<<

стр. 3
(всего 8)

СОДЕРЖАНИЕ

>>


(1675 — 1747)

КЛОД-АЛЕКСАНДР БОННЕВАЛЬ

155

Один из удивительнейших авантюристов XVIII века, известен под именем Ахмет-паши

Клод-Александр родился 14 июня 1675 года в Куссаке (Лимузен) в знатной, родственной дому Бурбонов семье Он воспитывался в иезуитской коллегии В

13 лет поступил на морскую службу, поскольку даже иезуиты не смогли усмирить его строптивый нрав Однако Клод-Александр граф де Бонневаль едва не был исключен из службы маркизом де Сеньеле, морским министром, который, проводя однажды смотр гардемаринам, отчитал его как мальчишку
"Людей моего имени не исключают, господин министр", — гордо возразил этот молодой человек
Министр тотчас понял, с кем имеет дело
"Да, милостивый государь, их исключают, когда они бывают простыми гардемаринами, — отвечал он, — но только для того, чтобы произвести их в мичманы"
Сражения Дьепское, ла Гогское и Кадикское доказали, что ни граф Бонневаль, ни министр де Сеньеле не ошиблись Бонневаль проявил отвагу и находчивость в этих битвах
Дуэль вынудила графа Бонневаля оставить морскую службу, в 1698 году он купил должность в полку телохранителей В 1701 году он получил ла-Тур-ин-фантерийский полк Участвовал в Итальянском походе под начальством Катина и с отличием сражался в Нидерландах, в армии маршала Люксембурга Несмотря на проявленный героизм, ему за разные вымогательства не дали повышения
В 1704 году он нанес по этому поводу оскорбление военному министру Шамильяру, за что был предан суду Бонневаль выпросил отставку у герцога Вандомского и всю зиму 1705—1706 годов путешествовал по Италии Клод-Александр подружился с маркизом де Лангаллери, который от французов перешел на службу к австрийцам Бонневаль долго колебался, прежде чем последовать его примеру, наконец, когда принц Евгении, заметивший его во французских рядах, во время сражения при Люццаре, сделал ему предложение, Клод-Александр согласился и с чином генерал-майора поступил в австрийские войска С этого времени Бонневаль, отличавшийся удивительной храбростью, находился на иностранной службе и с ожесточением сражался в Италии и Фландрии против своей родины
При Турине он отличился во время атаки французских линий, при этом умудрился спасти жизнь своему брату, маркизу Бонневалю, которого случайно узнал среди противников, а до этого он даже не подозревал, что сражается против него Бонневаля находили повсюду первым при взятии города Александрии, одним из первых на приступе к Тортонскому замку в папских владениях, где он потерял руку, в Савойе, в Дофине Во Фландрии в 1714 году Клод-Александр присутствовал при свидании принца Евгения с маршалом Вильяром
Получив чин фельдмаршала-лейтенанта, он участвовал в Турецкой кампании, отличился при взятии Тенешвара и в сражении при Петервардейне в 1716 году, где был тяжело ранен — получил в нижнюю часть живота удар копьем, который заставил его всю жизнь носить повязку По окончании войны поселился в Вене, но своим легкомысленным и бесцеремонным вмешательством в семейные дела принца Евгения вызвал неудовольствие последнего и был отправлен в Нидерланды в должности фельдцейхмейстера В Брюсселе после ссоры с губернатором, маркизом де Приз, завязал тайные отношения с посланниками Франции и Испании, вследствие чего был арестован и заключен в крепость на один год с последующим изгнанием из Австрии
Направился в Константинополь, принял там ислам под именем Ахмеда-пащи, получил чин трехбунчужного паши, преобразовал турецкую артиллерию и с отличием участвовал в войсках против России и Персии В награду за
156

100 ВЕЛИКИХ АВАНТЮРИСТОВ

МЭРИ РИД

свои подвиги он был назначен наместником Хиоса, но его собственная неосторожность и происки придворных скоро навлекли на него гнев султана, и он был отправлен в почетное изгнание в маленький пашалык у Черного моря.

Вот как описывает встречу с Бонневалем другой знаменитый авантюрист — Казанова: "Через день по прибытии я велел отвести меня к Осман-баше Кара-манскому. Таково было имя графа де Бонневаля после его вероотступничества.

Я передал ему свое рекомендательное письмо, и меня проводили в комнату на первом этаже, обставленную во французском вкусе; я увидал тучного господина в летах, одетого с ног до головы на французский манер. Поднявшись, он со смехом спросил, чем может быть полезен в Константинополе для человека, рекомендованного кардиналом Церкви, которую сам он уже не вправе называть матерью. < .. >

В письме кардинала значилось, что я писатель' баша поднялся, говоря, что хочет показать мне свою библиотеку. Я последовал за ним. Через сад мы прошли в комнату с зарешеченными шкафами — за проволочными решетками видны были занавеси, за ними, должно быть, помещались книги.

Но как же я смеялся вместе с толстым башою, когда он открыл запертые на ключ шкафы, и взору моему предстали не книги, но бутыли, полные вина множества сортов!

— Здесь, — сказал он, — и библиотека моя, и сераль, ибо я уже стар, и женщины лишь сократили бы мой век, тогда как доброе вино продлит его либо уж, во всяком случае, скрасит.

— Полагаю, Ваше Превосходительство получили дозволение Муфтия?

— Вы ошибаетесь. Турецкий папа наделен отнюдь не той же властью, что ваш: не в его силах разрешить запрещенное Кораном; однако ж это не помеха, и всякий волен погубить свою душу, если ему нравится. Набожные турки сожалеют о развратниках, но не преследуют их Здесь нет Инквизиции. Тот, кто нарушает заповеди веры, будет, как они полагают, довольно мучиться в иной жизни, чтобы налагать на него наказания на этом свете. Испросил я — и получил без малейших затруднений — дозволения не подвергаться тому, что вы именуете обрезанием, хотя собственно обрезанием это назвать нельзя. В моем возрасте это было бы опасно. Обычно обряд этот соблюдают, однако ж он не входит в число заповедей

Я провел у него два часа; он расспрашивал обо многих венецианцах, своих друзьях, и особенно о г-не Марке Антонио Дьедо; я отвечал, что все по-прежнему его любят и сожалеют лишь об отступничестве его; он возразил, что турком стал таким же, каким прежде был христианином, и Коран знает не лучше, чем дотоле Евангелие.

— Без сомнения, — сказал он, — я умру с покойной душою и буду в сей миг много счастливей, чем принц Евгений. Мне надобно было произнести, что Бог есть Бог, а Магомет есть пророк его. Я это произнес, а думал я так или нет — это турок не заботило. Правда, я ношу тюрбан, ибо принужден носить мундир моего господина.

Он рассказал, что, не имея иного ремесла, кроме военного, решился поступить на службу к падишаху в чине генерал-лейтенанта, лишь когда понял, что остался вовсе без средств к жизни. К отъезду моему из Венеции, говорил он, суп успел уже съесть мою посуду; когда б народ еврейский решился поставить меня во главе пятидесятитысячного войска, я бы начал осаду Иерусалима.

Он был красив, разве только чересчур в теле Вследствие сабельного удара носил под животом серебряную пластину, дабы поддерживать килу. Его сослали было в Азию, но ненадолго, ибо, по словам его, интриги в Турции не столь продолжительны, как в Европе, особенно при Венском дворе..."

157

На старости лет Клод-Александр граф де Бонневаль почувствовал страстное желание вернуться в Европу, но умер в Константинополе 22 марта 1747 года, семидесяти двух лет от роду и погребен на кладбище в Пере, где и ныне можно найти его могилу по следующей турецкой надписи: "Бог вечен: пре-славный и великий Бог да упокоит вместе с истинно правоверными усопшего Ахмета-пашу, начальника бомбардиров. 1160 год эгиры". (1160 год эгиры соответствует 1747 году христианской эры.)

Мэри Рид

(XVII век)

Одна из самых знаменитых женщин-пиратов.
Отца своего она не помнила Родитель завербовался в Королевский флот и сгинул в пучине. Мать ее на втором году житья без мужа обнаружила, что оказалась "в интересном положении". Подхватив сына, она покинула домашнее гнездо, сказав соседям, что поехала погостить к друзьям. Вскоре родилась девочка, крещенная как Мэри Рид. Ее старший брат прожил на свете недолго, он умер, когда девочке было около трех лет. Сбережения грешной матушки растаяли, надежда была лишь на поддержку свекрови. Но та не без основания полагала, что канувший в Лету Рид оставил после себя лишь отпрыска мужского пола, и вдова решилась на отчаянную авантюру. Она переодела малышку в мужской костюм, оставила на воспитание бабушке и уехала. Отныне, чтобы обман не раскрылся, Мэри суждено было носить мальчишескую одежду и вести себя подобающим образом. В 13 лет мать отдала девочку в услужение — грумом к французской даме- той понравилось милое личико "чудесного отрока".
В 16 лет Мэри не придумала ничего лучшего, как под именем Марка завербоваться добровольцем в кавалерийский полк и отправиться воевать во Флан-Дрию. Храбрость, выказанная "юношей Марком" в сражениях, не осталась без одобрения начальства — молодого удальца приметили. Ему даже прощали некоторые слабости, например нежелание мыться в общей солдатской бане. Однополчанин Мэри-Марка, статный молодой фламандец, уж очень дружески
—<*•

158

100 ВЕЛИКИХ АВАНТЮРИСТОВ

относился к юноше, видно, чуя что-то неладное Вскоре они добились того, чтобы их поселили в одной палатке.

Полк моментально облетела удивительная весть два бойца решили сочетаться законным браком. На свадьбу явились все полковые офицеры Именно там суровые мужчины узнали подлинную историю своего однополчанина По тем временам такое явление, как солдат-баба, было совершенно невероятным. Новобрачные смогли обзавестись собственным крепким хозяйством, открыв у стен крепости Бледа трактир "Конная упряжь". Торговля шла бойко — от желающих поглазеть на вояку, превратившегося в хорошенькую трактирщицу, не было отбоя. Однако идиллия продолжалась недолго Муж Мэри погиб в результате несчастного случая. Война во Фландрии закончилась, гарнизон крепости был расформирован — и дела трактирщицы совершенно расстроились Она решила податься в Америку. В экзотическую страну, где, по слухам, было спрятано много золота. Но ей не суждено было добраться в далекие края и стать примерной трактирщицей...

А в это же время в Америке, куда душой стремилась неугомонная Мэри, жила другая необычная женщина, которая мужское платье тоже предпочла женской юбке. Ее звали Энн Бонни.

Корабль, на котором плыла экс-трактирщица Мэри Рид, был захвачен Ситцевым Джеком Рэкхэмом и его подругой Энн Пассажирам объявили, что добровольцы могут присоединиться к морским бродягам. Мэри, путешествовавшая в мужском платье, решила остаться с пиратами.

Симпатичный новенький моряк тут же привлек внимание Энн Бонни. Не долго думая, она решила закрутить с ним роман. Каково же было изумление, когда раскрылось, что предмет ее симпатии — женщина! Заставила ли Энн пикантная новость досадовать, или развеселила своей невероятной нелепостью, но между женщинами возникли прочные дружеские узы. Рэкхэм, начавший было не на шутку ревновать Энн, был посвящен в тайну и немедленно успокоился. Однако сердечные злоключения двух пираток на этом не закончились.

Мэри влюбилась в корабельного плотника. Тот же, на свою беду, сильно повздорил с одним из матросов, отличавшимся недюжинной силой и лютым нравом. Ссору замять не удалось, и во время корабельной стоянки они назначили дуэль. Поняв, что шансы плотника выйти из схватки живым невелики, Мэри решилась встать между своим возлюбленным и смертью: она вызвала громилу на поединок, назначив время дуэли несколькими часами раньше. Своим оружием соперники избрали сабли и пистолеты Через несколько минут с громилой было покончено. Мэри приняла это за Божий промысел, решила надеть юбку и зажить простой семейной жизнью. Но и это ей не удалось ..

Осенью 1720 года корабль Джека захватила флотилия губернатора Ямайки. Джека и его команду приговорили к виселице. Но выяснилось, что среди пиратов — две женщины, к тому же беременные. Слушание необычного дела тянулось довольно долго, но окончательный вердикт в отношении пираток был все тот же — казнить через повешение с отсрочкой приговора до родов.

О судьбе Энн больше ничего не известно, а Мэри же умерла в тюрьме от послеродовой лихорадки.

ДЖОН ЭЙВЕРИ

159

Джон Эйвери

Британский пират. Захватил индийское судно с ценностями, чем серьезно
обеспокоил Ост-Индскую компанию и вызвал широкий общественный интерес.
Был героем произведений нескольких авторов, в том числе Даниеля Дефо
Биография Джона Эйвери по прозвищу Долговязый Бен была написана по горячим следам его похождений Даниелем Дефо Можно сказать, что Эйвери стал первым джентльменом удачи, чьи приключения привлекли внимание серьезного писателя
У Дефо есть книга под названием "Король пиратов"
Впервые она была опубликована в конце 1719 года. Ее полное название, по обычаю того времени, довольно длинное. "Король пиратов: изложение знаменитых приключений'капитана Эйвери, якобы короля Мадагаскара. С описанием его путешествий и пиратства, с разоблачением всех ранее опубликованных о нем вымыслов. В двух им самим сочиненных посланиях, одно из которых написано во время его пребывания на Мадагаскаре, и другое после его исчезновения".
Как видно из этого названия, книга написана в форме эпистолярного романа Для большей достоверности Дефо сделал автором писем самого пирата
160

100 ВЕЛИКИХ АВАНТЮРИСТОВ

Эйвери. В конце заглавия-предисловия Дефо иронически замечает: "Если и не доказано, что капитан собственноручно писал эти послания, то издатель утверждает, что уж во всяком случае никто иной, кроме самого капитана, не сможет внести сюда исправления". (Эйвери появляется и в другом романе Дефо — "Капитан Синглтон".)

Какие же такие знаменитые приключения довелось испытать "Пирату-счастливчику" — так называлась пьеса о нем, которая пользовалась бешеным успехом у лондонской публики в начале XVIII века.

В истории Джона Эйвери довольно трудно отделить истину от вымысла. Сведения о нем весьма противоречивы, а иные факты граничат с выдумкой и сильно расходятся с тем, о чем говорится в пьесах и книгах, ему посвященных.

Родился Эйвери в английской деревне неподалеку от Плимута. Впрочем, как позже установили, его настоящее имя было Бриджмен. Псевдоним он взял, чтобы не навредить своим родным, когда встал на путь морского разбойника. ("Эйвери" можно перевести как "всякий", "любой".)

Он рано стал выходить в море и много лет плавал штурманом на каперских судах. Одним из таких кораблей был тридцатипушечный парусник "Герцог" с командой 120 человек, на котором он служил в качестве боцмана.

В это время Испания и Англия воевали против Франции. Для борьбы с французами в Вест-Индии на службе у испанцев состояло много английских каперов. Одним из них и был капитан "Герцога" Гибсон. В течение нескольких месяцев "Герцог" вместе с другим парусником стоял в бездействии в гавани Ла-Корунья на севере Испании. Команда давно не получала жалованья Пьяница капитан большую часть времени проводил на берегу. Недовольство команды росло.

Однажды на корабле возник бунт. Капитан был высажен на берег, моряки избрали Эйвери своим предводителем. По примеру флибустьеров, мятежники выработали устав, после чего Эйвери поднял якорь и направился к Мадагаскару. "Герцог", переименованный сначала в "Карла П", а затем в "Причуду", захватил по пути два трофея, и с этим небольшим флотом Эйвери прибыл на Мадагаскар, в то время крупнейшую базу пиратской вольницы.

Появление столь удачливого "новичка" вызвало на острове, как и следовало ожидать, бурю восторга у одних и зависть у других. Дошло до того, что некий заносчивый корсар, чье самолюбие было до крайности уязвлено тем вниманием, которым окружили новоприбывшего "счастливчика", вызвал его на дуэль. Поединок выиграл Эйвери и тем самым не только сохранил себе жизнь, но и упрочил собственную славу, ибо умение владеть шпагой ценилось среди пиратов не меньше, чем среди мушкетеров французского короля.

Окрыленный первым успехом, Эйвери продолжал пиратствовать в Индийском океане и Красном море. Он разграбил и отправил "к Дэви Джонсу" (иными словами, на дно морское) множество кораблей, в том числе и английских. Вследствие этого, когда в 1698 году в Англии была объявлена амнистия всем пиратам, которые добровольно явятся с повинной, она не распространилась на Эйвери.

Тогда он направил в Бомбей письмо со своей как бы политической программой: "К сведению всех английских капитанов сообщаю, что прибыл сюда на линейном корабле "Причуда", бывшем "Карле П", из состава испанской экспедиции, который покинул королевскую службу 7 мая прошлого года. Сегодня я командую кораблем в 46 пушек и 160 человек экипажа и намерен искать добычу, и притом пусть всем будет известно, что я никогда еще не нанес вреда ни одному англичанину или голландцу и не намерен этого делать

ДЖОН ЭЙВЕРИ

161

до тех пор, пока остаюсь командиром судна. Поэтому я обращаюсь ко всем кораблям с просьбой при встрече со мной поднимать на бизань-мачте свой флаг, и я подниму в ответ свой и никогда не нанесу вам вреда. Если же вы этого не сделаете, то учтите, что мои люди решительны, храбры и одержимы желанием найти добычу, и, если я не буду знать заранее, с кем имею дело, помочь вам я не смогу".
Свое обещание пират сдержал и на англичан с тех пор не нападал. Зато не брезговал захватом прибрежных городов на восточном побережье Африки.
Однажды Эйвери направился ко входу в Красное море и здесь стал подкарауливать индийских купцов и исламских паломников, направлявшихся в Мекку. Несколько дней он выжидал близ порта Мокка, пока наконец на горизонте не появились корабли. Это была эскадра Великого Могола, индийского императора Аурангзеба, из шести кораблей с флагманом "Великое сокровище". Эйвери с ходу напал на этот великолепный парусник, построенный на английской верфи и отлично вооруженный.
Команда Эйвери — сто пятьдесят опытных моряков, была вооружена мушкетами и отлично умела с ними обращаться. Это компенсировало превосходство индийца в числе пушек и матросов. К тому же после первого залпа одна из его пушек взорвалась, что внесло растерянность в ряды защитников. Затем метким выстрелом с "Причуды" была сбита грот-мачта на "Великом сокровище". Это добавило паники на его борту. Тогда Эйвери подошел к индийскому судну и приказал своей команде идти на абордаж. И произошло неожиданное: четыреста моряков, вооруженных саблями и в рукопашном бою ничуть не уступавших англичанам, сдались во главе с капитаном.
Восемь дней продолжалась оргия на захваченном корабле. Да и было от чего веселиться. На долю каждого из членов экипажа Эйвери досталось по тысяче фунтов стерлингов. Добыча превзошла все ожидания. Оказалось, что на борту захваченного судна находилась выручка от торгового сезона — пять миллионов рупий в золоте и серебре.
Но главным богатством, добытым в тот день, стала дочь самого индийского владыки Аурангзеба. И надо же было такому случиться, что свирепый пират по уши влюбился в нее, и что совсем уж удивительно — она ответила ему взаимностью. По одной версии, свадьба была по мусульманскому обряду, по другой — их обвенчал протестантский пастор, случайно оказавшийся среди пиратов.
Правда, Дефо отвергает эту версию о женитьбе пирата. Как, впрочем, и ту, согласно которой Эйвери жестоко обошелся с попавшей к нему в плен индийской принцессой. Но как бы то ни было, легенда о любви свирепого пирата и юной дочери индийского владыки получила широчайшее распространение. Уверяли даже, что от этого союза была определенная польза: нежная привязанность к супруге заставляла пирата проводить подле нее больше времени, чем на капитанском мостике, в результате чего судоходство в Индийском океане сделалось более спокойным.
Впрочем, Эйвери, хотя и породнился с императором, став его зятем, не питал ни малейшего желания вернуть тестю захваченную добычу. Видимо, решил, что получил ее в качестве приданого дочери индийского владыки.
"Тесть", однако, решил отомстить за оскорбление, нанесенное ему как отцу и властителю. Он осуждал дочь за то, что у нее не хватило мужества покончить жизнь самоубийством и не поддаться ухаживаниям пирата. Кроме того, он не хотел лишаться своего прекрасного брига и потерянных сокровищ. В гневе император обрушился прежде всего на "Ост-Индскую компанию", заявив, что УНИЧТОЖИТ все ее строения и сооружения на территории Индии, если последняя немедленно не приступит к поискам пирата.
162

100 ВЕЛИКИХ АВАНТЮРИСТОВ

Президенты компании не на шутку всполошились перед лицом этой угрозы Было решено назначить большую награду за голову Джона Эйвери

Однако для влюбленного пирата не существовало тогда ничего, кроме домашнего очага, украшением которого была очаровательная принцесса "Причуда" стояла на якоре в порту, и ее команда становилась ненадежной, деморализованная долгим пребыванием на берегу В конце концов Эйвери стал выходить в море, иначе вся его пиратская флотилия могла бы развалиться Однако вылазки он предпринимал редко и ненадолго

Романтическая идиллия продолжалась несколько лет, пока Эйвери не пришел наконец к выводу, что стал достаточно богат и может начать спокойную семейную жизнь в каком-либо уголке земного шара, куда еще не дошли вести о его преступных деяниях Решив, что жена почувствует себя счастливой, если он обеспечит ей уважение "высшего общества" и избавит от пиратской атмосферы, Джон отправился в 1696 году в Бостон Он погрузил на корабль все имущество и захватил с собой ближайших друзей

В Америку он прибыл под вымышленной фамилией, но не сумел избежать подозрений губернатора, который не особенно доверял иммигрантам и устранял возникшие затруднения лишь с помощью взяток Эйвери неважно чувствовал себя в Америке Быть может, сказывалась его тоска по родине Вскоре он отбыл в Северную Ирландию, где продал корабль и распрощался со старыми товарищами, что как будто говорило о его твердом решении'порвать с пиратством

Но теперь Эйвери покинула удача, до сих пор сопутствовавшая ему Попытавшись реализовать в Дублине часть награбленных драгоценностей, Эйвери вызвал подозрение у купцов, ему вновь пришлось менять фамилию и место жительства На этот раз он переехал в Англию, в свой родной Девон, где в местечке Байдефорд один из его прежних друзей взялся посредничать в продаже драгоценностей Эйвери напал, однако, на шайку лондонских мошенников, которые, вручив ему небольшой задаток, обещали выплатить остальную сумму позднее Несмотря на многократные напоминания, Джону так и не удалось взыскать причитавшиеся ему деньги А обратиться в суд он по понятным причинам не мог Несколько лет спустя Джон Эйвери умер в крайней нужде, проклиная час, когда решился ступить на путь честной жизни Что стало с индийской принцессой, его женой, неизвестно

Эдвард Тич

(1680? —1718)

Знаменитый английский пират по прозвищу Черная Борода Родился в Бристоле

в семье почтенных коммерсантов Зловещая слава о его "подвигах " гремела на

Багамских островах и по всему атлантическому побережью североамериканских

колоний Англии

Одни историки говорят, что Тич был сиротой, другие — незаконнорожденным То и другое одинаково плохо Детство Тича было безрадостным и закончилось в 1692 году, когда Тич, которому едва исполнилось двенадцать лет, поступил юнгой в военный флот

Многие выдающиеся моряки разных стран начинали свою службу в возрасте десяти—двенадцати лет Адмирал Горацио Нельсон, например, тоже по-

ЭДВАРД ТИЧ

163

ступил на корабль, когда ему исполнилось двенадцать лет и три месяца, а пират Елизаветы Английской Фрэнсис Дрейк в шестнадцать лет уже командовал кораблем
То же самое можно сказать и о лучших моряках России Наши первые кругосветные путешественники, Крузенштерн и Лисянский, начали морскую службу с четырнадцати лет
Но вернемся к Тичу
Продолжая служить во флоте, он совсем еще молодым человеком принял участие в войне за так называемое "испанское наследство", на каперских кораблях, действовавших в Вест-Индии После ее окончания Тич перебрался на остров Нью-Провиденс и сделал каперство своей основной профессией Здесь, на Багамах, он получил под командование корабль и развернулся в полную силу своих дарований А природа щедро наградила его Тич был достаточно умен, смел и решителен и, как выяснилось, оказался отличным мореплавателем Единственное, что отталкивало от него людей, — это его необузданный характер Он часто приходил в ярость и в этом состоянии буквально не помнил себя, совершая поступки, которые не укладывались ни в какие человеческие нормы Другие пираты тоже не отличались смиренным нравом, но то, что вытворял Тич, им и не снилось
Вторым отличительным свойством Тича была его непомерная тяга к спиртному Существовать в трезвом состоянии он попросту не мог, а потому в его каюте всегда находился поистине неисчерпаемый запас джина и рома Пьянство на корабле пиратами не поощрялось, об этом говорилось в соглашениях, которые они подписывали перед выходом в море, но Тич был просто необуздан Обладая огромной физической силой, он без лишних разговоров расправлялся с теми, кто обвинял его в пьянстве, а став командиров корабля, превратился в настоящего деспота, плавать с которым решались далеко не все Однако решались, поскольку Тич, хорошо владея морской наукой, был удачлив, что и привлекало к нему самых отчаянных головорезов
Свои первые самостоятельные грабежи Тич совершил у берегов Северной Америки За короткий срок были взяты на абордаж семь различных судов,
164

100 ВЕЛИКИХ АВАНТЮРИСТОВ

везших разнообразные грузы: муку и вино, кожи и пальмовое масло. Все это продавалось перекупщикам или на Багамских, или на Антильских островах, после чего следовала неделя-другая разгульной жизни, а затем — новый поход.

Один из вояжей просто-напросто обогатил Тича. Он захватил корабль с невольниками, за которых плантаторы Ямайки, Барбадоса и других вест-индийских колоний заплатили пиратам кругленькую сумму. Настолько кругленькую, что многие сподвижники Тича решили покончить с пиратством и, воспользовавшись только что объявленной амнистией, осели на берегу.

Тича такая перспектива не прельщала. Его стихией были море, корабли, схватки, вино и женщины, и он, набрав новую команду, отправился на новые разбои. Именно в это время и был захвачен "Аллан Великий". Перегрузив с него добычу на свой корабль, Тич приказал поджечь "англичанина" и, полюбовавшись на фейерверк, направился к Венесуэле.

Здесь тоже было ограблено несколько кораблей, причем некоторые из них, завидя на носу пиратского шлюпа бородатого человека с саблей, сдавались без боя — такова была зловещая слава Тича. И он эту славу поддерживал и старался внушить команде и береговым властям, что он не просто человек, а воплощение дьявола. Отсюда и тот поистине маскарадный облик, который придумал и всячески поддерживал Тич.

Главным элементом его "имиджа" была борода. Она росла у Тича от глаз и доходила до пояса. Жгуче-черная, никогда не знавшая ни гребня, ни ножниц, она была предметом особой гордости пирата. Ее очень хорошо дополняла шевелюра — такая же, как борода, черная и буйная. Тич получил прозвище Ченая Борода. Волосы он заплетал в косички, которые закладывал за уши. Добавьте к сказанному постоянно красные от рома глаза, и вы получите его портрет. Костюм его состоял из ярко-красной куртки, таких же панталон и черной шляпы, а также из специально Сделанной кожаной перевязи, на которой висело — ни много ни мало — шесть пистолетов! И когда Тич, во всем этом облачении, с налитыми кровью глазами и всклокоченной бородой, бросался во главе своих людей на абордаж, мало кто мог противостоять ему.

В Гондурасском заливе Черная Борода встретил человека, который стал одним из его ближайших сподвижников.

Этого человека звали Стадом Боннетом, он происходил из добропорядочной английской семьи и с юности служил в армии. Получил звание майора и, выйдя в отставку, женился. Некоторое время молодые жили в Англии, но потом по неизвестным причинам уехали в Вест-Индию. На острове Барбадос Боннет приобрел сахарную плантацию и занялся хозяйством.

В Гондурасский залив Боннет отправился по настоянию команды, поскольку залив был тем местом, где время от времени встречались пираты со всего Карибского моря, чтобы в специально назначенных местах подремонтировать корабли, запастись продовольствием и пресной водой, а главное — вволю покутить, поволочиться за женщинами и поиграть в карты.

В одном из таких злачных мест Боннет и встретил Черную Бороду Между ними неожиданно завязалась дружба, перешедшая в сотрудничество Неизвестно, какими соображениями руководствовался при этом Эдвард Тич, но Боннета толкнуло в его объятия желание познать мореходную науку. Никогда ранее не плававший Боннет, став капитаном, очень часто попадал в положения, из которых выходил лишь благодаря Фортуне И вот встретился человек, являвшийся, по общему мнению, лучшим моряком всей Вест-Индии.

ЭДВАРД ТИЧ

165

Не станем описывать все приключения компаньонов, остановимся лишь на одном — блокаде Чарльстона. Город в то время был главным портом английской колонии Южная Каролина и располагал удобной гаванью, где скапливалось множество торговых судов. Неподалеку от входа в гавань и заняли свои позиции Боннет и Черная Борода. По сути, они блокировали Чарльстон, перехватывая все суда, входящие и выходящие из его гавани. Английских военных кораблей поблизости не было, и пираты развернулись вовсю. В течение одной недели было захвачено десять различных судов, на одном из которых Боннет и Черная Борода взяли большой груз хлопка, несколько тысяч золотых и серебряных долларов и около десяти богатых граждан Чарльстона, за которых можно было получить неплохой выкуп.
Жизнь в Чарльстоне была полностью парализована, но, к счастью для его жителей, среди пиратов начались болезни. Причем такого рода, о которых в приличном обществе говорят шепотом. Видимо, сказалась стоянка в Нассау, куда Черная Борода и Боннет заходили перед тем, как направиться к Чарльстону, и где матросы целые дни проводили в борделях и домах свиданий. И вот теперь венерические заболевания вывели из строя половину экипажей.
Лекарств у пиратов, естественно, не было, и Черной Бороде ничего не оставалось, как послать губернатору Южной Каролины приказание доставить необходимые лекарства на корабли. В случае ослушания пират грозился не только убить заложников, но и отрезать уши самому губернатору.
Конечно, требования Черной Бороды были выполнены, и пираты сняли блокаду. Оба корабля — самого Тича и Боннета — ломились от добычи, которую предстояло разделить И тут Черная Борода показал всю гнусность своей натуры — он не только обокрал Боннета, но и бросил компаньона и его людей на произвол судьбы, послав их обманом на мелководье, где их корабль сел на мель. Часть пиратов при этом погибла, остальным с большим трудом удалось спастись.
Так произошел разрыв, и Боннет стал плавать один, надеясь на то, что рано или поздно встретится с Черной Бородой и расквитается за все.
Но Боннета и его команду все же удалось арестовать. Спустя три дня после ареста, 8 ноября 1718 года, двадцать два человека из команды Боннета были повешены в пригороде Чарльстона. А 10 ноября та же участь постигла и самого Боннета.
А что же Черная Борода?
Спрятав в надежном месте добычу, захваченную во время блокады Чарльстона, он направился к берегам Северной Каролины, с губернатором которой у него были давние связи. Поскольку за Тичем к этому времени волочился Целый шлейф всевозможных грехов, им вплотную заинтересовалось Британское адмиралтейство. Своими разбойными действиями Черная Борода нанес ему немалый урон, и это вынудило морских лордов вплотную заняться обнаглевшим до предела пиратом. А когда Адмиралтейство за кого-нибудь бралось, оно Доводило дело до конца, и виновные в прегрешениях, как правило, отправлялись на виселицу.
Черная Борода это прекрасно знал, и, как только выяснилось, что им заинтересовались в Лондоне, он понял, что надо принимать самые решительные меры для спасения Деньги у него были, и с помощью солидной взятки и при содействии губернатора Северной Каролины он добился полного прощения. И тут же выхлопотал у местных властей каперское свидетельство, обязавшись уплачивать им определенную долю от своих будущих доходов.
-чв

166

100 ВЕЛИКИХ АВАНТЮРИСТОВ

Лето 1718 года Черная Борода провел, курсируя у берегов Северной Каролины и в районе Бермудских островов. Но перед этим пират женился — в четырнадцатый раз. Свадьба состоялась в столице колонии Баттауне в присутствии самого губернатора, и священник обручил "молодых" в церкви, несмотря на то, что дюжина бывших жен Черной Бороды находилась в полном здравии.

Тич грабил все суда подряд. Так, у Бермуд были захвачены три английских судна и два французских. Последние шли с грузом какао и сахара, который был конфискован и отправлен в подарок губернатору Северной Каролины.

Пока Черная Борода бесчинствовал в море, ему все сходило с рук, но с некоторых пор пират все чаще и чаще стал посещать приморские города, чтобы отдохнуть там и повеселиться. И это стало сущим бедствием для жителей этих городов, потому что их жизнь с прибытием пиратов превращалась в настоящий ад. Пиратские оргии, продолжавшиеся сутками, сопровождались пьяной стрельбой и погромами; по улицам невозможно было пройти, чтобы не подвергнуться оскорблениям, а то и нападению. Отцы и матери семейств трепетали за своих дочерей, которых пираты насиловали при каждом удобном случае.

В конце концов представители разных сословий обратились за помощью к властям, но те получали от Черной Бороды щедрые подачки и никак не реагировали на жалобы. Отчаявшись добиться справедливости в родных пенатах, жители Северной Каролины тайно обратились за содействием к губернаторам соседних колоний — Южной Каролины и Вирджинии.

Неизвестно, какую мзду получили губернаторы этих областей, но они согласились помочь соседям. Решено было ликвидировать Черную Бороду, для чего губернатор Вирджинии выделил два корабля — "Жемчуг" и "Лиму". Но их командиры отказались принимать участие в столь опасном, на их взгляд, предприятии, и тогда в экспедицию были отправлены другие корабли, шлюпы "Генри" и "Рейнджер", экипажи которых состояли в основном из добровольцев военного флота. Всем им, в случае благополучного завершения операции, обещали денежные награды. Руководителем экспедиции был назначен старший помощник "Жемчуга" лейтенант Роберт Мэйнард, смелый человек и отличный моряк. Сама же экспедиция готовилась в строжайшем секрете — о ней знали всего несколько человек.

И все же Черной Бороде удалось узнать о приготовлениях. Эти сведения он получил из канцелярии губернатора Северной Каролины и от губернатора Бермудских островов, с которым он тоже поддерживал связи.

Сам пират находился в это время в небольшой бухте, расположенной в пятнадцати милях от мыса Гаттерас. Подходы к ней были чрезвычайно трудны в навигационном отношении, и поэтому Черная Борода чувствовал себя в полной безопасности.

В ноябре 1718 года "Генри" и "Рейнджер" вышли на поиск пиратов. Одновременно во все стороны разослали разведчиков, которые через несколько дней обнаружили убежище Черной Бороды. Мэйнард направил свои корабли к проходу в бухту, но выяснилось, что он во многих местах перегорожен мелкими и каменными рифами. Требовалось определить фарватер, и люди Мэйнарда занялись промерами глубин.

Черная Борода следил за действиями противника с откровенной усмешкой. Он не верил, что Мэйнарду удастся отыскать фарватер, и, проявляя полную беспечность, занимался своим любимым делом — пьянствовал.

ЭДВАРД ТИЧ

167

А тем временем Мэйнард закончил промеры глубин и наметил фарватер. Следуя за шлюпкой, в которой'находились те, кто занимался промерами, "Генри" и "Рейнджер" осторожно двинулись к месту, где стояли корабли Черной Бороды. Воды в проходе было мало — изменчивое течение то нагоняло, то отгоняло ее, — и корабли буквально царапали дно килями. Мэйнард распорядился выбросить за борт все лишние грузы: даже запас пресной воды, и шлюпы наконец-то приблизились к кораблям Черной Бороды на расстояние пушечного выстрела.
Но пират, который уже понял, что схватки не миновать, зорко следил за продвижением "Генри" и "Рейнджера", и, как только они оказались на нужной дистанции, пираты дали бортовой залп. Он оказался на редкость удачным — на "Рейнджере" были убиты и ранены двадцать человек, и в том числе командир корабля.
Положение Мэйнарда сразу осложнилось, но тут на помощь пришла сама природа — течение, изменив направление, погнало корабль Черной Бороды к берегу, грозя выбросить его на мель. Тич был слишком опытным моряком, чтобы растеряться в такой ситуации. Он, как и Мэйнард перед этим, освободился от балласта и благополучно миновал мелкое место.
Тем временем "Рейнджер" настиг бригантину Черной Бороды и врезался ей в корму. Но взять пирата на абордаж морякам "Рейнджера" не удалось: предупреждая схватку, Черная Борода велел выбросить на палубу англичанам несколько бочек, наполненных порохом и гвоздями. В бочки были вставлены горящие фитили: они взорвали порох, и взрыв разнес во все стороны начинку — гвозди. Не хуже картечи они вывели из строя всех, кто оказался в момент взрыва на верху судна.
Одновременно пираты палили из пушек, и Мэйнард, боясь больших потерь, приказал команде лечь на палубу. Сам же поспешил на помощь к моряку у штурвала, который в водоворотах течения едва справлялся с управлением кораблем. Вдвоем они выровняли "Генри" и направили его на корабль Черной Бороды.
Но тот зорко следил за всеми маневрами своих противников, и как только "Генри" оказался рядом, Черная Борода поставил дымовую завесу — поджег бочки, наполненные серой. Ветер понес дым на корабль Мэйнарда. Люди стали задыхаться и кашлять, нависла угроза срыва абордажа, но Мэйнард, собрав все силы, продолжал сближаться с противником.
И вот порыв ветра рассеял дым, и Мэйнард увидел своего противника. Черная Борода, как всегда, стоял на носу корабля и держал в одной руке саблю, а в другой — кружку с ромом. Не успели люди Мэйнарда подняться с палубы, как Черная Борода, отшвырнув кружку, прыгнул на борт "Генри". За ним последовало человек пятнадцать пиратов. На палубе англичан разгорелась ожесточенная схватка.
Черная Борода и Мэйнард оказались лицом к лицу. Оба схватились за пистолеты и выстрелили друг в друга. Пират промахнулся, пуля Мэйнарда задела Тича, но тот, никак не отреагировав на ранение, замахнулся саблей. Защищаясь, Мэйнард подставил Под удар свою, но она сломалась, причем у англичанина оказался отрубленным один палец на правой руке.
Не давая Мэйнарду опомниться, Черная Борода вновь занес саблю, и командир "Генри" наверняка был бы убит, но его выручил один из матросов. Извернувшись, он нанес Тичу удар саблей в шею. Это заставило пирата замешкаться, чем и воспользовался Мэйнард, тотчас подобравший с палубы чей-То палаш. Поединок продолжился.
168

100 ВЕЛИКИХ АВАНТЮРИСТОВ

Не замечая раны Черная Борода достал из кобуры пистолет и навел его на Мэйнарда, но тут силы оставили пирата. Пистолет выпал из его руки, он нагнулся, чтобы поднять оружие, но рухнул мертвым на палубу. Увидев гибель своего главаря, остальные пираты сдались на милость победителей.

Пираты потеряли в этом бою четырнадцать человек, Мэйнард — десять убитыми и двадцать четыре ранеными.

Приведя в порядок себя и своих людей, Мэйнард приказал обыскать корабль Черной Бороды, а также его стоянку на берегу. В трюмах бригантины обнаружили большое количество сахара, какао, индиго и шелка, а в каюте Тича — документы, которые неопровержимо доказывали связь Черной Бороды с губернаторами Северной Каролины и^Бермудских островов, а также — с некоторыми торговыми конторами Нью-Йорка. Все это было впоследствии приобщено к судебному делу тех пиратов из команды Черной Бороды, которые попали в плен. Среди них находился, например, один негр, который во время боя прятался в пороховом погребе пиратской бригантины. Негр имел приказание от Черной Бороды взорвать корабль в случае поражения пиратов. Но у него не хватило духа сделать это.

А с Черной Бородой поступили гнусно. Уже мертвому ему отрубили голову и водрузили ее на бушприт "Генри". С этим трофеем корабль прибыл в столицу Северной Каролины, произведя большое впечатление на жителей города. Но дело этим не кончилось. Голову Тича насадили на кол и выставляли в других городах — для устрашения тех, кто пока еще находился в пиратских рядах, и тех, кто намеревался пополнить их.

Пиратов, попавших в плен, судили судом Адмиралтейства. Количество этих людей неизвестно, но документально подтверждено, что лишь двоим из них посчастливилось уйти от наказания. Остальные же были повешены "за пиратство, ибо не испытывали страха перед Богом и почтения, должного Его Величеству".

Голливудский фильм о Черной Бороде не имеет никакого отношения к действительным фактам из жизни знаменитого пирата. Зато в нем красочно обыгрываются многочисленные рассказы о кладах, зарытых якобы Черной Бородой. Эти клады ищут до сих пор.

Роберте Бартоломью

(1682 — 1722)

Настоящее имя —Джон Роберте. Уэльский пират, промышлявший в

Атлантике и Карибском море. Захватил более четырехсот кораблей.

Отличался экстравагантным поведением. Погиб в бою.

Пират, который не пил, не курил, любил театральные эффекты и слыл религиозным человеком. Он запретил играть на корабле в азартные игры, а главное — приводить на борт женщин. Звали его Бартоломью Роберте

Однажды он даже пытался уговорить священника с захваченного им судна присоединиться к пиратам. Роберте говорил, что присутствие служителя Бога пойдет последним во благо: улучшит их моральный дух и даст возможность спасти их заблудшие души от вечных мук. Священник отказался принять столь сомнительное предложение и предпочел, чтобы его высадили на берег.

РОБЕРТС БАРТОЛОМЬЮ

169

К характеристике Бартоломью Робертса надо еще добавить несколько слов: он любил музыку и держал на корабле целый оркестр, и был страшным педантом — строжайше требовал соблюдения установленного распорядка, заставлял пиратов ложиться спать в восемь часов вечера. Нарушителей грозил повесить на рее.
Всего три года бесчинствовал этот английский пират, а славу оставил по себе немалую. Тому было несколько причин. Прежде всего то, что никому из его коллег по кровавому ремеслу не удавалось захватить такое количество кораблей — более четырехсот.
И еще любил Бартоломью пустить пыль в глаза. Склонный к полноте, смуглый, с приятными чертами лица Роберте, поражал своей любезностью и изысканными манерами. Товарищи прозвали его Черным Берти. Перед боем он облачался в роскошный камзол и штаны из дорогой камчатой ткани и надевал фетровую шляпу, на которой красовалось огромное красное перо. На груди пирата на массивной золотой цепи висел большой крест, украшенный алмазами. Со шпагой в руке и двумя пистолетами на боку он первым бросался в бой. Любитель театральных эффектов, Роберте, захватив какой-нибудь портовый городок, в парадной форме, торжественно, под звуки трубы и бой барабана с развевающимся пиратским флагом ступал на берег. Подобно полководцу, он ждал, когда местные власти вручат ему ключи от завоеванного города.
О жизни Робертса до того момента, как он стал пиратом, известно мало. Он родился в бедной семье в уэльском графстве Пемброк. В 1718 году Роберте стал помощником капитана барбадосского шлюпа, затем — третьим помощником капитана невольничьего судна "Принцесса". В 1719 году у берегов Гвинеи его корабль захватил англичанин Хоуэлл Дэвис, закупавший рабов для Королевской Африканской Компании. Роберте, взявший псевдоним Бартоло-мью, примкнул к Дэвису.
170

100 ВЕЛИКИХ АВАНТЮРИСТОВ

В конце июля пираты попали в засаду, устроенную португальским губернатором, и Дэвис был убит. Пиратам предстояло выбрать себе нового предводителя. Претендентов было несколько — все "заслуженные" пираты, имевшие значительный стаж в разбойном ремесле Их, как правило, называли "лордами". Некий "лорд" Дэннис произнес блестящую речь, которой мог бы позавидовать любой спикер в английском парламенте. Он призвал всех, хотя бы на несколько дней, воздержаться от употребления алкоголя^ пока не будет выбран новый капитан. Говорил о том, что капитан должен пользоваться непререкаемым авторитетом у товарищей, то есть быть смелым, уверенным и способным держать в узде команду, поскольку распущенность может привести к анархии. Помимо того, он должен быть сведущим в навигации. "Я полагаю, — сказал "лорд" Дэннис в заключение, — что только один человек обладает столь необходимыми качествами — это Бартоломью Роберте, и я думаю, что он достоин всяческого уважения и нашей поддержки". Роберте был единодушно избран капитаном. Его только спросили: не папист ли он? На что новый предводитель ответил: он — протестант и выходец из Уэльса.

Став капитаном "Странника", Роберте первым делом отомстил за смерть Дэвиса. Он разрушил португальский форт, захватил голландское судно и сжег английский корабль, перевозивший рабов. Затем устремился к побережью Бразилии, где провел одну из самых блестящих операций, которая принесла ему громкую известность в пиратском мире. Роберте узнал, что в заливе Всех Святых находится флотилия из 42 торговых судов и двух 70-пушечных военных кораблей, готовых отправиться в Лиссабон с богатым грузом. Спрятав в трюме две трети команды, он под видом простого торговца вошел в залив. Ночью судно Робертса незаметно подкралось к ближайшему кораблю, и пираты молниеносно без единого выстрела овладели им. Под угрозой смерти португальский капитан указал на корабль с самым ценным грузом — адмиральский 40-пушечный галион "Святое семейство" с экипажем в 150 человек. Так же тихо пираты приблизились к своей жертве. Ничего не подозревавшие португальцы не успели опомниться, как оказались во власти врага. Перерубив якорные канаты и подняв все паруса, Роберте покинул залив на захваченном судне. Когда португальцы опомнились и начали погоню, тот был уже далеко. Приз, не считая стоимости трофейного судна и целой кучи алмазов, оценивался в сумму от 30 до 50 тысяч фунтов стерлингов. Добычей стал и предназначенный для португальского короля большой алмазный крест, с которым Роберте в дальнейшем не расставался.

Слух о невероятной удаче Робертса разнесся по всему Карибскому морю.

Доставив награбленное добро в Новую Англию, Роберте стал нападать на города и селения, расположенные на многочисленных островах Вест-Индии, независимо от того, кому они принадлежали: испанцам, французам, голландцам или даже англичанам. Колониальные власти объявили награду за голову дерзкого пирата и организовали погоню. Почувствовав опасность, Роберте направился на север к берегам, грабя попутно североамериканские портовые города и корабли, стоявшие на рейде. Обычно он тайно высаживал половину своего экипажа, которая под покровом ночи захватывала форт, воздвигнутый у входа в порт. Утром пираты наводили на суда пушки, и английским властям ничего не оставалось, как удовлетворять их требования. У берегов Канады он ограбил 21 корабль с грузом ценной пушнины.

Пополнив запасы пищи на Деседе и Св Бартоломью в Карибском море, Роберте взял курс на Африку. Несмотря на скверную погоду, пираты доплы-

РОБЕРТС БАРТОЛОМЬЮ

171

ли до островов Зеленого Мыса, но не смогли обогнуть их из-за встречных пассатов. Когда они возвращались в Карибское море, на кораблях подошла к концу питьевая вода, и на каждого члена экипажа приходилось всего по глотку в день.
В сентябре 1720 года Роберте атаковал в Вест-Индии порт на острове Св. Киттса, захватил и разграбил один из кораблей, стоявших на якоре, и поджег два других. На следующий день его корабль "Удача" вновь вернулся к бухте, но был отброшен мощным артиллерийским огнем. Роберте отправил английскому губернатору издевательское послание: "Вам бы следовало прийти и выпить стаканчик вина со мной и моей командой, в таком случае я бы не тронул самый маленький из кораблей. Во второй раз только ветер, но не залпы ваших пушек, помешал нам высадиться на берег..."
Пополнив экипаж бедными рыбаками, промышлявшими на отмелях, Роберте вернулся в Карибское море. Ему вновь сопутствовала удача. Подобно "Летучему голландцу", он неожиданно появлялся в самых разных местах и именно там, где его меньше всего ожидали. Встреча с ним не обещала ничего хорошего. Так, в октябре 1720 года Роберте захватил и ограбил 16 французских, английских и голландских судов.
В январе 1721 года он взял на абордаж 32-пушечное голландское судно, перевозившее рабов, и ловко обманул население Мартиники. Под флагом Голландии он проплывал мимо портов и подавал сигналы французам, чтобы те посетили остров Св. Люции, где контрабандисты продавали рабов. В итоге пираты захватили и подожгли 14 вышедших в море французских кораблей, подвергнув пыткам их команды Они секли плетьми пленников и отрезали им уши. Других пираты подвешивали на рее и использовали в качестве мишеней для стрельбы.
Но однажды Робертса все же постигла неудача. Его помощник подговорил команду поделить добычу и скрыться. Заговорщикам удалось осуществить свой план, но кончилась их затея плачевно. Все они были схвачены и повешены как пираты. Роберте остался без корабля, зато сохранил жизнь. Впрочем, вскоре он почти без боя захватил два судна. Команда обоих перешла на его сторону, предпочитая плавать под пиратским флагом, а не прозябать на торговом корабле.
Губернатор острова Барбадос, обеспокоенный бесчинствами Робертса, послал против него два корабля, каждый с двадцатью пушками на борту и командой пятьдесят человек. Корабли встретились с пиратскими, обстреляли друг друга, и Роберте, увидев превосходство противника, решил уходить, но так как тот не отставал, он, чтобы убыстрить ход, приказал выбросить за борт все пушки, боеприпасы и тяжелый груз. Благодаря этому удалось уйти от погони.
В свою очередь и губернатор острова Мартиника направил против Робертса два военных судна, когда узнал, что корабли пиратов встали на ремонт близ его берега. Роберте с трудом ушел от возмездия. Тем яростнее стал мстить своим преследователям. С этих пор каждый житель Мартиники или Барбадоса, если, по несчастью, попадал к нему в плен, мог заранее распрощаться с жизнью. Символом мести Робертсу служил отныне флаг с изображением силуэта пирата, вооруженного саблей и опирающегося ногой на два черепа.
Роберте командовал двумя кораблями В устье реки Сенегала ему повстречались два французских военных корабля Французы приняли пиратские па-Русники за торговые суда и потребовали, чтобы они остановились Роберте повиновался А когда корабли французов подошли близко, поднял черный флаг и огрызнулся всеми своими пушками. Оба военных корабля сдались пирату без
172

100 ВЕЛИКИХ АВАНТЮРИСТОВ

-боя. После этого Роберте решил зло подшутить над губернатором Мартиники Он вновь пересек океан, под фальшивым флагом появился на рейде острова и подал сигнал, что у него, мол, на борту имеется контрабанда. В надежде поживиться на корабль пиратов явилось множество купцов. Как только они оказались на борту, Роберте приказал всех арестовать. Затем сжег их лодки, за исключением одной. На ней он отправил ограбленных купцов обратно с нижайшим поклоном губернатору.

"Удачу" заменили 18-пушечной бригантиной, которую переименовали в "Добрую удачу". Два корабля Робертса захватили французское военное судно, на борту которого находился губернатор Мартиники. Роберте повесил губернатора и присвоил его 50-пушечный корабль, назвав и его "Королевской удачей".

В апреле 1721 года Роберте отправился к берегам Африки, желая обменять награбленное добро на золото. К этому времени команда "Королевской удачи" состояла из 228 человек. На борту "Доброй удачи" находилось 140 матросов. Чтобы держать в повиновении эту большую и часто пьяную команду, Роберте становился все более деспотичным капитаном.

В июне Роберте достиг берегов Африки, захватил четыре трофея и оставил один из взятых кораблей, назвав его "Бродягой" (позднее — "Маленьким Бродягой"). После передышки на реке Сьерра Леоне морские разбойники направились к Либерии. Там они взяли на абордаж "Онслоу", принадлежавший Королевской Африканской Компании и имевший на борту ценный груз в 9000 фунтов стерлингов. Этот корабль стал четвертой по счету "Королевской удачей".

Роберте взял курс на юго-восток к Нигерии и Габону, а затем вернулся к Берегу Слоновой Кости, захватив по дороге по меньшей мере шесть кораблей. 11 января 1722 года Роберте добрался до Уайды (Уиды в современном Бенине) и взял на абордаж 11 кораблей, перевозивших рабов. Когда один португальский капитан отказался платить выкуп, пираты сожгли оба его корабля вместе с восьмьюдесятью рабами на борту. 32-пушечный французский военный корабль Роберте оставил при себе и назвал его "Большим бродягой".

Роберте решил вернуться в Бразилию, чтобы распустить там свою команду. Однако два британских военных корабля преследовали пиратов у африканских берегов. 5 февраля "Ласточка" нагнала эскадру Робертса у мыса Лопес в Габоне. Приняв военный корабль за португальское военное судно, "Большой бродяга" погнался за "Ласточкой" и после короткого боя вынужден был сдаться.

10 февраля "Ласточка" вернулась к мысу Лопес, где на этот раз обнаружила стоявшую на якоре "Королевскую удачу". На беду Робертса, накануне пиратам достался богатый трофей — судно с грузом спиртного. Удержать команду от возлияний Роберте не смог. А с пьяной командой Роберте едва ли мог победить противника. Напрасно он увещевал пиратов, убеждал, что у них только два выхода — победа или смерть. Но пьяные матросы не вняли призыву капитана.

Хладнокровно отдавая приказания, Роберте направил "Королевскую удачу" навстречу "Ласточке", чтобы использовать попутный ветер и оторваться от погони. Однако бортовой залп картечи сразил Робертса наповал. Пираты опустили гроб со своим капитаном, одетым в роскошные одежды, с золотым в бриллиантах крестом на груди, в морскую пучину. Команда "Королевской удачи" сдалась три часа спустя. Капитану последнего корабля Робертса удалось бежать, выкрав оставшуюся добычу с борта "Маленького бродяги". Пленников доставили в Гану, где они предстали перед судом. Из 162 захваченных в плен пиратов, 52 вскоре нашли смерть на виселице. Роберте у берегов Западной Африки начал свою карьеру, здесь он ее и закончил

ЭНН БОННИ

173

Энн Бонни

(ок. 1690 — 1722)

Одна из немногих женщин-пиратов, известных в истории Европы. Вместе со
своим любовником Джеком Рэкхэмом совершала набеги на северное побережье
Ямайки. В 1720 году была схвачена и признана судом виновной. Но приговор был
отсрочен, так как она была беременной.
Даниель Дефо прославил Бонни в мелодраматическом фрагменте своей "Общей истории", в которой причудливо сплелись факты и вымысел.
Середина августа 1719 года. Пиратский корабль, догнав галион, пристроился в его кильватерной струе и оказался вне досягаемости огня его пушек. Через несколько минут бригантина взяла галион на абордаж.
Через минуту на палубе галиона кипела беспощадная схватка, в центре которой, размахивая короткой абордажной саблей, орудовала рыжеволосая женщина, одетая в ярко-красную ситцевую рубашку и широкие полотняные штаны.
"Их натиск был так стремителен, что мы не успели даже перезарядить мушкеты, — вспоминал один из участников боя. — Завязалась рукопашная схватка. Вскоре наши матросы во главе с первым помощником капитана были вынуждены отступить на корму. Тогда эта дьяволица схватила пушечное ядро, подожгла фитиль и оросила смертоносный снаряд в середину тесно стоявших людей. Оглушительный взрыв разорвал многих на куски. Те, кто остался жив, сдались. Всех нас согнали на нос. Их предводительница показала концом окровавленной сабли на молодого лейтенанта, храбро сражавшегося с пиратами, и, смеясь, сказала: "Никому из вас пощады не будет Но тебе хочу предоставить выбор. Я возьму тебя на ночь в свою каюту. Если я останусь довольна, то отпущу тебя. Если нет, отрублю голову. Решай". Я не знаю, чем кончилось Дело, потому что не стал ждать, пока пираты расправятся с нами, и прыгнул за борт. Два дня я провел в море, держась за деревянный обломок. А когда Уже приготовился отдать Богу душу, меня подобрало случайно оказавшееся там судно"
Рыжеволосой "дьяволицей", которая руководила абордажной схваткой, была Энн Бонни, 29-летняя уроженка Ирландии.
Известный немецкий историк пиратства вице-адмирал Хайнц Нойкирхен называет годом рождения Энн 1690-й, а местом рождения — небольшой го-
174

100 ВЕЛИКИХ АВАНТЮРИСТОВ

род Корк в Ирландии. Ее отец был преуспевающим адвокатом и несчастливым человеком в браке. Он очень хотел иметь детей, но их не было И тогда адвокат завел любовную связь со своей служанкой, от которой и родилась дочь, названная Энн.

Это одна версия. По другой — Энн родилась не в 1690 году, а на десять лет позже, в марте 1700-го. И ее отец, адвокат Уильям Кормэк, вовсе не изменял жене. Просто его жена умерла, и он женился вторично на своей служанке. Как бы там ни было, в обеих версиях именно служанка считается матерью Энн.

Когда дочери исполнилось пять лет, Уильям Кормэк уехал в Америку и поселился в Южной Каролине, обзавелся там обширной плантацией. Центром ее был богатый особняк, построенный в староанглийском стиле. Там, в окружении слуг и служанок, и прошло детство Энн.

Ее ласково звали Энн-тигренок, поскольку девушка отличалась резким нравом и тяжелой рукой. По преданию, когда она была подростком, на улице родного города ее ущипнул мальчишка. Она ответила ему такой оплеухой, что незадачливый ухажер неделю провалялся в постели, Через несколько лет в приступе гнева Энн ударила кухонным ножом чем-то не угодившую ей служанку.

Энн грозил суд, и только влияние и авторитет отца спасли положение. Но какие-то меры по отношению к дочери надо было предпринимать, поскольку открылась и другая сторона натуры Энн — ее не знавший предела любовный темперамент. Уже в шестнадцать лет она стала чуть ли не ежедневно менять любовников. А ими, по капризу Энн, мог стать любой — и плантатор, и контрабандист, и завсегдатай портовой таверны.

В один из дней она представила отцу красивого, атлетически сложенного молодого человека по имени Джеймс Бонни. Обрадованный адвокат рассчитывал, что молодой человек окажется из хорошего общества, но выяснилось, что Джеймс — простой матрос. Это расстроило мистера Кормэка, но в совершеннейшее негодование его привело признание дочери о том, что она уже обвенчана с Джеймсом.

Яцек Маковский в своей "Истории морского пиратства" говорит, что после такого признания вконец оскорбленный адвокат отказался признать брак Энн и выставил чету Бонни из своего дома.

По всей вероятности, Энн давно тяготила атмосфера родного дома. Выход из этого положения Энн видела лишь в одном — в уходе из дома. Этого жаждала ее авантюрная природа, и она в конце концов решилась на разрыв с прежней жизнью.

Решив искать счастья на стороне, супруги Бонни отправились на остров Нью-Провиденс, расположенный в цепи Багамских островов. Выбор конечно же был не случаен. Нью-Провиденс с давних времен являлся прибежищем пиратов всех мастей, и Джеймс и Энн рассчитывали пополнить их ряды.

Правда, дело несколько усложняло одно обстоятельство: незадолго до прибытия Энн и Джеймса в Нассау (главный город Нью-Провиденса) была объявлена правительственная амнистия, по которой всем пиратам, добровольно отошедшим от своих дел, обещалось полное прощение и предоставлялась возможность заниматься полезной деятельностью. Многие "рыцари удачи" воспользовались случаем и осели в разных местах Карибского бассейна, в том числе и на Нью-Провиденсе, где все они находились под рукой известного пирата Вудса Роджерса.

ЭНН БОННИ

175

Однако не всем пиратам пришлась по вкусу оседлая жизнь, в которой средства к существованию нужно было зарабатывать собственным трудом. Привыкшие к беззаконию, к большим и быстрым деньгам, эти люди дожидались момента, чтобы возвратиться к старому промыслу. Нужен был человек, который увлек бы их за собой. И такой человек нашелся. Им был некто Джон Рэк-хэм, прозванный Ситцевым Джеком из-за своего пристрастия к одежде из хлопчатобумажной ткани.
С ним-то и свела судьба Энн и Джеймса. Встреча оказалась роковой. Ситцевый Джек, едва увидев Энн, воспылал к ней любовными чувствами и поклялся во что бы то ни стало завладеть красавицей. И завладел. Как — тут тоже имеются свои версии. Одни источники утверждают, что Рэкхэм попросту купил Энн у Джеймса, другие — что Энн сама ушла к Ситцевому Джеку, поскольку к тому времени разочаровалась в муже как в мужчине. Добавляют и такую подробность: будто при последней ссоре, когда Энн решила дать Джеймсу отставку, она присовокупила к своим устным заявлениям аргумент покрепче — ударила мужа по голове увесистым чайником.
Итак, Ситцевый Джек добился того, чего хотел. По словам самой Энн, "он взял меня, потому что, не раздумывая, смело пошел на абордаж".
Во все времена женщины на пиратские корабли не допускались, а если иногда их обнаруживали, то расправа была короткой: и женщину, и любовника выбрасывали за борт. Рэкхэм прекрасно знал об этом и все же решил пойти на риск Он предложил Энн переодеться в мужскую одежду и выдавать себя за мужчину — только в таком случае они могли плавать на одном корабле. Энн без колебаний приняла предложение своего нового дружка.
Официальный муж — капитан Бонни, раздосадованный тем, что жена открыто наставляет ему рога уже со вторым мужчиной, обвинил ее в прелюбодеянии и потребовал от губернатора официального разбирательства. Власти постарались замять дело, предлагая Бонни развестись, но оскорбленный муж наотрез отказался от развода. Тогда любовники предпочли отправиться в море на промысел, тем самым окончательно поставив себя вне закона. В это время к пиратам присоединилась другая авантюристка Мэри Рид, тоже переодетая в мужское платье. Мэри узнала секрет Энн, когда та пыталась соблазнить ее, приняв за красивого юношу.
Активность нового супруга Энн быстро дала свои результаты. В короткий срок к нему примкнули два десятка бывших пиратов, согласившихся в свое время, как и Ситцевый Джек, на амнистию, но теперь недовольных порядками, которые установил в Нассау Вудс Роджерс. А вскоре решилось и дело с кораблем. Они похитили его на якорной стоянке неподалеку от Нассау. Шлюп принадлежал ловцу омаров.
И тут главную роль сыграла Энн. Переодетая в мужскую одежду, она под видом матроса, желающего устроиться на какой-нибудь корабль, несколько раз побывала на шлюпе и выяснила все, что необходимо было знать Ситцевому Джеку, — численность команды, время смены вахт, наиболее удобные подходы к якорной стоянке.
Обсудив полученные сведения, Ситцевый Джек погрузил в одну из ночей Десяток сообщников в шлюпку и поспешил к месту событий. Спящая команда была захвачена Энн и еще одним пиратом, другие же в это время спешно выбирали якоря и занимались постановкой парусов
176

100 ВЕЛИКИХ АВАНТЮРИСТОВ



Как и положено, выход из гавани охранял форт, и когда шлюп проходил мимо, с одного из бастионов раздался окрик часовых, желавших знать, кто и зачем плавает ночью под самым их носом Ситцевый Джек не растерялся, ответив, что у них оборвался якорный канат и течение тащит их в море, но они надеются приткнуться к берегу и дождаться там утра.

На этом инцидент был исчерпан, и шлюп без помех вышел в море и устремился подальше от Нассау.

С общего согласия захваченный шлюп окрестили "Драконом", а театром своих действий решили сделать район Багамских и Антильских островов, где плавало много торговых судов, которые и должны были стать объектами нападений.

Первые же разбои показали, что, кроме Ситцевого Джека, на "Драконе" есть еще один человек, к которому прислушивается команда, — молодой матрос по имени Андреас. Никто не знал, в каких морях и под командой каких капитанов он проходил практику, но вскоре все признали его первенство в умении владеть любым пиратским оружием, в абсолютном бесстрашии и беспощадности в бою. Андреас первым спрыгивал на палубу вражеского корабля, и под его неистовым натиском отступали самые опытные воины.

Этим молодым головорезом была Энн. Обладая, видимо, врожденными талантами, она в кратчайший срок постигла все премудрости пиратской профессии, научилась метко стрелять и виртуозно обращаться с любым холодным оружием. Ей по плечу была даже тяжелая алебарда, драться которой умели лишь самые сильные бойцы. Впрочем, Энн и была таким бойцом — высокая, хорошо развитая физически.

Но ее тяжелый характер проявлялся не только при абордажах — она стала записным бретером, утверждая свое первенство постоянными дуэлями и^срова-выми разборками, так что все на "Драконе" старались обходить стороной "матроса Андреаса".

Но не только на этом держался авторитет Энн среди пиратов. Неожиданно выяснилось, что у нее очень неплохо работает голова, и Ситцевый Джек стал внимательнейшим образом прислушиваться к советам Энн

Режим террора, установленный Ситцевым Джеком на торговых путях Карибского моря, не мог не вызвать активного противодействия со стороны испанских колониальных властей. Под угрозу разграбления попадали суда Золотого и Серебряного флотов, возившие драгоценные металлы из Вест-Индии в Севилью, а этого Испания допустить не могла. За "Драконом" началась охота. На всех торговых путях испанцы выставили патрульные корабли, блокировали входы и выходы морских баз и прибрежных городов. Рэкхэму пришлось пустить в дело всю свою изворотливость, чтобы уходить от погонь и засад. А тут еще выплыло пренеприятнейшее обстоятельство: выяснилось, что Энн беременна.

До поры до времени это скрывалось, но подошло время, когда команда могла уже заметить нечто неладное в облике "матроса Андреаса", что грозило обернуться громким скандалом. Требовалось разрубить узел, и Ситцевый Джек нашел выход из положения. Он привел "Дракона" в одну глухую бухту, где стоял дом его тайного поставщика продовольствия, и там высадил "матроса Андреаса" под предлогом его нездоровья.

Но, как ни маскировал Рэкхэм свои действия, видимо, кто-то из команды заподозрил, что тут что-то нечисто, и среди матросов пошли разговоры. Может быть, экипаж докопался бы до истины, но Энн, как уже сказано, ссадили на берег, и "Дракон" вновь ушел в море

ЭНН БОННИ

177

Ситцевый Джек плавал без Энн почти полгода. Потом она, родив ребенка, который остался в доме сообщника Рэкхэма, вернулась на корабль. Команда встретила ее сдержанно, особо горячие поклонники старинных пиратских законов требовали удаления Энн с "Дракона", но до открытого неповиновения Ситцевому Джеку дело не дошло. А вскоре произошел случай, после которого даже самые рьяные недоброжелатели Энн сменили гнев на милость и признали правомочность ее пребывания на борту.
Началось с того, что на "Драконе" кончились продукты и вода. Чтобы пополнить их, Рэкхэм зашел в одну из бухт, расположенную на побережье Кубы. Не успели пираты отдать якорь, как в бухту вошел еще один корабль —испанский. Его капитан уже давно подозревал Рэкхэма и его команду в пиратстве, а потому решил проверить, так ли это. "Испанец" был кораблем военным, прекрасно вооруженным и оснащенным, поэтому у Рэкхэма, попробуй он сопротивляться, никаких шансов на успех не было.
А тем временем испанский капитан поставил свой корабль посреди фарватера, перегородив тем самым выход из бухты. "Дракон" оказался в западне, но испанцы не спешили с его досмотром, решив отложить дело до утра. Но глаз с "Дракона" не спускали, следя за каждым шагом пиратов
Ожидалось, что последние, поняв, в каком положении оказались, предпримут решительные действия и тем самым окончательно разоблачат себя, но проходил час за часом, а испанские наблюдатели не замечали на борту "Дракона" никаких признаков беспокойства. Никто не суетился там, не пытался спустить шлюпку, чтобы добраться до берега.
Да, на палубе "Дракона" действительно царило полное спокойствие, но испанцы и не подозревали, что оно было показным, что в это же самое время на нижней палубе пиратского корабля происходили жаркие дебаты по выработке плана спасения из ловушки, в которую угодил "Дракон". Его положение всем представлялось безнадежным, а это развязало языки, и в адрес Рэкхэма и Энн посыпались упреки и угрозы. И никто не мог сказать, чем бы все кончилось, если бы Энн не попросила слова и не предложила план по спасению.
Он был до предела дерзок и сводился к следующему. Энн обратила внимание пиратов на то, что в бухте, кроме "Дракона" и "испанца", стоит английское судно. "Если его захватить, — сказала Энн, — то мы обманем испанцев и спокойно уйдем из бухты. Тех, кто согласится на такой риск, я возглавлю лично", — добавила пиратка.
Долго уговаривать не пришлось. Люди, собравшиеся на "Драконе", были далеко не трусливого десятка, а потому план Энн был принят. Дождавшись ночи, группа захвата во главе с Энн и Рэкхэмом спустила шлюпки и бесшумно погребла к английскому судну. Там никакого нападения не ожидали и выставили лишь двух вахтенных, которых пираты так же бесшумно прикончили, после чего спустились внутрь судна, где спал остальной экипаж Его взяли под охрану, приказав под угрозой расправы не поднимать никакой тревоги. Затем часть пиратов вернулась на "Дракон" и, погрузив в шлюпки ценности, оружие, боеприпасы и остававшихся на борту товарищей, доставила груз и людей на английское судно. Оставалось дождаться утра, что пираты и сделали. А утром "англичанин" снялся с якоря и, подгоняемый свежим бризом, пошел к выходу из бухты. Караулившие пиратов испанцы никакой подмены не заметили, и Рэкхэм, выйдя в море, через некоторое время высадил пленных англичан на глухом берегу.
178

100 ВЕЛИКИХ АВАНТЮРИСТОВ

ГРАФ СЕН-ЖЕРМЕН

179

Восхищение Энн было столь велико, что экипаж "Дракона" постановил: отныне она может быть тем, кто она есть в действительности, то есть женщиной, а также — законной женой Ситцевого Джека.

Дальнейшие события развернулись самым неожиданным образом. У берегов Северной Америки Рэкхэм захватил английское судно, приписанное к Нассау и являвшееся капером Вудса Роджерса, фактического губернатора Багамских островов, откуда начался "боевой путь" Энн Бонни. От команды капера пираты узнали, что объявлена очередная амнистия, и часть из них во главе с Рэкхэмом и Энн решили принять ее и возвратиться в Нассау. Поскольку большая часть команды "Дракона" не пожелала вернуться к мирным занятиям, Энн и Ситцевый Джек перешли на капер, но перед самым отплытием на Багамы его команда решила стать пиратами и выбрала своим предводителем Рэкхэма. Противоречить было бесполезно. Поскольку из двух кораблей лучшим был "Дракон", все отказавшиеся от амнистии перешли на него, а несогласные отплыли на капере в Нассау. Так произошел очередной крутой поворот в жизни Энн и состоялась встреча с человеком, который был как бы ее зеркальным отражением. Мы говорим о другой женщине, чья судьба так схожа с судьбой Энн, — мы говорим о Мэри Рид.

Среди тех, кто перешел с капера на "Дракон", внимание Энн сразу привлек молодой матрос по имени Мак. Он был хорошо Сложен, красив, а наша героиня, как известно, питала слабость к мужчинам такого сорта. Вдобавок оказалось, что Мак хорошо ведет себя в деле и отлично владеет оружием, и это вызвало очередной прилив симпатий к нему со стороны Энн. Она всегда была склонна к решительным поступкам, а новая страсть буквально ослепила ее, и она готова была пойти ради Мака на разрыв с Рэкхэмом.

Но Ситцевый Джек и сам заметил взгляды, которые Энн бросала на молодого матроса, и однажды, подкараулив жену, когда она пылко признавалась Маку в своей любви, он вытащил нож, готовый покончить и с Энн, и с соперником. Однако ему не удалось выполнить задуманное, ибо Мак, опережая Рэкхэма, вдруг кинулся к нему с объяснениями, из которых изумленные муж и жена уяснили только одно: Мак — никакой не Мак, а Мэри Рид, женщина!

Осенью 1720 года корабль Джека был атакован превосходящими силами губернатора Ямайки. Люди Ситцевого Джека почти не оказали сопротивления, лишь два смельчака не сложили оружие: прежде чем их удалось захватить, троих противников они убили и еще с полдюжины ранили.

Пленных заковали в кандалы и доставили на Ямайку. Суд над капитаном Джеком и его людьми состоялся 19 ноября, все были приговорены к повешению. И тут выяснилось, что двое самых отъявленных головорезов — женщины. Однако окончательный вердикт в отношении пираток был все тот же — казнить через повешение. Когда судья спросил, есть ли какие-либо причины, из-за которых их нельзя приговорить к повешению, как предполагалось, Мэри и Энн ответили: "Мой господин, за нас просят наши чрева" — традиционная форма прошения беременных женщин о помиловании. Приглашенные врачи подтвердили, что обе женщины беременны, поэтому исполнение приговора отсрочили до родов. Бонни и Рид заключили в тюрьму.

Джек добился возможности увидеть перед смертью возлюбленную. Но сочувствия в ней не нашел. "Если бы ты сражался, как мужчина, тебя бы не повесили, как собаку!" — бросила ему в лицо Энн. Дальнейшая судьба отчаянной корсарки покрыта мраком: то ли ее казнили, то ли ей удалось откупиться и вернуть себе свободу.

Известно, что Мэри умерла весной 1721 года от послеродовой горячки.

Граф Сен-Жермен

(1696? —1784)

Алхимик и авантюрист XVIII века. Происхождение, год рождения неизвестны,
как и источники его богатства. Предположительно сын знаменитого
венгерского князя Ракоци. Появился на сцене общественной жизни в 1740-х
годах сначала в Италии, затем в Голландии и Англии. Повсюду выдавал себя за
великого мага, обладателя тайного философского камня и эликсира бессмертия.
Свободно владел несколькими европейскими языками. Во Франции пользовался
расположением Людовика XV и его фаворитки маркизы Помпадур, был дружен
со сподвижниками Екатерины II братьями Орловыми. Умер в Касселе, где
провел последние годы жизни.
Сначала он представлялся как маркиз де Монферра, а в Венеции уже был графом Белламаре, в Пизе — кавалером Шенингом, в Милане — кавалером Уэльфоном (англичанином), в Генуе и Ливорно — графом Солтыковым, в Швабах и Тройсдорфе — графом Цароки, в Дрездене — графом Ракоци и, наконец, в Париже, Лондоне, Гааге, Санкт-Петербурге — графом Сен-Жер-меном...
Этого человека не без оснований считают самой загадочной фигурой XVIII столетия. Многое в его биографии окутано непроницаемым покровом таинственности. Приподнять эту завесу полностью вряд ли когда-нибудь удастся, потому что безвозвратно утрачены документы, с помощью которых можно было бы попытаться установить истину.
Дело в том, что сразу же после смерти Сен-Жермена покровительствовавший ему ландграф Карл Гессенский, выполняя, очевидно, его последнюю волю, сжег записи и бумаги покойного. Спустя десятилетия личностью Сен-Жермена серьезно заинтересовался Наполеон III, который распорядился со-
180

100 ВЕЛИКИХ АВАНТЮРИСТОВ

ГРАФ СЕН-ЖЕРМЕН

181

брать все имеющие к нему хоть малейшее отношение материалы. Подготовленное для императора объемистое досье тоже сгорело во время пожара здания, где оно находилось.

О происхождении Сен-Жермена известно мало. Он не скрывал, что его имя — заимствованное, однако о себе не рассказывал, только намекал, что существует чуть ли не с сотворения мира. По его словам, он родился в стране с блаженнейшим приморским климатом; вспоминал великолепные дворцы, террасы, по которым бегал в детстве. Иногда говорил, что был сыном и наследником мавританского короля, царствовавшего в Испании, в Гренаде, еще во времена арабского владычества. Но в то же время Сен-Жермен намекал на свое знакомство с Моисеем и Авраамом, следовательно, он несколько раз в жизни перерождался. В такое перерождение многие в XVIII столетии верили...

Несколько штрихов к его портрету. Один из современников мистика писал: "Выглядел он лет на пятьдесят, телосложения был умеренного, выражение его лица говорило о глубоком интеллекте, одевался он очень просто, но со вкусом; единственной уступкой роскоши являлось наличие ослепительнейших бриллиантов на его табакерке, часах и туфельных пряжках. Таинственное очарование, исходившее от него, объяснялось, главным образом, его поистине царственным великодушием и снисходительностью".

Другой писатель, знавший его по Ансбаху, говорил: "Обедал он всегда в одиночестве и чрезвычайно просто; его запросы были ограничены; весь Анс-бах не смог бы уговорить его пообедать даже за королевским столом".

По общему мнению, он гармонично сочетал в себе изящество и изысканные манеры. Он превосходно играл на нескольких музыкальных инструментах, а иногда приводил буквально в смятение общество своими редчайшими способностями, представлявшимися сверхъестественными и таинственными. Однажды, например, ему продиктовали двадцать стихотворных строк, а он записал их двумя руками одновременно на двух отдельных листах бумаги — и никто из присутствовавших не мог отличить один от другого.

Своей образованностью Сен-Жермен поражал даже ученых. Алхимию он действительно знал, то есть изучил массу темных фолиантов, в которых старые средневековые кудесники записывали свои опыты и исследования; вероятно, многие опыты он проверил на практике.

Госпожа Жанлис писала: "Он был неплохо осведомлен в физике, а химиком был совершенно превосходным. Мой отец, признанный специалист в этих областях науки, весьма высоко отзывался о его талантах.. Ему ведома поистине удивительная тайна цвета, и благодаря этой известной только ему тайне его картины выделяются среди прочих непостижимым блеском и сиянием красок... Сен-Жермен, впрочем, отнюдь не горел желанием поделиться с кем-нибудь своим секретом".

Сен-Жермен действительно принадлежал к знатному роду. По-видимому, у него имелись основания скрывать свое происхождение. Догадок было много. Сен-Жермена принимали за португальского маркиза Ветмара, за испанского иезуита Аймара, за эльзасского еврея Симона Вольфа, за сына савойского сборщика податей, носившего имя Ротондо. Герцог Шуазель, первый министр при Людовике XV, не сомневался, что Сен-Жермен — португальский еврей Этому немало способствовал и сам граф, без акцента говоривший чуть ли не на всех европейских языках и обожавший разъезжать по свету под различными псевдонимами (их известно не менее дюжины), которые звучали то на фран-

цузский, то на испанский, то на немецкий лад. В Генуе и Ливорно, в частности, он выдавал себя в 1770 году за русского генерала Солтыкова
Долгое время полагали, что он был внебрачным ребенком испанской королевы Марии, вдовы Карла II. Приобрела популярность трогательная история о том, как надменная королева полюбила простого человека, не дворянина, и родила от него сына (у некоторых не столь сентиментальных рассказчиков этот "простолюдин" превращался, правда, в богатого мадридского банкира). Например, барон Стош упоминал в своих записках о некоем маркизе Монферра. Этот маркиз был незаконным сыном вдовы испанского короля Карла II и одного мадридского банкира; Стош утверждал, что встречал его в Байонне во времена регентства, с 1715 по 1723 год. Романтическая легенда об истории любви мнимых родителей Сен-Жермена нашла отражение в пьесе Виктора Гюго "Рюи Блаз".
Наиболее правдоподобной представляется все же версия, согласно которой Сен-Жермен был старшим сыном знаменитого князя Ференца Ракоци, возглавившего национальное венгерское восстание против австрийской ветви династии Габсбургов. Помимо внешнего сходства с Ференцем Ракоци, а также признаний друзьям и недвусмысленных намеков Сен-Жермена, зафиксированных в воспоминаниях его современников, имеются следующие подтверждения этой версии.
28 мая 1696 года у Ференца Ракоци родился сын, которого назвали Леопольд Георг (Липот Дердь). Через четыре года объявили, что ребенок умер, но есть веские основания полагать, что это было сделано лишь для того, чтобы укрыть его в надежном месте. Ференца Ракоци самого чуть не отравили в детстве, и он решил оградить своего первенца от возможных покушений со стороны подосланных Габсбургами убийц. Как показали дальнейшие события, эта мера предосторожности оказалась своевременной и далеко не лишней, ибо уже в 1701 году князь Ракоци и его жена были арестованы.
После Леопольда Георга у Ференца Ракоци появилось трое детей — дочь и два сына. Но в своем завещании он упомянул еще одного сына, заботы о котором были возложены, по его словам, на герцогов Бурбонского и де Мейн, графов Шарлеруа и Тулузского С этими четырьмя французскими аристократами Сен-Жермен, как установлено, был особенно близок. Заслуживает внимания также и то, что в числе псевдонимов, которыми пользовался Сен-Жермен, имеется и титул графа Цароки, что составляет анаграмму фамилии Ракоци.
Что касается других его псевдонимов, то, по-видимому, он выдавал себя за тех людей, с кем сводила его жизнь, либо просто заимствовал их имена как известные публике. Например, один из Солтыковых долго жил за границей и был известен как один из предводителей масонской ложи. Настоящий граф Сен-Жермен тоже существовал и был в свое время известной личностью — сначала иезуитом, затем служил офицером во Франции, Германии и Австрии, потом был в Дании при Струензэ военным министром и, наконец, во Франции при Людовике XVI — также военным министром; умер он в 1778 году. С авантюристом он не имел ничего общего.
С 1737 по 1742 год мистик пробыл в Персии при дворе Надир-шаха, прославившегося захватнической политикой. Вероятно, там он многое узнал о бриллиантах и других драгоценных камнях, ибо, по его собственным словам, именно в Персии он начал постигать тайны Природы.
182

100 ВЕЛИКИХ АВАНТЮРИСТОВ

Затем мистик появился в Англии во времена Якобинской революции. 9 декабря 1745 года Горацио Уолпол писал сэру Горацио Манну, британскому посланнику во Флоренции: "На другой день был арестован очень странный человек, который назвался графом Сен-Жерменом. Вот уже два года он находится в Англии, однако неизвестно, кто он и откуда, но по собственному его уверению, имя, которым он пользуется, не является настоящим. Он поет и чудесно играет на скрипке, чудаковат и не слишком благоразумен".

Второе сообщение о его пребывании в Англии можно найти в номере "Еженедельного журнала, или Британского журналиста" за 17 мая 1760 года: "От корреспондента "Брюссельской газеты" нами получена информация о том, что недавно прибывший из Голландии человек, представляющийся графом Сен-Жерменом, родился в Италии в 1712 году. Он также бегло говорит по-немецки и по-французски, как и по-итальянски, впрочем, и по-английски он выражается довольно сносно. Познания его во всякого рода искусствах и науках весьма поверхностны, однако он знает толк в химии, виртуоз в музыке и в высшей степени приятный собеседник. В Англии в 1746 году (согласно Уолпо-лу — в 1745-м) он чуть не оказался на краю гибели. Некто, приревновавший его к даме, незаметно опустил в карман графа фальшивое письмо, будто бы от претендента на британскую корону, в котором выражалась благодарность за некие услуги и пожелания в продолжении сотрудничества, и не замедлил указать на него представителям власти. Невиновность его, однако, была полностью доказана на допросах. Он был освобожден из-под стражи и тут же приглашен на обед к лорду X. Знающие его, видимо, огорчатся, — говорил Мобер, — услышав о том, что он умудрился навлечь на себя немилость нашего христианнейшего Короля".

Затем Сен-Жермен отправился в Вену. По одному из свидетельств "он роскошно жил в Вене с 1745 по 1746 год, был вхож в любое общество, а премьер-министр императора (Франца I), принц Фердинанд Лобковиц, был его лучшим другом. Он же познакомил его с французским маршалом Бель-Илем, посланным королем Людовиком XV с особой миссией к Венскому двору. Бель-Иль, состоятельный внук Фуке, был столь очарован блистательным и остроумным Сен-Жерменом, что не замедлил пригласить посетить его Париж".

В 1755 году он во второй раз путешествовал по Индии. "Моим познаниям в искусстве, — писал Сен-Жермен графу Ламбергскому, — я во многом обязан именно своему второму путешествию в Индию, которое я предпринял в 1755 году в сопровождении генерала Клайва, бывшего под командованием вице-адмирала Уатсона. Во время моего первого путешествия я мог только подозревать о существовании столь чудесной тайны. Все экспериментальные попытки, предпринятые мной в Вене, Париже и Лондоне, не принесли положительно результата. Кропотливая работа была прервана как раз в то время, о котором я уже упоминал".

Следующая дата — 1757 год — открывает собой наиболее известный период жизни мистика. Великосветскому обществу Парижа Сен-Жермена представил военный министр, маршал и граф Бель-Иль.

Тайна рождения Сен-Жермена была, вероятно, известна Людовику XV, иначе трудно объяснить, почему он распорядился воздавать ему почести, как принцу крови. Абсолютное расположение короля Франции Сен-Жермен приобрел после того, как уничтожил трещину в принадлежавшем Людовику бриллианте, во много раз увеличив тем самым его ценность. Скептики полагали,

ГРАФ СЕН-ЖЕРМЕН

183

что граф попросту купил за свой счет похожий камень без дефекта и преподнес его королю. Однако современники постоянно упоминали о его умении с помощью неведомой чудодейственной силы "исправлять всевозможные изъя-,ны и дефекты драгоценных камней". Однажды на балу в Версальском дворце он появился в туфлях с бриллиантовыми пряжками такой стоимости, что от них не могла оторвать глаз маркиза де Помпадур.
В итоге молва начала приписывать Сен-Жермену умение изготавливать драгоценные камни, и это считалось основным источником его богатства. Сам же он уверял, что может только "лечить" камни — выводить с них пятна и трещины' и что этому сложному искусству его научили в Индии. В 1758 году Людовик XV предоставил Сен-Жермену для устройства лаборатории обширное помещение в Шатоде Шамбор, одном из красивейших замков на берегу Луары. Король нередко навещал там графа, демонстрировавшего ему свои алхимические опыты. Вокруг мистика образовалась группа последователей, в которую входили барон де Гляйхен, маркиза д'Юрфе, принцесса Ангальт-Церб-ская, мать российской императрицы Екатерины II.
Вот как описывал одну из своих встреч с Сен-Жерменом в это время его ревнивый соперник Казакова: "Маркиза сказала, что пригласила на обед Сен-Жермена, — она знала, что чернокнижник этот забавляет меня. Он пришел, сел за стол — как всегда, не есть, а разглагольствовать. Без зазрения совести рассказывал он самые невероятные вещи, и надобно было принимать все за чистую монету, ибо он уверял, что сам был тому свидетелем или играл главную роль; но когда он вспоминал, как обедал с членами Тридентского собора, я не мог не хмыкнуть.
Госпожа д'Юрфе носила на шее большой магнит, оправленный в железо. Она уверяла, что рано или поздно он притянет молнию и она вознесется к солнцу.
"Несомненно, — отвечал плут, — но я один в мире могу тысячекратно усилить притяжение магнита в сравнении с тем, что могут заурядные физики".
Я холодно возразил, что готов поставить 20 тысяч экю, что он даже не удвоит силы магнита, что на шее у хозяйки. Маркиза не дозволила ему принять пари, а потом наедине сказала мне, что я бы проиграл, поскольку Сен-Жермен — чародей. Я спорить не стал.
Несколько дней спустя мнимый этот чародей поехал в королевский замок Шамбор, где король предоставил ему жилье и сто тысяч франков, дабы он мог без помех работать над красителями, что должны были обогатить все суконные фабрики Франции. Он покорил государя, оборудовав в Трианоне лабораторию, изрядно его забавлявшую, — король, к несчастью, скучал везде, кроме как на охоте. Алхимика представила ему маркиза де Помпадур, дабы приохотить к химии; после того как Сен-Жермен подарил ей молодильную воду, она во всем ему доверялась. Принимая, согласно предписанию, чудодейственную воду, нельзя было вернуть молодость — сей правдолюбец соглашался, что это невозможно, — но единственно уберечься от старости, сохранить себя на века "т 81а(ш яио". Маркиза уверяла монарха, будто и вправду чувствует, что не стареет.
Король показывал герцогу де Пону алмаз чистейшей воды весом в двенадцать каратов, который носил на пальце, — он верил, что собственноручно изготовил его, посвященный в таинства обманщиком. Он уверял, что расплавил двадцать четыре карата мелких брильянтов, которые соединились в один,
184

100 ВЕЛИКИХ АВАНТЮРИСТОВ

ГРАФ СЕН-ЖЕРМЕН

185

но после огранки алмаз уменьшился вдвое. Уверовав в учение алхимика, он отвел ему в Шамборе те самые покои, что всю жизнь отводил славному маршалу Саксонскому. Историю эту я сам слышал из уст герцога, когда имел честь отужинать с ним и шведским графом Левенхупом в Меце, в трактире "Король Дагобер".

Если Сен-Жермен и не умел изготавливать золото и драгоценные камни, то несомненно владел секретом приготовления изумительно стойких красителей для тканей. Кроме того, он изобрел особые люминесцирующие краски для живописи, которыми писал свои картины. Об эффекте, производимом этими красками, с восторгом отзывались выдающиеся художники.

...Все усилия политики Шуазеля в это время были направлены на заключение союза Франции с Австрией. Но ему противостоял хитроумный маршал граф Бель-Иль, ненавидевший Австрию. Людовик XV и маркиза Помпадур тоже подумывали о мире. Сен-Жермен живо предложил свои услуги, сказав, что принц Людвиг Брауншвейгский — его друг, и они обо всем договорятся. Король Людовик XV и Шуазель отправили Сен-Жермена к принцу в Гаагу, где уже находился другой французский посланник — граф Д'Афри. Однако ему почему-то ничего не сообщили о миссии Сен-Жермена. Обиженный Д'Афри написал Шуазелю, что с ним очень бесцеремонно поступают, предоставляя вести переговоры о мире помимо него какому-то проходимцу.

Ответ пришел неожиданный. Шуазель предписывал посланнику потребовать от голландского правительства выдачи Сен-Жермена, после чего арестовать его и препроводить прямо в Бастилию. Казакова в своих мемуарах утверждал, что Сен-Жермен пытался продать в Гааге гигантский бриллиант, принадлежащий будто бы королю Людовику, причем по его личному поручению. Между тем такого поручения король ему не давал, да и бриллиант, как выяснилось позже, был поддельным. Вероятно, в Париже об этом узнали и потребовали выдачи Сен-Жермена. Авантюрист успел скрыться. Это случилось в 1760 году.

Сен-Жермен объявился в Англии, где был в безопасности, так как эта страна в то время враждовала с Францией. Затем он побывал в России, где, по-видимому, принимал участие в событиях при воцарении Екатерины II, то есть в государственном перевороте. Алексей Орлов признавал, что "этот человек играл большую роль" в упомянутых событиях. Впрочем, прямых доказательств этому нет.

С братьями Орловыми, Алексеем и Григорием, графа Сен-Жермена связывали дружеские отношения. В 1772 году авантюрист гостил в Гройсдорфе у маркграфа Бранденбург-Ансбахского. Сохранились воспоминания одного из участников встречи Сен-Жермена (Цароки) и Алексея Орлова.

"Однажды Цароки показал маркграфу недавно доставленное курьером приглашение от графа Алексея Орлова, который возвращался из Италии. Письмо содержало сообщение о кратковременном пребывании Орлова в Нюренберге и просьбу к графу Цароки о встрече... Маркграф немедля отправился с графом Цароки в указанный город, где их уже ожидал граф Орлов По прибытии этих двух особ им навстречу вышел с широко распростертыми руками сам Орлов, поприветствовал и крепко обнял графа Цароки, который впервые появился в форме русского генерала. Причем Орлов несколько раз назвал его "Саго райге" ("Дорогой отец") и "Саго агтико" ("Дорогой друг"). Граф Алек- ; сей со всевозможной учтивостью принял маркграфа Бранденбург-Ансбахского и не однажды поблагодарил его за покровительство, оказываемое его дос-

тойнейшему другу; в полдень был подан обед С милой непринужденностью завязалась в величайшей степени интересная беседа. Довольно много говорилось о недавней Архипелагской кампании (походе русского флота в район Греческого архипелага во время русско-турецкой войны), однако еще больше—о различных полезных усовершенствованиях и открытиях. Орлов показал маркграфу кусок какого-то трудновоспламеняющегося дерева, которое при нагревании мгновенно — без огня и дыма — превратилось в груду светлого пепла губчатой структуры. После обеда граф Орлов зазвал графа Цароки в соседнюю комнату, где оба и провели достаточно долгое время в конфиденциальной беседе. Автор этих строк стоял у окна, из которого был виден экипаж графа Орлова, и заметил, как из дома вышел один из его слуг, открыл дверцу кареты, извлек из-под сиденья объемистый кожаный мешок красного цвета и отнес его наверх, в одну из комнат, снимаемых его господином. По возвращении в Ансбах граф Цароки впервые предоставил маркграфу документ, скрепленной имперской печатью, который удостоверял, что он русский генерал. Впоследствии он признался маркграфу, что он вынужден пользоваться именем Цароки, а настоящим именем следует считать Ракоци и что он является единственным представителем этого рода и прямым потомком принца-изгнанника, некогда управлявшего Зибенбюргеном времен императора Леопольда".
Из России Сен-Жермен направился в Германию, затем в Италию. Он познакомился с ландграфом Карлом Гессенским. Принц слыл знатоком и страстным любителем алхимии и вообще тайных наук, а Сен-Жермен имел репутацию непревзойденного мастера по этой части. Граф долгое время пользовался услугами Сен-Жермена. Великий авантюрист жил при нем до самой своей смерти в 1784 году.
Сен-Жермен никогда не испытывал нужды в деньгах. Современников это мало удивляло, поскольку считалось, что таинственный граф умеет делать золото и драгоценные камни. На самом же деле основным источником его доходов была казна благоволившего к нему короля Людовика XV, который поселил его в своем замке Шамборе и дал ему возможность заниматься алхимическими работами, требовавшими тогда больших средств. Несомненно, что с этой стороны Сен-Жермен хорошо поживился.
Другим источником богатства были его дипломатические подвиги. Предполагают, что граф был искуснейшим шпионом и что его услугами пользовались все политики Европы — Шуазель, Каупиц, Питт. Ловкий, вкрадчивый, обходительный, чрезвычайно красноречивый, владевший всеми европейскими языками, посвященный во всю подноготную тогдашней политики, он, конечно, лучше чем кто-нибудь другой подходил для роли международного тайного политического агента.
Впрочем, назвать Сен-Жермена шпионом, как это сделал Казакова, будет, конечно, преувеличением: но ему не раз поручались французским двором Щекотливые дипломатические миссии. Многое в поведении Сен-Жермена становится ясным, если согласиться с мнением, что он был членом так называемого "Братства золотых розенкрейцеров" и достиг высших масонских степеней посвящения.
С деятельностью тайных обществ был связан, видимо, и его приезд в Петербург, состоявшийся в 1762 году. Именно поэтому любимец императрицы Григорий Орлов обращался к графу не иначе как "Саго райге". Принадлежно-
186

100 ВЕЛИКИХ АВАНТЮРИСТОВ 1

ГРАФ СЕН-ЖЕРМЕН

187

стью к масонству легко объясняется тогда и поразительная информированность о политической обстановке в Европе, которую Сен-Жермен часто облекал в форму неизменно сбывавшихся "пророчеств".

Граф был среднего роста, отлично сложен, подвижен, обаятелен, с очень выразительным лицом. Всегда подчеркнуто просто, но изысканно одевался, обладал внушительными манерами и прослыл превосходным рассказчиком. Судя по дошедшим до нас отзывам современников, он обладал редким даром очаровывать слушателей. Стоило ему появиться в обществе, как его тут же окружала снедаемая любопытством и преисполненная почтения толпа. Он умел, как никто другой, возбуждать у людей интерес к собственной персоне.

У него была феноменальная память и неудержимая фантазия. Нередко он развлекался тем, что сообщал своим слушателям такие точные детали о людях и событиях прошлого, какие мог знать, казалось, только очевидец, чем приводил всех в замешательство. Один из плеяды французских энциклопедистов, Ф.М. Гримм, писал об этом его обыкновении: "Граф Сен-Жермен считается человеком весьма разумным. Химию и историю он знает, как эрудит. Ему свойственно припоминать важнейшие события древних инков и преподносить их с блеском, живостью и чисто аристократическим мастерством как анекдоты современности".

Сен-Жермен очень любил умышленно "проговариваться", наслаждаясь в душе производимым впечатлением. Он мог, например, если речь заходила о короле Франциске I, умершем за двести с лишним лет до этого, как бы невзначай обронить: "Я помню, однажды Франсуа сказал мне: "Что за пленительная болезнь у жемчужницы! Я не имел бы ничего против, если бы и наши дамы были подвержены столь драгоценному недугу". Или с невозмутимым видом поделиться своими воспоминаниями о Христе: "Мы были друзьями. Это был лучший человек, какого я знал на земле, но большой романтик и идеалист. Я всегда предсказывал ему, что он плохо кончит".

О любом из двенадцати апостолов Сен-Жермен мог рассказать такие интимные подробности, что у собеседника перехватывало дыхание. Соответствующим образом граф вышколил и своих слуг. Когда в Дрездене как-то спросили его кучера, правда ли, что графу четыреста лет, тот ответил: "Не могу вам сказать в точности, но во всяком случае за те сто тридцать лет, что я на службе у моего господина, он ничуть не изменился". Так возникла легенда о бессмертии и могуществе Сен-Жермена. Сам он, смеясь, говорил барону Глейхену: "Эти глупые парижане воображают, что мне пятьсот лет. И я даже укрепляю их в этой мысли, так как вижу, что им это безумно нравится. Но если говорить серьезно, то я на самом деле намного старше, чем выгляжу".

Эти "случайные" оговорки вкупе с массой мельчайших подробностей события, подробностей всегда достоверных (он никогда не выдумывал главных подробностей, а действительно знал их), оставляли у легковерного слушателя впечатление, что рассказчик являлся очевидцем события.

Сен-Жермен хотел выставить себя старожилом земного шара, свидетелем-очевидцем и участником всех исторических событий чуть не от сотворения мира. У него был острый проницательный взгляд. "Для того чтобы познавать людей, — сказал он как-то Людовику XV, — не надо быть ни исповедником, ни

министром, ни полицейским приставом". Он никогда ни перед кем не робел и не смущался. Он свободно и легко заводил беседу с министром, епископом, королем, со светской львицей и говорил с каждым из них, как свой человек, который только и делал всю жизнь, что общался с графинями да королями. Нередко в его отношении к собеседникам слышалась нота явного превосходства; он словно хотел показать, что снисходит до человека, беседуя с ним. Вольтер был один из тех немногих, которые не поддались его обаянию. Старый философ едко подтрунивал над шарлатаном; он называл его вместо соппе 8ат1-Сегтат — соп1е роиг пге (граф Сен-Жермен — сказка для смеха) и утверждал, будто тот ему рассказывал о том, как он ужинал с отцами вселенского собора.
Стихи его, как и трактаты по "герметическим наукам", носят мистический характер. Увлечением всей жизни Сен-Жермена была музыка. Им создан целый ряд музыкальных сочинений — сонаты, арии, произведения для скрипки. Некоторые исследователи высказывают даже смелое предположение, что не кто иной, как граф Сен-Жермен, выступал под маской завоевавшего широкую известность итальянского скрипача-виртуоза и композитора Джованнини и что именно он является автором песни "Подаришь ли мне свое сердце?", которая долгие годы приписывалась И.С. Баху.
Со знаменитым авантюристом встречался в Париже в 1778 году Д.И. Фонвизин: "Что ж надлежит до другого чудотворца, Сен-Жерменя, я расстался с ним дружески, и на предложение его, коим сулил он мне золотые горы, ответствовал благодарностью, сказав ему, что если он имеет столь подходящие для России проекты, то может отнестись с ними к находящемуся в Дрездене нашему поверенному в делах. Лекарство его жена принимала, но без всякого успеха".
И все-таки Сен-Жермен был весьма сведущ в медицине. Немалые знания в этой области он приобрел во время путешествий по Востоку. Вместо мифического "жизненного эликсира" он применял вполне реальный отвар целебных трав, известный под названием "чай Сен-Жермена". Шутливо предостерегая от злоупотребления напитком, он уверял, что одна его престарелая пациентка, вместо того, чтобы приобрести свежесть и красоту молодости, вернулась в эмбриональное состояние.
Рецепт этого бальзама, к сожалению, не известен. Но он обладал, несомненно, какими-то живительными свойствами, если с его помощью Сен-Жермен дожил до преклонного возраста. Перед смертью он заявил, что не умрет, а будет лишь отдыхать в Гималаях и потом вновь поразит мир своим появлением.
Говорят, счастье улыбнулось Сен-Жермену — он сварил эликсир молодости и наполнил им хрустальный сосуд. Через год после его смерти состоялось собрание франкмасонов, на котором присутствовал... Сен-Жермен.
Еще через три года с ним столкнулся лицом к лицу посланник в Венеции граф Шалоне, а значительно позже, в 1814 году, престарелая аристократка мадам Жанлис вдруг встретила его в кулуарах конгресса. Десятилетие спустя с ним беседовал отставной сановник. В 1912 году кто-то опознал его в Санкт-Петербурге, в 1934-м он посетил Париж, там же его видели в 1939 году. Как всегда, он был богат и элегантен...
188

100 ВЕЛИКИХ АВАНТЮРИСТОВ

Ванька Каин (Иван Осипов)

(1718 — ...)

Московский вор, грабитель и сыщик. Сын крестьянина ростовского уезда, села

Иванова. После похождений в Москве отправился на Волгу, где примкнул к понизовой

вольнице и разбойничал в шайке известного атамана Михаила Зари. В 1741 году

явился в московский сыскной приказ и предложил свой услуги в поимке воров.

В мае 1775 года его приговорили к четвертованию. Позже смертный приговор

был заменен вечной каторгой.

Иван Осипов, получивший впоследствии прозвище Каин, воровать начал с детства, как только отдали его родители в услужение московскому купцу Фи-латьеву. Крал он поначалу у хозяина понемногу, и за это купец его крепко бил.

Еще подростком Ванька начал шататься по кабакам. Там он свел знакомство с настоящим профессиональным вором, отставным матросом Петром Романовичем Смирным по прозвищу Камчатка. Ванька вскрыл филатьевский сундук с деньгами и с добычей сбежал. Благодаря протекции Камчатки он стал членом воровской шайки, ночевавшей под Каменным мостом. С первых же дней Ванька показал, что у него большое воровское будущее. Ванька Каин был не просто вор, но и весельчак-игрун.

Девке Авдотье, бывшей своей полюбовнице, после того как она не выдала его под пытками, он подарил бархатную шкатулку с золотом и бриллиантами, а когда она вышла замуж за лейб-гвардии конного полка рейтара Нелидова, украл у портного триста рублей и, подарив их той же Авдотье, сказал ее мужу: "Молчи, господин рейтар! Я не вор, не тать, но на ту же стать". И вручив Авдотье деньги, промолвил: "Вот тебе луковица попова, облуплена готова, зная почитай, а умру— поминай".

Как правило, грабители поджидали припозднившегося путника в укромном месте и под угрозой ножа или дубины отбирали все, что было у жертвы при себе. Случались и дерзкие налеты на дома богатых горожан, когда шайка, высадив ворота и припугнув слуг и хозяев, уносила с собой все ценные вещи. Большого ума и изворотливости для таких дел не требовалось. Ванька как раз обладал этими качествами и вскоре нашел им применение.

ВАНЬКА КАИН (ИВАН ОСИПОВ)

189

Разбитной, веселый, общительный Ванька мог легко уговорить слуг, а чаше — служанок в богатых домах помочь ему избавить их хозяина от "лишнего" имущества. Умел он и бесшумно выдавливать стекла из окон. А бывало так, что днем вместе с покупателями приходил Ванька на торговый двор и прятался там, выжидая, пока хозяин с приказчиками уйдут по домам. И тогда уже ночью он перебрасывал товары поджидавшим его за забором подельникам.
Так продолжалось до тех пор, пока однажды Ванька случайно не столкнулся со своим бывшим хозяином купцом Филатьевым и его слугами. Его скрутили и притащили на двор, откуда он незадолго до того сбежал, оставив на двери дома издевательскую надпись: "Пей воду, как гусь, жри, как свинья, а работает на тебя пусть черт, а не я". Ваньку посадили на цепь, привязанную к столбу во дворе, и Филатьев строго-настрого запретил поить его и кормить. В те времена хозяева предпочитали вершить суд самочинно, ибо полицейские в ходе официального разбирательства нередко забирали себе награбленное вором добро.
Ваньке, которому грозила жестокая порка, дождавшись, чтобы в свидетелях были посторонние купцу люди, вдруг громко выкрикнул: "Слово и дело государево!" Это означало, что у него есть важные сведения для Тайной канцелярии, занимавшейся расследованием государственных преступлений.
Немедленно доставленный в московскую контору Тайной канцелярии, Ванька объявил, что купец Филатьев вместе со своими дворовыми убил солдата и спрятал труп в заброшенном колодце. Он готов был указать место. Это спасло Ивана Осипова и погубило его хозяина, так как убийство солдата — "государственного человека" — с петровских времен каралось со всей суровостью.
За помощь полиции в раскрытии столь серьезного преступления Ванька получил свободу. Друзья по шайке радостно приветствовали его возвращение. Посовещавшись, они избрали ловкого молодца своим атаманом. Под предводительством Ваньки шайка отправилась в Нижний Новгород на знаменитую Макарьевскую ярмарку, надеясь там обогатиться.
Там Ванька, познавший за время службы у Филатьева тонкости торгового дела, заводил многочисленные знакомства с приказчиками, высматривал и выведывал, как навести своих подельников на выгодную добычу
Однажды Ванька решил самостоятельно совершить кражу из хорошо охранявшегося дома, в котором купцы держали серебро. Но дерзкий налетчик был схвачен, купцы принялись его охаживать железными прутьями. Пришлось Ваньке снова закричать "Слово и дело!"
Ваньку поместили в тюрьму, чтобы с оказией отправить в столицу для разбирательства его доноса в Тайной канцелярии. Но его приятели подкупили стражников, которые отдали Осипову отмычки для замков на кандалах и указали удобное время и место для побега. Ванька бежал из темницы в... баню, откуда он совершенно голый выскочил на улицу с криками, что у него украли одежду, документы, паспорт. Сцена была разыграна так убедительно, чго в местной полиции ему дали одежду и даже выправили новый паспорт. С "чистыми документами" он без хлопот добрался до Москвы.
Здесь шайка на время затаилась, потихоньку сбывая ворованное. В Москве Ванька не нашел многих своих прежних знакомцев: кто сидел в тюрьме, кто был отправлен на каторгу, кто казнен. В это время в голове Осипова созрел неожиданный план. Изворотливый и авантюрный характер подтолкнул его стать.. доносчиком.
В конце 1741 года он подал руководителю московского сыскного приказа князю Кропоткину челобитную, в которой выражал раскаяние в былых прегрешениях и предлагал властям услуги в розыске и поимке воров Князь выделил в распоряжение Ивана Осипова команду солдат, и в одну ночь в Москве было арестовано больше тридцати преступников. Именно в эту ночь к Ваньке навсегда и пристало презрительное прозвище Каин
190

100 ВЕЛИКИХ АВАНТЮРИСТОВ

Вскоре у одного из арестованных с его помощью преступников был найден составленный им список московских разбойников с кратким описанием их деяний. Одним из первых в том списке значился Иван Осипов, вовремя переквалифицировавшийся в сыщики...

Заслужив доверие властей, Ванька Каин с помощью полиции принялся ловить воров с такой легкостью, с какой прежде совершал набеги и грабежи. За два года, прошедших с момента первого крупномасштабного ареста воров, количество преступников, пойманных с его помощью, выросло более чем в десять раз. Свое новое положение "доносителя сыскного приказа" Осипов использовал прежде всего для личного обогащения, впрочем, тем же не брезговали в ту пору многие полицейские.

Ванька без зазрения совести вымогал деньги у беспаспортных, беглых и раскольников, брал "пошлину" с приезжавших торговать в Москве иностранных купцов, не желавших ссориться с полицией. Задержав с поличным вора, он большую часть добычи забирал себе, вместо того чтобы вернуть законному владельцу. Выясняя на допросе у пойманных преступников, где и у кого они скрывались, кому сбывали краденое, Ванька лотом шантажировал их сообщников, вымогая у них взятку. Помогали ему в этих делах некоторые из оставленных на свободе бывших членов шайки. В их числе и не забытый благодарным учеником первый его наставник Камчатка.

Эта его деятельность в глубинах криминального мира не могла остаться незамеченной. На самого Ваньку пошли доносы — как от добропорядочных граждан, та и "сданных" им разбойников, считавших, что место Каина — в тюрьме. Но хитроумный Каин тут же обратился непосредственно в Сенат с прошением о том, чтобы эти доносы не рассматривались, поскольку он в силу своих обязанностей полицейского доносчика просто вынужден общаться с криминальным миром.

Сенат указал Сыскному приказу не обращать внимания на доносы, в которых говорится о причастности Ивана Осипова к "неважным делам", не определив конкретно, что при этом имеется в виду.

Таким образом, решать вопросы о "неважности" воровских дел, к которым был причастен Ванька Каин, должны были служители московского Сыскного приказа То есть люди, большинство из которых были его приятелями и получали от предусмотрительного Ваньки щедрое вознаграждение.

Более того, Сенат тогда же отдал распоряжение и о том, чтобы городские власти и офицеры военного гарнизона оказывали Ивану Осипову всевозможное содействие...

Ванька Каин упрочил свое общественное положение. Одевался он теперь по последней моде, завивал и пудрил волосы. Купил большой дом в Зарядье — самой престижной части Москвы, обставил его дорогой мебелью, украсил картинами и безделушками. В доме устроил бильярдную, что было большой редкостью даже у богатой знати. Не хватало лишь очаровательной хозяйки Однако приглянувшаяся Осипову соседская дочка не ответила ему взаимностью. Это только больше распалило кавалера. Он заставил одного из пойманных разбойников назвать строптивую красавицу своей сообщницей. Девушку арестовали и подвергли пыткам. Ванька Каин передал возлюбленной через сообщника, что может не только избавить ее от пыток, но и вообще добиться ее освобождения, взамен она должна выйти за него замуж. Девушка предпочла жизнь с нелюбимым мужем.

Осенью 1749 года в Москву прибыл генерал-полицмейстер А.Д. Татищев. Он должен был приготовить город к визиту императрицы Елизаветы, в частности избавить его от воров и разбойников. Татищев в молодости служил денщиком у Петра I, который, как известно, держал на этой должности людей смелых и предприимчивых. Как генерал-полицмейстер он подчинялся непосредственно императрице и считался человеком умным и крутым на расправу

I

ЕЛИЗАВЕТА КИНГСТОН

191

Одним из методов борьбы с преступниками Татищев считал их клеймение — выжигание на лбу слова "вор" Для этого он сам изобрел приспособление. А если преступник исправится или будет осужден невинный человек? "Если исправится или что-то другое, то никогда не поздно будет добавить на его лбу перед старым клеймом "не", — отвечал находчивый Татищев.

К генерал-полицмейстеру стали поступать жалобы на Ваньку Каина. Татищев заподозрил его в двурушничестве и, не считаясь с заслугами "доносителя Сыскного приказа", распорядился вздеть того на дыбу и подвергнуть пыткам.

Ванька решил прибегнуть к старому приему и выкрикнул: "Слово и дело!" Но генерал-полицмейстер, который подчинялся только императрице, продолжил дознание, ужесточив пытки. В результате Осипов признался во всех своих грехах.

Для проведения следствия по делу Ваньки Каина была создана специальная комиссия. Чтобы разобраться в его махинациях, комиссии потребовалось несколько лет. Сам же Ванька, очутившись за решеткой, наладил через приятелей из Сыскного приказа и тюремных сторожей связь с волей, обеспечив себе и в тюрьме вполне сносную жизнь. Он пировал, играл в карты, развлекался с женщинами Ждал и надеялся, что дело его будет закрыто.

Однако состав служащих московского Сыскного приказала сменился, и у Ваньки в этом и других государственных учреждениях Москвы не осталось влиятельных покровителей и друзей. Его отдали под суд и в мае 1775 года приговорили к четвертованию. Потом этот смертный приговор был заменен вечной каторгой. Ваньке вырвали ноздри, не только на лбу, но и на щеках выжгли слово "вор" и отправили к Балтийскому морю, а затем в Сибирь Там следы его затерялись.

В народных преданиях Ванька Каин выглядит настоящим Робин Гудом, который грабил богатых и помогал бедным, раздавая им золото. Многие популярные песни связаны с его именем, например, "Не шуми ты, мати зеленая дубравушка".

Елизавета Кингстон

(1720 — 1788")

Английская авантюристка, дочь полковника английской службы Чадлея. Была
фрейлиной при дворе принцессы валлийской В результате брачной аферы
получила солидное состояние. Много путешествовала. Ее принимали Екатерина II,
Иосиф П, Фридрих Великий. Последние годы жизни провела в Риме и Париже.
В 1738 году при дворе принцессы Уэльской, матери будущего короля Англии Георга II, появилась 18-летняя фрейлина — дочь английского полковника мисс Елизавета Чадлей, родом из графства Девоншир. Была она необык-
192

100 ВЕЛИКИХ АВАНТЮРИСТОВ

ЕЛИЗАВЕТА КИНГСТОН

193

новенной красавицей, обладавшей к тому же острым и игривым умом. Естественно, ее сразу окружили поклонники Девушка влюбилась в молодого герцога Гамильтона. Герцог, воспользовавшись неопытностью Елизаветы, соблазнил ее, но свое обещание жениться на ней не сдержал.

Огорченная коварством герцога, Чадлей в 1744 году обвенчалась с влюбленным в нее капитаном Гарвеем, братом графа Бристоля. Родители Гарвея категорически возражали против этого брака, к тому же Елизавета хотела сохранить место фрейлины при дворе королевы, что было невозможно для замужней женщины. Поэтому свой брак они хранили в строгой тайне. О связи Елизаветы с Гамильтоном никто не знал, поэтому самые богатые и знатные женихи, ослепленные красотой девушки, просили ее руки. Все удивлялись, почему девушка без солидного приданого отказывается от столь выгодных предложений.

Между тем молодые супруги все чаще ссорились. Елизавета отправилась',| путешествовать по Европе. Она побывала в Берлине и Дрездене. В столице Пруссии король Фридрих Великий, а в столице Саксонии курфюрст и король ; польский Август III оказали мисс Чадлей (на самом деле миссис Гарвей) теп-, лый прием. Фридрих Великий настолько был очарован англичанкой, что в \ течение нескольких лет вел с ней переписку.

Из-за нехватки денег Елизавета вынуждена была прервать свое путешествие по Европе. Вернувшись в Англию, она встретилась с разгневанным мужем, который пригрозил раскрыть тайну их брака принцессе Уэльской. Однако капитан Гарвей нашел в лице жены ловкую и смелую противницу.

Елизавете выяснила, что пастор, который венчал ее с Гарвеем, умер, а церковные книги прихода перешли к его преемнику, человеку доверчивому и беспечному. Она встретилась с пастором, и тот ей разрешил посмотреть церковные книги. Елизавета отвлекла незадачливого церковника разговором и вырвала незаметно страницу с записью о ее браке с Гарвеем.

Придя домой, Елизавета объявила мужу, что считает себя свободной, поскольку нет никаких доказательств того, что она находится в браке. Гарвей после некоторого размышления внял доводам жены, тем более он уже был влюблен в другую женщину.

После смерти старшего брата Гарвей унаследовал титул графа Бристоля и получил солидное состояние. Вскоре он тяжело заболел. Врачи нашли его положение безнадежным. Тогда Елизавета Чадлей решила снова стать графиней Бристоль. Под большим секретом она начала рассказывать подругам о своем тайном браке с капитаном, утверждая, что от этого брака у нее родился сын. Гарвей, который неожиданно поправился, узнав о слухах, распускаемых его законной женой, начал процесс с целью доказать, что никакого тайного брака между ним и фрейлиной не было. Однако дело приняло неожиданный оборот.

Еще до того, как была уничтожена церковная запись о браке, в Елизавету влюбился старый герцог Кингстон. После того как фрейлина рассталась с Гарвеем, она приняла предложение почтенного герцога. Супруги жили в мире Старый добродушный Кингстон чувствовал себя на седьмом небе, получив в жены необыкновенную красавицу, и полностью находился в ее власти. Однако счастье его было недолгим — в 1773 году он отправился в мир иной. После смерти герцога выяснилось, что согласно завещанию все громадное состояние герцога переходило к его вдове! Возмущенные таким решением Кингстона, его родственники возбудили против Елизаветы сразу два процесса — уго-

ловный и гражданский. Они обвиняли вдову в двоебрачии и оспаривали законность духовного завещания в ее пользу. Однако мудрый герцог слишком хорошо знал жизнь и оставил состояние не графине Бристоль, не герцогине Кингстон, а просто мисс Елизавете Чадлей.
Тем не менее суд мог обратиться к старинному, еще не отмененному в то время, закону, по которому за двоебрачие ей грозила смертная казнь. В лучшем же случае — клеймо на левое плечо и длительное тюремное заключение. Служанка Елизаветы, присутствовавшая при заключении брака, дала показания суду, и противникам Чадлей удалось выиграть процесс.
Елизавета была признана законной женой капитана Гарвея, впоследствии графа Бристоля, а потому второй ее брак с герцогом Кингстоном был объявлен недействительным. Учитывая смягчающие вину обстоятельства, суд счел возможным не наказывать ее, но лишил ее герцогского титула и фамилии Кингстон. Правда, последняя часть судебного приговора почему-то не была соблюдена, и Елизавета повсюду продолжала подписывать все официальные бумаги титулом без всякого возражения со стороны английского правительства.
Несмотря на неблагоприятный исход уголовного процесса, в силу завещания покойного герцога все громадное состояние было признано собственностью Елизаветы, и она сделалась одной из богатейших женщин в Европе.
В это время взошла звезда российской императрицы Екатерины II. О ней стали говорить в Европе как о великой государыне и необыкновенной женщине. Герцогиня Кингстон решила снискать расположение русской царицы и тем самым поднять свой авторитет в Англии.
Через русского посланника в Лондоне она предложила Екатерине в дар несколько редких картин знаменитых европейских художников, доставшихся ей по завещанию, как дань своего глубочайшего и беспредельного уважения. По этому поводу велась продолжительная дипломатическая переписка между русским послом и канцлером императрицы Екатерины II. Тем временем герцогиня вступила в переписку с некоторыми влиятельными лицами при русском дворе. В конце концов императрица, которой очень хотелось иметь в своем дворце замечательные произведения живописи, приняла предложение герцогини. И корабль с картинами вскоре отплыл в Петербург.
Екатерина II осталась очень довольна подарком, через своего посланника в Лондоне она благодарила герцогиню в самых лестных и благосклонных выражениях, и Елизавета могла рассчитывать на радушный прием со стороны русской царицы.
Герцогиня Кингстон заказала для поездки в Петербург великолепную яхту, отличавшуюся необыкновенной роскошью, изяществом отделки, комфортом. На этой яхте она вскоре прибыла в Россию.
Появление леди Кингстон в Петербурге вызвало большой интерес со стороны знатных особ. Герцогиня в беседах каждый раз подчеркивала, что дальнее путешествие она предприняла только для того, чтобы взглянуть на Северную Семирамиду (так величали Екатерину II в Европе). Императрице были приятны восторженные отзывы о ней из уст богатой и знатной иноземки, пользовавшейся дружбой Фридриха Великого Она приняла гостью очень ра-Душно. Русские вельможи последовали ее примеру Они приглашали леди Кингстон к себе в гости, устраивали в ее честь праздники, та же в ответ давала обеды и балы на своей яхте. Вскоре англичанка стала самой желанной и видной гостьей высшего света Петербурга. В торжественных случаях и на дворцовых вы-
194

100 ВЕЛИКИХ АВАНТЮРИСТОВ

ходах она являлась в осыпанной драгоценными каменьями герцогской короне на голове, следуя традиции английских дам — надевать вместо модных головных уборов геральдические короны, соответствующие титулам их мужей

В Петербурге герцогиню Кингстон считали владетельной особой. Говорили, что она близкая родственница королевскому дому, а в официальных русских документах ее называли светлостью и даже высочеством. Императрица приказала отвести для нее один из лучших домов. В свои пятьдесят шесть герцогиня выглядела прекрасно, хотя время сердечных побед осталось в прошлом.

Леди Кингстон настолько понравился оказанный ей прием в столице, что она решила поселиться в Петербурге. Ей очень хотелось получить звание статс-дамы, что должно было возвысить ее в общественном мнении. Правда, чтобы получить звание статс-дамы, которое государыня давала с большой разборчивостью, необходимо было иметь недвижимость в России. Англичанка купила в Эстляндии имение, обошедшееся ей в 74 тысячи серебряных рублей. Имение было названо Чадлейским или Чадлейскими мызами. Сделавшись владелицей, судя по цене, довольно значительного имущества в России, герцогиня Кингстон принялась хлопотать о получении звания придворной статс-дамы. Однако Екатерина II, несмотря на доброе расположение к герцогине, ответила отказом, мотивируя его тем, что иностранка не может стать статс-дамой.

Леди Кингстон постигло страшное разочарование. К тому же оказалось, что ее новое имение не стоит тех денег, которые были за него заплачены. В это время герцогине предложили в Чадлейских мызах устроить винный завод, который давал бы огромную прибыль. Герцогиня согласилась.

Распростившись с Екатериной II, она отбыла на яхте во Францию и высадилась в приморском городе Кале. Жители городка встретили ее с восторгом, что удивило гостью. Когда леди Кингстон сошла на берег, девушки преподнесли ей цветы. Местная знать дала в лучшем отеле города завтрак в ее честь Столь торжественная встреча объяснялась просто- ее агенты пустили слух, что самая богатая женщина Европы собирается навсегда поселиться в Кале и использовать свои огромные средства на благо ее жителей.

На следующий день к герцогине Кингстон начали приходить с визитами знаменитые горожане. Гостья же с восторгом вспоминала о днях, проведенных в Петербурге, рассказывала о Екатерине II и русских вельможах, об обширных владениях, приобретенных ею в России Она подчеркивала, что очень близко сошлась с российской императрицей, причем последняя считала день, проведенный без общества леди Кингстон, скучным.

Жители Кале с восхищением внимали этим историям. Англичане, навестившие герцогиню в Кале, не только повторяли ее рассказы, но и приукрашивали их. Поэтому на туманном Альбионе заговорили о необыкновенной благосклонности, которую английской леди удалось снискать у Екатерины II. Однако герцогине вскоре наскучила однообразная жизнь в Кале. Мысль о сближении с российской императрицей не покидала ее. К тому же требовалось осмотреть приобретенные владения и выяснить причину их плачевного состояния. Она решила в Чадлейских мызах ввести английскую систему хозяйствования, сделать свое имение образцовым и таким образом прославиться в России Помимо этих мыз, у герцогини был большой дом в Петербурге и солидные земельные наделы вблизи столицы. В 1782 году она снова отправилась в Россию, на этот раз по суше в сопровождении многочисленной свиты Ее путь пролегал через Германию и Австрию Она была знакома с фаворитом российской императрицы Григорием Потемкиным и надеялась на его поддержку

ЕЛИЗАВЕТА КИНГСТОН

195

В столице Австрии ее поразила роскошь местных вельмож. Она была принята императором Иосифом II. Из Вены Елизавета написала письмо одному из влиятельнейших литовско-польских магнатов князю Карлу Радзивиллу, в котором извещала о своем намерении побывать у него в гостях. С князем Елизавета познакомилась в Риме, когда тот находился в изгнании. Герцогиня была также близка и со знаменитым Стефаном Зановичем, который странствовал по Европе под разными именами, а в 1773 году, в Черногории, выдавал себя даже за покойного императора Петра III При первом знакомстве с Елизаветой он выдал себя за одного из потомков древних владетельных князей Албании. Он был облачен в богатый албанский костюм, расшитый золотом и украшенный бриллиантами. Елизавета пленилась его смелым умом и находчивостью и делала ему щедрые подарки. По словам самой герцогини, Занович был "лучшим из всех Божьих созданий" и до того пленил ее, что заставил забыть Гамильтона. Она даже намеревалась выйти за него замуж...
Получив ее письмо, Радзивилл ответил самым любезным приглашением. Местом свидания с герцогиней князь назначил деревеньку Берг, неподалеку от Риги. За несколько дней здесь был построен просторный дом для англичанки. Елизавета переночевала в нем, а на другой день к ней приехал Радзивилл. Кортеж князя состоял из сорока экипажей, причем в каждый была запряжена шестерка превосходных коней. В этих экипажах прибыли гости. За вереницей экипажей следовало шестьсот лошадей, на которых восседали конюхи, пикинеры, ловчие, стремянные, доезжачие и шляхтичи, служившие у Радзивилла. Других лошадей они держали за поводья, а на сворах было при них до тысячи гончих собак. Радзивилл прибыл на богатом арабском скакуне, в сбруе с золотой отделкой, украшенной драгоценными каменьями. Князя окружали казаки и гусары
За несколько миль от города посреди леса был выстроен городок, где поселились гости. Празднество началось с фейерверка, затем на озере неподалеку разыгралось сражение двух кораблей. На один этот вечер Радзивилл истратил 50 тысяч фунтов стерлингов.
Герцогиня провела у князя две недели Она посетила его знаменитый родовой замок в Несвиже, участвовала в ночной охоте на кабана. Леди Кингстон утверждала, что Радзивилл был страстно влюблен в нее еще со времени знакомства в Риме, просил ее руки, но она отказалась вступить с ним в брак, не желая прозябать в "дикой стране, среди сарматов, которые одеваются в звериные шкуры".
Она распрощалась с князем и отправилась в Петербург. На этот раз ее ждало разочарование. Екатерина II приняла гостью вежливо, но без прежней теплоты. Отношения со двором ограничились сухим официальным представлением. Императрица не приглашала ее в свой избранный круг, а петербургская знать не устраивала в ее честь праздников. Ее винный завод в Эстляндии не приносил ей никаких прибылей Более того, ввиду разных упущений в ведении дел на этом заводе на герцогиню наложили штрафы, так что сразу после приезда ее в Петербург к ней явился полицейский офицер, который представил ее документы о платежах, которые ей необходимо было сделать в соответствии с указом казенной палаты Пробыв в Петербурге несколько дней и не застав Потемкина, на чье покровительство она рассчитывала, герцогиня Кингстон вернулась в Кале на нанятом французском коммерческом судне и решила обосноваться в этом городке. В 1786 году Елизавета переехала в Париж, где наняла на улице Кокрон великолепную гостиницу, а неподалеку от Фонтенбло купила замок Сент-Ассиз, заплатив за него 1 400 000 ливров. В этом роскошном замке герцогиня прожила всего неделю. Она скоропостижно умерла от разрыва сердца 23 августа 1788 года на шестьдесят девятом году жизни.
Баронесса Оберкирх, встречавшаяся с герцогиней Кингстон за несколько Дней до ее смерти, писала- "Она действительно женщина необыкновенная,
196

100 ВЕЛИКИХ АВАНТЮРИСТОВ

она поверхностно знала чрезвычайно много, так как проводила время с людьми умными, образованными, бывшими в ту пору знаменитостями во всей Европе Хотя она могла только слегка касаться того или другого ученого или вообще важного вопроса, но говорила превосходно и картинно"

После смерти герцогини ее состояние, по самым скромным меркам, оценивалось в три миллиона фунтов стерлингов, хотя она и тратила доставшееся ей от мужа наследство без счета Леди Кингстон чувствовала какое-то особое влечение к столице России В завещании она даже указала, что если умрет поблизости от Петербурга, то ее следует похоронить в этом городе, ибо она желает, чтобы прах ее покоился в том месте, куда при жизни стремилось ее сердце Она завещала Екатерине II головной убор из бриллиантов, жемчуга и разных самоцветных каменьев

Джованни Джакомо Казакова

(1725 — 1798)

Великий итальянский авантюрист и любовник Много путешествовал по

Европе Был принят монархами — Екатериной II, Фридрихом Великим,

Людовиком XV Обладал разносторонними интересами Перед современниками

представал как писатель, переводчик, химик, математик, историк,

финансист, юрист, дипломат, музыкант, а также картежник, любовник,

дуэлянт, тайный агент, розенкрейцер, алхимик С 1782 года проживал в Чехии

в замке графа Вальдштейна, где занимался кабалистикой и алхимией Автор

исторических сочинений, фантастического романа "Иксамерон " (1788) В

мемуарах "История моей жизни "(т 1—12, написаны в 1791—1798гг на

французском языке, опубликованы в 1822—1828 гг ) описал свои многочисленные

любовные и авантюрные приключения, дал проницательные характеристики

современников и общественных нравов

История опубликования мемуаров Джакомо Казаковы так же загадочна и необычна, как и сама его жизнь Долгое время считалось, что он погиб во время кораблекрушения, путешествуя по Балеарским островам, где незадолго до гибели закончил записки и предусмотрительно запечатал их в водонепроница-

ДЖОВАННИ ДЖАКОМО КАЗАКОВА

197

емый ящик Полвека спустя рыбаки выловили его и передали своему хозяину, а тот, в свою очередь, — лейпцигской типографии, где записки авантюриста и увидели впервые свет В полном виде, хотя и в "литературной обработке", текст мемуаров Казаковы был напечатан в 1822—1828 годах в немецком переводе с французского оригинала, а затем издан на французском в 1826—1832 и в 1843 годах
Высоко оцененные молодым Гейне уже после появления первого тома, мемуары Казаковы получили с этого времени всемирную известность и были вскоре переведены на многие европейские языки Его книгой восхищались Стендаль, Мюссе, Делакруа, в России — Ахматова, Блок, Цветаева
Сокращенный русский перевод мемуаров в одном томе вышел на русском языке в Санкт-Петербурге в 1887 году Но еще в 1861 году в журнале "Время", за подписью "редактор", за которой скрывался Ф М Достоевский, появилось "Предисловие к публикации "Заключение и чудесное бегство Жака Казаковы из Венецианских темниц (Пломб) (Эпизод из его мемуаров)" Он отмечал, что книга Казаковы совершенно неизвестна русскому читателю "Между тем французы ценят Казакову как писателя даже выше Лесажа, автора романов "Хромой бес", "История Жиль Блаза из Сантильяны" Так ярко, так образно рисует он характеры, лица и некоторые события своего времени, которых он был свидетелем, и так прост, так ясен и занимателен его рассказ1"
Джованни Джакомо Казакова де Сейнгальт родился в Венеции Казакова, впрочем, так его стали называть много позже, не был настоящим аристократом Отец его неизвестен, мать, Занетти Казакова, была очаровательной, но посредственной актрисой
Молодая актриса не стремилась слишком долго задерживаться у колыбели, культ собственной очаровательной особы, стремление нравиться какими бы то ни было средствами — этим ограничивался тогда для многих, как, увы, нередко и теперь — великий закон продолжения человеческого рода Повсюду обустраивались роскошные будуары, стены и потолки которых были украшены розовенькими амурчиками, порхавшими в облаках Это был культ, но чисто внешний
Вскоре придворная итальянская группа саксонского короля, снискавшая известность не усердием матери Джакомо, а благодаря мастерству известного комика Педрилло, была приглашена царицей Анной Иоанновной Пока Занетти покоряла на сцене аннингофского оперного дома петербургских ловеласов, малыша Джакомо опекали дальние родственники, решившие посвятить его Духовному званию Ему дали очень хорошее образование, он учился в Падуан-ском университете, затем в духовной семинарии
Молодой обаятельный аббат не мог не вскружить головы прихожанкам После службы в своей суме Казакова обнаружил с полсотни любовных записок Могли он отказать тем, кто вложил жар своей души в пылкие послания7 Ведь тогда он не был бы истинным венецианцем Одно свидание следовало за Другим
Трудно сказать, мечтал ли Казакова сделаться папой, или по крайней мере епископом Однако ему пришлось снять сутану, когда епископ заметил его в парке в объятиях женщины Но экс-аббат не унывал Он нашел себе покровителей и отправился в Рим, где был представлен папе Недолгое время был священником, блистал своими проповедями, потом вдруг впал в немилость У высшего духовенства, тогда Джакомо снял рясу, надел военный мундир и
198

100 ВЕЛИКИХ АВАНТЮРИСТОВ

ДЖОВАННИ ДЖАКОМО КАЗАКОВА

199

отправился на службу на остров Корфу; но военная дисциплина тоже оказалась не по нему; он уехал с Корфу, побывал в Константинополе, потом вернулся в Венецию, принялся за азартную игру — обычный источник его доходов в течение большей части его жизни, проигрался в пух и прах и поступил музыкантом в театр.

Вскоре стало ясно, что Казакова — личность незаурядная. Муниципальный советник 21 июня 1760 года писал о Казакове своему другу великому швейцарскому естествоиспытателю А. Галлеру: "Он знает меньше вашего, но знает много. Обо всем он говорит с воодушевлением, и поразительно, сколько он прочел и повидал. Он уверяет, что знает все восточные языки, о чем я судить не берусь. По-французски он изъясняется как итальянец, ибо в Италии он вырос... Он объявил, что он вольный человек, гражданин мира, что чтит законы государей, под властью коих живет. Образ жизни он вел здесь размеренный, его главная страсть, как он дал понять, естественная история и химия... Он выказал познания в кабале, удивления достойные, коли они истинные, делающие его едва ли не чародеем, но я могу судить единственно с его слов; коротко говоря, личность необыкновенная. Одевается он преизрядно. От вас он хочет отправиться к Вольтеру, дабы вежливо указать ему ошибки, содержащиеся в его сочинениях. Не знаю, придется ли столь участливый человек Вольтеру по вкусу..."

Казакова играл на скрипке, даже помогал знаменитому Вивальди в сочинении ораторий, однако его гениальность выражалась не музыкой, а разговорами, целью которых было обольщение. Он льстил, иногда просто приставал, до тех пор, пока не достигал желаемого. Ради пары прекрасных глаз он переезжал из города в город, надевал ливрею: чтобы прислуживать любимой за обедом. С некоторыми он вел философские беседы, а одной даже подарил целую библиотеку. Он спал с аристократками, с проститутками, с монахинями, с девушками, со своей племянницей, может быть, со своей дочерью. Но за всю жизнь, кажется, ни одна любовница ни в чем его не упрекнула, ибо физическая близость не была для него лишь формой проведения досуга.

Впрочем, любовь была для Казаковы не только жизненной потребностью, но и профессией. Он покупал понравившихся ему девиц (более всего по душе ему были молоденькие худые брюнетки), обучал их любовной науке, светскому обхождению, а потом с большой выгодой для себя уступал другим — финансистам, вельможам, королю. Не стоит принимать за правду его уверения в бескорыстии, в том, что он только и делал, что составлял счастье бедных девушек, — это был для него постоянный источник доходов.

Однажды в Венеции Казакова поднял на лестнице письмо, которое обронил сенатор Брагодин, и вернул владельцу. Признательный сенатор предложил авантюристу проехаться с ним. Дорогой Брагодину стало плохо, и Джа-комо заботливо доставил его домой. Сенатор приютил своего спасителя, видя в нем посланца таинственных сил, в существование которых глубоко верил. Казакова поселился в доме благодетеля и стал на досуге заниматься магией. Жертвы его проделок жаловались властям, но он удивительно легко увиливал от ответа. Казакова стал богатым и начал прожигать жизнь; дело дошло до открытого столкновения с представителями правосудия, и ему пришлось бежать из Венеции. Он начал странствовать — побывал в Милане, Ферраре, Болонье — и всюду азартно играл и кутил. Потом отправился в Париж — излюбленное место тогдашних авантюристов, но скоро опять возвратился на

родину, и здесь его, наконец, арестовали: обвинив в колдовстве, венецианская полиция заключила его в знаменитую своими ужасами тюрьму Пьомби под свинцовыми крышами Дворца дожей в Венеции. Но через год и три месяца он бежал из тюрьмы, откуда, считалось, бежать невозможно.
Казакова не зря осваивал магию. Трудно сказать, какую роль здесь сыграли сверхъестественные силы, но ровно в полночь 31 октября Казакова с сообщником падре Бальби вышел из каземата, запертого на многие замки. В неприступной венецианской темнице он вырубил ход на свинцовую крышу. Бегство Казаковы из Пьомби наделало много шума в Европе и принесло известность авантюристу.
Париж восторженно встретил молодого повесу. Он вошел в доверие к министру Шуазелю, получил от него поручение и успешно его выполнил. Он пробовал свои силы в бизнесе и торговле, но блистательно прогорал, тем не менее у него продолжали водиться деньги. Он вновь пустился в странствия: по Германии, Швейцарии, встречался с Вольтером, Руссо. Из Швейцарии он двинулся в Савойю, оттуда вновь в Италию. Во Флоренции он общался с Суворовым. Но из Флоренции Казакову выгнали, он перебрался в Турин, где его тоже встретили неблагосклонно, он вновь отправился во Францию.
Он даже испытал себя в роли тайного агента. Аббат Лавиль в 1757 году послал его в Дюнкерк проинспектировать стоявшие на рейде французские корабли и щедро заплатил за сведения (возможно, надо было проверить, не обходится ли постройка и содержание кораблей в Дюнкерке королю втрое дороже, чем частным судовладельцам. По другой версии, это была проверка их готовности перед намечавшейся высадкой в Англии). По мнению венецианца, всю эту информацию можно было получить от любого офицера.
Парижская знаменитость — маркиза д'Юфре была без ума от его больших черных глаз и римского носа. Вернувшись в начале 1762 года в Париж, Казакова убедил маркизу, что она возродится в ребенке, которого он зачнет с девственницей знатного рода, дочерью адепта (на эту роль он пригласил итальянскую танцовщицу Марианну Кортичелли). "Магическая операция" была произведена в замке д'Юрфе Пон-Карре под Парижем. В неудаче Казакова обвинил своего помощника юного д'Аранда (Помпеати), который якобы подсматривал, и подростка отправили в Лион. Повторить операцию надлежало в городе Экс-ла-Шапель, где Кортичелли взбунтовалась (Казакова забрал подаренные ей маркизой драгоценности), и венецианец доказал г-же д'Юрфе, что злые силы лишили деву разума и сделали непригодной для деяния. Маркиза отправила письмо на Луну и получила в бассейне ответ, что с помощью великого розенкрейцера Кверилинта она переродится через год в Марселе.
Видимо, маркиза была склонна верить Джакомо, который тем временем завладел ее миллионами и, спасаясь от Бастилии, поспешил в Лондон, откуда перебрался в Пруссию, где был представлен Фридриху Великому. Деньги госпожи д'Юрфе были для Казаковы существенным подспорьем.
Государства Европы Казакова расценивал с точки зрения успеха своих авантюр. Англией, к примеру, он остался недоволен: в Лондоне его обобрала француженка Шарпийон, а ее муж чуть не убил Джакомо.
Снабженный письмами к высокопоставленным русским чиновникам, Казакова отправился в Россию и поселился в Санкт-Петербурге в скромной квартире на Миллионной.
"Петербург, — писал Казакова, — поразил меня странным видом. Мне казалось, что я вижу колонию дикарей среди европейского города. Улицы длин-
200

100 ВЕЛИКИХ АВАНТЮРИСТОВ

ные и широкие, площади огромные, дома громадные. Все ново и грязно. Его архитекторы подражали постройкам европейских городов. Тем не менее в этом городе чувствуется близость пустыни Ледовитого океана. Нева не столько река, сколько озеро. Легкость, с которой штутгартский немец — хозяин гостиницы, где я остановился, объяснялся со всеми русскими, удивила бы меня, если бы я не знал, что немецкий язык очень распространен в этой стране. Одни лишь простые люди говорят на местном наречии".

Встреча Джакомо с княгиней Дашковой, возглавлявшей одно время Академию наук, позволила ему иронически заметить: "Кажется, Россия — единственная страна, где полы перепутались. Женщины управляют, председательствуют в ученых обществах, участвуют в администрации и дипломатических делах. Недостает у них одной привилегии, — заключает Джакомо, — командовать войсками!.." Поклонник культа любви, Казакова, не мог мириться с такой ролью женщины в науке и политике.

Живописуя нравы и быт России, Казакова часто допускал курьезы, сообщая соотечественникам о том, что русские под тенью клюквы пьют чай, закусывая кусочками самовара и сальными свечами, вытираясь стеклом. Но он правдиво описал суровый климат Северной Пальмиры. "Утро без дождя, ветра или снега — явление редкое в Петербурге. В Италии мы рассчитываем на хорошую погоду. В России нужно, наоборот, рассчитывать на скверную, и мне смешно, когда я встречаю русских путешественников, рассказывающих о чудесном небе их родины. Странное небо, которое я, по крайней мере, не мог видеть иначе, как в форме серого тумана, выпускающего из себя густые хлопья снега!.."

Казакова отправился в Москву вечером в конце мая, когда над Петербургом стояли белые ночи. "В полночь, — рассказывал он, — отлично можно было читать письмо без помощи свечки. В конце концов это надоедает. Шутка становится нелепой, потому что продолжается слишком долго. Кто может вынести день, продолжающийся без перерыва несколько недель?!"

Позже, в беседе с Екатериной II, он назвал это явление недостатком русской жизни, ибо, в отличие от России, в Европе день начинается с ночи. Императрица не согласилась с ним. Казакова иронизировал: "Ваше Величество, позвольте мне думать, что наш обычай предпочтительнее Вашего, ибо нам не надобно стрелять из пушек, чтобы возвещать населению, что солнце садится"

Древняя столица гостеприимно встретила Джакомо. "Тот, кто не видел Москвы, — утверждал он, — не видел России, а кто знает русских только по Петербургу, не знает в действительности русских. В Москве жителей города на Неве считают иностранцами. Особенно любезны московские дамы: они ввели обычай, который следовало бы распространить и на другие страны — достаточно поцеловать им руку, чтобы они поцеловали вас в щеку". Трудно представить себе число хорошеньких ручек, которые Казакова перецеловал во время своего пребывания в древней столице. "Москва — единственный в мире город, — писал он, — где богатые люди действительно держат открытый стол; и не нужно быть приглашенным, чтобы попасть в дом. В Москве целый день готовят пищу, там повара в частных домах так же заняты, как и в ресторанах в Париже... Русский народ самый обжорливый и самый суеверный в мире", — так аттестовал Казакова свет середины XVIII столетия.

ДЖОВАННИ ДЖАКОМО КАЗАКОВА

201

Он хотел стать личным секретарем императрицы или воспитателем великого князя. Трижды удостаивался аудиенции у государыни. Казакова поучал Екатерину II, как привить тутовники в России, предлагал провести реформу русского календаря. Однако счастье не сопутствовало Казакове, и он не нашел здесь того, что искал — доходную службу. Осенью того же года авантюрист покинул Россию.
В Варшаве наделала много шума его дуэль с графом Браницким, причиной которой была танцовщица Казаччи. Выстрел Казаковы едва не стал для фа-фа роковым. "Войдя в трактир, Подстолий падает в огромное кресло, вытягивается, его расстегивают, задирают рубаху, и он видит, что смертельно ранен. Пуля моя вошла справа в живот под седьмое ребро и вышла слева под десятым. Одно отверстие отстояло от другого на десять дюймов. Зрелище было ужасающее: казалось, что внутренности пробиты и он уже покойник. Подстолий, взглянув на меня, молвил.
"Вы убили меня, спасайтесь, или не сносить вам головы: вы в старостве, я государев вельможа, кавалер ордена Белого Орла. Бегите немедля, и если нет у вас денег, вот мой кошелек".
Набитый кошелек падает, я поднимаю его и, поблагодарив, кладу ему обратно в карман, прибавив, что мне он не надобен, ибо если я окажусь повинен в его смерти, то в тот же миг положу голову к подножию трона". Позже выяснилось, что жизнь графа вне опасности.
Казакова бежал в Дрезден, потом переехал в Вену; здесь он нашел случай представиться императору, познакомился со знаменитым поэтом Мета-стазио и, наконец, торжественно был изгнан из Вены полицией. Потом он вновь появился в Париже, но его и оттуда выгнали. Он отправился в Испанию и вследствие разных приключений попал в тюрьму. После того Казакова еще долго скитался по Италии, примирился с венецианским правительством, оказав ему кое-какие услуги, и одно время жил в Венеции.
Кем же все-таки был Казакова? В разные времена знаменитый авантюрист выдавал себя то за католического священника, то за мусульманина, то за офицера, то за дипломата. В Лондоне он однажды сказал знакомой даме: "Я распутник по профессии, и вы приобрели сегодня дурное знакомство. Главным делом моей жизни были чувственные наслаждения: более важного дела я не знал".
В своих показаниях судебным властям в Испании Казакова писал: "Я, Джакомо Казакова, венецианец, по склонностям — ученый, по привычкам — независимый и настолько богат, что не нуждаюсь ни в чьей помощи. Путешествую я для удовольствия. В течение моей долгой страдальческой жизни я являюсь жертвой интриг со стороны негодяев". А мемуары он завершил уверениями, что всю жизнь был большим философом и умирает христианином.
Похождения Джакомо Казаковы дают лучший ответ на вопрос, каким был знаменитый собеседник коронованных особ, узник европейских тюрем и завсегдатай игорных домов и вертепов. Он пользовался'милостями прусского короля Фридриха Великого, советовавшегося с ним в делах государственного управления, был советником штутгартского князя, прививая его двору французские нравы, обедал у супруги Людовика XV, вел беседы с маркизой Помпадур. Он — авантюрист — не всегда вызывал расположение: польские приключения привели к тому, что король из-за дуэлей был вынужден выслать проходимца, который, впрочем, неплохо провел месяц при его дворе. Во Франции Джакомо жестоко расправился со стражей в доме фаворитки короля, который бросил его за решетку.
202

100 ВЕЛИКИХ АВАНТЮРИСТОВ

Просто не верится, что при таком обилии поездок и различных приключений (амурных и иного характера) Казакова умудрялся выкраивать время для азартных игр. Но ифа, по сути дела, была единственным подлинным символом его жизни. В возрасте двадцати лет он писал: "Мне нужно как-то зарабатывать себе на жизнь, и в конце концов я выбрал профессию игрока". Через неделю ифы он остался без фоша в кармане. Но, заняв немного денег, сумел быстро вернуть потерянный капитал. Его постоянно бросало из роскоши в нищету и обратно. Благодаря недюжинному уму и полному отсутствию каких-либо моральных устоев, он каждый раз неизменно находил способ полностью оправиться от очередной финансовой катастрофы и вновь бросить вызов Фортуне. В целом же удача чаще сопутствовала Казакове в азартных ифах. Это, в свою очередь, дало серьезный повод многим его современным биофафам прозрачно намекать, что великий авантюрист "подозрительно часто пользовался благосклонностью Его величества Случая во всем, что касалось азартных Иф".

Его любимой ифой был фараон. В этом нет ничего необычного, поскольку в то время подавляющее большинство европейских ифоков из числа аристократических любителей развлечений отдавали предпочтение именно фараону. Так, например, в 1750 году, если верить "Мемуарам", во время одной из партий в фараон, которая проходила в Лионе, сумма ставок превысила 300 000 франков. Когда Казакова держал банк, ему обычно сопутствовала удача. Но однажды, оказавшись в Венеции и зайдя в игорный дом, где привилегией держать банк пользовались лишь ифоки благородного происхождения, он за один день проифал 500 000 цехинов (золотых монет). Однако вскоре ему удалось полностью компенсировать понесенные потери. Правда, основная заслуга принадлежала его любовнице, которая на собственные деньги сумела отыфать, казалось бы, безвозвратно утерянное золото.

В другой раз, когда счастье вновь изменило Казакове, еще одна дама пришла ему на помощь, но несколько иным образом: "Я ифал по системе Мар-тингейл (система удвоения ставок), но Фортуна отвернулась от меня, и вскоре я остался без единого цехина. Мне пришлось признаться своей спутнице о постигшем меня несчастье, и, уступив ее настоятельным просьбам, я продал ее бриллианты. Но злой рок преследовал меня и на этот раз, и я проифал все деньги, вырученные за драгоценности... Я продолжил ифу, но теперь, подавленный чередой неудач, ставил понемногу, терпеливо ожидая, когда счастье вновь улыбнется мне".

Вершиной игорной карьеры Казаковы стало его участие в организации государственной лотереи в Париже в 60-х годах XVIII века. Один из вельмож потребовал от французского монарха 20 000 000 франков в обмен на свои услуги по открытию и содержанию военного училища для отпрысков дворянских семейств. Король страстно мечтал о создании подобного военного заведения, но в то же время опасался во имя даже возвышенных целей окончательно опустошить государственную казну или увеличивать и без того немалые налоги. Казакова, прослышавший о финансовых затруднениях французского короля, предложил ему организовать лотерею (кстати, спасительная идея принадлежала не столько ему самому, сколько одному из его знакомых Кальзабид-жи, ставшему впоследствии компаньоном).

Два ливорнца, братья Кальзабиджи, предложили по образцу "генуэзского лото" (его принцип в общих чертах соответствует нашему Спортлото) разыгрывать лотерею на девяносто номеров. Вначале власти испытывали вполне

ДЖОВАННИ ДЖАКОМО КАЗАКОВА

203

объяснимые сомнения относительно осуществимости заманчивых планов. Но Казанова убедительно доказывал, что народ с готовностью будет раскупать лотерейные билеты и вырученные деньги наверняка принесут королю прибыль. Лотерея должна была проводиться под эгидой короны, а не от лица частных предпринимателей, что значительно укрепило бы доверие к ней со стороны обывателей и рассеяло любые сомнения относительно честности и порядочности устроителей. В конце концов предложение было принято, и Казанова был назначен официальным представителем короля, ответственным за проведение лотереи. Было открыто несколько контор по продаже лотерейных билетов, одну из которых Казанова возглавил лично.

"Намереваясь обеспечить себе постоянный приток клиентов, я объявил повсюду, что все выифышные билеты, содержащие мою собственную подпись, будут приняты к оплате и погашены в моей конторе не позднее 24 часов после окончания тиража. Услышав подобные заверения, толпы желающих приобрести билеты стали осаждать мою контору, а доходы мои сразу резко возросли... Кое-кто из клерков других контор был настолько глуп, что принялся жаловаться Кальзабиджи, обвиняя меня в махинациях, подрывающих их собственные прибыли. Но он отослал их обратно в конторы со словами: "Коль вы хотите перещеголять Казакову, берите с него пример, если, конечно, у вас достанет средств".

Первый день дал мне сорок тысяч франков. Спустя час после розыфыша тиража мой клерк принес мне список выифавших номеров и уверил меня, что выплаты по выифышам составят от семнадцати до восемнадцати тысяч франков, каковые средства я предоставил в его распоряжение.

Общая сумма, полученная от продажи во Франции лотерейных билетов, составила два миллиона франков, а чистый доход устроителей достиг шестисот тысяч франков, из которых только на Париж пришлось не менее ста тысяч. Это было совсем неплохо для начала".

Казанова больше всего ценил в жизни три вещи — еду, любовь и беседу. Свои приключения он немедленно облекал в увлекательные истории, которыми занимал общество. ("Я провел две недели, разъезжая по обедам и ужинам, где все желали в подробностях послушать мой рассказ о дуэли"). К своим устным новеллам он относился как к произведениям искусства, даже ради всесильного герцога Шуазеля не пожелал сократить двухчасовое повествование о побеге из Пьомби.

Ярче всего импровизационный дар Казаковы проявился в беседе с Фридрихом Великим, когда он попеременно обращался в ценителя парков, инженера-гидравлика, военного специалиста, знатока налогообложения. Но так было всегда и везде, и нередко чем меньше он знал, тем вернее был успех. В Митаве он, сам себе удивляясь, давал полезные советы по организации рудного дела, в Париже оказался великим финансистом. В большинстве случаев достаточно было молчать — собеседник сам все объяснит. Так неплохой химик Казанова "учил" таинствам алхимии их знатока маркизу д'Юфре, так вел ученые беседы с великим швейцарским биологом и медиком А. Галле-РОМ, черпая необходимые для ответа сведения из самих вопросов. Для него Делом принципа было бить соперника его же оружием, и потому он так гордился победой над польским вельможей Браницким, вынудившим его драться не на шпагах (как он привык), а на пистолетах Но главным оружием Казаковы было слово Он с юности умел расположить к себе слушателя, заставить сочувствовать своим невзгодам (в этом, как он подчеркивал, одно из

204

100 ВЕЛИКИХ АВАНТЮРИСТОВ

слагаемых успеха) И в Турции, как он сам уверял, Казакова не остался потому, что не желал учить варварский язык "Мне нелегко было, одолев тщеславие, лишиться репутации человека красноречивого, которую снискал всюду, где побывал"

В середине жизни наступило пресыщение, подкрадывалось утомление Все чаще в любовных делах его подстерегали неудачи В Лондоне молоденькая куртизанка Шарпийон изводила его, беспрестанно вытягивая деньги и отказывая в ласках, и великий соблазнитель решил уйти на покой Казакова приступил к пространным воспоминаниям своего века Они долго не печатались, ибо издательства, видимо, боялись его откровенностей, а следующее поколение романтиков не верило в существование самого Казаковы

С 1775 по 1783 год Казакова был осведомителем инквизиции, доносил о чтении запрещенных книг, о вольных нравах, спектаклях и т п Он даже имел псевдоним — Антонио Пратолини

Три просторные комнаты в северном крыле старинного замка в живописном уголке Северной Чехии стали последним пристанищем авантюриста и писателя Джакомо Казаковы Гонимый Казакова на пути из Вены в Берлин в 1785 году встретил графа Вальдштейна, предложившего дряхлеющему старцу (Джакомо шел седьмой десяток) стать библиотекарем в его замке

Здесь из-под пера знаменитого венецианца вышли "Мемуары", пятитомный роман "Искамерон", он вел оживленную переписку с многочисленными адресатами в разных городах Европы Иногда легендарный авантюрист выбирался в окрестные города, приезжал в Прагу, где в октябре 1787 года присутствовал на премьере моцартовского "Дон Жуана" Кстати, он помогал своему другу авантюристу Да Понте писать либретто к этой опере великого композитора

В музее, расположенном в замке, стоит кресло, табличка на котором сообщает посетителям, что 4 июня 1789 года в нем скончался Джованни Джакомо Казакова, а церковная метрика, представленная в экспозиции, подтверждает смерть графского библиотекаря

По словам принца Делиня, хорошо знавшего Казакову и написавшего о нем интересные воспоминания, знаменитый авантюрист мог бы считаться красавцем, если бы не его лицо Он был высок ростом, статен, сложен, как Геркулес Но лицо его отличалось почти африканской смуглостью Глаза у него были живые, блестящие, но в них читалась постоянная тревога, настороженность, эти глаза словно караулили грозящее оскорбление и более были способны выразить гнев и свирепость, нежели веселье и доброту Казакова сам редко смеялся, но умел заставить других хохотать до упаду Его манера рассказывать напоминала Арлекина и Фигаро, от этого беседа с ним всегда была интересна Когда этот человек с уверенностью утверждал, что знает или умеет делать то или другое, на поверку оказывалось, что как раз этого он и не умеет делать Он писал комедии, но в них ничего не было комического, он писал философские рассуждения, но философия в них отсутствовала А между тем в других его произведениях он блистал и новизной взглядов, и юмором, и глубиной Он хорошо знал классиков, но цитаты из Гомера и Горация быстро ему надоедали По характеру он был человеком чувствительным, способным питать признательность, но не терпел возражений Он был суеверным, жадным, ему хотелось, но в то же время он мог обойтись без чего угодно

ФРИДРИХ ТРЕНК

205

Фридрих Тренк

(1726 — 1794)

Знаменитый прусский авантюрист По происхождению дворянин В
восемнадцать лет получил звание королевского адъютанта По ложному доносу
был обвинен в измене отечеству и заключен в крепость Через два года бежал в
Россию, затем Австрию В Пруссии был схвачен и почти девять лет провел в
одиночном заключении (1754 —1763), предпринял несколько отчаянных попыток
бежать Был помилован Фридрихом Л Занимался торговыми спекуляциями,
много путешествовал, выполнял деликатные поручения австрийского
правительства, издавал журнал "Друг человечества " и газеты Написал
увлекательную автобиографию, несколько стихотворений и повестей Был
казнен в Париже во время Великой французской революции
Барон Фридрих Тренк родился в Кенигсберге В тринадцать лет мальчик знал несколько языков, увлекался науками, много читал В шестнадцать он поступил в Кенигсбергский университет Вскоре Тренк был представлен королю Фридриху Второму как лучший ученик университета Король предложил ему оставить науки и поступить на военную службу Молодой человек внял совету короля Тренк быстро прошел лестницу низших офицерских чинов
Король удостоил восемнадцатилетнего юношу небывалой чести — ввел в свой круг Тренк получил возможность беседовать с Вольтером, Мопертюи, Иорданом и другими знаменитостями из окружения короля Молодой офицер был богато одарен от природы, превосходно образован и воспитан Так что Даже в такой изысканнрй компании он не потерялся Но, увы, эти же блестящие качества, позволившие сделать ему стремительную карьеру, принесли ему много страданий
В 1743 году при дворе давались балы по случаю свадьбы принцессы Ульрики со шведским королем Тренк был одним из самых видных кавалеров на этих празднествах Красавец-Геркулес был замечен сестрой короля, принцессой Амалией Чувство оказалось взаимным Вскоре покров стыдливости был отбро-
206

100 ВЕЛИКИХ АВАНТЮРИСТОВ

шен, и Тренк стал, по его собственным словам, "счастливейшим во всем Берлине смертным". Влюбленным долгое время удавалось скрывать интимный характер своих отношений. Король продолжал осыпать Тренка знаками милостивейшего внимания, он высоко ценил его как образованного офицера, талантливого и верного слугу, и вместе с тем любил юношу как собственного сына.

В 1744 году началась война с Австрией. Тренк попал в действующую армию, где вскоре оказался в числе лучших боевых офицеров. Перед ним открывалась блестящая карьера. Но завистники не могли простить ему стремительного возвышения и ждали только случая, чтобы расправиться с ним. Вскоре о романе Тренка и Амалии стало известно королю.

Между тем военные действия были в полном разгаре. В рядах австрийцев сражался двоюродный брат Тренка, свирепый вербовщик и предводитель пандуров Франц. В то время у братьев были добрые родственные отношения, хотя служили они разным государям. Однажды отряд пандуров совершил дерзкий набег на пруссаков и захватил денщика и боевых коней Тренка. Узнав об этом, король тотчас распорядился, чтобы его любимцу выделили пару верховых лошадей с королевской конюшни. Но в это время уведенные пандурами кони и денщик неожиданно появились в прусском лагере. Их сопровождал австрийский солдат, который передал Фридриху Тренку записку от его брата, предводителя панду-ров. "Тренк-австриец, — писал полковник, — не воюет со своим двоюродным братом, Тренком-пруссаком; он очень рад, что ему удалось спасти из рук своих гусаров двух коней, которых они увели у его брата, и возвращает их ему".

Тренк, получив это послание, доложил о необычном происшествии Фридриху II. Король, выслушав его рассказ с мрачной миной на лице, сказал. "Коли рам ваш брат возвратил коней, значит, мои вам не нужны".

Тренк не подозревал, что против него плетутся интриги Он не заметил гтодвоха, когда его начальник в разговоре по душам предложил написать брату. В том письме не было ничего предосудительного, в основном речь шла о делах семейных. Но ответа Фридрих так и не получил. Однако дело представили таким образом, будто Тренк вел оживленную переписку с врагом и выдавал ему военные секреты. Король приказал арестовать офицера и заключить его в крепость Глац, близ границы Богемии.

Позже Тренк узнал, что именно начальник рассказал королю о его отношениях с принцессой Амалией и устроил так, чтобы переписка братьев получила огласку.

Король решил преподать урок своему любимцу.

Тренк жил в общей офицерской комнате, мог совершать прогулки внутри крепости, иными словами, пользовался определенной свободой. Тем не менее он написал королю довольно резкое письмо, в котором требовал, чтобы его предали военному суду Прошло пять месяцев; был заключен мир с австрийцами, место Тренка в гвардии занял другой. Король словно забыл о нем.

Тренк тем временем подружился со многими офицерами гарнизона. Он щедро делился своими сбережениями с приятелями, поэтому, когда заговорил в дружеской компании о побеге, у него сразу нашлись помощники, а двое офицеров даже решили бежать вместе с ним. Но их выдал предатель. Одному из заговорщиков все-таки удалось бежать, другого спасли за взятку на деньги Тренка. Через несколько лет он встретил предателя в Варшаве и убил его на дуэли.

Еще до заговора мать Тренка обращалась к королю с просьбой помиловать сына. Тот пообещал, что ее сын проведет в крепости не более года. Однако, узнав о побеге, король приказал держать офицера в строгости, о помиловании речи уже быть не могло. Тренк об этом, естественно, ничего не знал, он еще более укрепился в мысли бежать

ФРИДРИХ ТРЕНК

207

Тренка заточили в башню, выходившую окнами в сторону города Глаца. Один из знакомых офицеров крепостного гарнизона подыскал в городе ремесленника, который согласился за деньги приютить беглеца у себя. Вооружившись перочинным ножом, Тренк принялся пилить решетку. Вскоре ему добыли подпилок, и работа пошла быстрее. Покончив с решеткой, он разрезал большую кожаную сумку на ремни, скрепил их концами, в результате получилась длинная веревка; он привязал к ней несколько полос, нарезанных из простынь, и смело спустился по самодельной лестнице на землю. Дело было ночью, шел дождь. Тренк сделал несколько шагов и провалился в громадную яму, в которую стекали городские нечистоты, увязнув в густой и смрадной грязи. Он делал отчаянные усилия, чтобы выбраться из нее, но все больше погружался в болото. Тогда Тренк во весь голос завопил. Его крики услышал часовой у крепости и доложил о казусе коменданту крепости.
Комендантом в то время был генерал Фуке (вероятно, француз), человек суровый, бурбон, проповедник слепого повиновения; когда-то на дуэли его ранил отец Тренка, австриец Тренк, командир пандуров, тоже чем-то досадил ему во время войны, так что от одного имени "Тренк" он впадал в бешенство. Фуке приказал держать беглеца в этой гнусной яме до полудня, чтобы весь гарнизон мог на него поглазеть. Когда же Тренк оказался снова в башне, ему целый день не давали воды. Только к ночи прислали двух солдат, которые помогли ему вымыться.
Тренк попал под строжайший надзор. Правда, у него еще оставалось около двух тысяч рублей для подкупа
Через неделю к нему зашел майор Доо в сопровождении своего адъютанта для осмотра каземата. Майор разговорился с арестантом, начал читать ему нотации, что он делает себе только хуже, пытаясь бежать, что король на него разгневан. Тренк в ответ наговорил майору дерзостей. Доо постарался его успокоить. Улучив момент, Тренк кинулся на майора, выхватил у него шпагу и бросился вон из каземата Часовой не успел опомниться, как был сбит с ног и отброшен далеко в сторону. Но на шум уже спешили солдаты. Они бросились к лестнице и загородили Тренку дорогу; он начал махать шпагою с таким зверским отчаянием, что перед ним невольно расступились; четверо солдат были ранены.
Тренк кинулся к краю крепостной стены и с большой высоты прыгнул в ров. Удачно приземлившись, он быстро добрался до другой стены, перемахнул ее, но на него с оружием в руках бросился охранник. Тренк ловко увернулся от штыка и ударом шпаги рассек часовому лицо, затем попытался перелезть через двухметровый частокол, окружавший крепость, но нога его застряла между бревнами. Подоспели солдаты. Тренк защищался, как бешеный тигр, однако его быстро успокоили сильными ударами ружейных прикладов, после чего отвели в тюрьму.
Теперь в комнате Тренка постоянно дежурил унтер-офицер с двумя солдатами, а снаружи всем часовым было приказано не спускать глаз с его окна. Предосторожности эти были излишни, поскольку Тренк нуждался в серьезном лечении. Проболев месяц, авантюрист начал готовиться к новому побегу.
Он присматривался к солдатам, дежурившим в его комнате. Деньги для подкупа у него еще были. Тренк подолгу беседовал с солдатами. Кого-то склонял на свою сторону убеждением, кого-то — подкупом. И вот уже тридцать человек из гарнизона стали его союзниками. Это был самый настоящий заговор Заговорщики собирались освободить всех заключенных в крепости, раздать им °РУЖие и уйти за границу
208

100 ВЕЛИКИХ АВАНТЮРИСТОВ

Предводителем Тренк назначил унтер-офицера Николаи. Но однажды его выдал коменданту австрийский дезертир. Комендант, получив донос, распорядился немедленно арестовать Николаи, но тот бросился в казарму с криком: "К оружию, ребята! Нас предали!" Тотчас же заговорщики схватили ружья и порох. Они попытались освободить Тренка, однако железная дверь его камеры не поддалась. И тогда великодушный Тренк настоял на том, чтобы друзья оставили его и спасались сами. Николаи с отрядом вышел из крепости, благополучно добрался до границы и перешел ее около городка Браунау. Тренку же оставалось ждать другого случая для побега.

...Среди офицеров гарнизона был некий Бах, слывший отчаянным дуэлянтом. Дрался он и в самом деле лихо, редко противник уходил от него целым и невредимым. Этот Бах иногда дежурил в комнате Тренка. Однажды он начал хвастаться, как накануне ранил поручика Шелля. "Будь я на свободе, — заметил ему Тренк, — вы бы со мной не так легко сладили". Бах в ярости вскочил.

В камере Тренка нашлись два железных прута. Тренк с первого же выпала чувствительно задел Баха. Тогда тот, без слов, вышел и вскоре вернулся с двумя саблями под одеждой. "Вот теперь, — сказал он, — посмотрим, на что ты способен!" Тренка беспокоила судьба Баха, дерзнувшего устроить поединок с арестантом. Он пытался образумить офицера, но тот ничего не хотел слышать и атаковал Тренка, так что тому пришлось защищаться. Кончилось тем, что он распорол Баху руку. Тогда раненый отбросил саблю, кинулся к Тренку и вскричал: "Ты мой владыка, друг Тренк, ты будешь на воле, я сам это устрою; это так же верно, как то, что мое имя Бах!"

Таким образом, безумная дуэль окончилась благополучно. Вечером Бах снова заглянул к Тренку и заговорил о побеге. Он советовал бежать с одним из офицеров, дежурившим в комнате Тренка.

На другой день он привел к узнику поручика Шелля, с которым сражался на саблях. Шелль и Тренк тотчас разработали план действий. Бах вызвался съездить в соседний город, где жили родственники Тренка, и достать для него денег.

Дежурство Шелля выпало на 24 декабря 1744 года. Обговорив детали, они решили бежать 28 числа. Но на обеде у коменданта один из друзей-офицеров случайно узнал, что поручика Шелля собираются арестовать. Шелль прибежал к Тренку, дал ему саблю и сказал, что бежать надо немедленно.

Они вышли из комнаты. Шелль, как дежурный офицер, сказал часовому, что ведет пленника на допрос. Не успели они сделать и десяти шагов, как столкнулись с майором и его адъютантом. Шелль в ужасе бросился к крепостному валу и спрыгнул вниз. Тренк последовал за ним. При падении Шелль вывихнул ногу. Тогда Фридрих схватил его, перелез через частокол, взвалил офицера на плечо и двинулся вперед.

Прошло полчаса, прежде чем за ними организовали погоню. Пушечный выстрел предупредил население о бегстве арестантов. Шелль похолодел: обычно, если выстрел раздавался раньше, чем по истечении двух часов после бегства, то смельчаку редко удавалось дойти до границы.

...Они брели всю ночь без отдыха, рассчитывая к рассвету выйти к границе. Но утром услышали все тот же бой часов в Глаце. Около тридцати миль они прошли по кругу.

Беглецы, несмотря на голод и усталость, упрямо двигались вперед, пока не вышли к деревушке. Шелль был в офицерской форме. Этим и решили воспользоваться. Тренк порезал себе палец, весь обмазался кровью и прикинулся

ФРИДРИХ ТРЕНК

209

раненым. Перед домами Шелль легко связал Тренка и повел его, подталкивая, к домам. Он стал звать на помощь. Вскоре появились два крестьянина; Шелль приказал им запрягать лошадь в телегу. "Я арестовал вот этого негодяя, — объяснил он, указывая на Тренка, — он убил мою лошадь, и я, падая, вывихнул ногу, но, как видите, мне удалось его оглушить и связать. Живо привезите сюда телегу; мне хочется отвезти его в город, чтобы успеть его повесить, прежде чем он околеет". Тренк делал вид, что едва стоит на ногах. Крестьяне пожалели офицера, дали ему хлеба и молока. И вдруг старик, всмотревшись в Шелля, узнал его и назвал по имени. Накануне по всем окрестным деревням были даны точные приметы беглецов, к тому же сын старика служил под началом Шелля. Тренк незаметно отошел к конюшне, чтобы захватить лошадей. К счастью, старик не выдал их; он подробно рассказал Шел-лю, как добраться до границы.
Тренк вывел из конюшни лошадей.
У самой границы беглецы неожиданно встретились с поручиком Церботом, посланным за ними в погоню. К счастью, поручик был один, его солдаты остались в стороне. "Скачите налево, — успел он крикнуть Тренку и Шеллю, — справа наши гусары!" — и тотчас умчался. Через несколько минут они были уже в богемском городке Браунау.
Так кончилось первое, сравнительно недолгое тюремное заключение Тренка. Он оказался за границей без денег; мстительный Фридрих II послал своих агентов, которым было дано специальное поручение — доставить беглеца в Пруссию.
Тренк добрался до польского города Эльбинга. Получив деньги на почте от матери и принцессы Амалии, он отправился в Вену, рассчитывая поступить на службу. Но там его поджидал двоюродный брат Франц, знаменитый предводитель пандуров. В это время между братьями возникли споры по поводу раздела общего имущества. Франц подослал к Тренку своих головорезов-пан-дуров. Только удивительная сила и великолепное владение оружием спасли его от смерти. В конце концов Фридриху надоело жить в постоянной опасности, он перебрался в Голландию, надеясь получить место в отдаленной провинции; но счастья там не нашел и отправился в Россию, где был принят на службу в драгунский полк. Он мог сделать здесь карьеру, но спокойная жизнь была не для него. После нескольких скандалов в столичном обществе авантюрист в 1749 году уехал из России.
В это время в Вене скончался его двоюродный брат, оставивший большое наследство. Фридрих отправился в Австрию через Швецию, где посетил королеву Ульрику, сестру принцессы Амалии.
В 1750 году он прибыл в Вену. Прежде всего ему пришлось проститься со своим лютеранством и перейти в католическую веру, иначе не было никакой надежды получить наследство. Тренк вел одновременно более 60 процессов с Другими претендентами на состояние Франца и в итоге получил всего лишь 60 тысяч флоринов.
В Веке Тренк поступил на службу, и неизвестно, как сложилась бы его судьба, если бы в это время не умерла в Данциге его мать. Несмотря на огромный риск, он все же отправился в прусский город. Там его узнали и бросили в темный карцер Магдебургской цитадели.
Тренку отвели крошечную камеру — три метра в длину и два в ширину. Тройная дверь отделяла камеру от коридора; а на окне была тройная железная решетка Стены были двухметровой толщины. Прикованная к полу кровать
210

100 ВЕЛИКИХ АВАНТЮРИСТОВ

стояла так, чтобы узник не мог подойти к окну. Тренка посадили на хлеб и воду. Хлеб был такой скверный, что Фридрих, несмотря на мучивший его голод, съедал только половину порции (около 200 г). За год Тренк дошел до полного истощения. Отчаяние охватило его. Он молил своих палачей о милосердии, но ему отвечали, что таков приказ короля.

Ключи от камеры хранились у коменданта. Камеру отпирали один раз в неделю, по средам. После уборки комендант и плац-майор делали тщательный осмотр. Два месяца Тренк изучал существующие порядки. Ему удалось расположить к себе охранников. Он узнал, что соседняя с ним камера пустует, дверь ее не заперта. Значит, если бы удалось проникнуть в эту камеру, то можно было бы выйти в коридор, выбраться из тюрьмы, переплыть Эльбу, а там рукой подать до саксонской границы.

Тренк приступил к работе. Шкаф для посуды и печка крепились к каменному полу коваными скобами. С помощью этих скоб Тренк доставал из стены кирпичи. После работы он прилаживал скобы на место. Кирпичи отмечал номерами, чтобы после работы уложить их в прежнем порядке. Из собственных волос он сделал кисть, и, размешивая известку на ладони, замазывал ею кирпичную кладку.

Полгода он работал с утра до ночи. За это время он успел разобрать двухметровую стену, отделявшую его от соседней камеры до.последнего ряда кирпича. Охранники помогали ему, чем могли: принесли кусок железа, старый нож с деревянной ручкой. Солдат Гефгардт, который решил бежать со службы, начертил план тюрьмы, затем привлек к делу некую Эсфирь Гейман, у которой кто-то из родни тоже сидел в крепости. Она подкупила двух солдат и во время их дежурства разговаривала с Тренком. Авантюрист соорудил из щеп, отколотых от кровати, длинную гибкую палку, наподобие удилища. Он выставлял эту палку в окно, и ее конец опускался до земли. Таким образом ему удалось втащить к себе нож, подпилок, бумагу.

Фридрих передал Эсфирь письма: два — родственникам, которые должны были прислать ему деньги, а одно — министру, графу Пуэбла, немало сделавшему для Тренка. Граф хорошо принял Эсфирь, после чего отослал ее к своему секретарю, Вейнгартену. Секретарь оказался еще любезнее, забросал Эсфирь вопросами, и женщина в порыве откровенности выложила ему весь хитро задуманный, стоивший Тренку неимоверных трудов, план побега. Вейнгар-тен, отпустив Эсфирь, сразу же доложил о готовящемся побеге начальству.

С участниками заговора расправились жестоко. Гефгардт успел предупредить Тренка, что вскоре его переведут в новую камеру. Король приезжал в Магдебург и одобрил все, что было приготовлено для опасного преступника. Тренк уже собирался бежать, когда в камеру вошли люди, завязали ему повязкой глаза и вывели в коридор.

Когда он открыл глаза, то увидел двух кузнецов, возившихся с массивными цепями на полу камеры. Этими цепями приковали Тренка за ноги к кольцу, вделанному в стену. Тяжелые цепи позволяли узнику делать не более двух-трех шагов вправо и влево от громадного кольца. Тренка раздели, обвили его талию толстым железным обручем, к которому была прикреплена цепь, имевшая на конце железную палку в полметра длиной; к концам этой палки приковали цепями его руки.

В камеру едва проникал свет. В одному углу камеры, размером три на два с половиной метра, был каменный выступ, наподобие скамьи, на нем узник мог сидеть, прислонившись затылком к стене. Напротив кольца, к которому

ФРИДРИХ ТРЕНК

211

были прикованы цепи, находилось полукруглое окно, со вставленными в три ряда частыми решетками. Стены были совсем сырые, и сверху, со свода, капала вода. В течение первых трех месяцев одежда Тренка не просыхала.
Новую камеру выстроили в откосе крепостного рва специально для Тренка. Над окном на стене он разобрал свое имя, выложенное из крупных красных кирпичей. Ему точно хотели сказать: "Читай свое имя и казнись!"
В камере была выкопана могила. На ней лежала плита с его именем и с изображением черепа и скрещенных под ним костей. Камера запиралась двойной дубовой дверью, за ней была небольшая комнатка с окном и тоже с двойной дверью.
Это сооружение окружал ров с двойным частоколом четырехметровой высоты, что исключало общение с часовыми.
В первый день авантюристу принесли деревянную кровать, матрац и шерстяное одеяло. Плац-майор пообещал, что хлеба ему будут давать вдоволь.
Набравшись сил, Тренк стал подумывать о побеге. Двери хотя и были двойные, массивные, но деревянные. Значит, замки можно вырезать...
Но прежде следовало освободиться от цепей. Тренк рванул правую руку, и хотя почти изувечил ее, но все же протащил через кольцо кандалов. Он попытался высвободить левую руку, но на ней кольцо было уже. Тренк выломал кирпич из скамьи, разбил его и осколками принялся спиливать заклепку кольца. Заклепка поддалась не сразу. Наконец он вынул ее из гнезда и разогнул кольцо. Руки его были свободны. Освободившись от обруча, стягивавшего тело, и других цепей, Тренк бросился к двери и ощупал ее. Он вырезал внизу небольшую дырку, по которой определил, что дверь была всего в дюйм толщины. Правда, предстояло открыть четыре двери — две в камере и две в передней, но Тренк рассчитывал справиться с этим делом за один день...
Он решил бежать в среду, 4 июля, сразу после осмотра камеры.
Как только проверяющие ушли, Тренк сбросил цепи, схватил нож и начал вырезать замки у дверей. С первой дверью справился за час, на вторую потребовалось времени гораздо больше.
Третья дверь была открыта к заходу солнца. Оставалась последняя наружная дверь, и Тренк энергично принялся за работу. Но тут сломался нож, причем отломившийся клинок выпал наружу. Все было кончено.
В отчаянии Тренк схватил нож и обломком лезвия вскрыл себе вены на руках и на ногах. Он лежал и спокойно ждал смерти... Эта предсмертная дремота должна была казаться ему райским блаженством после всех перенесенных ужасов, после крушения надежд1. Он очнулся, когда услышал, что его кто-то зовет. "Барон Тренк, барон Тренк!" Это был его друг, гренадер Гефгардт, ухитрившийся незаметно проскользнуть на гребень вала. "Я вам доставлю все, что нужно, все инструменты. Не унывайте, положитесь на меня, я выручу вас..."
Тренк, раздумав умирать, остановил кровь и перевязал раны.
Появившиеся охранники не сразу смогли понять, почему двери открыты. Затем они увидели окровавленного Тренка, в одной руке он держал кирпич, в Другой — сломанный нож. Узник страшным голосом закричал: "Уходите, Уходите прочь! Скажите коменданту, что я на все решился, что я не намерен дольше жить в этих цепях! Пусть он пришлет солдат, и пусть они размозжат мне голову! Я никого не впущу сюда! Я убью полсотни, прежде чем ко мне проберется хоть один!"
Плац-майор послал за комендантом. Тренк надеялся, что с него снимут Цепи, сделают послабления. Однако подоспевший комендант велел схватить
212

100 ВЕЛИКИХ АВАНТЮРИСТОВ

узника, но гренадеры отказались выполнять приказ. Тогда плац-майор вступил в переговоры. Когда они закончились безрезультатно, комендант отдал приказ идти на штурм. Но первый же гренадер свалился без сознания к ногам узника. Наконец, обессилев, Тренк все-таки сдался. Ему сделали перевязку, привели в чувство. Цепей на него не надевали, позволили отлежаться несколько дней, но затем снова заковали в кандалы. Поставили новые двери, обитые железом.

Тренк отдыхал и собирался с силами. Он помнил, что у него есть на свободе надежный друг — Гефгардт. Верный гренадер перебросил в камеру тонкую медную проволоку и по ней передал Тренку множество полезных вещей: подпилки, ножи, бумагу, карандаш. Тренк написал письма друзьям в Вену с просьбой выслать денег на имя Гефгардта. Солдат передал ему эти деньги в кружке с водой.

Тренк аккуратно распилил кандалы и цепи. Он выдернул гвоздь из пола и обточил его в виде отвертки. Теперь можно было быстро развинчивать и ввинчивать винты на оковах и в дверях камеры. Железные опилки он смешивал с хлебным мякишем и этой замазкой перед осмотром заделывал пропилы. Геф- * гардт доставил ему свечку и огниво. Тренк намеревался поднять пол камеры | и сделать подкоп, ведущий за крепостной вал. |

Пол состоял из сложенных в три ряда дубовых плах, толщиной в три дюйма, и был сколочен 12-дюймовыми гвоздями. Одним из гвоздей, словно долотом, Тренк и начал орудовать. К его счастью, под полом оказался мелкий сыпучий песок. Гренадер передал полотнище, из которого Тренк наделал длинных кишковидных мешков; в этих мешках он передавал песок Гефгард-ту. Разумеется, что такую работу можно было вести только в те дни, когда гренадер стоял на часах у камеры авантюриста, то есть один раз в две-три недели.

Гефгардт принес ему небольшой пистолет, порох, пули, ножи, ружейный штык. Все это Тренк прятал под полом. Стены его темницы были углублены в грунт примерно на метр; он скоро подрыл стену и теперь вел подкоп в направлении крепостного вала.

Прошло восемь месяцев. Тренк попросил отправить Гефгардта письмо, а тот отдал его своей жене. Женщина так волновалась, что ее поведение на почте вызвало подозрения. Письмо перехватили. Стало ясно: Тренк опять что-то замышляет. В камере провели тщательный обыск. Плотники осмотрели пол, кузнецы — оковы, но ничего не нашли. Окно заделали еще одним рядом кирпичей. Заключенному учинили допрос, требуя выдать сообщников. Причем допрос велся в присутствии всего гарнизона. Но Фридрих молчал. Солдаты и офицеры отдали должное его мужеству, и вскоре среди них у Тренка появились друзья.

Сразу после допроса у Тренка отобрали кровать, а цепей добавили, так что теперь он мог только сидеть прислонившись к стене. Тренк тяжело заболел и в течение двух месяцев находился на грани жизни и смерти.

Поправившись, он первым делом подкупил трех офицеров, которые принесли в его камеру свечи, газеты, книги. По распоряжению одного из друзей-офицеров узнику надели якобы гораздо более прочные поручни, на самом же деле они были просторнее прежних, так что Тренк мог без особого труда высвобождать руки.

Получив план крепости, он решил прорыть новый ход, длиной не менее десяти метров, до подземной галереи, окружавшей крепостной ров. Старый

ФРИДРИХ ТРЕНК

213

ход был проложен под ногами часовых, и те могли услышать подозрительные шумы под землей. Теперь Тренк работал каждую ночь: песок из нового лаза он бросал в старый лаз.
И все-таки ночью охранники на крепостном валу услышали шорох под землей, о чем немедленно доложили начальству. К счастью для Тренка, осмотр его камеры произвели днем, поэтому ничего не нашли. Часовым сделали выговор, мол, это был всего лишь крот. Но вскоре часовой вновь услышал шорох под ногами. Тренк в это время как раз заканчивал свой лаз. Он едва успел спрятать под полом пистолет, свечки и другие вещи, как двери отворились и проверяющие увидели на полу камеры целую гору песка...
Тренка снова допросили в присутствии всего гарнизона, пытаясь выявить сообщников.
"Очень просто, — отвечал узник на грозные окрики начальства, — мне помогает сам сатана; он мне и доставил все, что было нужно. По ночам мы с ним играем в трынку; он и свечку с собой приносит! Вы так и знайте, что бы вы ни делали, он сумеет выручить меня из вашей темницы!"
Обыскав его, ничего не нашли, а под полом посмотреть не догадались. Тренком овладело сумасшедшее желание поиздеваться над своими истязателями. Когда они вышли из камеры, он их окликнул: "Вы забыли самое главное!" Те вернулись, а он подал им подпилок со словами: "Вот видите, вы только что вышли, а дьявол, мой приятель, уже успел подсунуть мне новый подпилок". Только они вышли, он вновь их окликнул и показал нож и деньги. Должно быть, на этот раз они решили, что без дьявола здесь не обошлось, и поспешили ретироваться, а Тренк расхохотался им вслед.
Долгое время он ничего не предпринимал. За ним пристально следили. Наконец ему удалось подкупить офицеров гарнизона, которые сообщили ему важные сведения: в Магдебурге в казематах находилось несколько тысяч хорватов, плененных во время войны с Австрией. Тренк задумал взбунтовать этих хорватов, ворваться с ними в арсенал, захватить там оружие, затем напасть на крепость, овладеть ею и преподнести ее в подарок Австрии! Тренк написал друзьям в Вену, вкратце изложил им свой план и попросил денег. Но друзья арестовали гонца и сообщили о заговоре магдебургскому коменданту. Начальство крепости решило не предавать огласке это дело, в противном случае король не пощадил бы не только Тренка, но и само начальство...
Тренк опять взялся за подкоп. Один из его преданных друзей-офицеров снабдил его необходимыми инструментами. Тренк решил схитрить: тщательно заделав настоящий подкоп, он начал рыть лаз совсем в другом месте. При этом он постарался как можно громче шуметь и стучать во время работы, так что его возня была услышана часовыми. Проверяющие застали его за работой; Целая гора песка лежала в его камере. Начальство не обратило внимания на странное несоответствие между размерами огромной кучи и маленького хода. Песок вынесли из камеры, а Тренку только этого и надо было.
Комендант Магдебурга вскоре сошел с ума, и на его место был назначен Молодой наследный принц Гессен-Кассельский. Узнав историю несчастного Тренка, он распорядился снять с него цепи и облегчить его участь. Тренк в свою очередь дал ему слово не предпринимать новых попыток побега, пока принц будет комендантом. Но через полтора года принц, после смерти своего °тца, вынужден был уехать, и Тренк оказался вновь свободен от обязательств.
Он подкопался под стену и стал рыть дальше. Однажды он так сильно нажал ногой на один из камней этой стены, что громадная плита сорвалась и
214

100 ВЕЛИКИХ АВАНТЮРИСТОВ

наглухо загородила ход Тренк лежал, как в футляре Через несколько минут Тренку стало нечем дышать, он лишился чувств. Как он не погиб — остается загадкой. Пролежав какое-то время в обмороке, Тренк очнулся, снова начал с отчаянием скрести песок, пока не очутился перед роковым камнем. Он быстро вырыл под ним яму, куда опустил сам камень; вверху появилось отверстие, через которое стал поступать воздух Оставалось только расширить это отверстие и пролезть в него После этого происшествия камера показалась узнику настоящим раем

Тренк провел в заключении восемь лет. Последний подкоп ему долго не удавалось закончить, главным образом потому, что состав гарнизона крепости часто менялся и ему приходилось тратить много времени на знакомство с новыми людьми Наконец дело было сделано. Тогда Тренку захотелось поразить короля благородством, заставить его склониться перед величием духа бедного арестанта и помиловать его. Он попросил к себе плац-майора и сделал следующее заявление: в присутствии коменданта крепости и всего гарнизона он, Тренк, в любое время и в любой час дня войдет в свою камеру, его закроют на все замки, а затем его увидят на гребне крепостной стены. Он докажет, что имел возможность бежать, но пренебрег ею, о чем просит сообщить королю и ходатайствовать о его помиловании.

Начальство, встревоженное новой выходкой Тренка, вступило с ним в переговоры. Комендант крепости, герцог Фердинанд Брауншвейгский, обещал ему свое покровительство, но просил его, не выходя на крепостную стену, показать и объяснить, каким образом он собирается это сделать. Тренк долго колебался, сомневаясь в искренности данных ему обещаний, но наконец решился и объяснил все, выдал свои инструменты, показал подкоп. Начальство ошеломленно смотрело, расспрашивало, переспрашивало, даже спорило: это казалось невероятным Комендант доложил о Тренке королю и просил помиловать его. Фридрих, смягчившись, обещал помилование, но отложил исполнение своего обещания на целый год.

Тренк вышел из темницы в 1763 году. Ему было всего 37 лет Вся его дальнейшая жизнь, подробно описанная в его записках, является продолжением того же почти фантастического романа Из Магдебургской тюрьмы он отправился в Австрию; здесь наследники Тренка-пандура засадили его на полтора месяца в тюрьму Но затем его оправдали и даже произвели в майоры.

В 1765 году он поселился в Ахене и женился на дочери бургомистра. Он занимался торговлей, издавал журнал "Друг человечества" и популярную газету, писал стихи и повести. С 1774 по 1777 год путешествовал по Европе, побывал во Франции, в Англии, подружился со знаменитым Франклином, который звал его в Америку; но Тренк отказался от этого лестного предложения и продолжал виноторговлю, которая тогда процветала. Но ему и тут не было суждено найти покоя: он нарвался на мошенников и разорился

Тренк вернулся в Вену, где рассчитывал на благосклонность Марии-Тере-зии Но знаменитая государыня скоро скончалась Австрийское правительство часто давало ему деликатные поручения Это приносило авантюристу неплохой доход К тому же Фридрих II вернул конфискованные покойным королем имения в Пруссии. Тренк удалился в свое венгерское поместье в Цвербах и здесь лет шесть с успехом хозяйничал Желая поправить свое финансовое положение, он издал мемуары, имевшие успех у читателей В 1787 году Тренк, наконец, вернулся на родину, увидел Кенигсберг и свою возлюбленную, принцессу Амалию Она обещала ему свое покровительство, взяла на себя устройство

КНЯЖНА ЕЛИЗАВЕТА ТАРАКАНОВА

215

судьбы его детей; но дети его вскоре умерли. Тренк продолжал писать, издал брошюрки о Французской революции; но они не понравились в Вене, автора их схватили и заточили в тюрьму, а потом выгнали из Австрии. Тренк отправился в Париж и попал туда в самый разгар Великой французской революции в 1791 году. Он рассчитывал на свою популярность, но ошибся: его никто не знал, и он скоро впал в нищету. Кого-то из членов комитета общественной безопасности вдруг осенила догадка, что Тренк прусский шпион; его немедленно заключили в тюрьму; это было его последнее тюремное заключение, которое закончилось для него на эшафоте. Он погиб под ножом гильотины в июле 1794 года, в один день с незабвенным поэтом Андре Шенье.

Княжна Елизавета Тараканова

(?—1775)

Происхождение ее загадочно, настоящая фамилия неизвестна. В разных странах появлялась под разными именами. Отличаясь редкой красотой и умом, имела
массу поклонников, которых часто доводила до разорения и тюрьмы. Позднее выдавала себя за дочь императрицы Елизаветы Петровны и ее фаворита
А Г. Разумовского, претендуя на российский престол. По указанию Екатерины
II адмирал Орлов- Чесменский доставил ее в Россию, где она была заключена в
Петропавловскую крепость. Умерла 4 декабря 1775 года от чахотки, скрыв
тайну своего рождения даже от священника.
В октябре 1772 года в Париже объявилась молодая очаровательная женщина Она много путешествовала. Фамилию дама часто меняла: представлялась госпожой Франк, Шель, Тремуй, султаншей Али Эметти, принцессой Вол-Домирской, принцессой Азовской, Бетти из Оберштейна, графиней Пинне-бергской или Зелинской и, наконец, Елизаветой, княжной всероссийской.
Под именем Али Эметти она остановилась в роскошной гостинице на ост-Рове Сен-Луи и жила на широкую ногу, о чем скоро узнал весь Париж. Ее окру-
216

100 ВЕЛИКИХ АВАНТЮРИСТОВ



жала многочисленная прислуга. Рядом с ней всегда находился барон Эмбс, которого она выдавала за своего родственника. На самом деле это был Вантурс, купеческий сын, сбежавший из Рента от жены и кредиторов. От княжны он получил более звучную фамилию. Второй ее компаньон, барон де Шенк, комендант и управляющий, был незаменимым помощником в ее авантюрах.

Приезд таинственной иностранки привнес в жизнь парижан необычайное оживление. Али Эмети открыла салон, рассылала приглашения, и на них охотно откликались. Публика у нее собиралась самая разнообразная: среди представителей знати можно было встретить торговца Понсе из квартала Сен-Дени и банкира по имени Маккэй. И тот, и другой почитали за великую честь оказаться в столь изысканном обществе. Торговец и банкир уверяли, что всегда рады оказать помощь высокородной черкесской княжне — ибо, по ее словам, родилась она в далекой Черкессии, — которая вот-вот должна была унаследовать огромное состояние от дяди, ныне проживающего в Персии.

Трудно сказать что-то определенное о ее возрасте. Сама она говорила в 1775 году, что ей 23 года, следовательно, родилась она в 1752 году. Однако согласно другому документу она была на семь лет старше. Ксендз Глембоцкий в письме к примасу Подосскому назвал ее "барышней болтушкой, имеющей не более двадцати лет", но через три месяца после этого сообщения уже назвал ее тридцатилетней. То же утверждает английский консул* сэр Джон Дик.

Как же выглядела таинственная княжна? Граф Валишевский писал: "Она юна, прекрасна и удивительно грациозна. У нее пепельные волосы, как у Елизаветы, цвет глаз постоянно меняется — они то синие, то иссиня-черные, что придает ее лицу некую загадочность и мечтательность, и, глядя на нее, кажется, будто и сама она вся соткана из грез. У нее благородные манеры — похоже, она получила прекрасное воспитание. Она выдает себя за черкешенку — точнее, так называют ее многие, — племянницу знатного, богатого перса..."

Глембоцкий говорил, что "она очень хорошо сотворена Богом, и, если бы не немного косые глаза, она могла бы соперничать с настоящими красавицами".

А это описание принадлежит перу князя Голицына: "Насколько можно судить, она — натура чувствительная и пылкая. У нее живой ум, она обладает широкими познаниями, свободно владеет французским и немецким и говорит без всякого акцента. По ее словам, эту удивительную способность к языкам она открыла в себе, когда странствовала по разным государствам. За довольно короткий срок ей удалось выучить английский и итальянский, а будучи в Персии, она научилась говорить по-персидски и по-арабски".

Все выдающиеся и образованные люди говорили, что она "большого ума и богатых способностей", много знает, излагает свои мысли логично, с удивительным пониманием дела.

Али Эметти, княжна Волдомирская и Азовская обладала не только превосходнейшими манерами, искусством приобретать и увлекать знакомых, она очаровывала всесторонним знанием общества и артистическими способностями: играла на арфе, чертила, рисовала и прекрасно разбиралась в архитектуре.

Дама была впечатлительной, порывистой, увлекающейся натурой, прекрасно разбиралась в людях, без колебаний все ставила на карту, уверенностью, изящными манерами вводя в заблуждение даже самых подозрительных...

В Париже компания стала жить на широкую ногу. Они свели знакомства с богатым купцом Понцетом, графом Маскайем, старым чудаком Де-Марине.

Среди гостей, особенно часто наведывавшихся к княжне, был польский дворянин великий гетман литовский граф Михаил Огинский. Он прибыл в

КНЯЖНА ЕЛИЗАВЕТА ТАРАКАНОВА

217

Париж, чтобы просить французского короля помочь его многострадальной Польше. Он превозносил до небес ее честное сердце и благодеяния. Огинский утверждал, что "вся Европа, к своему позору, не могла бы произвести подобной личности". Отношения между княжной и Огинским принимали все более романический характер. Али Эметти благосклонно принимала его ухаживания. Правда, у поляка не было денег, поэтому она выпросила у Огинского диплом на звание капитана литовских войск для сбежавшего из Гента Вантурса.
Был у княжны и другой верный поклонник — придворный маршал князя Лимбург-Штирумского граф де Рошфор-Валькур. Граф признался княжне в любви, и та, похоже, не осталась равнодушна к его чувству.
Но вот неожиданность! Королевские жандармы заключили под стражу так называемого барона Эмбса! Оказалось, что он вовсе не барон и не родственник княжны, а обыкновенный фламандский простолюдин и ее любовник. Арестовали же его за то, что он отказался платить в срок по векселям. Правда, вскоре его выпустили — под залог. И дружная компания — княжна, Эмбс и Шенк — спешно отбыла в Германию.
Граф де Рошфор, сгоравший от любви, последовал за своей возлюбленной во Франкфурт. Здесь он выбрал у своего владыки один из княжеских замков якобы для своей невесты. Рошфор представил свою невесту Али Эметти князю Лимбург-Штирумскому, владетелю — как и большинство немецких мелкопоместных дворян — крохотного участка земли и предводителю войска из дюжины солдат. Князь тут же влюбился в прекрасную черкешенку. Он расплатился с ее кредиторами деньгами и орденами, а принцессу вывез в замок Неусес во Франконии. Несчастный "жених" Рошфор был объявлен чуть ли не государственным преступником и был взят на несколько месяцев под арест.
Али Эметти, приняв европейское имя Элеонора, стала жить в Неусесе в роскоши. Она пообещала князю, что его финансовые трудности позади, ее персидский дядюшка обо всем позаботится. Европейская "Элеонора" была для него "любимым ребенком", "божественной Бетти" или "маленькой Али", а он — ее "верным рабом". Элеонора с видимым усердием принялась за дело, надеясь склонить князя уступить ей графство Оберштейн.
Она решила привести потерявшего голову влюбленного к алтарю. Чтобы ускорить процесс, сочинила сказку о необходимости возвращения в Персию, куда ее опекун будто бы вызывал для того, чтобы выдать замуж. На дорогу денег должен был добыть министр курфюста тревирского Евстафий фон Горн-штейн. Она обещала прислать значительную сумму для покрытия своих долгов, поддержания Штирума и выкупа Оберштейна... Эффект превзошел все ожидания. Лимбург сделал ей предложение, готов был даже отречься от престола в пользу младшего брата и отправиться с ней в далекие страны, в Персию, куда угодно...
И только фон Горнштейн, хотя и был очарован принцессой, потребовал Документы о ее происхождении. Это был сильный удар для авантюристки. Она заявила, что остается в Европе, так как получила от опекуна позволение на брак с Лимбургом и обещание больших... персидских подкреплений.
Горнштейн поверил ей. 31 июля 1773 года он написал письмо принцессе, в котором говорилось: "Вы сотворены для того, чтобы подарить князю счастье". Она ответила любезностью, попросив прелата разрешить считать его своим Учителем. А документы о ее происхождении она обязательно предоставит, но позже. Она владетельница Азова, находящегося под верховным управлением Российской империи. Через несколько дней мир узнал из газет, что, как на-
218

100 ВЕЛИКИХ АВАНТЮРИСТОВ

КНЯЖНА ЕЛИЗАВЕТА ТАРАКАНОВА

следница дома Волдомира, она может без помех войти во владение отцовским имуществом, которое секвестировано в 1740 году на двадцать лет.

Желая подразнить любовника, она объявила, что освобождает Лимбурга от всех обязательств до окончания русско-турецкой войны, после которой в Петербурге признают ее права на княжество Волдомир... Она решила отдать ему свое поместье в управление и даже предложила вексель на значительную сумму, написанный на воображаемого банкира.

Элеонора объявила себя беременной. По всей вероятности, это было очередным вымыслом, чтобы связать себя с любовником более прочными узами. Она пыталась вызвать ревность Лимбурга оживленной перепиской с Огинским.

Наконец, улучив момент, принцесса призналась ему, что на самом деле она — дочь русской императрицы Елизаветы Петровны! И что ее, мол, сослали в Сибирь, потом похитили и увезли ко двору персидского шаха, после чего она наконец попала в Европу...

Во время визита к своей сестре Иозеф-Фридерик-Поликсен в Бартенштей-не Лимбург услышал, что Али — дочь императрицы Елизаветы и казацкого гетмана Разумовского. Какой-то поручик так расписал сказку о ее происхождении, что при дворе князя Гогенлоэ-Бартенштейн все внимали ей, затаив дыхание. Появление сенсационных слухов о великой русской княжне относится к декабрю 1773 года. За несколько месяцев до того Емельян Пугачев, выдававший себя за Петра III, обнародовал первый манифест и зажег над Уралом зарево могучего восстания.

Князь Лимбург-Штирумский, судя по всему, ни на миг не усомнился в искренности ее слов. Он даже поклялся, что впредь будет покровительствовать внучке Петра Великого везде и во всем, ибо, по его мнению, только она по праву достойна короны Российской империи, а не какая-то там Екатери-на-узурпаторша!

Но так ли безосновательно ее утверждение, что она родилась от морганатического брака императрицы Елизаветы Петровны с Алексеем Разумовским?

Это одна из загадок русской истории. Однажды простому казаку Алексею Разуму улыбнулась удача — он поступил певчим в церковную капеллу при императорском дворе. Елизавета заметила пригожего молодца, и вскоре он стал ее любовником. А немного спустя казак уже был камергером, генерал-майором, обер-егермейстером, генерал-аншефом, кавалером ордена Андрея Первозванного, графом Священной Римской империи и фельдмаршалом! Впрочем, несмотря на все чины и регалии, Алексей оставался человеком вполне здравомыслящим, он часто говаривал своей августейшей возлюбленной: "Елизавета Петровна, ты вольна величать меня хоть фельдмаршалом, хоть кем угодно, однако ж ты не в силах сделать так, чтобы слуги и рабы твои воспринимали меня всерьез1"

Венцом удач Разумовского — отныне его уже звали Разумовский — стал его тайный брак с Елизаветой. Но были ли у них дети? Мнения историков на сей счет расходятся. Автор жизнеописания принцессы Воддомирской Шарль де Ларивьер, к примеру, считает, что "у них было по меньшей мере двое детей, и после рождения они получили имя и титулы князя и княжны Таракановых".

А между тем князь Лимбургский постепенно становился рабом своей страсти. Ослепленный любовью, он не заметил, как в окружении княжны появился поляк по фамилии Доманский Он был молод, хорош собой, обладал живым умом и отличался завидной храбростью, причем не только на словах, как многие, а и наделе. В 1772 и 1773 годах Польша переживала кризис, который,

219

впрочем, ей так и не было суждено преодолеть. Екатерина II навязала полякам в короли своего фаворита Станислава Понятовского. У власти он держался исключительно благодаря покровительству русских, прибравших к рукам буквально все: и польскую армию, и дипломатию, и местное управление. Большая часть польских дворян, грезивших об аристократической республике, взяла в руки оружие, чтобы защищать независимость своей родины. Но полки Станислава и Екатерины разбили повстанцев в пух и прах. А тем из них, кто выжил, пришлось покинуть Польшу.
Граф Огинский обосновался в Париже, а князь Карл Радзивилл, вильнен-ский воевода и главный предводитель конфедератов — так называли польских дворян, восставших против Станислава Понятовского, ставленника Екатерины II, — предпочел поселиться в Мангейме. За ним последовала большая часть его сторонников. Они не скрывали своего стремления — при первой же возможности вновь выступить с оружием в руках против Станислава. Доманско-му больше, чем кому бы то ни было, не терпелось сразиться за независимость Польши. При нем состоял Йозеф Рихтер, некогда служивший графу Огинс-кому в Париже. Огинский "уступил" его княжне Волдомир. Так Рихтер рассказал Михаилу Доманскому, своему новому хозяину, о княжне, о ее "причудах, красоте и обаянии". И Доманский, питавший слабость к красивым женщинам, влюбился в нее без памяти. Ради нее он бросился в омут сумасшедшей политической авантюры. Но после того как в жизни княжны появился Доманский, ее поведение резко изменилось.
До сих пор она вела себя как отъявленная авантюристка. Теперь же она и вправду возомнила себя претенденткой на престол. Такая перемена произошла с ней не случайно. Польские эмигранты хорошо понимали: единственное, что могло спасти Польшу, — это отстранение Екатерины от власти.
Княжна участвовала во всех сборищах польских эмигрантов. Тогда-то князь Радзивилл, которому Доманский поведал о "явлении" княжны, написал: "Сударыня, я рассматриваю предприятие, задуманное вашим высочеством, как некое чудо, дарованное самим Провидением, которое, желая уберечь нашу многострадальную отчизну от гибели, посылает ей столь великую героиню".
Элеонора сообщила князю Лимбургу, что намерена покинуть Германию, потому что ее ожидают в Венеции. Она была с ним нежна, но во всем, что касалось ее амбиций, держалась твердо и решительно. Как-то она показала ему письмо, полученное якобы от сподвижницы Радзивилла, где было написано, что Людовик XV одобряет ее намерение отправиться в Константинополь и заявить о своих правах на российский престол. К тому же в Венеции ее уже ждал Радзивилл. Князь Лимбург поклялся, что будет любить "Элеонору" до конца своих дней, и, снарядив для нее величественный кортеж — на что ушли немалые деньги, — проводил ее до Де-Пона. Больше того, он даже признал за нею право, в случае своей безвременной кончины, взять титул княжны Лимбург-Штирумской и закрепил это на бумаге.
Так что княжна, прибыв 13 мая 1774 года в Венецию, уже представлялась как графиня Пиннебергская — так называлось одно из поместий князя Лимбурга.
Графиня в гондоле'поднялась вверх по Большому каналу. Ее встретил сам Радзивилл — он нижайше поклонился новоявленной русской императрице. Гондола доставила княжну в ее резиденцию. Но не на какой-нибудь постоялый двор, в гостиницу или частный дом, а прямиком в особняк французского посольства. Документы свидетельствуют о том, что Версаль почти признал новоявленную дочь Елизаветы. Еще бы — ведь Огинский был там своим чело-
220

100 ВЕЛИКИХ АВАНТЮРИСТОВ

веком. Став при Людовике регеопа §га1а, он сумел пробудить во французском монархе сочувствие к судьбе Польши. Кроме того, королевские дипломаты ошибочно полагали, будто власть Екатерины II была непрочной. Но действительно ли министры Людовика верили в права Елизаветы? Или же тут был политический расчет? К сожалению, ответить на этот вопрос однозначно нелегко.

Претендентка уведомила Лимбурга, что Франция отозвалась одобрительно о ее намерении поехать с Радзивиллом из Венеции в Стамбул, чтобы оттуда объявить Европе свои права на русскую корону и, после нового восстания в Польше и обострения турецкой войны, свергнуть с трона Екатерину II. Это было в мае 1774 года. В воображении князя предстала лига с ним, Огинским и с виленским воеводой во главе, "под наблюдением Бетти", которая очень скоро должна была свести счеты с императрицей.

9 мая она написала Огинскому письмо, в котором просила его прибыть в Венецию, чтобы принять участие вместе с нею и князем Радзивиллом в путешествии на Босфор.

Между тем графиня Пиннебергская, надежно обосновавшись во французском посольстве, начала устраивать приемы. А лицезреть ее спешили многие и главным образом — обитатели французской колонии. Посетителей она принимала со всеми церемониями придворного этикета, как и подобает настоящей императрице. Радзивилл с Михаилом Доманским у нее буквально дневали и ночевали. К ней наведывались английские купцы и аристократы. Итальянцы, однако, тоже не оставались в стороне. Самым желанным из них был некий Мартинелли, управляющий Венецианского банка.

Но вскоре банкир пресытился обществом графини Пиннебергской. Она же быстро растратила свой капитал, ее начали одолевать кредиторы. И вот в один прекрасный день княжна без малейших колебаний велела собрать весь свой скарб и подалась в Рагузу. Перед отъездом она созвала польских дворян. На этом импровизированном совете выступил Радзивилл — он выразил надежду в скором времени увидеть княжну на российском престоле. Княжна встретила его речь благосклонно и обнадежила присутствующих заявлением, что сделает все возможное, чтобы наказать виновных и отомстить за все злодеяния, совершенные против Польши.

Франция по-прежнему оказывала ей покровительство. Французский консул в Рагузе предоставил в ее распоряжение загородную резиденцию, прекраснейшую виллу в окрестностях города — на холме, поросшем деревьями и виноградниками. И снова в ее салоне стали собираться аристократы со всей Европы. Никто из них ни на миг не сомневался в справедливости ее притязаний — они искренне верили, что недалек тот день, когда княжна, несчастная жертва политических интриг, заменит нечестивую Екатерину на российском престоле. А княжна подолгу рассуждала о некоем всеевропейском союзе, дипломатическом паритете и насущно необходимых реформах. Судя по всему, она довольно хорошо знала жизнь русского народа и неплохо разбиралась "во всем, что имело касательство к Востоку". Но неужели этого было достаточно, чтобы претендовать на российский престол? Иные в этом все же сомневались. Тогда княжна призвала к себе Радзивилла и показала ему бумаги — духовное завещание Петра I, акт последней воли своей матери, по которому она являлась законной наследницей престола, письма. Поляк не удивился и признанию княжны, что Пугачев — как раз в,это время он, подобно урагану, опустошал российские губернии — никакой не Петр III, а ее родной брат...

КНЯЖНА ЕЛИЗАВЕТА ТАРАКАНОВА

221

Поляки, ненавидевшие Екатерину и Россию, возлагали большие надежды на помощь Турции. Но эти надежды развеялись после подписания русско-турецкого мирного договора. В сложившейся политической ситуации авторитет княжны стал заметно падать. Однажды ночью у ворот ее виллы нашли раненого человека — в него стрелял из ружья телохранитель княжны. Раненым оказался не кто иной, как Доманский. В Рагузе остались недовольны случившимся. Вслед за тем поползли слухи, будто княжна — самая настоящая авантюристка. Радзивилл и его ближайшие сподвижники демонстративно покинули Рагузу и вернулись в Венецию. И самозванке пришлось жить только на собственные средства и те, что перепали ей от Доманского. Однако такой неожиданный поворот в ее судьбе не смутил ее, и она вовсе не собиралась отступать.
Вскоре ей стало известно, что в Средиземном море находится русская эскадра и что командует ею Алексей Орлов, брат Григория, фаворита Екатерины. Ходила молва, будто он впал в немилость императрицы всея Руси. Княжна написала Орлову, признавшись, что она — истинная российская государыня, что Пугачев — ее брат, а турецкий султан считает законными все ее притязания. Она также обещала сделать Орлова первым человеком на Руси — ежели, конечно, тот встанет на ее сторону и поможет ей взойти на престол. Но ответа она так и не получила.
А тем временем за нею по пятам, как когда-то в Париже и Венеции, толпой следовали кредиторы. И, как в Париже и Венеции, княжна предпочла скрыться. Чуть позже она объявилась в Неаполе, в английском посольстве. Английский посол сэр Уильям Гамильтон и его супруга, леди Гамильтон, встречали гостью с распростертыми объятиями и обхаживали ее как настоящую царицу.
6 декабря 1774 года княжна приехала в Рим. Обязанности секретаря, казначея, мажордома здесь исполнял ксендз Ханецкий, который отлично знал папскую резиденцию. Он снял дом за пятьдесят, а карету за тридцать цехинов в месяц. Увы, но авантюристке не удалось заручиться поддержкой Ватикана и польского резидента.
Между тем в Санкт-Петербурге Екатерина II, до сих пор лишь презиравшая самозванку, теперь уже буквально рвала и метала. Пришло время раз и навсегда покончить с интриганкой, которая становилась уже не на шутку опасной. Кому же доверить столь необычное и деликатное поручение? Екатерина решила не колеблясь — только Алексею Орлову. Тому самому, которому княжна имела наглость и неосторожность писать. Орлов переправил послание, адресованное ему, Екатерине, и та дала вот какой ответ: "Я прочла письмо, что написала мошенница, оно как две капли воды похоже на бумагу, которую она направила графу Панину. Нам стало известно, что в июле месяце она вместе с князем Радзивиллом находилась в Рагузе. Сообщите, где она сейчас. Постарайтесь зазвать ее на корабль и засим тайно переправьте сюда; ежели она по-прежнему скрывается в Рагузе, повелеваю вам послать туда один или несколько кораблей и потребовать выдачи этого ничтожества, нагло присвоившего имя, которое ей никоим образом не принадлежит; в случае же неповиновения (то есть если вам будет отказано в ее выдаче) разрешаю прибегнуть к Угрозе, а ежели возникнет надобность, то и обстрелять город из пушек; однако же, если случится возможность схватить ее бесшумно, вам и карты в руки, я возражать не стану". Итак, в этом послании, от 12 ноября 1774 года, Орлову предписывалось "схватить самозваную внучку Петра Великого любой ценой — хитростью или силой".
222

100 ВЕЛИКИХ АВАНТЮРИСТОВ

Орлову предстояло начать игру. Его флагман бросил якорь в Ливорно. Княжна покинула Рим и остановилась в Пизе. Она едва сводила концы с концами. И вот в один прекрасный день она получила великую весть: к ней направляется кортеж адмирала Орлова. Адмирал просит принять его. Представ перед пре- , тенденткой на престол, Орлов тут же отвесил ей нижайший поклон и всем : своим поведением дал понять, что признает в ней настоящую княжну. Он стал { бывать у нее чуть ли не каждый день. И всякий раз княжна подолгу рассказы- I вала ему о своих пожеланиях, надеждах и видах на будущее. Адмирал выслушивал и согласно кивал. Он даже признался ей в страстной любви и выразил готовность вести ее к алтарю. Она не согласилась... Привела доводы. Ее ждут нелегкие испытания. В знак расположения она подарила Орлову свой портрет. В ответ адмирал пообещал взбунтовать флот. Через неделю Орлов-Чесменский предложил княжне отправиться на корабле в Ливорно, чтобы наблюдать за морскими маневрами.

22 февраля на адмиральском корабле "Исидор" самозванка была арестована. Ее доставили в Россию и заключили в Петропавловскую крепость.

Вести дознание по делу лже-императрицы было поручено фельдмаршалу 1 князю Голицыну. Он представил императрице прелюбопытнейшие отчеты, основанные на признаниях самой авантюристки.

Когда Голицын явился к ней в Петропавловскую крепость, ему показалось, будто "она пребывала в сильном раздражении, ибо даже помыслить не могла, что ее заточат в такое ужасное место. Выразив свое негодование, она спросила, за что с нею обошлись столь бесчеловечно. Я тотчас объяснил, что она была арестована на вполне законных основаниях, и призвал ее говорить только правду и назвать всех сообщников. Я повелел задавать ей вопросы по-французски, учитывая, что она совсем не знает русского".

Голицына поразило плохое состояние здоровья арестантки: "У нее бывают не только частые приступы сухого кашля, но и рвота вперемешку с кровохарканьем".

Так в чем же призналась самозванка?

Зовут ее Елизавета, ей двадцать три года; она не ведает ни своей народности, места рождения, не знает она и кто были ее родители. Шестилетним ребенком ее вывезли в Лион, а после полугодового пребывания в этом городе в Киль. Воспитывалась она под наблюдением госпожи Перет или Перон (точно не помнит) и крещена она по православному обряду; не припомнит, когда и в чьем присутствии. Когда она спрашивала, кто ее родители, от нее отделывались лишь утешением, что скоро они приедут. О пребывании в столице Гольшти-нии у Азовской принцессы остались лишь туманные воспоминания.

Когда ей исполнилось девять лет, воспитательница и еще одна женщина, уроженка Гольштейна по имени Катрин, вместе с тремя незнакомыми муж-', чинами увезли ее в Россию, через Ливонию. Это случилось в 1761 году, сразу I после смерти Елизаветы Петровны, императрицы российской. Минуя Петер- " бург и прочие города, они двинулись по направлению к персидской границе. Всю дорогу она болела, и ее пришлось оставить в какой-то деревушке — ее ( название она не помнит. Как ей кажется, ее просто пытались отравить. Она тогда сильно страдала, все время плакала и спрашивала, по чьему коварному наущению ее оставили в этой глуши. Пятнадцать месяцев она провела в одиночестве. Она постоянно плакала, жаловалась. Но все было напрасно. И лишь потом из разговоров крестьян поняла, что ее держат здесь по приказу покойного императора Петра III...

КНЯЖНА ЕЛИЗАВЕТА ТАРАКАНОВА

223

Но вот наконец ей вместе со служанкой и одним крестьянином удалось бежать — и через четыре дня они пешком добрались до Багдада. В Багдаде они повстречали богатого перса по имени Гамет, тот пригласил их к себе в дом, обращался с ней по-отечески ласково и заботливо. Вскоре она узнала, что в этом же доме скрывается всемогущий князь Али, обладатель огромного состояния в Исфахане. Несколько позднее князь Али, услышав ее историю, обещал помочь ей и увез с собой в Исфахан. Там он обходился с нею как со знатной особой. Поверив в ее высокое происхождение, князь не раз говорил ей, что она наверняка дочь усопшей императрицы Елизаветы Петровны — впрочем, то же самое говорили и все, кто ее видел. Правда, многие спорили насчет того, кто был ее отцом. Одни считали — Разумовский, иные полагали, что совсем другой человек, но имени его почему-то не называли. Князь Али, взяв ее под свое покровительство, заявил, что не пожалеет всех своих богатств, чтобы доказать ее высочайшее происхождение. В Исфахане она прожила до 1768 года. Однако вскоре в Персии опять случилась великая смута, и князь, не желая подвергать свою жизнь опасности, решил покинуть родину и податься в Европу. Она согласилась отправиться с ним, но лишь при одном условии — если они минуют Россию, ибо ей тоже не хотелось рисковать жизнью. Но Али успокоил ее, сказав, что в Астрахани она переоденется в мужское платье, и таким образом они спокойно смогут пересечь всю Россию. В сопровождении многочисленной свиты они покинули Исфахан и в 1769 году прибыли в Астрахань; Али — под именем знатного персидского вельможи Крымнова, а она — как его дочь.
По словам авантюристки, она провела два дня в Астрахани, ночь в Санкт-Петербурге, потом, через Ригу, попала в Кенигсберг, шесть недель жила в Берлине, почти полгода в Лондоне, а из Лондона перебралась во Францию. В Париже она оказалась в 1772 году. А что с нею было дальше, нам уже известно.
Ранее сэру Вильяму Гамильтону она поведала другую историю.
По этой версии Елизавета I передала ей права на престол, а на Петра III возложила обязанности воспитать царевну. Немилосердный монарх отправил родственницу в Сибирь, откуда спустя год ее вывело участие в ней одного священника. Под покровом ночи бежали они в столицу донских казаков. Ее пытались отравить, однако она успела скрыться. Бежала в Персию к родственнику отца, который в правление шаха Тамаса переселился на берега Каспия. Этот король королей осыпал русского пришельца ласками и богатствами, наделил его обширными поместьями и окружил почетом. Благодаря этому он мог заботиться о преследуемой судьбой дочери родственника, выписывать для нее педагогов из-за границы и превосходно подготовить ее к жизни.
Голицын докладывал:
"В итоге она утверждает, будто никогда не помышляла выдавать себя за дочь покойной императрицы Елизаветы и что никто ее на сие не науськивал, а про свое происхождение она, мол, узнала только от князя Али. Она заявляет, будто не желала, чтобы ее величали этим титулом — ни князь Лимбургский, ни Рад-зивилл, и всегда повторяла им: "Впрочем, называйте меня как знаете — хоть Дочерью турецкого султана, хоть персидского шаха, хоть русской княжной. Но лично мне кажется, что я не вправе носить сей титул". Она говорит, что в Венеции строго-настрого запретила полковнику Кнорру обращаться к ней как к высочеству. Когда же тот воспротивился, она подалась в Рагузу и воспретила местным властям употреблять по отношению к ней титул княгини. Будучи в Рагузе, она получила безымянное письмо и три духовных: первое было под-


224

100 ВЕЛИКИХ АВАНТЮРИСТОВ

КНЯЖНА ЕЛИЗАВЕТА ТАРАКАНОВА

писано рукою императора Петра Великого и имело касательство к венчанию на царство Екатерины I; второе было за подписью императрицы Екатерины I — о короновании Елизаветы Петровны, и третье — Елизаветино — о передаче короны ее дочери, которую должно величать Елизаветой II. Что же до манифеста, она ответствовала, что то был вовсе не манифест, а своего рода предписание, то бишь указ, согласно которому графу Орлову надлежало огласить перед моряками российского флота Елизаветино завещание относительно ее родной дочери. Она также утверждает, будто направила сие писание графу Орлову единственно для того, чтобы узнать, кто взял на себя груз послать ей упомянутые бумаги и могли ли они прийти из России...

Однако же, наслушавшись разговоров о своем рождении и памятуя о злоключениях детства, она порой тешила себя мыслью, что, быть может, она действительно та, о ком упоминается в присланных ей духовных и прочих бумагах. Она думала, что у тех, кто прислал ей все это, были свои причины сделать это, имевшее явное отношение к политике".

Свой отчет императрице великий канцлер Голицын закончил так: "Узница, уповая на милость императрицы, утверждает, что на самом деле она всегда питала любовь к России и препятствовала любым злонамерениям, могущим причинить вред государству российскому, — что в конечном итоге послужило причиной ее размолвки с Радзивиллом. Именно ее горячее стремление любыми средствами защитить интересы России как раз и повлекло за собой ее ссору с Радзивиллом".

Вскоре княжна поняла, что ей, похоже, уже никогда не будет суждено выйти на свободу, и тем не менее она отправила Екатерина II исполненное горького отчаяния письмо:

"Ваше императорское величество, я полагаю, настало время уведомить Вас о том, что всего, писанного в стенах этой крепости, явно недостаточно, чтобы развеять подозрения Вашего величества на мой счет. А посему я решилась обратиться к Вашему императорскому величеству с мольбой выслушать меня лично, но не только поэтому, а еще и потому, что я могу принести большую пользу России.

И моя мольба — верное тому ручательство. К тому же я вполне могла бы опровергнуть все, что было написано и сказано против меня.

Я с нетерпением жду распоряжений Вашего императорского величества и уповаю на Ваше великодушие.

Имея честь выразить Вашему императорскому величеству заверения в моем 5 глубочайшем почтении, я по-прежнему остаюсь Вашей покорнейшей и сми-: реннейшей слугой.

Елизавета".

Кроме того, княжна написала два письма князю Голицыну и подписалась Ц все тем же именем — Елизавета. Таким образом, она дважды совершила непростительную оплошность, чем навлекла на себя гнев Екатерины, потому что та не преминула заметить Голицыну следующее:

"Князь1 Соблаговолите передать небезызвестной особе, что, ежели ей угодно облегчить свою участь, пусть прекратит ломать комедию и выбросит спесь из головы, ибо, судя по ее письмам к вам, дерзко подписанным именем Елизаветы, она так до сих пор и не образумилась. Велите передать ей, что никто ни на мгновение не сомневается в том, что она отъявленная авантюристка и что вы настоятельно советуете ей умерить тон и чистосердечно признаться, кто надоумил ее взять на себя эту роль, где она родилась и с какого времени на-

225

чала заниматься мошенничеством. Повидайтесь с нею и еще раз передайте, чтобы прекратила ломать комедию. Надо же, какая негодяйка! Судя по тому, что она написала мне, дерзость ее вообще не знает границ, и я уж начинаю думать, все ли у нее в порядке с рассудком".
По всей видимости, императрице во что бы то ни стало хотелось узнать настоящее происхождение авантюристки. Вскоре ей сообщили, что мошенница была не кто иная, как дочь пражского кабатчика, потом — будто родилась в Польше, что объясняло ее связь с конфедератами Радзивилла; затем — что она дочь нюрнбергского булочника, и в довершение всего — будто она из семьи польского еврея. Очевидно, что какая-то из четырех перечисленных версий была лишней. Однако Екатерину II ни одна из них явно не устраивала. Судя по поведению императрицы, она была чем-то взволнована и даже встревожена. Вскоре, правда, она обрела некоторое успокоение: оказалось, что самозванка была совсем плоха. Ее то и дело трясло в лихорадке. Участилось кровохарканье. И 26 октября 1775 года князь Голицын сообщил Екатерине, что состояние арестантки плачевно: "Врач, что пользует ее, опасается, что долго она не протянет". И действительно, в один из декабрьских дней 1775 года, призвав к себе католического священника, она испустила дух. "Отъявленная негодяйка, присвоившая себе высокий титул и происхождение, близкое к ее высочеству, — писал Голицын, — 3 декабря испустила дух, так ни в чем не сознавшись и никого не выдав".
Так кто же она была, эта таинственная авантюристка и самозванка? А может, она, как сама утверждала, действительно была дочерью Елизаветы?
Известно, что Екатерина II запретила проводить какое-либо дознание, могущее изобличить княжну. Царица ни разу официально не оспорила ее притязания. Екатерине хотелось лишь одного — скорее покончить с этим делом. "Довольно примечательно, — писал историк Шалемель-Лакур, — что никто так и не попытался опровергнуть широко распространенное мнение о том, что у императрицы Елизаветы была дочь, или доказать, что она умерла, или, по крайней мере, узнать, что с нею сталось". Спустя восемь лет после смерти узницы Петропавловской крепости посол Франции в России маркиз де Врак, по просьбе одного из парижских кредиторов бывшей княжны Волдомир, собрал в Санкт-Петербурге кое-какие сведения о ней. Посол изложил их в депеше, которая ныне хранится в архивах Французского министерства иностранных дел. В этой депеше де Врак выражал свою убежденность в том, что "она действительно была дочерью Елизаветы и Разумовского". После долгих кропотливых исследований, подкрепленных красноречивыми документами, историк Шарль де Ларивьер также пришел к выводу о том, что княжна вполне могла быть дочерью императрицы Елизаветы.
Тем не менее та, которая, возможно, была внучкой Петра Великого, нашла свою смерть в крепостном каземате.
Авантюристка попала в историю как княжна Тараканова, хотя никогда этим именем не пользовалась и, возможно, даже не подозревала о существовании такой фамилии. Под этим именем известна еще одна княжна, якобы действительно, рожденная от морганатического брака императрицы Елизаветы с фа-Фом А.Г. Разумовским по имени Августа (Тимофеевна). По повелению Екатерины II она была привезена в Ивановский монастырь и пострижена под именем Досифеи. Княжна Тараканова прожила здесь до самой смерти в 1810 году. Еще одна загадка. Так или иначе, но нашу авантюристку стали тоже называть княжной Таракановой.
226

100 ВЕЛИКИХ АВАНТЮРИСТОВ

ШАРЛЬ-ЖЕНЕВЬЕВА Д'ЭОН ДЕ БОМОН

227

А затем и принцесса Волдомир превратилась в принцессу Владимирскую П Мельников в своей книге "Княжна Тараканова и принцесса Владимире-г кая" (Спб, 1868) счел фамилию Волдомирская равнозначной Владимирская! и, без всяких на то оснований, стал именовать ее Владимирской Происхож-| дение же княжны "Волдомир" — плод буйной фантазии Азовской принцессы Не более

Шарль-Женевьева Д'Эон де Бомон

(1728 — 1810)

Французский авантюрист Дипломат, капитан драгунов, тайный агент

Людовика XV Переодевшись в женское платье, прибыл в Россию с особым

заданием (1755) Добился расположения русской императрицы Елизаветы

Петровны и сыграл большую роль в заключении договора между Россией и

Францией Участвовал в Семилетней воине Написал исторические и

статистические заметки о России

Шевалье д'Эон прожил восемьдесят два года, из которых 48 лет считался мужчиной, а 34 — женщиной Дипломатический посланник Франции при дворе Елизаветы Петровны, оказавший несомненное влияние на политическую жизнь России, хитроумный разведчик, блистательный интриган, виртуоз-фехтовальщик, храбрый воин, одаренный литератор О нем ходило множество слухов, он стал предметом многочисленных споров

Д'Эон де Бомон родился 5 октября 1728 года в Тоннере, главном городе Иенского департамента В акте, составленном о егб рождении, он был записан мальчиком Но один из его биографов, де Да Фортейль, заявил, что будущий шевалье д'Эон — девочка и что ее одевали и воспитывали как мальчика только потому, что отец желал иметь непременно сына

Родители отправили его учиться в Париж, где он поступил в коллегию Мазарена Д'Эон делал успехи, из этой коллегии он перешел в юридическую школу и, по окончании курса, получил степень доктора гражданского и канонического права Еще в юности д'Эон пробовал заниматься литературным трудом Кроме того, он оставил после себя обширную переписку, заметки и

очерки В Париже д'Эон приобрел громкую известность своим искусством стрелять и драться на шпагах, впоследствии он имел славу одного из самых опасных дуэлянтов Франции
В юности Шарль-Женевьева поразительно походил на хорошенькую девушку, как внешностью, так и голосом и манерами В двадцать лет он имел прекрасные белокурые волосы, светло-голубые томные глаза, такой нежный цвет лица, какому могла бы позавидовать любая молодая женщина, роста он был небольшого, а на гибкую и стройную его талию был в пору корсет самой тоненькой девушки, маленькие его руки и такие же ноги, казалось, должны были бы принадлежать не мужчине, а даме-аристократке, над губой, над подбородком и на щеках у него, по словам одного из его биографов, пробивался только легкий пушок, как на спелом персике
Умный, образованный, ловкий фехтовальщик, поэт, всеми любимый и известный, он все-таки был несчастлив — природа обделила его мужественностью Как сказал один из его биографов, "жизненная сила прилила к его черепу, оставив его конечности" Короче говоря, женщины его не возбуждали Многочисленные его друзья, а среди них были известные развратники Грекур Пирон, Сент-Фуа, Безенваль и другие пытались помочь в его несчастье — предлагали ему различные возбуждающие снадобья и подкладывали в его постель одно обворожительное создание за другим Но — увы1 — все было бесполезно
Неожиданный случай позволил кавалеру выйти из своего болезненного состояния Однажды вечером — было это в 1755 году, — когда он сидел рядом с графиней де Рошфор, очаровательная дама, не думая ни о чем плохом, провела рукой по его волосам Это прикосновение возымело сильное действие Юный д'Эон испытал неведомое доселе чувство — и в двадцать шесть лет вдруг расцвел Мадам де Рошфор тоже влюбилась в прекрасного юношу
На один из блестящих придворных маскарадов, которыми так славилось роскошное царствование Людовика XV, кавалер д'Эон пришел в обществе веселой графини де Рошфор, убедившей Шарля нарядиться в женский костюм Переодетый шевалье был — как хорошенькая девушка — замечен любвеобильным королем, и когда Людовик узнал о своей ошибке, он пришел в восторг
В то время Людовик XV пытался восстановить дружественные отношения с Россией Со своей стороны и императрица Елизавета Петровна, находившаяся под сильным влиянием Ивана Ивановича Шувалова — страстного поклонника Франции, была не прочь увидеть снова в Петербурге французское посольство
И тут король вспомнил о кавалере д'Эоне
Среди близких к Людовику XV царедворцев был принц Конти, происходивший из фамилии Конде, которая вела свое начало от младшей линии бур-бонского дома и, следовательно, считалась родственной королевской династии Принц, мечтавший о польском престоле, любил сочинять стихи Однако светлейший поэт подыскивал рифмы с величайшим трудом, и чаще всего на помощь ему приходил кавалер д'Эон
Благодаря некоторым своим сочинениям, обратившим на себя внимание публики, Шарль стал часто появляться в обществе лучших французских писателей, а через них он познакомился с принцем де Конти
Принц одобрил идею короля послать в Санкт-Петербург кавалера д'Эона в женской одежде Поддержала короля и его фаворитка, знаменитая маркиза Помпадур, которая на своем опыте знала, какое влияние может оказывать женщина на государственные дела
228

100 ВЕЛИКИХ АВАНТЮРИСТОВ

"Цель вашей миссии, — сказала маркиза, — проникнуть во дворец, встретиться с императрицей с глазу на глаз, передать ей письмо короля, завоевать ее доверие и стать посредником тайной переписки, благодаря которой его величество надеется восстановить добрые отношения между двумя нациями".

Далее последовали необходимые пояснения: кавалер будет путешествовать под именем Лиа де Бомон; по дороге он встретит кавалера Дугласа-Макензи, он шотландец, изгнан, служит Франции.

Кавалер д'Эон за счет принца Конти был обеспечен всеми принадлежностями роскошного дамского туалета. Такая щедрость принца объяснялась просто: отправляя д'Эона в Петербург, он дал кавалеру особые поручения. "Вы знаете, что мой дед после смерти де Собецки избран был королем Польши. Но увы! Узурпатор Август II, избранник Саксонии, захватил трон, прежде чем избранный монарх успел приехать из Франции. Это стало большим несчастьем для моей семьи и для его величества, который уже принял решение заключить тайный союз с Польшей. Король позволил мне поручить вам и вторую миссию... Речь идет вот о чем: вы скажете Елизавете, что я влюблен в нее, постараетесь внушить ей мысль заключить со мной брачный союз. Если она откажется, вы приложите все усилия для назначения меня командующим русской армией — это сблизит меня с Польшей..."

...Ясным июньским утром 1755 года кавалер д'Эон, одетый в дорожное платье, сел в почтовую карету. ,

Д'Эон беспрепятственно пересек Европу и в конце июня прибыл в Санкт-Петербург, где его уже поджидал Дуглас. К несчастью, через несколько дней шотландца выследили агенты Бестужева и выслали из России. Однако перед отъездом он успел-таки представить м-ль Лиа де Бомон графу Михаилу Воронцову, вице-канцлеру и франкофилу. Именно этот высокопоставленный вельможа, хорошо известный в Версале, должен был представить кавалера ко двору.

По-видимому, до дипломатических кругов доходили туманные слухи о миссии Дугласа и д'Эона, потому что, несмотря на всю секретность операции, в Париже разнеслась молва о поездке д'Эона в Россию под видом девицы. Австрийский посланник в Петербурге пытался проведать о цели приезда Дугласа и своими хитрыми расспросами поставить в тупик поверенного Людовика XV, который на вопрос посла, что он намерен делать в России, отвечал, что приехал по совету врачей, предписавших ему холодный климат...

Когда Воронцов представлял Лиа де Бомон, в корсете у нее было зашито письмо короля, а в руках она держала сочинение Монтескье с золотым обрезом и в кожаном переплете. Эта книга предназначалась для самой императрицы.

Переплет книги состоял из двух картонных листов, между которыми находились секретные бумаги, картон был обтянут телячьей кожей, края которой, перегнутые на другую сторону, были подклеены бумагой с мраморным узором. В книге Монтескье д'Эон должен был передать императрице Елизавете Петровне секретные письма Людовика XV с тайным шифром, с помощью которого она и ее вице-канцлер граф Воронцов могли вести секретную переписку с королем. Затем д'Эон получил новые шифры, один для переписки с королем, Терсье и графом Брольи, а другой для переписки с императрицей Елизаветой и графом Воронцовым, причем его строго предупредили, чтобы он хранил вверенные ему тайны как от версальских министров, так и от маршала де л'Опиталя, который в 1757 году был назначен французским посланником при русском дворе. Кроме того, д'Эону поручили пересылать королю все депеши французского министерства иностранных дел, получаемые в Петербурге, с ответом на них посланника и с личными комментариями кавалера.

ШАРЛЬ-ЖЕНЕВЬЕВА Д'ЭОН ДЕ БОМОН

229

Елизавету немало позабавил этот посланник, и она посмеялась от души. Д'Эон в своих мемуарах утверждал, что императрица с целью облегчить необходимые для переговоров встречи решила поселить его в своем дворце и объявила м-ль де Бомон своей чтицей. Так это или нет, но шевалье со своей задачей справился блестяще.
Чрезвычайно важное значение д'Эона как тайного дипломатического агента в Петербурге подтверждается напечатанными письмами Терсье из архива князя Воронцова. В одном из писем, датированным 15 сентября 1758 года, Терсье просил Воронцова призвать к себе д'Эона и сжечь в присутствии его прежнее свое письмо "купно с приложенными двумя циферными ключами, так и сие, дабы он мог о том меня уведомить. Именем королевским впредь сего сообщенное вам есть собственно его секрет, оной так свято хранили, как я вас о том просил. Я прошу господина д'Эона, чтобы он ко мне отписал о том, что вашему сиятельству по сему учинить угодно будет".
Д'Эон добился благосклонности Елизаветы Петровны. Она написала Людовику XV сердечное письмо, в котором выразила готовность принять французского официального дипломатического агента с основными условиями для заключения союза между государствами.
Правда, Елизавета Петровна отказалась вступить в брак с принцем де Конти, так же как и дать ему пост главнокомандующего войсками. Тогда принц стал хлопотать о получении подобного звания в Германии, но и тут ему не посчастливилось по причине ссоры с маркизой Помпадур. Осерчавший принц вообще отошел от дел и, согласно воле короля, передал все корреспонденции и шифры старшему королевскому секретарю по иностранным делам Терсье, с которым и привелось шевалье вести большую часть секретной переписки из Петербурга.
Д'Эон с письмом императрицы к Людовику XV отправился в Версаль, где был принят королем. Следуя пожеланию Елизаветы Петровны, кавалер Дуглас был назначен французским поверенным в делах при русском дворе, а д'Эон — секретарем посольства.
На сей раз шевалье отправился в Россию в мужском платье. Чтобы скрыть прежние таинственные похождения в Петербурге, д'Эон был представлен императрицей как родной брат девицы Лии де Бомон, этим и объясняли поразительное сходство между упомянутой девицей, оставшейся во Франции, и ее братом, будто бы в первый раз приехавшим в столицу России.
Вскоре шевалье вернулся во Францию, чтобы доставить в Версаль подписанный императрицей договор, а также план кампании против Пруссии, составленный в Петербурге. Копию плана он передал в Вене маршалу д'Этре.
Людовик XV был чрезвычайно доволен д'Эоном и за услуги, оказанные им в России, пожаловал ему чин драгунского поручика и золотую табакерку со своим портретом, осыпанную бриллиантами.
К этому времени относится рассказ из мемуаров д'Эона о копии с завещания Петра Великого, которую он, пользуясь оказываемым ему при русском дворе безграничным расположением, добыл из самого секретного архива империи, находящегося в Петергофе. Копию, вместе со своей запиской о состоянии России, д'Эон показал только министру иностранных дел аббату Бернесу и самому Людовику XV. Сущность этого завещания сводится к тому, что Россия постоянными войнами и искусной политикой должна покорить всю Европу и продвинуться к Константинополю и Индии. Раздробив Швецию, завоевав Персию, покорив Польшу и завладев Турцией, она должна разорить Австрию с Францией, и когда эти два государства будут ослаблены, двинуть войска в Германию и наводнить Францию "азиатскими ордами". То, что за-
230

100 ВЕЛИКИХ АВАНТЮРИСТОВ

вещание, составленное Петром Великим, подложно, — не подлежит сомнению. Но было ли оно сочинено самим д'Эоном? Возможно, шевалье решил таким образом показать, насколько свободно он чувствовал себя во дворце российской императрицы. Тем более подлинность этой копии проверить было невозможно, а король и министр были не заинтересованы в огласке неблаговидного поступка своего агента. Д'Эон мог быть вполне спокоен, что подлог его не обнаружится.

Из Парижа д'Эон снова выехал в Петербург. В феврале 1758 года место Бестужева занял граф Воронцов, оказавший шевалье особое расположение. Благодаря его симпатиям д'Эон получил предложение императрицы перебраться в Россию ^ навсегда, но он отказался от этого и в 1760 году покинул Россию. В мемуарах свой • отъезд д'Эон объяснил романтическими приключениями. Действительной же ' причиной его отъезда из Петербурга было общее расстройство здоровья, и глав-' ным образом болезнь глаз, требовавшая внимания искусных врачей.

В Версале кавалер был принят с почетом герцогом Шуазелем, заменившим аббата Бернеса на должности министра иностранных дел. Д'Эон привез во Францию продленный русской императрицей российско-французский договор от 30 декабря 1758 года, а также морскую конвенцию, заключенную между Россией, Швецией и Данией. Людовик XV со своей стороны оказал д'Эону за услуги его в России, как "в женском", так и в мужском платье, особенную благосклонность, дав ему частную аудиенцию и назначив ему ежегодную пен- ' сию в 2000 ливров.

Прервав на время свои занятия по дипломатической части, д'Эон, в зва- ', нии адъютанта маршала Брольи, отправился на поле боя и мужественно ера- | жался при Гикстере, где был ранен в правую руку и в голову. Оправившись от ран, он поспешил снова под знамена и отличился в сражениях при Мейнш-лоссе и Остервике.

Но д'Эону захотелось снова вернуться на дипломатическую стезю, и он был назначен в Петербург резидентом на место барона Бретейля, который, оставив свой пост, доехал уже до Варшавы. Но в это время в Париже было получено известие о перевороте, происшедшем 28 июня 1762 года, в результате которого на престоле оказалась Екатерина II, и Бретейлю послали предписание вернуться немедленно в Петербург. Выход России из войны ускорил поражение французов, и Семилетняя война, стоившая стольких жизней, закончилась подписанием губительного Парижского договора.

Вот тогда-то Людовик XV заметил исключительно вредное влияние мадам де Помпадур. Вспомнили, что именно она развязала эту войну. В голову ему пришла мысль о десанте на южных берегах Великобритании. К тому же он задумал реставрацию Стюарта и возрождение Ирландии. Чтобы воплотить этот проект, королю опять потребовался д'Эон. Кавалер был снова призван к его величеству.

Людовик XV назначил кавалера секретарем при французском после в Лондоне, что позволяло ему свободно перемещаться и получать все полезные для французских войск сведения. Король уточнил, что никто, кроме графа де Брог-ли, возглавлявшего Тайный отдел, и месье Терсье, его личного секретаря, не должен знать об этом деле — никто, даже маркиза де Помпадур.

Д'Эон, получив код переписки, отправился в Лондон, где он намеревался выразить свое почтение Софи-Шарлотте. Молодая королева встретила его исключительно любезно, предоставила комнату во дворце.

Через несколько месяцев де Помпадур, у которой повсюду были шпионы, проведала о тайной переписке короля и д'Эона. Это разгневало маркизу. Ее держали в стороне от политических дел! Она решила уничтожить д'Эона. .

ШАРЛЬ-ЖЕНЕВЬЕВА Д'ЭОН ДЕ БОМОН

231

Уже через несколько дней один из ее друзей, граф де Герий, выехал из Версаля и отправился в Лондон, куда его назначили послом Франции. Сразу после приезда он обратился к д'Эону: "Вам больше нечего здесь делать. Передайте мне доверенные вам королем бумаги и возвращайтесь во Францию".
Кавалер наотрез отказался уезжать из Англии без приказа короля.
Тогда де Прослен, министр иностранных дел, преданный друг маркизы, прислал ему подписанное Людовиком XV письмо, которым отзывали его во Францию. Кавалер не подчинился приказу — и оказался прав: вечером того же дня он получил тайное послание: "Должен предупредить вас, что король скрепил сегодня приказ о вашем возвращении во Францию грифом (факсимиле подписи), а не собственноручно. Предписываю оставаться вам в Англии со всеми документами впредь до последующих моих распоряжений. Вы в опасности в вашей гостинице, и здесь, на родине, вас ждут сильные недруги. Людовик".
Итак, д'Эон остался в Лондоне. Сильно разгневанная мадам Помпадур поручила де Герию подослать к кавалеру юного Трейссакаде Вержи, прозябавшего в Англии мелкого служащего, чтобы тот выкрал тайные бумаги короля. Де Вержи сразу же приступил к "работе". Он подсыпал д'Эону снотворное, когда тот ужинал в компании знакомых. Попытка не удалась. Тогда Вержи взломал дверь квартиры кавалера, но так ничего и не нашел. Возмущенный д'Эон написал одному из своих преданных версальских друзей следующее письмо: "Помпадур воображает, что Людовик XV не в состоянии мыслить без ее позволения. Все эти напыщенные версальские министры, считающие, что король без них ничего сделать не может, были бы сильно удивлены, если бы узнали, что на самом деле король нисколько им не доверяет и считает их бандой воров и шпионов. Он позволяет им преследовать мелкую сошку вроде меня, а сам пытается тайно все исправить". Тайная полиция, естественно, об этом письме сообщила мадам де Помпадур.
Она приказала де Вержи заманить кавалера в ловушку и убить его. Но молодой авантюрист отказался: ему претили методы посланника и фаворитки. В конце концов он поведал обо всем д'Эону, и тот скрылся у надежных друзей.
Кавалера, однако, не занимала целиком деликатная миссия: много времени он проводил с королевой Софи-Шарлоттой, снова став ее любовником. Однажды ночью в 1771 году, в то время, когда он находился в апартаментах королевы, неожиданно вошел Георг III. Когда д'Эон удалился, король Англии устроил супруге жуткую сцену. На помощь Софи-Шарлоте пришел ее церемониймейстер Кокрель. Он внушил королю, что кавалер был на самом деле девицей. "В течение нескольких лет, ваше величество, он служит тайным агентом короля Людовика XV и носит попеременно то мужское, то женское платье. Он на самом деле — женщина — впрочем, об этом уже начинают шептаться в Лондоне".
Георг III, подумав, произнес: "Довольно странная история. Я напишу своему послу в Версале, чтобы Людовик XV просветил его по этому вопросу".
Кокрель побежал к королеве и сообщил ей, что получилось из его попытки спасти ее честь. Тогда они решили написать Людовику XV.
Король Франции, получив два письма — от короля и королевы Англии, — оказался в довольно затруднительном положении. Его сомнения разрешила фаворитка дю Барри, которая высказалась в поддержку Софи-Шарлотты.
Как только Георг III получил ответ от Людовика XV, он сразу же огласил его. Д'Эон — женщина! Через несколько дней об этом говорил весь Лондон...
Все эти слухи, лично затрагивающие Д'Эона, были ему, безусловно, неприятны. Кавалер возвратился во дворец и, не зная о выдумке Кокреля, вызвал сомневающихся в том, что он мужчина, на дуэль. Георг III заподозрил
232

100 ВЕЛИКИХ АВАНТЮРИСТОВ

подвох и объявил о намерении разорвать отношения с обманувшим его королем Франции. Таким образом, чтобы не быть уличенным в обмане Людовику XV пришлось просить д'Эона представиться женщиной. Кавалер дал обещание. Однако Георг III заявил, что если он женщина, то должен носить платье. Между Лондоном (д'Эон) и Парижем (Людовик XV) завязалась оживленная переписка.

В сентябре д'Эон, узнав, что английский король устроил своей супруге адскую жизнь, согласился носить женское платье, но поставил условия: денежное возмещение морального ущерба французским двором в течение двадцати одного года и восстановление его должностей и политических званий.

Для ведения переговоров был послан Бомарше, прославившийся позднее как драматург. Переговоры шли успешно. Посланник короля даже не подозревал, что имеет дело с бывшим драгунским капитаном. Однажды вечером он предложил д'Зону стать его... женой.

Слух о предстоящей свадьбе Бомарше и кавалера быстро распространился в Лондоне и дошел до Парижа. Дамы, по личному опыту знавшие о мужском естестве д'Эона, умирали со смеху.

Д'Эон же, устав от роли соблазненной девицы, мечтал об уединении в своем родном городе Оннере. 13 августа он выехал из Лондона.

По прибытии во Франции кавалер получил приказ немедленно переодеться в женское платье. Мария-Антуанетта из благодарности заказала ему гардероб у лучшей французской модистки Розы Бертэн и подарила веер. Для бывшего военного началась новая жизнь. Забыв о прошлом, он научился вышивать, готовить, ткать и делать макияж. Сорок девять лет он был напористым мужчиной, а тридцать три года — очаровательной женщиной.

Скончался д'Эон 10 мая 1810 года. Сильно заинтригованные врачи осмотрели его тело. Под женскими юбками д'Эон остался настоящим драгунским капитаном...

Степан (Стефан) Малый

(? —1773)

Самозванец. Выдавал себя в Черногории за Петра III. Достоверных сведений о

его происхождении нет. 2 ноября 1767года на всенародной сходке был признан не

только русским царем, но и государем Черногории. В течение шести лет

фактически правил страной. Провел ряд реформ, в частности судебную,

отделил церковь от государства. Призывал племена к миру. Погиб от рук

наемного убийцы.

В начале 1766 года в черногорской деревне Майна на Адриатическом побережье появился чужестранец-знахарь. Он нанялся батраком к состоятельному черногорцу Вуку Марковичу. Незнакомец привлек к себе внимание умением врачевать. Людей удивляло и его поведение: в отличие от обычных деревенских знахарей Степан Малый не брал платы до тех пор, пока его подопечные

СТЕПАН (СТЕФАН) МАЛЫЙ

<<

стр. 3
(всего 8)

СОДЕРЖАНИЕ

>>