<<

стр. 35
(всего 41)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

ловкостью играли за двумя стенами на
балалайке, и звуки хитрой вариации
"Светит месяц" смешивались в голове
Филиппа Филипповича со словами
заметки в ненавистную кашу. Дочитав,
он сухо плюнул через плечо и
машинально запел сквозь зубы:

- Све-е-етит месяц... светит месяц...
светит месяц... Тьфу, прицепилась, вот
окаянная мелодия!

Он позвонил. 3инино лицо просунулось
между полотнищами портьеры.

- Скажи ему, что пять часов, чтобы прекратил. И позови его сюда, пожалуйста.

Филипп Филиппович сидел у стола в кресле. Между пальцами левой руки торчал
коричневый окурок сигары. У портьеры, прислонившись к притолоке, стоял, заложив
ногу за ногу, человек маленького роста и несимпатичной наружности. Волосы у него
на голове росли жесткие, как бы кустами на выкорчеванном поле, а на лице луговой
небритый пух. Лоб поражал своею малой вышиной. Почти непосредственно над
черными кисточками раскиданных бровей начиналась густая головная щетка.

Пиджак, прорванный под левой мышкой, был усеян соломой, полосатые брючки на
правой коленке продраны, а на левой выпачканы лиловой краской. На шее у
человека был повязан ядовито-небесного цвета галстух с фальшивой рубиновой
булавкой. Цвет этого галстуха был настолько бросок, что время от времени,
закрывая утомленные глаза, Филипп Филиппович в полной тьме то на потолке, то на
стене видел пылающий факел с голубым венцом. Открывая их, слеп вновь, так как с
полу, разбрызгивая веера света, швырялись в глаза лаковые штиблеты с белыми
гетрами.

"Как в калошах", - с неприятным чувством подумал Филипп Филиппович, вздохнул,
засопел и стал возиться с заглохшей сигарой. Человек у двери мутноватыми
глазами поглядывал на профессора и курил папиросу, посыпая манишку пеплом.

Часы на стене, рядом с деревянным рябчиком, прозвенели пять. Внутри них что-то
стонало, когда вступил в беседу Филипп Филиппович.

- Я, кажется, два раза уже просил не спать на полатях в кухне, тем более днем?

Человек кашлянул сипло, точно подавился косточкою, и ответил:

- Воздух в кухне приятнее.

Голос у него был необыкновенный, глуховатый и в то же время гулкий, как в
маленькой бочонок.

Филипп Филиппович покачал головой и спросил:

- Откуда взялась эта гадость? Я говорю о галстухе.

Человечек, глазами следуя пальцу, скосил их через оттопыренную губу, и любовно
поглядел на галстух.

- Что ж... "гадость", - заговорил он, - шикарный галстух. Дарья Петровна подарила.

- Дарья Петровна вам мерзость подарила. Вроде этих ботинок. Что это за сияющая
чепуха? Откуда? Я что просил? Ку-пить при-лич-ные бо-тинки, а это что? Неужели
доктор Борменталь такие выбрал?

- Я ему велел, чтоб лаковые. Что я, хуже людей? Пойдите на Кузнецкий - все в
лаковых.

Филипп Филиппович повертел головой и заговорил веско:

- Спанье на полатях прекращается. Понятно? Что это за нахальство? Ведь вы
мешаете! Там женщины.

Лицо человека потемнело, и губы оттопырились.

- Ну, уж и женщины. Подумаешь. Барыни какие. Обыкновенная прислуга, а форсу,
как у комиссарши. Это все 3инка ябедничает!

Филипп Филиппович глянул строго:

- Не сметь называть 3ину 3инкой. Понятно-с?

Молчание.

- Понятно ли, я вас спрашиваю?

- Понятно.

- Убрать эту пакость с шеи. Вы... ты... вы
посмотрите на себя в зеркало - на что
вы похожи. Балаган какой-то. Окурки на
пол не бросать, в сотый раз прошу.
Чтобы я более не слышал ни одного
ругательного слова в квартире. Не
плевать. Вон плевательница. С
писсуаром обращаться аккуратно. С
3иной всякие разговоры прекратить. Она
жалуется, что вы в темноте ее
подкарауливаете? Смотрите! Кто
ответил пациенту "пес его знает"? Что
вы, в самом деле, в кабаке, что ли?

- Что-то вы меня, папаша, больно утесняете, - вдруг плаксиво выговорил человек.

Филипп Филиппович покраснел, очки сверкнули.

- Кто это тут вам "папаша"? Что это за фамильярности! Чтобы я больше не слыхал
этого слова! Называть меня по имени и отчеству!

Дерзкое выражение загорелось в человечке.

- Да что вы все... То не плевать. То не кури. Туда не ходи... Что ж это на самом деле.
Чисто как в трамвае. Что вы мне жить не даете?! И насчет "папаши" - это вы
напрасно. Разве я вас просил мне операцию делать? - человек возмущенно лаял. -
Хорошенькое дело! Ухватили животную, исполосовали ножиком голову, а теперь
гнушаются. Я, может, своего разрешения на операцию не давал. А равно (человечек
завел глаза к потолку, как бы вспоминая некую формулу), а равно и мои родные. Я
иск, может, имею права предъявить!

Глаза Филиппа Филипповича сделались совершенно круглыми, сигара вывалилась
из рук. "Ну, тип", - пролетело у него в голове.

- Как-с, - прищуриваясь, спросил он, - вы изволите быть недовольным, что вас
превратили в человека? Вы, может быть, предпочитаете снова бегать по помойкам?
Мерзнуть в подворотнях? Ну, если бы я знал!..

- Да что вы все попрекаете - помойка, помойка. Я свой кусок хлеба добывал. А
ежели бы я у вас помер под ножиком? Вы что на это выразите, товарищ?

- Филипп Филиппович! - раздраженно воскликнул Филипп Филиппович. - Я вам не
товарищ! Это чудовищно! "Кошмар, кошмар", - подумалось ему.

- Уж, конечно, как же, - иронически заговорил человек и победоносно отставил ногу,
- мы понимаем-с. Какие уж мы вам товарищи! Где уж! Мы в университетах не
обучались, в квартирах по пятнадцать комнат с ванными не жили. Только теперь
пора бы это оставить. В настоящее время каждый имеет свое право...

Филипп Филиппович, бледнея, слушал рассуждения человека. Тот прервал речь и
демонстративно направился к пепельнице с изжеванной папиросой в руке. Походка
у него была развалистая. Он долго мял окурок в раковине с выражением, ясно
говорящим: "На! На!" 3атушив папиросу, он на ходу вдруг лязгнул зубами и сунул
нос под мышку.

- Пальцами блох ловить! Пальцами! - яростно крикнул Филипп Филиппович. - И я не
понимаю, откуда вы их берете?

- Да что ж, развожу я их, что ли? - обиделся человек. - Видно, блоха меня любит, -
тут он пальцами пошарил в подкладке под рукавом и выпустил в воздух клок рыжей
легкой ваты.

Филипп Филиппович обратил взор к гирляндам на потолке и забарабанил пальцами
по столу. Человек, казнив блоху, отошел и сел на стул. Руки он при этом, опустив
кисти, развесил вдоль лацканов пиджачка. Глаза его скосились к шашкам паркета.
Он созерцал свои башмаки, и это доставляло ему большое удовольствие. Филипп
Филиппович посмотрел туда, где сияли резкие блики на тупых носках, глаза
прижмурил и заговорил:

- Какое дело еще вы мне хотели сообщить?

- Да что ж дело! Дело простое. Документ, Филипп Филиппович, мне надо.

Филипп Филипповича несколько передернуло.

- Хм... Черт! Документ! Действительно... Кхм... Да, может быть, без этого как-нибудь
можно? - голос его звучал неуверенно и тоскливо.

- Помилуйте, - уверенно ответил человек, - как же так без документа? Это уж
извиняюсь. Сами знаете, человеку без документа строго воспрещается
существовать. Во-первых, домком!

- При чем тут этот домком!

- Как это при чем? Встречают,
спрашивают, - когда ж ты, говорят,
многоуважаемый, пропишешься?

- Ах ты, господи, - уныло воскликнул
Филипп Филиппович, - "встречаются,
спрашивают"... Воображаю, что вы им
говорите. Ведь я же вам запрещал
шляться по лестницам.

- Что я, каторжный? - удивился человек,
и сознание его правоты загорелось у него даже в рубине. - Как это так "шляться"?
Довольно обидны ваши слова. Я хожу, как все люди.

Филипп Филиппович умолк, глаза его ушли в сторону. "Надо все-таки сдерживать
себя", - подумал он. Подойдя к буфету, он одним духом выпил стакан воды.

- Отлично-с, - поспокойнее заговорил он, - дело не в словах. Итак, что говорит этот
ваш прелестный домком?

- Что ж ему говорить? Да вы напрасно его прелестным ругаете. Он интересы
защищает.

- Чьи интересы, позвольте осведомиться?

- Известно чьи. Трудового элемента.

Филипп Филиппович выкатил глаза.

- Почему вы - труженик?

- Да уж известно, не нэпман.

- Ну, ладно. Итак, что же ему нужно в защитах вашего трудового интереса?

- Известно что: прописать меня. Они говорят, где ж это видано, чтоб человек
проживал непрописанным в Москве. Это раз. А самое главное - это учетная
карточка. Я дезертиром быть не желаю. Опять же - союз, биржа...

- Позвольте узнать, по чему я вас пропишу? По этой скатерти или по своему
паспорту? Ведь нужно все-таки считаться с положением! Не забывайте, что вы... э...
гм... вы ведь, так сказать, неожиданно появившееся существо, лабораторное. -
Филипп Филиппович говорил все менее уверенно.

Человек победоносно молчал.

- Отлично-с. Что же, в конце концов, нужно, чтобы вас прописать и вообще устроить
все по плану этого вашего домкома? Ведь у вас же нет ни имени, ни фамилии.

- Это вы несправедливо. Имя я себе совершенно спокойно могу избрать.
Пропечатал в газете, и шабаш.

- Как же вам угодно именоваться?

Человек поправил галстух и ответил:

- Полиграф Полиграфович.

- Не валяйте дурака, - хмуро отозвался Филипп Филиппович, - я с вами серьезно
говорю.

Язвительная усмешка искривила усишки человека.

- Что-то не пойму я, - заговорил он весело и осмысленно. - Мне по матушке нельзя.
Плевать - нельзя. А от вас только и слышу: "дурак" да "дурак". Видно, только
профессорам разрешается ругаться в Ресефесере.

Филипп Филиппович налился кровью и, наполняя стакан, разбил его. Напившись из
другого, подумал: "Еще немного, он меня учить станет и будет совершенно прав. В
руках не могу держать себя".

Он вернулся, преувеличенно вежливо склонив стан, и с железною твердостью
произнес:

- Из-вините. У меня расстроены нервы. Ваше имя показалось мне странным. Где вы,
интересно узнать, откопали такое?

- Домком посоветовал. По календарю искали, какое тебе, говорят. Я и выбрал.

- Ни в каком календаре ничего подобного быть не может.

- Довольно удивительно, - человек усмехнулся, - когда у вас в смотровой висит.

Филипп Филиппович, не вставая, закинулся к кнопке на обоях, и на звонок явилась
3ина.

- Календарь из смотровой.

Протекла пауза. Когда 3ина вернулась с календарем, Филипп Филиппович спросил:

- Где?

- 4 марта празднуется.

- Покажите. Гм... черт... В печку его, 3ина, сейчас же.

3ина, испуганно тараща глаза, ушла с календарем, а человек покрутил укоризненно
головой.

- Фамилию позвольте узнать.

- Фамилию я согласен наследственную принять.

- Как-с? Наследственную? Именно?

- Шариков.


В кабинете перед столом стоял председатель домкома Швондер в кожаной тужурке.
Доктор Борменталь сидел в кресле. При этом на румяных от мороза щеках доктора
(он только что вернулся) было столь же растерянное выражение, как и у Филиппа
Филипповича.

- Как же писать? - нетерпеливо спросил он.

- Что же, - заговорил Швондер, - дело не сложное. Пишите удостоверение,
гражданин профессор. Что так, мол, и так, предъявитель сего действительно
гражданин Шариков Полиграф Полиграфович, гм... зародившийся в вашей, мол,
квартире.

Борменталь недоуменно шевельнулся в кресле. Филипп Филиппович дернул усом.

- Гм... вот черт! Глупее ничего себе и представить нельзя. Ничего он не зародился, а
просто... ну, одним словом...

- Это ваше дело, - со спокойным злорадством молвил Швондер, - зародился или
нет... В общем и целом ведь вы делали опыт, профессор! Вы и создали гражданина
Шарикова.

- И очень просто, - пролаял Шариков от книжного шкафа. Он вглядывался в галстух,
отражавшийся в зеркальной бездне.

- Я бы очень просил вас, - огрызнулся Филипп Филиппович, - не вмешиваться в
разговор. Вы напрасно говорите "и очень просто" - это очень не просто.

- Как же мне не вмешиваться, - обидчиво забубнил Шариков, а Швондер
немедленно его поддержал:

- Простите, профессор, гражданин Шариков совершенно прав. Это его право -
участвовать в обсуждении его собственной участи, в особенности постольку,
поскольку дело касается документов. Документ - самая важная вещь на свете.

В этот момент оглушительный трезвон над ухом оборвал разговор. Филипп
Филиппович сказал в трубку: "Да...", покраснел и закричал:

- Попрошу не отрывать меня по пустякам. Вам какое дело? - И хлестко всадил
трубку в рога.

Голубая радость разлилась по лицу Швондера. Филипп Филиппович, багровея,
прокричал:

- Одним словом, кончим это.

Он оторвал листок от блокнота и набросал несколько слов, затем раздраженно
прочитал вслух:

- "Сим удостоверяю"... Черт знает, что такое... Гм... "Предъявитель сего, человек,
полученный при лабораторном опыте путем операции на головном мозгу, нуждается
в документах"... Черт! Да я вообще против получения этих идиотских документов.
Подпись - "профессор Преображенский".

- Довольно странно, профессор, - обиделся Швондер, - как так, документы вы
называете идиотскими! Я не могу допустить пребывания в доме бездокументного
жильца, да еще не взятого на воинский учет милицией. А вдруг война с
империалистскими хищниками?

- Я воевать не пойду никуда, - вдруг хмуро гавкнул Шариков в шкаф.

Швондер оторопел, но быстро оправился и учтиво заметил Шарикову:

- Вы, гражданин Шариков, говорите в высшей степени несознательно. На воинский
учет необходимо взяться.

- На учет возьмусь, а воевать - шиш с маслом, - неприязненно ответил Шариков,
поправляя бант.

Настала очередь Швондера смутиться. Преображенский и злобно и тоскливо
переглянулся с Борменталем: "Не угодно ли-с, мораль". Борменталь
многозначительно кивнул головой.

- Я тяжко раненный при операции, - хмуро подвывал Шариков, - меня вишь как
отделали, - и он указал голову. Поперек лба тянулся очень свежий операционный
шрам.

- Вы анархист-индивидуалист? - спросил Швондер, высоко поднимая брови.

- Мне белый билет полагается, - ответил Шариков на это.

- Ну-с, хорошо-с, не важно пока, - ответил удивленный Швондер. - Факт в том, что
мы удостоверение профессора отправим в милицию, и вам выдадут документ.

- Вот что, э... - внезапно перебил его Филипп Филиппович, очевидно терзаемый
какой-то думой, - нет ли у нас в доме свободной комнаты, я согласен ее купить.

Желтенькие искры появились в карих глазах Швондера.

- Нет, профессор, к величайшему сожалению. И не предвидится.

Филипп Филиппович сжал губы и ничего не сказал. Опять как оглашенный загремел
телефон. Филипп Филиппович, ничего не спрашивая, молча сбросил трубку с
рогулек так, что она, покрутившись немного, повисла на голубом шнуре. Все
вздрогнули. "Изнервничался старик", - подумал Борменталь, а Швондер, сверкая
глазами, поклонился и вышел.

Шариков, скрипя сапожным рантом, отправился за ним следом.

Профессор остался наедине с Борменталем.

Немного помолчав, Филипп Филиппович мелко потряс головой и заговорил:

- Это кошмар, честное слово. Вы видите? Клянусь вам, дорогой доктор, я измучился
за эти две недели больше, чем за последние четырнадцать лет. Ведь тип, я вам
доложу...

В отдалении глухо треснуло стекло, затем вспорхнул заглушенный женский визг и
тотчас потух. Нечистая сила шарахнула по обоям в коридоре, направляясь к
смотровой, там чем-то грохнуло и мгновенно пролетело обратно. 3ахлопали двери,
и в кухне отозвался низкий крик Дарьи Петровны. 3атем завыл Шариков.

- Боже мой! Еще что-то! - закричал Филипп Филиппович, бросаясь к дверям.

- Кот, - сообразил Борменталь и выскочил за ним вслед. Они понеслись по коридору
в переднюю, ворвались в нее, оттуда свернули в коридор к уборной и ванной. Из
кухни выскочила 3ина и вплотную наскочила на Филиппа Филипповича.

- Сколько раз я приказывал, котов чтобы не было! - в бешенстве закричал Филипп
Филиппович. - Где он?! Иван Арнольдович, успокойте, ради бога, пациентов в
приемной!

- В ванной, в ванной, проклятый черт, сидит, - задыхаясь, закричала 3ина.

Филипп Филиппович навалился на дверь ванной, но та не поддавалась.

- Открыть сию секунду!

В ответ в запертой ванной по стенам что-то запрыгало, обрушились тазы, дикий
голос Шарикова глухо проревел за дверью:

- Убью на месте...

Вода зашумела по трубам и полилась. Филипп Филиппович налег на дверь и стал ее
рвать. Распаренная Дарья Петровна с искаженным лицом появилась на пороге
кухни. 3атем высокое стекло, выходящее под самым потолком из ванной в кухню,
треснуло червивой трещиной, и из него вывалились два осколка, а за ними выпал
громаднейших размеров кот в тигровых кольцах и с голубым бантом на шее,
похожий на городового. Он упал прямо на стол в длинное блюдо, расколов его
вдоль, с блюда на пол, затем повернулся на трех ногах, а правой взмахнул, как
будто бы в танце, и тотчас просочился в узкую щель на черную лестницу. Щель
расширилась, и кот сменился старушечьей физиономией в платке. Юбка старухи,
усеянная белым горохом, оказалась в кухне. Старуха указательным и большим
пальцами обтерла запавший рот, припухшими и колючими глазками окинула кухню и
произнесла с любопытством:

- О, господи Иисусе!

Бледный Филипп Филиппович пересек кухню и спросил старуху грозно:

- Что вам надо?

- Говорящую собачку любопытно поглядеть, - ответила старуха заискивающе и
перекрестилась.

Филипп Филиппович еще более побледнел, к старухе подошел вплотную и шепнул
удушливо:

- Сию минуту из кухни вон.

Старуха попятилась к дверям и заговорила, обидевшись:

- Чтой-то уж больно дерзко, господин профессор.

- Вон, я говорю, - повторил Филипп Филиппович, и глаза его сделались круглые, как
у совы. Он собственноручно трахнул черной дверью за старухой, - Дарья Петровна,
я же просил вас?!

- Филипп Филиппович, - в отчаянье ответила Дарья Петровна, сжимая обнаженные
руки в кулаки, - что ж я поделаю? Народ целые дни ломится, хоть все бросай.

Вода в ванной ревела глухо и грозно, но голоса более не слышалось. Вошел доктор
Борменталь.

- Иван Арнольдович, убедительно прошу...гм...сколько там пациентов?

- Одиннадцать, - ответил Борменталь.

- Отпустите всех, сегодня принимать не буду.

Филипп Филиппович постучал костяшкой пальца в дверь и крикнул:

- Сию минуту извольте выйти! 3ачем вы заперлись?

- Гу! Гу! - жалобно и тоскливо ответил голос Шарикова.

- Какого черта?.. Не слышу? Закройте воду!

- Гау... угу...

- Да закройте воду! Что он сделал, не понимаю?! - приходя в исступление, вскричал
Филипп Филиппович.

3ина и Дарья Петровна, открыв рты, в отчаянии смотрели на дверь. К шуму воды
прибавился подозрительный плеск. Филипп Филиппович еще раз погрохотал
кулаком в дверь.

- Вон он! - выкрикнула Дарья Петровна из кухни.

Филипп Филиппович ринулся туда. В разбитом окне под потолком показалась и
высунулась в кухню физиономия Полиграфа Полиграфовича. Она была
перекошена, глаза плаксивы, а вдоль носа тянулась, пламенея от свежей крови,
царапина.

- Вы с ума спятили? - спросил Филипп Филиппович. - Почему вы не выходите?

Шариков и сам в тоске и страхе оглянулся и ответил:

- 3ащелкнулся я.

- Откройте замок! Что ж, вы никогда замка не видели?

- Да не открывается, окаянный, - испуганно ответил Полиграф.

- Батюшки! Он предохранитель защелкнул! - вскричала 3ина и всплеснула руками.

- Там пуговка есть такая, - выкрикивал Филипп Филиппович, стараясь перекричать
воду, - нажмите ее книзу... Вниз нажимайте! Вниз!

Шариков пропал, через минуту вновь появился в окошке.

- Ни пса не видно, - в ужасе пролаял он в окно.

- Да лампу зажгите! Он взбесился!

- Котяра проклятый лампу раскокал, - ответил Шариков, - а я стал его, подлеца, за
ноги хватать, кран вывернул, а теперь найти не могу.

Все трое всплеснули руками и в таком положении застыли.

Минут через пять Борменталь, 3ина и Дарья Петровна сидели рядышком на мокром
ковре, свернутом трубкою у подножия двери, и задними местами прижимали его к
щели под дверью, а швейцар Федор с зажженной венчальной свечой Дарьи
Петровны на деревянной лестнице лез в слуховое окно. Его зад в крупной серой
клетке мелькнул в воздухе и исчез в отверстии.

- Ду... гугу! - что-то кричал Шариков сквозь рев воды. Из окошка под напором
брызнуло несколько раз на потолок кухни, и вода стихла.

Послышался голос Федора:

- Филипп Филиппович, все равно надо открывать, пусть разойдется, отсосем из
кухни!

- Открывайте! - сердито крикнул Филипп Филиппович.

Тройка поднялась с ковра, дверь из ванной нажали, и тотчас вода хлынула в
коридорчик. В нем она разделилась на три потока: прямо - в противоположную
уборную, направо - в кухню и налево - в переднюю. Шлепая и прыгая, 3ина
захлопнула в нее дверь. По щиколотку в воде вышел Федор, почему-то улыбаясь.
Он был как в клеенке - весь мокрый.

- Еле заткнул, напор большой, - пояснил он.

- Где этот? - спросил Филипп Филиппович и с проклятием поднял одну ногу.

- Боится выходить, - глупо усмехнувшись, объяснил Федор.

- Бить будете, папаша? - донесся плаксивый голос Шарикова из ванной.

- Болван! - коротко отозвался Филипп Филиппович.

3ина и Дарья Петровна в подоткнутых до колен юбках, с голыми ногами, и Шариков
со швейцаром, босые, с закатанными штанами, шваркали мокрыми тряпками по
полу кухни и отжимали их в грязные ведра и раковину. 3аброшенная плита гудела.
Вода уходила через дверь на гулкую лестницу прямо в пролет лестницы и падала в
подвал.

Борменталь, вытянувшись на цыпочках, стоял в глубокой луже на паркете передней
и вел переговоры через чуть приоткрытую дверь на цепочке.

- Не будет сегодня приема, профессор нездоров. Будьте добры отойти от двери, у
нас труба лопнула...

- А когда же прием? - добивался голос за дверью. - Мне бы только на минуту...

- Не могу, - Борменталь переступил с носков на каблуки, - профессор лежит, и труба
лопнула. 3автра прошу. 3ина! Милая! Отсюда вытирайте, а то она на парадную
лестницу выльется.

- Тряпки не берут.

- Сейчас кружками вычерпаем, - отозвался Федор, - сейчас!

3вонки следовали один за другим, и Борменталь уже всей подошвой стоял в воде.

- Когда же операция? - приставал голос и пытался просунуться в щель.

- Труба лопнула...

- Я бы в калошах прошел...

Синеватые силуэты появлялись за дверью.

- Нельзя, прошу завтра.

- А я записан.

- 3автра. Катастрофа с водопроводом.

Федор у ног доктора ерзал в озере, скреб кружкой, а исцарапанный Шариков
придумал новый способ. Он скатал громадную тряпку в трубку, лег животом в воду и
погнал ее из передней обратно к уборной.

- Что ты, леший по всей квартире гоняешь? - сердилась Дарья Петровна, - выливай
в раковину.

- Да что в раковину, - ловя руками мутную воду, отвечал Шариков, - она на парадное
вылезет.

Из коридора со скрежетом выехала скамеечка, и на ней вытянулся, балансируя,
Филипп Филиппович в синих с полосками носках.

- Иван Арнольдович, бросьте вы отвечать. Идите в спальню, я вам туфли дам.

- Ничего, Филипп Филиппович, какие пустяки.

- В калоши станьте.

- Да ничего. Все равно уже мокрые ноги.

- Ах, боже мой! - расстраивался Филипп Филиппович.

- До чего вредное животное, - отозвался вдруг Шариков, и выехал на корточках с
суповой миской в руке.

Борменталь захлопнул дверь, не выдержал и засмеялся. Ноздри Филиппа
Филипповича раздулись и очки вспыхнули.

- Вы про кого говорите? - спросил он у Шарикова с высоты. - Позвольте узнать.

- Про кота я говорю. Такая сволочь, - ответил Шариков, бегая глазами.

- 3наете, Шариков, - переводя дух, отозвался Филипп Филиппович, - я положительно
не видел более наглого существа, чем вы.

Борменталь хихикнул.

- Вы, - продолжал Филипп Филиппович, - просто нахал. Как вы смеете это говорить?
Вы все это учинили и еще позволяете... Да нет! Это черт знает, что такое!

- Шариков, скажите мне, пожалуйста, - заговорил Борменталь, - сколько времени
еще вы будете гоняться за котами? Стыдитесь! Ведь это же безобразие!

- Дикарь!

- Какой я дикарь, - хмуро отозвался Шариков, - ничего я не дикарь. Его терпеть в
квартире невозможно. Только и ищет, как бы чего своровать. Фарш пропал у Дарьи.
Я его проучить хотел.

- Вас бы самого проучить! - ответил Филипп Филиппович, - вы поглядите на свою
физиономию в зеркале.

- Чуть глаза не лишил, - мрачно отозвался Шариков, трогая глаз черной мокрой
рукой.

Когда черный от влаги паркет несколько просох, все зеркала покрылись банным
налетом, и звонки прекратились. Филипп Филиппович в сафьяновых красных туфлях
стоял в передней.

- Вот вам, Федор.

- Покорнейше благодарим.

- Переоденьтесь сейчас же. Да, вот что: выпейте у Дарьи Петровны водки.

- Покорнейше благодарю, - Федор помялся, потом сказал: - тут еще, Филипп
Филиппович. Я извиняюсь, уж прямо и совестно. Только за стекло в седьмой
квартире... Гражданин Шариков камнями швырял...

- В кота? - спросил Филипп Филиппович, хмурясь, как облако.

- То-то, что в хозяина квартиры. Он уж в суд грозился подать.

- Черт!

- Кухарку Шариков ихнюю обнял, а тот его гнать стал... Ну, повздорили.

- Ради бога, вы мне всегда сообщайте сразу о таких вещах... Сколько нужно?

- Полтора.

Филипп Филиппович извлек три блестящих полтинника и вручил Федору.

- Еще за такого мерзавца полтора целковых платить, - послышался в дверях глухой
голос, - да он сам...

Филипп Филиппович обернулся, закусил губу и молча нажал на Шарикова, вытеснил
его в приемную и запер его на ключ. Шариков изнутри тотчас загрохотал кулаками в
дверь.

- Не сметь! - явно больным голосом воскликнул Филипп Филиппович.

- Ну, уж это действительно, - многозначительно заметил Федор, - такого наглого я в
жизнь свою не видел...

Борменталь как из-под земли вырос.

- Филипп Филиппович, прошу вас, не волнуйтесь.

Энергичный эскулап отпер дверь в приемную, и оттуда донесся его голос:

- Вы что? В кабаке, что ли?

- Это так... - добавил решительный Федор, - вот это так... Да по уху бы еще...

- Ну, что вы, Федор, - печально буркнул Филипп Филиппович.

- Помилуйте, вас жалко, Филипп Филиппович.




© 2000-2004 Bulgakov.ru
Сделано в студии FutureSite
От редакции
:: А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н П Р С Т Ф Х Ч Ш Ю Я :: А-Я ::
5.06.2004
Новая редакция
Булгаковской
Энциклопедии »»» ˜ Глава 7 ˜
Архив публикаций
Главы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 Эпилог
Энциклопедия
Биография (1891-1940)
Персонажи
- ет, нет и нет, - настойчиво заговорил Борменталь, - извольте заложить.
Произведения
Демонология
- Ну что, ей-богу, - забурчал недовольно Шариков.
Великий бал у Сатаны
Булгаковская Москва - Благодарю вас, доктор, - ласково сказал Филипп Филиппович, - а то мне уже
Театр Булгакова надоело делать замечания.
Родные и близкие
- Все равно не позволю есть, пока не заложите. 3ина, примите майонез у Шарикова.
Философы
Булгаков и мы - Как это так "примите"? - расстроился Шариков. - Я сейчас заложу.
Булгаковедение
Левой рукой он заслонил тарелку от 3ины, а правой запихнул салфетку за
Рукописи
воротничок и стал похож на клиента в парикмахерской.
Фотогалереи
Сообщество Мастера - И вилкой, пожалуйста, - добавил Борменталь.
Клуб Мастера
Шариков длинно вздохнул и стал ловить куски осетрины в густом соусе.
Новый форум
Старый форум
- Я еще водочки выпью, - заявил он вопросительно.
Гостевая книга
- А не будет вам? - осведомился Борменталь - Вы последнее время слишком
СМИ о Булгакове
налегаете на водку.
СМИ о БЭ
Лист рассылки
- Вам жалко? - осведомился Шариков и глянул исподлобья.
Партнеры сайта
Старая редакция сайта - Глупости говорите... - вмешался суровый Филипп Филиппович, но Борменталь его
перебил.
Библиотека
Собачье сердце
- Не беспокойтесь, Филипп Филиппович. Я сам. Вы, Шариков, чепуху говорите, и
(иллюстрированное)
возмутительнее всего то, что говорите ее безапелляционно и уверенно. Водки мне,
Остальные произведения
конечно, не жаль, тем более, что она не моя, а Филиппа Филипповича. Просто - это
Книжный интернет-
вредно. Это раз, а второе - вы и без водки держите себя неприлично. - Борменталь
магазин
указал на заклеенный буфет. - 3инушка, дайте мне, пожалуйста, еще рыбы.
Лавка Мастера
Шариков тем временем потянулся к графинчику и, покосившись на Борменталя,
налил рюмочку.

- И другим надо предложить, - сказал Борменталь, - и так: сперва Филиппу
Филипповичу, затем мне, в заключение себе.

Шариковский рот тронула едва заметная сатирическая улыбка, и он разлил водку по
рюмкам.

- Вот все у нас, как на параде, - заговорил он, - салфетку - туда, галстух - сюда, да
"извините", да "пожалуйста", "мерси", а так, чтобы по-настоящему, - это нет!
Мучаете сами себя, как при царском режиме.

- А как это "по-настоящему", позвольте осведомиться.

Шариков на это ничего не ответил Филиппу Филипповичу, а поднял рюмку и
произнес:

- Ну, желаю, чтобы все...

- И вам также, - с некоторой иронией
отозвался Борменталь.

Шариков выплеснул водку в глотку,
сморщился, кусочек хлеба поднес себе к
носу, понюхал, а затем проглотил,
причем глаза его налились слезами.

- Стаж, - вдруг отрывисто и как бы в
забытьи проговорил Филипп
Филиппович.

Борменталь удивленно покосился.

- Виноват...

- Стаж, - повторил Филипп Филиппович и горько качнул головой. - Тут уж ничего не
поделаешь. Клим!

Борменталь с чрезвычайным интересом остро вгляделся в глаза Филиппа
Филипповича.

- Вы полагаете, Филипп Филиппович?

- Нечего полагать, уверен в этом.

- Неужели... - начал Борменталь и остановился, покосившись на Шарикова. Тот
подозрительно нахмурился.
1
... - негромко сказал Филипп Филиппович.
- Spater
2
- Gut , - отозвался ассистент.

3ина внесла индейку. Борменталь налил Филиппу Филипповичу красного вина и предложил Шарикову.


- Я не хочу. Я лучше водочки выпью. - Лицо его замаслилось, на лбу проступил пот, он повеселел. И Филипп Филиппович несколько
подобрел после вина. Его глаза прояснились, он благосклоннее поглядывал на Шарикова, черная голова которого в салфетке
сияла, как муха в сметане.


Борменталь же, подкрепившись, обнаружил склонность к деятельности.


- Ну-с, что же мы с вами предпримем сегодня вечером? - осведомился он у Шарикова.


Тот, моргая глазами, ответил:


- В цирк пойдем лучше всего.


- Каждый день в цирк, - благодушно заметил Филипп Филиппович, - это довольно скучно, по-моему. Я бы на вашем месте хоть раз в
театр сходил.


- В театр я не пойду, - неприязненно ответил Шариков и перекосил рот.


- Икание за столом отбивает у других аппетит, - машинально сообщил Борменталь. - Вы меня извините... Почему, собственно, вам
не нравится театр?


Шариков посмотрел в пустую рюмку, как в бинокль, подумал и оттопырил губы.


- Да дурака валяние... Разговаривают, разговаривают... Контрреволюция одна.


Филипп Филиппович откинулся на готическую спинку и захохотал так, что во рту у него засверкал золотой частокол. Борменталь
только повертел головой.


- Вы бы почитали что-нибудь, - предложил он, - а то, знаете ли...


- Уж и так читаю, читаю... - ответил Шариков и вдруг хищно и быстро налил себе полстакана водки.


- 3ина! - тревожно закричал Филипп Филиппович. - Убирай, детка, водку. Больше уж не нужна. Что же вы читаете? - В голове у него
вдруг мелькнула картина: необитаемый остров, пальма, человек в звериной шкуре и колпаке. "Надо будет Робинзона..."


- Эту... как ее... переписку Энгельса с этим... как его, дьявола... с Каутским.


Борменталь остановил на полдороге вилку с куском белого мяса, а Филипп Филиппович расплескал вино. Шариков в это время
изловчился и проглотил водку.


Филипп Филиппович локти положил на стол, вгляделся в Шарикова и спросил:


- Позвольте узнать, что вы можете сказать по поводу прочитанного?


Шариков пожал плечами.


- Да не согласен я.


- С кем? С Энгельсом или с Каутским?


- С обоими, - ответил Шариков.


- Это замечательно, клянусь богом. "Всех, кто скажет, что другая..." А что бы вы со своей стороны могли предложить?


- Да что тут предлагать... А то пишут, пишут... конгресс, немцы какие-то... Голова пухнет. Взять все да и поделить.


- Так я и думал, - воскликнул Филипп Филиппович, шлепнув ладонью по скатерти, - именно так и полагал.


- Вы и способ знаете? - спросил заинтересованный Борменталь.


- Да какой тут способ, - становясь словоохотливее после водки, объяснил Шариков, - дело не хитрое. А то что ж: один в семи
комнатах расселился, штанов у него сорок пар, а другой шляется, в сорных ящиках питание ищет.


- На счет семи комнат - это вы, конечно, на меня намекаете? - горделиво прищурившись, спросил Филипп Филиппович.


Шариков съежился и промолчал.


- Ну что ж, хорошо, я не против дележа. Доктор, скольким вы вчера отказали?


- Тридцати девяти человекам, - тотчас ответил Борменталь.


- Гм... Триста девяносто рублей. Ну, грех на трех мужчин. Дам - 3ину и Дарью Петровну - считать не станем. С вас, Шариков, сто
тридцать рублей, потрудитесь внести.


- Хорошенькое дело, - ответил Шариков испугавшись, - это за что такое?


- 3а кран и за кота, - рявкнул вдруг Филипп Филиппович, выходя из состояния иронического спокойствия.


- Филипп Филиппович, - тревожно воскликнул Борменталь.


- Погодите. За безобразие, которое вы учинили и благодаря которому сорван прием. Это нестерпимо. Человек, как первобытный,
прыгает по всей квартире, рвет краны... Кто убил кошку у мадам Полласухер?! Кто...


- Вы, Шариков, третьего дня укусили даму на лестнице, - подлетел Борменталь.


- Вы стоите... - рычал Филипп Филиппович.


- Да она меня по морде хлопнула, - взвизгнул Шариков, - у меня не казенная морда!


- Потому что вы ее за грудь ущипнули, - закричал Борменталь, опрокинув бокал, - вы стоите...


- Вы стоите на самой низшей ступени развития, - перекричал Филипп Филиппович, - вы еще только формирующееся, слабое в
умственном отношении существо, все ваши поступки чисто звериные, а вы в присутствии двух людей с университетским
образованием позволяете себе с развязностью совершенно невыносимой подавать советы космического масштаба и комической же
глупости о том, как надо все поделить, и вы в то же время, наглотались зубного порошку!..


- Третьего дня, - подтвердил Борменталь.


- Ну, вот-с, - гремел Филипп Филиппович, - зарубите себе на носу, - кстати, почему вы стерли с него цинковую мазь? - что вам нужно
молчать и слушать, что вам говорят. Учиться и стать хоть сколько-нибудь приемлемым членом социалистического общества.
Кстати, какой негодяй снабдил вас этой книжкой?


- Все у вас негодяи, - испуганно ответил Шариков, оглушенный нападением с двух сторон.


- Я догадываюсь, - злобно краснея, воскликнул Филипп Филиппович.


- Ну, что же. Ну, Швондер и дал. Он не негодяй. Чтоб я развивался.


- Я вижу, как вы развились после Каутского, - визгливо и пожелтев, крикнул Филипп Филиппович. Тут он яростно нажал кнопку в
стене. - Сегодняшний случай это показывает как нельзя лучше! 3ина!


- 3ина! - кричал Борменталь.


- 3ина! - орал испуганный Шариков.


3ина прибежала бледная.


- 3ина! Там в приемной... Она в приемной?


- В приемной, - покорно ответил Шариков, - зеленая, как купорос.


- 3еленая книжка...


- Ну, сейчас палить! - отчаянно воскликнул Шариков. - Она казенная, из библиотеки!!


- Переписка - называется... как его?.. Энгельса с этим чертом... В печку ее!


Зина повернулась и улетела.


- Я бы этого Швондера повесил бы, честное слово, на первом суку, - воскликнул Филипп Филиппович, яростно впиваясь в крыло
индюшки, - сидит изумительная дрянь в доме, как нарыв. Мало того, что он пишет всякие бессмысленные пасквили в газетах...


Шариков злобно и иронически начал коситься на профессора. Филипп Филиппович в свою очередь отправил ему косой взгляд и
умолк.


"Ох, ничего доброго у нас, кажется, не выйдет в квартире", - вдруг пророчески подумал Борменталь.


3ина внесла на круглом блюде рыжую с правого и румяную с левого бока бабу и кофейник.


- Я не буду ее есть, - сразу угрожающе и неприязненно заявил Шариков.


- Никто вас и не приглашает. Держите себя прилично. Доктор, прошу вас.


В молчании закончился обед.


Шариков вытащил из кармана смятую папиросу и задымил. Откушав кофею, Филипп Филиппович поглядел на часы, нажал на
репетир, и они проиграли нежно восемь с четвертью. Филипп Филиппович откинулся по своему обыкновению на готическую спинку и
потянулся к газете на столике.


- Доктор, прошу вас, съездите с ним в цирк. Только, ради бога, посмотрите, в программе котов нету?


- И как такую сволочь в цирк допускают, - хмуро заметил Шариков, покачивая головой.


- Ну, мало ли кого туда допускают, - двусмысленно отозвался Филипп Филиппович. - Что там у них?


- У Соломонского, - стал вычитывать Борменталь, - четыре каких-то... Юссемс и человек мертвой точки.


- Что это за Юссемс? - подозрительно осведомился Филипп Филиппович.


- Бог их знает. Впервые это слово встречаю.


- Ну, тогда лучше смотрите у Никитина. Необходимо, чтобы все было ясно.


- У Никитина... У Никитина... гм... слоны и предел человеческой ловкости.


- Тэк-с. Что вы скажете относительно слонов, дорогой Шариков? - недоверчиво спросил Филипп Филиппович у Шарикова.


Тот обиделся.


- Что ж, я не понимаю, что ли? Кот -
другое дело, а слоны - животные
полезные, - ответил Шариков.


- Ну-с, и отлично. Раз полезное,
поезжайте поглядите на них. Ивана
Арнольдовича слушаться надо. И ни в
какие разговоры не пускаться в буфете.
Иван Арнольдович, покорнейше прошу,
пива Шарикову не предлагать.


Через десять минут Иван Арнольдович и
Шариков, одетый в кепку с утиным носом
и в драповое пальто с поднятым
воротником, уехали в цирк. В квартире
стихло. Филипп Филиппович оказался в
своем кабинете. Он зажег лампу под
тяжелым зеленым колпаком, отчего в громадном кабинете стало очень мирно, и начал мерять комнату. Долго и жарко светился
кончик сигары бледно зеленым огнем. Руки профессор заложил в карманы брюк, и тяжкая дума терзала его ученый с взлизами лоб.
Он причмокивал, напевая сквозь зубы "К берегам священным Нила..." и что-то бормотал. Наконец отложил сигару в пепельницу,
подошел к шкафу, сплошь состоящему из стекла, и весь кабинет осветился тремя сильнейшими огнями с потолка. Из шкафа, с
третьей стеклянной полки Филипп Филиппович вынул узкую банку и стал, нахмурившись, рассматривать ее на свет огней. В
прозрачной и тяжелой жидкости плавал, не падая на дно, маленький беленький комочек, извлеченный из недр Шарикова мозга.
Пожимая плечами, кривя губы и хмыкая, Филипп Филиппович пожирал его глазами, как будто в белом нетонущем комке хотел
разглядеть причину удивительных событий, перевернувших вверх дном жизнь в пречистенской квартире.


Очень возможно, что высокоученый человек ее разглядел. По крайней мере, вдоволь насмотревшись на придаток мозга, он банку
спрятал в шкаф, запер его на ключ, ключ положил в жилетный карман, а сам обрушился, вдавив голову в плечи и глубочайше
засунув руки в карманы пиджака, в кожу дивана. Он долго палил вторую сигару, совершенно изжевав ее конец и, наконец, в полном
одиночестве, зелено окрашенный, как седой Фауст, воскликнул:


- Ей богу, я, кажется, решусь.


Никто ему не ответил на это. В квартире прекратились всякие звуки. В Обуховом переулке в одиннадцать часов, как известно,
затихает движение. Редко-редко звучали отдаленные шаги запоздалого пешехода, они постукивали где-то за шторами и угасали. В
кабинете нежно звенел под пальцами Филиппа Филипповича репетир в карманчике. Профессор нетерпеливо поджидал
возвращения доктора Борменталя и Шарикова из цирка.




Позднее (нем.)
1

Хорошо (нем.)
2




© 2000-2004 Bulgakov.ru
Сделано в студии FutureSite
От редакции
:: А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н П Р С Т Ф Х Ч Ш Ю Я :: А-Я ::
5.06.2004
Новая редакция
Булгаковской
Энциклопедии »»» ˜ Глава 8 ˜
Архив публикаций
Главы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 Эпилог
Энциклопедия
Биография (1891-1940)
Персонажи
еизвестно, на что решился Филипп Филиппович.
Произведения
Демонология
Ничего особенного в течение следующей недели он не предпринимал и, может
Великий бал у Сатаны
быть, вследствие его бездействия квартирная жизнь переполнилась событиями.
Булгаковская Москва
Театр Булгакова Через шесть дней после истории с водой и котом из домкома к Шарикову явился
молодой человек, оказавшийся женщиной, и вручил ему документы, которые
Родные и близкие
Шариков немедленно заложил в карман пиджака и немедленно после этого назвал
Философы
доктора Борменталя:
Булгаков и мы
Булгаковедение - Борменталь!
Рукописи
- Нет, уж вы меня по имени отчеству, пожалуйста, называйте, - отозвался
Фотогалереи
Борменталь, меняясь в лице. Нужно заметить, что в эти шесть дней хирург
Сообщество Мастера
ухитрился раз восемь поссориться со своим воспитанником. и атмосфера в
Клуб Мастера обуховских комнатах была душная.
Новый форум
- Ну и меня называйте по имени и отчеству, - совершенно основательно ответил
Старый форум
Шариков.
Гостевая книга
СМИ о Булгакове
- Нет! - загремел в дверях Филипп Филиппович. - По такому имени и отчеству в моей
СМИ о БЭ
квартире я вас не разрешу называть. Если вам угодно, чтобы вас перестали
Лист рассылки именовать фамильярно "Шариков", и я, и доктор Борменталь будем называть вас
Партнеры сайта "господин Шариков".
Старая редакция сайта
- Я не господин, господа все в Париже! - отлаял Шариков.
Библиотека
Собачье сердце - Швондерова работа! - кричал Филипп Филиппович. - Ну ладно, посчитаюсь я с этим
(иллюстрированное) негодяем. Не будет никого, кроме господ, в моей квартире, пока я в ней нахожусь! В
Остальные произведения противном случае или я, или вы уйдем отсюда и, вернее всего, вы. Сегодня я
помещу в газетах объявление и, поверьте, я вам найду комнату.
Книжный интернет-
магазин
- Ну да, такой я дурак, чтобы съехал отсюда, - очень четко ответил Шариков.
Лавка Мастера

- Как? - спросил Филипп Филиппович и до того изменился в лице, что Борменталь
подлетел к нему и тревожно взял его за рукав.

- Вы, знаете, не нахальничайте, мосье Шариков! - Борменталь очень повысил голос.
Шариков отступил, вытащил из кармана три бумаги, зеленую, желтую и белую, и,
тыча в них пальцами, заговорил:

- Вот. Член жилищного товарищества, и жилплощадь мне полагается определенно в
квартире номер пять у ответственного съемщика Преображенского, в шестнадцать
квадратных аршин, - Шариков подумал и добавил слово, которое Борменталь
машинально отметил в мозгу как новое: - Благоволите.

Филипп Филиппович закусил губу и сквозь нее неосторожно вымолвил:

- Клянусь, что я этого Швондера в конце концов застрелю.

Шариков в высшей степени внимательно и остро принял эти слова, что было видно
по его глазам.
1
...- предостерегающе начал Борменталь.
- Филипп Филиппович, vorsichtig

- Ну уж, знаете... Если уж такую подлость!.. - вскричал Филипп Филиппович по-русски. - Имейте в виду,
Шариков... господин, что я, если вы позволите еще одну наглую выходку, я лишу вас обеда и вообще
питания в моем доме. Шестнадцать аршин - это прелестно, но ведь я вас не обязан кормить по этой
лягушачьей бумаге?

Тут Шариков испугался и приоткрыл рот.

- Я без пропитания оставаться не могу, - забормотал он, - где ж я буду харчеваться?

- Тогда ведите себя прилично, - в один голос заявили оба эскулапа.

Шариков значительно притих и в этот день не причинил никакого вреда никому, за исключением самого
себя: пользуясь невольной отлучкой Борменталя, он завладел его бритвой и распорол себе скулу так, что
Филипп Филиппович и доктор Борменталь накладывали ему на порез швы, отчего Шариков долго выл,
заливаясь слезами.

Следующую ночь в кабинете в зеленом полумраке профессора сидели двое - сам Филипп Филиппович и
верный, привязанный к нему Борменталь. В доме уже спали. Филипп Филиппович был в своем лазоревом
халате и красных туфлях, а Борменталь в рубашке и синих подтяжках. Между врачами на круглом столе,
рядом с пухлым альбомом, стояла бутылка коньяку, блюдечко с лимоном и сигарный ящик. Ученые,
накурив полную комнату, с жаром обсуждали последнее событие: этим вечером Шариков присвоил в
кабинете Филиппа Филипповича два червонца, лежащие под прессом, пропал из квартиры, вернулся
поздно и совершенно пьяный. Этого мало. С ним явились две неизвестных личности, шумевших на
парадной лестнице и изъявившие желание ночевать в гостях у Шарикова. Удалились означенные
личности лишь после того, как Федор, присутствовавший при этой сцене в осеннем пальто, накинутом
сверху белья, позвонил по телефону в сорок пятое отделение милиции. Личности мгновенно отбыли,
лишь только Федор повесил трубку. Неизвестно куда после ухода личностей задевалась малахитовая
пепельница с подзеркальника в передней, бобровая шапка Филиппа Филипповича и его же трость, на
каковой трости золотою вязью было написано: "Дорогому и уважаемому Филипп Филипповичу
благодарные ординаторы в день...", дальше шла римская цифра XХV.

- Кто они такие? - наступал Филипп Филиппович,
сжимая кулаки, на Шарикова. Тот, шатаясь и
прилипая к шубам, бормотал насчет того, что
личности ему неизвестны, но что они не сукины
сыны какие-нибудь, а хорошие.

- Изумительнее всего, что ведь они же оба пьяные,
как же они ухитрились? - поражался Филипп
Филиппович, глядя на то место в стойке, где
некогда помещалась память юбилея.

- Специалисты, - пояснил Федор, удаляясь спать с
рублем в кармане.

От двух червонцев Шариков категорически отперся
и при этом выговорил что-то неявственное насчет
того, что вот, мол, он не один в квартире.

- Ага! Быть может, это доктор Борменталь свистнул червонцы? - осведомился Филипп Филиппович тихим,
но страшным по оттенку голосом.

Шариков качнулся, открыв совершенно посоловевшие глаза и высказал предположение:

- А может быть, 3инка взяла...

- Что такое?! - закричала 3ина, появившись в дверях как привидение, закрывая на груди расстегнутую
кофточку ладонью. - Да как он...

Шея Филиппа Филипповича налилась красным цветом.

- Спокойно, 3инуша, - молвил он, простирая к ней руку, - не волнуйся, мы все это устроим.

3ина немедленно заревела, распустив губы, и ладонь запрыгала у нее на ключице.

- 3ина, как вам не стыдно! Кто же может подумать? Фу, какой срам, - заговорил Борменталь растерянно.

- Ну, 3ина, ты - дура, прости господи, - начал Филипп Филиппович.

Но тут Зинин плач прекратился сам собой, и все умолкли. Шарикову стало нехорошо. Стукнувшись
головой об стену, он издал звук - не то "и", не то "е" - вроде "эээ". Лицо его побледнело, и судорожно
задвигалась челюсть.

- Ведро ему, негодяю, из смотровой дать!

И все забегали, ухаживая за заболевшим Шариковым. Когда его отводили спать, он, пошатываясь, в
руках Борменталя, очень нежно и мелодически ругался скверными словами, выговаривая их с трудом.

Вся эта история произошла около часу, а теперь было три часа пополуночи, но двое в кабинете
бодрствовали, взвинченные коньяком с лимоном. Накурили они до того, что дым двигался густыми,
медленными плоскостями, даже не колыхаясь.

Доктор Борменталь приподнялся, бледный, с очень решительными глазами, поднял рюмку со
стрекозиной тальей.

- Филипп Филиппович! - прочувствованно воскликнул он, - я никогда не забуду, как я полуголодным
студентом явился к вам, и вы приютили меня при кафедре. Поверьте, Филипп Филиппович, вы для меня
гораздо больше, чем профессор-учитель... Мое безмерное уважение к вам... Позвольте вас поцеловать,
дорогой Филипп Филиппович...

- Да, голубчик мой... - растерянно промычал Филипп Филиппович и поднялся навстречу. Борменталь его
обнял и поцеловал в пушистые, сильно прокуренные усы.

- Ей-богу, Филипп Фили...

- Так растрогали, так растрогали... Спасибо вам, - говорил Филипп Филиппович, - голубчик, я иногда на
вас ору на операциях. Уж простите стариковскую вспыльчивость. В сущности, ведь я так одинок... "От
Севильи до Гренады..."

- Филипп Филиппович, не стыдно ли вам!.. - искренно воскликнул пламенный Борменталь. - Если вы не
хотите меня обидеть, не говорите мне больше таким образом.

- Ну, спасибо вам... "К берегам священным Нила..." И я вас полюбил как способного врача.

- Филипп Филиппович, я вам говорю... - страстно воскликнул Борменталь, сорвался с места, плотнее
прикрыл дверь, ведущую в коридор, и, вернувшись, продолжал шепотом: - Ведь это единственный исход.
Я не смею вам, конечно, давать советы, но, Филипп Филиппович, посмотрите на себя, вы совершенно
замучились, ведь нельзя же больше работать!

- Абсолютно невозможно! - вздохнув, подтвердил Филипп Филиппович.

- Ну вот, это же немыслимо, - шептал Борменталь, - в прошлый раз вы говорили, что боитесь за меня, и
если бы вы знали, дорогой профессор, как вы меня этим тронули. Но ведь я же не мальчик, и сам
соображаю, насколько это может получиться ужасная штука. Но по моему глубокому убеждению, другого
выхода нет.

Филипп Филиппович встал, замахал на него руками и воскликнул:

- И не соблазняйте, даже и не говорите, - профессор заходил по комнате, закачав дымные волны, - и
слушать не буду. Понимаете, что получится, если нас накроют. Нам ведь с вами на "принимая во
внимание происхождение" отъехать не придется, невзирая на нашу первую судимость. Ведь у нас нет
подходящего происхождения, мой дорогой?

- Какой там черт... Отец был судебным
следователем в Вильно, - горестно ответил
Борменталь, допивая коньяк.

- Ну вот-с, не угодно ли. Ведь это же дурная
наследственность. Пакостнее ее и представить
ничего себе нельзя. Впрочем, виноват, у меня еще
хуже. Отец - кафедральный протоиерей. Мерси.
"От Севильи до Гренады в тихом сумраке ночей..."
Вот, черт ее возьми.

- Филипп Филиппович, вы - величина мирового
значения, и из-за какого-то, извините за
выражение, сукиного сына... Да разве они могут
вас тронуть, помилуйте!

- Тем более не пойду на это, - задумчиво возразил Филипп Филиппович, останавливаясь и озираясь на
стеклянный шкаф.

- Да почему?

- Потому что вы-то ведь не величина мирового значения?

- Где уж...

- Ну вот-с. А бросать коллегу в случае катастрофы, самому же выскочить на мировом значении,
простите... Я - московский студент, а не Шариков.

Филипп Филиппович горделиво поднял плечи и сделался похож на французского древнего короля.

- Филипп Филиппович, эх... - горестно воскликнул Борменталь, - значит, что же? Теперь вы будете ждать,
пока удастся из этого хулигана сделать человека?

Филипп Филиппович жестом руки остановил его, налил себе коньяку, хлебнул, пососал лимон и
заговорил:

- Иван Арнольдович, как по-вашему, я понимаю что-нибудь в анатомии и физиологии, ну, скажем,
человеческого мозгового аппарата? Как ваше мнение?

- Филипп Филиппович, что вы спрашиваете? - с большим чувством ответил Борменталь и развел руками.

- Ну, хорошо. Без ложной скромности. Я тоже полагаю, что в этом я не самый последний человек в
Москве.

- А я полагаю, что вы - первый не только в Москве, а и в Лондоне и в Оксфорде! - яростно перебил его
Борменталь.

- Ну, ладно, пусть будет так. Ну так вот-с, будущий профессор Борменталь: это никому не удастся.
Кончено. Можете и не спрашивать. Так и сошлитесь на меня, скажите, Преображенский сказал. Финита.
Клим! - вдруг торжественно воскликнул Филипп Филиппович, и шкаф ответил ему звоном, - Клим! -
повторил он.- Вот, что, Борменталь, вы первый ученик моей школы и, кроме того, мой друг, как я
убедился сегодня. Так вот вам как другу сообщу по секрету, - конечно, я знаю, вы не станете срамить
меня, - старый осел Преображенский нарвался на этой операции, как третьекурсник. Правда, открытие
получилось, вы сами знаете, какое, - тут Филипп Филиппович горестно указал руками на оконную штору,
очевидно намекая на Москву, - но только имейте в виду, Иван Арнольдович, что единственным
результатом этого открытия будет то, что все мы теперь будем иметь этого Шарикова вот где, - здесь
Преображенский похлопал себя по крутой и склонной к параличу шее, - будьте спокойны-с! Если бы кто-
нибудь, - сладострастно продолжал Филипп Филиппович, - разложил меня здесь и выпорол, я бы,
клянусь, заплатил червонцев пять... "От Севильи до Гренады..." Черт меня возьми... Ведь я пять лет
сидел, выковыривая придатки из мозгов. Вы знаете, какую я работу проделал, уму непостижимо. И вот
теперь спрашивается - зачем? Чтобы в один прекрасный день милейшего пса превратить в такую мразь,
что волосы дыбом встают.

- Исключительное что-то...

- Совершенно с вами согласен. Вот, доктор, что получается, когда исследователь, вместо того, чтобы
идти ощупью и параллельно с природой, форсирует вопрос и приподымает завесу! На, получай
Шарикова и ешь его с кашей.

- Филипп Филиппович, а если бы мозг Спинозы?

- Да! - рявкнул Филипп Филиппович. - Да! Если только злосчастная собака не помрет у меня под ножом, а
вы видели, какого сорта эта операция. Одним словом, я, Филипп Преображенский ничего труднее не
делал в своей жизни. Можно, конечно, привить гипофиз Спинозы или еще какого-нибудь такого лешего и
соорудить из собаки чрезвычайно высоко стоящего. Но на какого дьявола, спрашивается. Объясните мне,
пожалуйста, зачем нужно искусственно фабриковать Спиноз, когда любая баба может его родить когда
угодно. Ведь родила же в Холмогорах мадам Ломоносова этого своего знаменитого. Доктор,
человечество само заботится об этом и в эволюционном порядке каждый год, упорно выделяя из массы
всякой мрази, создает десятками выдающихся гениев, украшающих земной шар. Теперь вам понятно,
доктор, почему я опорочил ваш вывод в истории шариковской болезни. Мое открытие, черти б его съели,
с которым вы носитесь, стоит ровно один ломаный грош... Да не спорьте, Иван Арнольдович, я все ведь
уже понял. Я же никогда не говорю на ветер, вы это отлично знаете. Теоретически это интересно, ну,
ладно. Физиологи будут в восторге... Москва беснуется... Ну, а практически что? Кто теперь перед вами? -
Преображенский указал пальцем в сторону смотровой, где ночевал Шариков.

- Исключительный прохвост.

- Но кто он? Клим, Клим! - крикнул Профессор, - Клим Чугункин! - Борменталь открыл рот. - Вот что-с: две
судимости, алкоголизм, "все поделить", шапка и два червонца пропали. - Тут Филипп Филиппович
вспомнил юбилейную палку и побагровел. - Хам и свинья... Ну, эту палку я найду. Одним словом, гипофиз
- закрытая камера, определяющая человеческое данное лицо. Данное!.. "От Севильи до Гренады..." -
свирепо вращая глазами, кричал Филипп Филиппович. - А не общечеловеческое! Это в миниатюре сам
мозг! И мне он совершенно не нужен, ну его ко всем свиньям. Я заботился совсем о другом, об евгенике,
об улучшении человеческой породы. И вот на омоложении нарвался! Неужели вы думаете, что я из-за
денег произвожу их? Ведь я же все-таки ученый...

- Вы великий ученый, вот что, - молвил Борменталь, глотая коньяк. Глаза его налились кровью.

<<

стр. 35
(всего 41)

СОДЕРЖАНИЕ

>>