции". Впрочем, книга сама служит доказательством, что дух Франклина во Франции того времени далеко не у всех купцов пустил корни: она полна романических идей, полна увлечения, полна рыцарских склонностей - несмотря на ее тоску по американскому укладу жизни.
Этому слабо развитому капиталистическому духу соответствуют (и соответствовали: дух французской нации в этом отношении в течение последних столетий остался поразительно неизменным) положительные идеалы французского народа. Тут мы встречаем (по крайней мере еще в
[109]

XVIII столетии), с одной стороны, сильно выраженные сеньориальные склонности. Мы снова читаем, как наш свидетель, патриотический купец, горько жалуется на эту роковую склонность своих соотечественников к расточительной жизни; на то, что они, вместо того чтобы вложить свое богатство в капиталистические предприятия, употребляют его на ненужные расходы для роскоши - и это причина, почему во Франции за ссужаемый капитал в торговле и промышленности приходится платить 5-6%, тогда как в Голландии и Англии его можно получить за 2,5-3%. Он полагает, что ссуды деловому миру за 3% гораздо выгоднее и разумнее, чем "покупка этих прекрасных на вид имений, которые не приносят ничего" (193).
С другой стороны, красной нитью проходит через всю французскую хозяйственную историю задержка развития капитализма вследствие другой особенности или, как говорят враждебно настроенные к капитализму судьи, дурной привычки французского народа - его предпочтения обеспеченного (и уважаемого) положения чиновника. Эта "язва погони за должностями" ("la plaie du fonctionnarisme"), как ее называет один рассудительный историограф французской торговли (194), французское чиновничье безумие ("la folie frangaise des offices"), как определяет другой, не менее богатый показаниями автор (195), с которым соединено презрение к промышленным и коммерческим профессиями ("ie dedain des carrieres industrielles et commerciales"), начинается с XVI столетия и не исчезла еще и сегодня. Она показывает незначительную силу, которую имел во Франции капиталистический дух с давних пор: кто только мог, удалялся от деловой жизни или избегал в нее вступать и употреблял свое имущество, чтобы купить себе должность (что вплоть до XVIII столетия было повсюду возможно). История Франции - доказательство распространения этого обычная на все свои населения.
В тесной связи с такого рода склонностями стоит - что можно с одинаковым правом рассматривать как причину и как следствие - то слабое уважение, с которым во Франции относились к торговле и промышленности, можно уверенно сказать, до июльской монархии. Я не имею при этом в виду ни того, что богатые стремились к дворянству, ни того, что дворянство до конца XVIII столетия рассматривалось также и как социально привилегированное сословие, ни даже законодательного предписания, которым купеческое состояние лишалось прав дворянства ("deroger") (такое представление было обычным и в Англии и, в сущности, ведь еще не совсем исчезло и ныне). Нет, я разумею ту оскорбительно низкую оценку торговой и коммерческой деятельности, те оскорбительно пренебрежительные отзывы о ее социальной ценности, которые мы в такой ярко выраженной форме вплоть до XVIII столетия встречаем (кроме Испании), пожалуй, только во Франции.
Если хороший знаток характеризует настроение верхних общественных слоев Франции в XVI столетии словами: "Если есть на свете презрение, то оно относится к купцу" ("s'il a mepris au monde, il est sur ie mar-chand" (196), то это уже не было бы применимо относительно Англии того времени (в то время как для Германии, как мы еще увидим, это могло бы
[110]

иметь применение); заявление же, подобное заявлению Монтескье (и оно не является единичным), в середине XVIII столетия было бы немыслимо даже в Германии того времени: "Все погибнет, если выгодная профессия финансиста обещает стать еще и уважаемой профессией. Тогда отвращение охватит все другие сословия, честь потеряет все свое значение, медленные и естественные способы выдвинуться не будут применимы и правительство будет потрясено в своих коренных основах" (197).



4. Германия

Что в Германии капиталистических дух начал развиваться и распространяться в эпоху Фуггеров (а может быть, кое-где уже и раньше), это мы не можем подвергнуть сомнению. Главным образом мы наблюдаем здесь отважное предпринимательство, которое наряду с осторожной купеческой торговлей и "закладничеством" составляет характерную черту того времени.
Но я хотел бы предостеречь от переоценки, хотел бы совершенно прогнать представление, будто капиталистический дух в Германии даже в XVI столетии достиг такой высокой степени и широты развития, которая бы допускала хотя бы отдаленнейшее сравнение со степенью развития капитализма, например, в итальянских городах уже в XIV столетии.
То, в чем мы должны отдать себе отчет, чтобы правильно судить о состоянии капиталистического духа в Германии, скажем, в XVI столетии (когда, по общему признанию, его развитие достигло зенита), - это главным образом следующее.
1. Всегда могли существовать совершенно единичные случаи, в которых проявлялась капиталистическая природа. "Общественное мнение", интеллигенция, передовые умы в своих суждениях согласно и притом категорически отвергают всякое проявление нового духа. То, как Лютер отзывается о "фуггерстве"62, доказывает это так же, как и заявления таких людей, как Ульрих фон Гуттен и Эразм Роттердамский (198). Но эти воззрения вовсе не ограничиваются кругом дворянства и ученых. Они были вполне народными. Себастьян Франк перевел сочинение Эразма (199), и перевод имел большой успех. Трактар Цицерона "Об обязанностях", в котором он делает известные заявления о низкой ценности "торговли" (в "мысле барышничества), стал в этом столетии родом настольной книги благодаря огромному распространению многочисленных его переводов (200). Все это позволяет заключить о том, что капиталистическое мышление и оценка оставались еще только на поверхности немецкой народной души.
2. Но могут полагать, что та резкая критика, которой современники подвергают капитализм, есть как раз доказательство того, что он быстро достиг сильного расцвета. Это до известной степени правильно. И если обращать внимание только на размеры предприятий, высоту цен, силу многополистических тенденций, то степень развития капитализма в Германии в то время была сравнительно высокая. Но следует помнить, что капиталистический дух имеет еще многие другие составные части и они-
[111]

то в то время у нас достигли только скудного расцвета. Я имею в виду все то, что мы назвали отчетностью. Как слабо она была развита в Германии в XVI столетии, этому я уже привел несколько свидетельств. Я на-понимаю о деловых книгах, как у Отто Руланда (XV столетие), о деловых отчетах, как у Лукаса Рема (XVI столетие), которые все не выдерживают никакого сравнения с подобными же памятниками итальянского духа XIV и XV столетий. Отчетность не пропадает. Однако как слабо она была развита в Германии еще в XVIII столетии в сравнении с вошедшими в обычай приемами английской и голландской деловой жизни, я уже указывал.
3. Во всяком случае, этот "пышный расцвет" капиталистического духа в XVI столетии (если уж говорить о таковом) был кратковременным. Еще в течение XVI столетия в Германии начинается тот процесс феодализации, с которым мы уже ознакомились в Италии, и совершенно всасывает важнейшие семьи предпринимателей. Новые же поколения буржуа имеются в течение следующих двух столетий только в очень ограниченном количестве, и их имущества имеют очень скромные размеры. Только в XVIII столетии начинается более оживленная промышленная и коммерческая жизнь, которая потом снова еще раз ослабевает к началу XIX столетия. Можно без преувеличения сказать, что настоящий новый расцвет капиталистического духа в Германии начинается только с 1850 г.
Что в настоящее время Германия борется с Соединенными Штатами за венец высшего совершенства капиталистического духа, это никем не оспариваемый факт. Если хотеть поэтому познать своеобразие современного предпринимательства в Германии, то нужно только прочесть то описание, которое в 13-й главе я даю о сущности современного экономического человека вообще: немецкий предприниматель представляет собою ныне (наряду или, скажем, вслед за американцем) самый чистый тип этой человеческой разновидности. Что его, быть может, отличает от других также современных типов (201), это:
а) его приспособляемость: наше превосходство на мировом рынке покоится в последнем счете на этой способности удовлетворять особенностям покупателей, как это бесчисленное количество раз быть установлено рассудительными наблюдателями; оно покоится также и на верной оценке специальных условий и на приспособлении к ним, когда дело идет, например, об устройстве фабрики за границей;
б) его крупный организационный талант, выражающийся в наших крупных судоходных предприятиях, крупных банках, электрических обществах, подобных которым не создает никакая другая нация, даже и американцы;
в) его отношение к науке. И это также ныне общепризнанный факт, что наши крупные отрасли промышленности - именно электрическая и химическая промышленность - обязаны своей победоносностью прежде всего полной самопожертвования заботливости о научном обосновании и проникновении в сущность производственных процессов.
В настоящий момент должно решиться отношение немецкого предпринимательства к другому комплексу наук: к наукам о хозяйстве. Дело
[112]

имеет почти такой вид, как будто и здесь особенностью капиталистического предпринимателя в Германии станет понимание того, что существенной составной частью успешной предпринимательской деятельности является пропитывание своего производства научным духом. Во всяком случае, можно с уверенностью сказать, что уже ныне метод ведения дел, т.е. отчетность как предмет изучения, достиг высшего развития в немецких школах предпринимателей.

5.Голландия

Быть может, Соединенные Провинции являются тем местом, где капиталистический дух впервые достиг полного расцвета, где он нашел равномерное по всем направлениям и до тех пор невиданное развитие и где он опять-таки впервые овладел целым народом. В XVII столетии Голландия, бесспорно, вполне образцовая страна капитализма; ей завидуют все другие нации, которые в стремлении к соревнованию с Голландией сами осуществляют величайшие напряжения; она высшая школа всех коммерческих искусств, рассадник мещанских добродетелей. Мореходный воинственный народ, но не имеющий также соперников и во всех хитростях и уловках торгашества, иногда трясущийся в дикой спекулятивной горячке (как мы сами могли установить) и затем становящийся центром международного биржевого оборота. Достаточно напомнить все эти известные факты.
Чтобы доставить читателю особенное удовольствие, я приведу здесь краткое и все же вполне исчерпывающее описание состояния делового расцвета, которого Голландия достигла в XVII в., у Ранке:
"Теперь Голландия извлекала свою пользу из продуктов всего мира. Она выступала вначале посредником между потребностями восточных и западных стран на соседних морях. Дерево и хлеб, которые давали одни, соль и вино, которые давали другие, она меняла одно на другое. Она посылала свои суда на ловлю сельдей во все северные воды: оттуда она везла их ко всем устьям текущих из южных стран рек, от Вислы и до Сены. Вверх по Рейну, Маасу и Шельде она доставляла их сама. Голландцы плавали до Кипра за шерстью, до Неаполя за шелком; теперь берега древних финикийцев должны были платить дань такому отдаленному германскому народу, до земли которого они сами вряд ли когда-либо доходили. Голландцы накопили теперь крупнейшие запасы различных предметов торговли. В их амбарах Контарини в 1610 г. нашел 100 000 мешков хорошей пшеницы и столько же ржи; а Рэли уверяет, что у них всегда было запасено 700 000 квартеров хлеба, так что они могли приходить на помощь и своим соседям в случае настоятельной нужды, конечно, не без эольшой выгоды - год неурожая равнялся для них семи хорошим. И они отнюдь не ограничивались тем, чтобы вновь вывезти ввезенный продукт, даже к чужому труду они охотно что-нибудь добавляли. Они ввозили около 80 000 штук сукна из Англии, но неокрашенного; они только приготовляли его к обычному употреблению и получали потом от продажи большую выгоду.
[113]

Если они, таким образом, держали уже в руках крупную долю европейской торговли, то все же самая блестящая выгода и истинная слава их мореходства была связана с Ост-Индией. Из всех враждебных действий, которые они выполнили против Испании, индийское предприятие было тем, которое наиболее испугало короля и нацию, явилось наиболее жестоким уларом, а деятельности самих голландцев придало самый мощный размах. Контарини восхищается порядком, в котором они около 1610 г. ежегодно посылали туда от десяти до четырнадцати кораблей; он определяет капитал общества в б 600 000 гульденов. Это грандиозное, объемлющее мир движение повело их потом дальше; они плавали и в неизвестные страны. Их старания найти северный пролив, путешествия их "Heemskerke" окончательно затмили морскую славу других наций.
Тогда все гавани, бухты, заливы Голландии были полны кораблями; все каналы внутри страны покрыты судами. Существовала характерная поговорка, что так столько же народа живет на воде, сколько на земле. Насчитывали 200 самых крупных, 3000 средних судов, имевших свою главную стоянку у Амстердама. К самому городу примыкал густой, темный лес их мачт.
Амстердам при таких условиях необыкновенно вырос. За 30 лет он был дважды значительно расширен. Расказывают, что в 1601 г. там было выстроено 600 новых домов. За квадратный фут земли давали 1 скудо, рассказывает Контарини. Он насчитывает в 1610 г. 50 000 жителей.
Тогда процветали промыслы; работы выполнялись превосходно. Богатые оставались умеренными и бережливыми, и многие, продававшие тончайщее сукно, сами одевались в грубое; бедные имели свое пропитание; праздность наказывалась. Тогда стало обычным делом отправляться в путешествие в Индию; научились плавать со всяким ветром. Каждый дом сделался школой судоходства; не было ни одного без морской карты. Могли ли они уступить врагу, они, столь всецело покарившие моря? Голландские корабли пользовались славой, что они скорее сжигают себя, чем сдаются".
В виде дополнения к этому замечательному описанию я добавлю только, что Голландия слыла в то время образцовой страной, в особенности также благодаря культивированию мещанских добродетелей и развитию отчетности, - факт, в обоснование справедливости которого я привел уже ряд показательных свидетельств.
И что сталось с этим развитым капиталистическим духом? Отдельные составные части его - именно упомянутые в конце - остались; другие зачахли или совершенно исчезли. Уже в течение XVII столетия уменьшается воинственный дух, который в прежние времена придавал характерную черту всем морским предприятиям; в XVIII столетии затем все более и более съеживается и предпринимательский дух: буржуа, правда, не "феодализируется", как в других странах, но - как бы это можно было охарактеризовать - он подвергается ожирению. Он живет на свою ренту, которую ему доставляют, хотя он и сидит сложа руки, либо колонии, либо ссуженные им деньги. Голландия становится, как известно, в XVIII столетии денежным заимодавцем всей Европы. Интерес к капиталисти-
[114]

ческим предприятиям какого бы то ни было рода уменьшается все более. "Голланды перестали быть купцами; они сделались комиссионерами; и из комиссионеров они, в конце концов, сделались заимодавцами" (Луцак). Кредит мог быть государственным и вексельным акцептным кредитом, это было безразлично: предпринимательский дух был, во всяком случае, сломлен, когда это предоставление кредита сделалось главным занятием буржуа.

6. Великобритания

Совершенно различную эволюцию проделал капиталистический дух в каждой из трех частей Соединенного Королевства: в Ирландии, Шотландии и Англии.
Ирландия почти исключается из ряда стран с капиталистической культурой. Никакая другая страна не была доныне так мало затронута дыханием капиталистического духа, как Ирландия. Поэтому ее судьба нас в этой связи далее не интересует.
В Англией мы уже часто встречались в течение этого исследования: мы видели, как в XVI столетии прорывается сильный предпринимательский дух, порожденный страстью к приключениям и стремлением к завоеваниям, и как бы основывает героическую эпоху капитализма в стране. Мы видели землевладельца в процессе превращения его в капиталистического предпринимателя. Мы пережили бурный период спекулятивного грюндерства всякого рода предприятий в конце XVII и начале XVIII в. Мы узнали, как к концу XVIII столетия развились до пышного расцвета мещанские добродетели и отчетность, что они сделались образцовыми для остальных стран, таких, как Германия и Франция. И мы знаем, что современный индустриализм имеет свою колыбель в Англии - с конца XVII столетия, а в особенности с объединения обоих королевств со стороны развития, проделанного капиталистическим духом в соседней стране -Шотландии.
Ни в одной стране мира не происходит его зарождение таким странным образом, как в Шотландии. Ничто не может более изумить того, кто занимается вопросами возникновения капитализма, как тот совершенно внезапный способ, каким, буквально точно взрывом, начинается расцвет капиталистического духа в этой стране и вдруг непосредственно вполне распускается, как цветок Victoria regia за ночь, одним ударом.
До XVII столетия шотландцы, как мы видели в другом месте, вели довольно жалкую торговлю с соседними странами почти без собственного судоходства. Капитализмом они оставались мало затронуты. В течение XVII столетия в этом состоянии хозяйственной жизни немногое изменилось. Напротив, они пережили необычно сильный религиозный подъем вслед за реформацией. И тут, к концу XVII в., происходит этот внезапный порыв неукротимого стремления к наживе и предпринимательского духа. Это нам подтверждают слишком много достоверных свидетелей, чтобы мы могли сомневаться в самих фактах. Вот некоторые из свидетельств (202).
[115]

"Вскоре после революции пламенные чувства (the ardent feelings) шотландского народа отклонились из своей прежней колеи религиозных распрей и воинственных интересов в направлении коммерческих предприятий", - пишет Бёртон. Под 1699 г. Бёрнетт отмечает в "Истории моего собственного времени": "Люди высокого и низкого состояния были тогда в Шотландии одушевлены желанием вести дела" (desirous of getting into trade). В 1698 г. Флепер оф Сальтун пишет: "Никем не принужденные, а напротив, вследствие непредвиденной и неожиданной перемены национального духа (be an unforessen and unexpected change of the genius of this nation), все их мысли и склонности, как будто бы они были объединены и руководимы высшей силой, направились на дела". Пуританское духовенство было в ужасе. Пасторы стояли беспомощно на берегу, как курица-наседка, смотрящая, как уплывают утята. В 1709 г. пастор Роберт Уор-доу выражает в своих письмах воззрение, что "грех нашей слишком большой приверженности к хозяйственным делам (our too great fondness for trade), идущей так далеко, что она заставляет нас пренебрегать наиболее ценными интересами, будет нам предъявлен на Страшном Суде". Когда в том же году каперы захватывают несколько кораблей у глазговцев, он хочет, чтобы в этом усмотрели волю божью: "Я уверен, что господь наш с неудовольствием смотрит на нашу торговлю, с тех пор как она заняла место религии" (the Lord is remarkably frowning upon our trade... since it was put in the room of religion).
Что это был за дух, который тут внезапно прорвался, это мы уже выяснили в другом месте. Что он сильно способствовал высшему расцвету капитализма, который Англия и Шотландия переживают с середины XVIII в., совершенно несомненно.
Каков же был дальнейший ход развития капиталистического духа в этих странах? Каким представляется нам его образ в настоящее время, если мы сравним его с той картиной, которую являют другие страны, как, например, Германия?
Здесь свидетельства всех знающих и способных судить людей сходятся в том, что Англия ныне вступила в состояние "капиталистического расслабления" (203). Оно выражается именно в следующих чертах:
1. Рациональное ведение хозяйства перестало быть абсолютным и обязательным. Английский предприниматель не проделал того прогресса, который мы наблюдаем у немецкого: он не взял на службу себе техническую науку. Он отстал в технической области; применение новейших методов часто объявляется в Англии невозможным; при поставке сырого материала он опускает испытание в лаборатории и вполне полагается на имя фирмы-поставщика; он гордится своими устарелыми моделями машин, вместо того, чтобы бросить их на свалку старой железной рухляди.
Об аналогичной иррациональности или традиционализме в области торговли сообщает Синяя Книга от июля 1897 г.: "Немцы доставляют свои товары покупателю, в то время как британский купец ждет, чтобы покупатель пришел к нему". Британские агенты и коммивояжеры живут на слишком широкую ногу. Англичанин часто делает упаковку слишком
[116]

тяжелой и солидной, а иностранец, напротив, легкой и удобной. Англичанин пренебрегает не зависящим от качества "finish'em"63 в особенности у более дешевых товаров и более низких сортов. Он требует платежей и не считается с нуждой в кредите своих заморских клиентов. Он пренебрегает рекламой. Английские товары часто слишком хороши и слишком дороги. Англичанин навызает свой вкус рынку; он часто поставляет либо так, как он это считает нужным, либо совсем не поставляет.
Наблюдается также в известной степени окостенение банковского дела.
2. Предпринимательский дух, интерес к делу, охота к работе уменьшаются. Старый идеал business исчезает и уступает место совершенно новой жизненной ориентации. Удовольствие от роскоши, от сеньориального образа жизни, главным образом от спорта, распространяется все больше и больше и парализует хозяйственную энергию.
"В кругах of the M.I.R.C. (Membres of the idle, rich class) немецкий книжный червь играет такую же жалкую роль, как могущий в лучшем случае быть использованным в качестве тестя американский король долларов: как бы различны они оба ни были в иных отношениях, они принадлежат к глупцам, которые работают. Этими когда-то феодальными воззрениями ныне заражен буржуазный верхний слой английского народа".
"Характерно, что излюбленные отрасли национального спорта носят сильно плутократический покрой. Они предполагают существование рода аристократов, который живет от работы негров, китайцев и индусов, на проценты и земельную ренту со всех стран мира и который расценивает землю своей родины только как предмет роскоши" (204).
7. Соединенные Штаты Америки

О них мне приходится меньше всего сказать (в этом месте), хотя они имеют крупнейшее значение . для расцвета капиталистического духа. Это немногое заключается в следующем.
1. Элементы капиталистического духа были свойственны американской народной душе с тех пор, как основаны колонии, и тогда еще, когда этому духу не соответствовало никакого "тела", т.е. никакого капиталистического хозяйственного устройства.
2. В Соединенных Штатах превращение раннекапиталистического в высококапиталистический дух совершается раньше всего и основательнее всего. Многочисленные свидетельства подтверждают нам (205), дто идеи современного американизма уже в начале XIX столетия пустили корни в головах и начали определять собою жизненный стиль. В чем заключается особенность этого высококапиталистического духа, который впервые расцветает в Америке, чтобы стать затем всеобщим духом нашей эпохи, я пытаюсь изобразить в 13-й главе.
3. Все последствия, которые заложены в капиталистическом духе, достигли ныне своего высшего развития в Соединенных Штатах. Здесь его сила пока еще не сломлена. Здесь пока все еще буря и натиск.

стр. 1
(всего 3)

СОДЕРЖАНИЕ

>>