стр. 1
(всего 3)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

МОСКОВСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ
имени М. В. ЛОМОНОСОВА

ФИЛОЛОГИЧЕСКИЙ ФАКУЛЬТЕТ




ЯЗЫК
СОЗНАНИЕ
КОММУНИКАЦИЯ


Выпуск 27


Москва
2004
ББК 81
Я410
К 250-летию МГУ имени М.В. Ломоносова
Печатается по постановлению Редакционно-издательского совета
филологического факультета МГУ имени М. В. Ломоносова
Рецензенты:
д.п.н., проф. Ю.Е. Прохоров
д.ф.н., проф. Ю.А. Сорокин

Электронная версия сборника, изданного в 2004 году.
В электронной версии исправлены замеченные опечатки. Располо-
жение текста на некоторых страницах электронной версии по техниче-
ским причинам может не совпадать с расположением того же текста на
страницах книжного издания.
При цитировании ссылки на книжное издание обязательны.
Язык, сознание, коммуникация: Сб. статей / Отв. ред.
Я410 В. В. Красных, А. И. Изотов. — М.: МАКС Пресс, 2004. —
Вып. 27. — 96 с.
ISBN 5-317-01052-7
Сборник содержит статьи, рассматривающие различные пробле-
мы коммуникации как в свете лингвокогнитивного подхода, так и в со-
поставительном аспекте, а также наиболее актуальные проблемы лин-
гводидактики. Особое внимание уделяется национальной специфике
общения, проявляющейся в особенностях ассоциативных рядов, кон-
нотативного потенциала и восприятия художественных текстов.
Сборник предназначается для филологов – студентов, преподава-
телей, научных сотрудников.
Выпуски 1 и 2 опубликованы в 1997 г., выпуски 3, 4, 5, 6 –
в 1998 г., выпуски 7, 8, 9, 10 – в 1999 г., выпуски 11, 12, 13, 14, 15 –
в 2000 г., выпуски 16, 17, 18, 19, 20 – в 2001 г., выпуски 21, 22 –
в 2002 г., выпуски 23, 24, 25 – в 2003 г., выпуск 26 – в 2004 г.
ББК 81
Я410
ISBN5-317-01052-7
? Авторы статей, 2004



2
СОДЕРЖАНИЕ


ЯЗЫК И ОБЩЕСТВО
Филимонова Е.Н. Орнитологический и энтомологический коды
переводных произведений (на материале переводов с
корейского и китайского языков).......................................................4
Опарина О.И. Страх как лингво-психологическая составляющая
языковой картины мира.....................................................................26
ЛИНГВИСТИКА
Малюга Е.Н. Роль и значение речевого этикета
в английском языке делового общения............................................36
Аниховская Т.В. История Би-Би-Си
в ракурсе риторики интеллективного общения ..............................40
Изотов А.И. Об иллокутивных разновидностях чешской просьбы ........56
ЛИНГВОДИДАКТИКА
Булгакова Л.Н., Захаренко И.В., Красных В.В. К вопросу о
формировании коммуникативной компетенции (на
материале пособия Л.Н. Булгаковой, И.В. Захаренко,
В.В. Красных «Мои друзья падежи: Грамматика в
диалогах»)...........................................................................................66
Туманова Ю.А. Европейский преподаватель в Южной Корее:
наблюдения и выводы .......................................................................73
Нечаева Л.Н. Праздник поэзии как форма функционирования
классической литературы среди иностранных учащихся ..............87




3
ЯЗЫК И ОБЩЕСТВО

Орнитологический и энтомологический коды
переводных произведений (на материале переводов с
корейского и китайского языков)
© кандидат филологических наук Е.Н. Филимонова, 2004

Типология образов птиц и насекомых в корейской и китайской ху-
дожественной литературе представлена реально существующими и
мифическими видами птиц (цапля, чайка, феникс, луань, синяя птица
богини Сиванму и мн.др.), а также насекомыми (бабочки, цикады, пчелы
и др.). В образе тех или иных птиц и насекомых актуализированы раз-
личные традиционные значения, восходящие к мифологическим пред-
ставлениям об этих птицах и насекомых у корейцев и китайцев. В даль-
невосточных традициях они выступают как важный элемент религиоз-
но-мифологической системы, обряда и ритуала. Птицы могут выступать
как ездовые животные небожителей (журавль, луань), тотемные предки
(феникс, петух, сорока, ворона), средство защиты от злых духов (петух)
и т. д. Птицы связаны с пророчествами и предсказаниями (журавль,
ласточка) (см. Конрад 1996, 84-85).Орнитологическая и энтомологиче-
ская темы широко представлены в дальневосточной символике (напр.,
цапля – символ чистоты, бабочка – символ радости, цикада – вечной
жизни, мандаринские утки – верности в браке, гусь – вести, письма и
т. д.). В данной статье мы остановимся лишь на основных представите-
лях семейства «пернатых» (цапля, чайка, ласточка, иволга, гусь, утки,
кукушка), а также насекомых (бабочки, цикады), символика которых и
составляет, на наш взгляд, так называемые орнитологический и энтомо-
логический коды переводных с корейского и китайского языков произ-
ведений.
Цапля
В Китае цапля считается символом предков (см. Тресиддер 2001,
400).
В корейской литературе образ цапли, так же как и образ журавля,
сложился на основе древних представлений и наблюдений над жизнью
и повадками этой плохо привыкающей к человеку, необщительной пти-
цы. С древних пор обратили на себя внимание ее белая окраска и спо-
собность поедать не только рыбу, но и змей, а также традиционная со-

4
отнесенность с Западом – стороной бессмертия (см. об этом Никитина
1994, 211).
Наряду с мандаринскими утками, журавлем и ибисами цапля – эле-
мент идеальной картины природы весной:
«Здесь парами летают мандаринские утки, резвятся и плещутся в во-
де золотые рыбки, похожие на пиалы, цветут разные цветы и травы. На
восточной и на западной стороне гнездятся белые цапли, на юге – иби-
сы, а на севере из тонких ветвей бамбуковых зарослей выглядывает
длинноногий журавль» («Роза и Алый Лотос» 1974, 322).
Цапля – знак осени:
«Дождь на нивах сиротливых – // Время цапли седой» («Классиче-
ская поэзия...» 1977, 474).
Цапля – символ чистоты и незапятнанности мирской пылью, ее бе-
лый цвет – сама чистота природы. Эту белизну помогает сохранить ее
«нелюдимость», нежелание общаться с кем то ни было и близость к
«синим водам», помогающим смыть мирскую пыль:
«Туда, где галки черные кружатся, // Ты, цапля белая, не опускайся!
// Ведь воронье, исполненное злобой, // Завидует тому, что ты бела! //
Омытая волною чистой, бойся // Нечаянно запачкаться о них!» («Бамбук
в снегу» 1978, 44).
Цапля – друг отшельника, разделяющая все его мысли и думы:
«Одинокая белая цапля, стоишь // Ты на белом прибрежном песке. //
Знаю я: только ты могла разделить // сокровенные думы мои» («Класси-
ческая поэзия...» 1977, 453).
Цапля – цветовой образ. За ней закреплены белый, голубой и желтый
цвета:
«На переправе // ветер затих, // Белая цапля прищурила глаз!» (Сон
Хён 1994, 67); «голубые и белые цапли прогуливаются парочками...»
(«Сказание о госпоже Пак» 1960, 504); «И желтых цапель, прилетевших
в гости...» (Ду Фу 2000, 278).
Бытовые предметы изготавливались в форме цапли:
«Вот кувшин с длинной, как у цапли шейкой...» («Верная Чхун Хян»
1990, 44).
В эпоху Мин цапля служила знаком различия чиновников шестого
ранга (см. «Цветы сливы...» Т.2. 1998, 120):
«На госте был закрытый, застегивающийся на правом плече халат с
круглым воротом и ярким квадратным знаком различия – цаплей, летя-
щей в облаках...» («Цветы сливы...» Т.2. 1998, 202).
Белая цапля и белый журавль запечатлены на многих картинах, ап-
пликациях, вышивках корейских мастеров разных эпох.
5
В соответствии с китайскими церемониями накидка из пуха цапли
служила единственной и обязательной одеждой для наложницы китай-
ского императора. Цапля хорошо ловит змей и поэтому символизирова-
ла в Китае также защиту от всякого коварства (см. Семанов 2000, 51-
52).
Метафорические названия Кореи – «страна белых цапель», «страна
белых журавлей» (см. Васильев 1976, 3).
Цапля отмечена в образном сравнении: с цаплей отождествляется
грациозная девушка. Для носителей корейского языка лексема цапля
коннотативно обусловлена, для русскоязычных читателей же эта ин-
формация остается за «кадром», поэтому русскоязычным читателям
сравнение девушки с цаплей может показаться странным и ошибочным.
«А третья – словно цапля возле речки...» («Бамбук в снегу» 1978,
211).
Цапля входит и в число животных, с которыми соотносится внешне
непривлекательный, неприятный человек:
«Каков собой этот янбан? Та отвечала: – Голова совиная, глаза –
будто у коршуна, рот – словно клюв цапли, шея жабья» («Братья Хынбу
и Нольбу» 1990, 149).
Цапля отмечена в пословице и поговорке:
«Собравшись с мыслями, Ми И Чхан вымолвил: «Ворона не может
оборотиться в цаплю, а цапля в ворону. Ваш верноподданный умрет,
обвиненный в предательстве, но настанет день, когда на крыше беседки
Чансугаг излучится свет, извещая о вражеской агрессии против Когу-
рё...» («Гора Тэсон» 1979, 27); «Как бы не получилось у нас по поговор-
ке: «Вздумала крапивница угнаться за цаплей, да ноги поломала» (Юн
Се Дюн 1960, 120).
Чайка
Чайка выступает как элемент идеальной картины природы:
«Несется туча над вершиной горной, // И чайка над морской резвит-
ся гладью»; «За нашей деревушкой солнце село. // Уже вернулись с лова
рыбаки, // И чайки белые угомонились...» («Классическая поэзия...»
1977, 428; 433).
Чайка в корейской литературе выступает как посланница другого
мира, где царят счастье, радость и покой.
«Ты, чайка белокрылая не бойся: // Ведь я всего только узнать хочу,
// Где те края прекрасные, в которых // Летала ты? Откуда ты, скажи? //
И я туда отправлюсь за тобою, // И я найду там радость и покой!»
(«Бамбук в снегу» 1978, 120).
6
Чайка – молчаливый друг отшельника, понимающий его мысли:
«Зеленый холм у синего ручья, // А над ручьем в тумане – деревуш-
ка, // Наверное, тебе известно, чайка, // О чем отшельник размышляет
здесь, // Когда в окно его глядит луна, // Слышны из дома звуки каягы-
ма?» («Бамбук в снегу» 1978, 77).
Чайка – вечный спутник изгнанника:
«Белая чайка, останься со мной, // Не дай вековать в тоске! // Ужели
одной приятней смотреть // Лунную тропку в песке? // Изгнанник я, как
и ты, пришел // Красотой любоваться в реке» («Сон...» 1982, 121).
Чайка может выступать как эталон совершенства и изящества. Неж-
ная и изящная девушка соотносится с парящей чайкой:
«Как чайка, парящая над морской волною, как цветы персика, плы-
вущие из Улина, была она нежна и изящна» («Повести страны зеленых
гор» 1966, 218).
Молодой человек, помахавший на прощание рукой своей любимой,
отождествлен с чайкой, взмахнувшей крыльями:
«... будто белая чайка взмыла над пеной волн, взмахнула крылом и
внезапно исчезла. Так и милый Чхун Хян помахал где-то там, далеко,
рукой. И уж нет его больше, нет, как не бывало» («Корейские повести»
1954, 110).
Иволга
На Дальнем Востоке иволги связаны с временем цветения природы, с
весной (см. Chevalier, Gheerbrant 1994, 725).
«Две бабочки летают средь цветов, // Две иволги средь ив зеленых
вьются» («Бамбук в снегу» 1978, 192).
Иволги – цветовой образ. За ними закреплен желтый цвет:
«... в зеленеющей листве ивы славила весну желтогрудая иволга...»
(«Сказание о госпоже Пак» 1960, 499); «Словно золотая, среди ив //
Иволга счастливая летает» («Бамбук в снегу» 1978, 282).
На Дальнем Востоке цвет перьев иволги считался эталонным. После
государственных экзаменов на чин голову занявшего первое место ук-
рашали цветами корицы и одевали в платье цвета перьев иволги. Это
нашло отражение в литературе:
«Когда Моннён покидал экзаменационный двор, голову его украси-
ли цветком, на самого надели платье цвета перьев иволги» («Верная
Чхун Хян» 1990, 92).
Иволги выступают как звуковой образ:



7
«И слышу я, как иволги поют...» («Бамбук в снегу» 1978, 190); «Зо-
лотая иволга приятным щебетанием зовет дружка, радуясь сиянью вес-
ны» («Приключения зайца» 1990, 334).
Иволги соотнесены с любовной тематикой. В Корее и Китае иволги –
символ счастливой жизни в браке (см. об этом Chevalier, Gheerbrant
1994, 725). В дальневосточной художественной литературе зачастую
влюбленные отождествляются с иволгами:
«Симынь Цин, ни слова не говоря, посадил ее к себе на колени, и
они, словно иволги, запорхали друг к другу...» («Цветы сливы...» Т.1.
1998, 234).
Иволга встречается в образных сравнениях. В дальневосточной кра-
савице все совершенно: ее голос, даже рыдания. Женский голос, а также
ее плач соотнесены с песней иволги. Следует отметить, что и щебетание
ласточек в корейской языковой ментальности также считается эталон-
ным:
«Вдруг слышу за стеной нежный женский голос, такой мелодичный,
очаровательный, словно трель иволги или ласточки» («История цветов»
1991, 501); «... рыдания напоминали переливы иволги в дремучем лесу»
(«Корейские повести» 1954, 106).
В корейской художественной литературе за иволгой закреплено та-
кое человеческое качество, как неторопливость:
«... нетороплива, как иволга...» («Цветы сливы...» Т.1. 1998, 111).
Гусь
В дальневосточной традиции дикий гусь считался мужским, солнеч-
ным знаком, однако в искусстве дальневосточных стран более важным
было значения гуся как лунной, осенней птицы (см. Трессидер 2001, 69).
Царь-гусь (кит. Янь-ван, Э-ван) – популярное на Дальнем Востоке
образное название Будды, объясняемое в традиции как намек на одно из
пятисот пятидесяти новых рождений Будды – в облике гуся (см. Крав-
цова 1999, 272-273).
В русской ментальности гусь имеет в основном отрицательные ха-
рактеристики. Это ненадежный человек, пройдоха и плут (ср. Ну и гусь!
Хорош гусь! Гусь лапчатый!), а также сердитый человек (ср. Как у гуся:
сердце маленькое, а печенка большая) и человек, которому все нипочем
(ср. как с гуся вода) (см. об этом Брагина 1995, 107).
Дикий гусь – элемент идеальной картины природы:
«В лотосовом пруду резвились золотые рыбки. Испуганный шагами
человека, проснулся спавший в траве гусь» («Корейские повести» 1954,
187); «В тени сосны спят два белых гуся, по каменистой тропе бродят
8
олени. Множество прекрасных мест видела Хун, но такую волшебную
красоту впервые» («Сон...» 1982, 85).
Дикие гуси могут выступать как приметы весны, так и осени:
«Белый гусь столько раз // Пролетал, возвещая весну...» (Ли Бо 2000,
127); «Гуси дикие летят в Хэнъян, // на крыльях несут с собой осень»
(«Нефритовая роса» 2000, 123).
Пролетая в небе осенней ночью, гусь напоминает человеку о том, что
и в его жизни наступила осень:
«Стоял высоко в небе Млечный Путь, // И дикий гусь, крича, летел
куда-то. // В ту памятную ночь мои виски // Покрылись инеем – и он не
тает... // Как грустно видеть в зеркале своем // Седую голову, лицо в
морщинах...» («Бамбук в снегу» 1978, 169).
Гусь в корейской литературе в основном ночная птица:
«На отмель опустился дикий гусь. // За нашей деревушкой солнце
село» («Бамбук в снегу» 1978, 75).
Этот образ связывается с представлением о ночном одиночестве че-
ловека, разлуке с родными местами, любимым; крик одинокого гуся в
ночи вторит тоске человека, подчеркивает его одиночество в этом мире
(см. об этом Никитина 1994, 199).
«Зачем ты, дикий гусь, кричишь так скорбно, // Когда луна и осень на
дворе? // Холодный ветер, до небес взметнувшись, // На юг родной до-
рогу преградил? // От крика твоего я пробудился // И слышу, как летишь
ты в вышине»; «Гусь одинокий мимо пролетел, // Холодный иней по-
крывает землю. // О, как темна сегодняшняя ночь! // Как много их, пе-
чальных дум со мною!» («Бамбук в снегу» 1978, 162).
С темой разлуки и ночного одиночества переплетается тема вести. В
дальневосточной традиции гусь – символ вести, письма.
«Когда морозной ночью светит месяц, // Я слышу в небе крик твой,
дикий гусь! // Спеша на юг со стороны полночной, // Над городом сто-
личным ты летишь... // Неужто, вести из родного края // Не передав,
исчезнешь ты вдали?» («Бамбук в снегу» 1978, 178); «Государев
зять…приготовил письмо и, привязав его к лапке гуся, напутствовал:
«Возвращайся на родину и отдай это письмо матушке-государыне!»
(«Повесть о Чёк Сёные» 1986, 39).
Символ восходит к преданию о полководце Су У, которого ханьский
император У-ди отправил послом к гуннам (I в. до н. э.). Те пытались
склонить его на свою сторону, но Су У остался верен родине. Тогда
гунны сослали его в далекие северные земли. Новый посол потребовал
освобождения Су У, но ему ответили, что он умер. Много лет Су У пас
баранов. Однажды он увидел дикого гуся, оторвал кусок от своей ветхой
9
одежды, и написал кровью письмо китайскому государю и послал его с
гусем. Этот гусь будто бы был сбит стрелой самого императора. Импе-
ратор смог добиться у гуннов освобождения Су У. С тех пор гусь –
олицетворение вести, письма (см. Троцевич 1971, 124;1975, 185; «Цветы
сливы...» Т.2. 1998, 404). Упоминание об этом предании находим в ли-
тературе:
«Десять лет он у варваров // Прожил в жестоком плену, // Но сумел
сохранить // Доверительный знак государев. // Белый гусь сколько раз //
Пролетал, возвещая весну, // Но письма не принес – // А скрывался,
крылами ударив. // Пас овец – Су У – // В чужедальном и диком краю...»
(Ли Бо 2000, 127);«Гуси, гуси! Не вы ли, «пролетев над Северным мо-
рем, доставили весточку от Су У?..»» («Корейские повести» 1954, 139).
Крик одинокого гуся символизирует разлуку с любимым:
«Гусь закричал – я глянула в окно // И вижу: снег в лучах луны свер-
кает. // Она сияньем заполняет мир // И милому, наверно, где-то светит.
// И только у меня, в душе моей, // Такая тьма, такая безысходность!»
(«Бамбук в снегу» 1978, 200).
В корейском и китайском народном изобразительном искусстве мно-
го картин посвящено свадебной символике, на которых изображали
диких гусей. Дикие гуси всегда летают в паре и никогда не покидают
друг друга, поэтому гусь считался эмблемой новобрачных.
Гусь или утка являются одним из центральных предметов в брачной
церемонии: сопровождающий жениха должен был с гусем (или уткой)
первым войти в дом невесты и положить птицу на верхушку горки риса,
которая находилась в центре стола (Дмитриевский 1884, 168; Никитина
1982, 148). По другой версии, гуся или утку принимает в подол платья
старая женщина, исполняющая обязанность «принимающей гуся или
утку». Затем гуся угощают лапшой. Если гусь закричит, то это считает-
ся неблагоприятным признаком. Поэтому часто предпочитали обхо-
диться деревянным гусем, который не кричит и ничего не ест (см. об
этом подробнее Конрад 1996, 54-55; Сидихменов 2000, 380). Этот риту-
ал упоминается в художественной литературе:
«Правда, не будет у нас свадьбы с положенным по ритуалу гусем, но
разве моя душа, глубокая как синие волны, забудет о Чхун Хян?»
(«Верная Чхун Хян» 1990, 43); «Молодой академик в алом халате, ук-
рашенном нефритом, подъехал к дому Иней с деревянным гусем в ру-
ках» («Сон...»1982, 108); «Он повелел сыну надеть свадебные одежды и
пойти с дарственной уткой на женскую половину» («Сказание о госпо-
же Пак» 1960, 500).


10
Гусь отмечен в речении фразеологического характера, связанном с
этим ритуалом:
«Не успел он, как говорится, «положить гуся», как разыгрались бес-
порядки» (Пу Сун-лин, 1999, 280).
Гусь – «гастрономический» образ:
«Они поднесли жареного гуся в коробе, два кувшина вина...»; «В ко-
робе было восемь отделений. В одном лежали маринованные гусиные
потроха, в другом – нарезанное тонкими ломтиками соленое мясо...»
(«Цветы сливы...» Т.1. 1998, 177; 295).
Гусь – цветовой образ: за ним закреплен белый цвет.
«... жалобно кричит в облаках одинокий белый гусь...» («Сон...»
1982, 553).
Феникс и гусь – узоры на одежде, дикие гуси в этом случае символи-
зировали духовную возвышенность (Малявин 2000, 496).
«Газ на сорочке листьями-листьями вышит, покрыв ее густо; // Фе-
никс из золота, гусь в серебре...» (Пу Сун-лин 1999, 344).
У гражданских чиновников третьего ранга на одежде вышивался ди-
кий гусь. Квадраты с его изображением носили на халате (см. об этом
Сидихменов 2000, 297-298; «Цветы сливы...» Т.1. 1998, 376).
Дикие гуси встречаются в названиях: одна из пятидесяти разновид-
ностей китайского орнамента на шелковых тканях носит название: «ди-
кие гуси в облаках» (Малявин 2000, 494).
Гусь отмечен в метафорическом выражении, которое употреблялось
при характеристике красавицы: «заставляет рыбу уйти в глубину, а
гусей опуститься» (см. Троцевич 1975, 1988).
Гусь зарегистрирован нами в иносказательных выражениях:
«Едва дошла до меня весть о вашем неожиданном вдовстве, как я
тотчас поспешил сюда повидаться с вами. Бабочка, приметив цветы, не
пугается огня, гусь, узрев воду, не боится охотника...» («Повесть о
фазане» 1960, 143); ««Дикий гусь устремляется к морю, бабочка рвется
к цветку, а краб в свою нору». А взятое вместе все это гласит: «Приходи
ко мне сегодня в третью стражу»» («Корейские повести» 1954, 85).
В корейском и китайском стереотипном мышлении крик одиноково-
го гуся – эталон красоты в мире звуков. С криком гуся отождествляется
пение девушки:
«Хун... прополоскала сладким вином нежное горло и запела –
... словно крик одинокого гуся в голубом небе над чистой рекой донесся
до них...»; «Голос был печален и нежен – словно осенью кричал гусь,
отбившийся от стаи...» («Сон...» 1982, 43; 59).
Руки красавиц соотнесены с крыльями диких гусей:
11
«Танцовщицы исполняли всякие танцы, волнующиеся рукава из
шелковых кофт были похожи на плавные взмахи крыльев диких гусей, а
мелодии песен звучали, как голоса фениксов!» («Записки...» 1985, 242).
Гусь встречается и в других сравнительных конструкциях:
«Письмо написано кровью, будто гуси оставили след на ровном пес-
ке, и кровь отпечаталась густо» («Верная Чхун Хян» 1990, 98).
Утка
Утки – приметы таких времен года, как весна и лето:
«Стояла весна – прекрасная пора!.. Раскинули ветви высокие сосны,
а под ними струятся речные воды и утки качаются на волнах» («Роза и
Алый Лотос» 1974, 355); «... у входа в павильон лотосовый пруд с рез-
вящимися в нем рыбками и дружными селезнем и уточкой – летом нет
уголка краше...» («Сон...» 1982, 585).
Утка – «гастрономический» образ:
«Не успела она договорить, как на столе уже были выставлены блю-
да, а в них мясо горной косули, дикой утки, золотого карпа... и еще
многое другое» (Би Сяошэн 1992, 113).
В виде уток изготавливались различные предметы быта и одежды,
например, зеркала, женские туфли:
«... два зеркала в виде пары уточек» («Книга прозрений» 1997, 366);
«Из-под юбки выглядывали маленькие туфельки-уточки» («Цветы сли-
вы...» Т.1. 1998, 228).
Наряду с чайкой утка считается другом отшельника:
«Сижу я под сосной на берегу. // Из синей речки выйдя на песок, //
Со мною рядом мирно утка дремлет // Или, внезапно отряхнувши сон, //
Заводит дружбу с хлопотливой чайкой. // На целом свете нет существ
свободней, // Чем утка, чайка белая и я» («Бамбук в снегу» 1978, 264).
Утки в дальневосточной ментальности – символ брачного союза,
счастья и преданности, так как считалось, что утка и селезень сильно
привязаны друг к другу, и когда они разлучаются, то чахнут и погиба-
ют. (см. об этом Сидихменов 1000, 380). Это нашло отражение в литера-
туре:
«Хун с грустью сказала: – Мандаринские селезни и уточки всегда
живут парами и никогда не разлучаются» («Сон...» 1982, 72).
Следует отметить, что в русской языковой картине мира селезень с
утицей также предстают как символическое выражение супружеской
верности.
На Дальнем Востоке молодых влюбленных называют «мандарин-
скими утками в росе» (см. Тресиддер 2001, 386).
12
«Ян сошел в покои Феи, погасил светильник и предался любви со
своей красавицей наложницей, и были влюбленные, как уточка и селе-
зень с реки Лошуй» («Сон...» 1982, 504-505); «Любовники играли в туч-
ку и дождь, порхали как утки...» («Цветы сливы...» Т.1. 1998, 280).
Изображение мандаринских уток–неразлучниц используется как де-
коративный элемент в убранстве свадебных помещений, постельного
белья и одежды новобрачных. Изображенные вместе с цветком лотоса в
дальневосточных странах они символизировали супружескую верность
(см. Малявин 2000, 496).
«Все спальные вещи были расшиты утками-неразлучницами» («Вер-
ная Чхун Хян» 1990, 46); «... покрывала и подушки с вышитыми на них
мандаринскими утками...» («Братья Хынбу и Нольбу» 1990, 143);
«... одета она в кофту с разноцветными рукавами и юбку с изображе-
ниями мандаринских селезня и уточки» («Сон...»1982, 109).
Вместе с украшениями из золота, серебра, яшмы и т. д. невесте на
свадьбу преподносили и уток (см. Сидихменов 2000, 381).
В Старой Корее символическое значение имели шапки в виде крыль-
ев мандаринской утки, их надевали победившему на государственных
экзаменах на чин. Это нашло отражение в литературе:
«Победившему на экзаменах одевали мандаринскую шапочку с
крыльями. Это означало, что любое приказание короля следует испол-
нять с быстротой полета птицы» («Феи с Алмазных гор» 1997, 78).
Утка встречается в названиях. В Китае в руководстве по игре на ци-
не, созданном в XVI веке, один из музыкальных приемов носит назва-
ние «одинокая утка оглядывается на стаю» (Малявин 1995, 80).
С уточками соотносятся девушки:
«С чем молодую девушку сравнить?.. Иная пестрой уточкой плывет
// По глади озера, зеркально чистой...» («Бамбук в снегу» 1978, 211);
«... девушка, как уточка цветастая, в шелках тоскует у окна...»; «... они,
вытянув шейки, точно уточки, уже лежат на изголовьях» (Би Сяошэн
1992, 70; 178).
Мандаринские селезень и утка встречаются в речении фразеологиче-
ского характера изведать счастья селезня и утки, которое имеет значе-
ние ‘познать радости супружества’:
«В ту пору Кильдону было уже за двадцать, а он все еще не изведал
счастья селезня и утки» (Хо Гюн 1990, 276).
Утка отмечена в иносказательных выражениях:
«Завтра утка-неразлучница потеряет свою пару. Нынче после раз-
луки мы разъединим свои дары, и на время нам придется примириться с
этим» («Ссянъчхон кыйбонъ» 1962, 34); «Разве не будет дочь моя по-
13
хожа на утку-неразлучницу, которая беспечно гуляла по голубым рекам
и потеряла своего селезня?» («Верная Чхун Хян» 1990, 43).
Ласточка
В буддизме ласточка – воплощение храбрости, благородства и по-
стоянства. Существует мнение, что она приносит удачу и счастье (см. У
Гохуа 1995, 178). В христианстве ласточка считается одним из вопло-
щений Иисуса Христа, а также ласточкам уподабливаются верующие,
обращающиеся с молитвенной просьбой к богу. Молодая ласточка
символизирует жажду духовной пищи (см. Jobes 1962. Part I, 1515).
Как в славянской мифологической традиции (ср. Ласточка весну на-
чинает, а соловей кончает; Одна ласточка весны не делает), так и в
Китае и Корее ласточка – традиционный символ весны, так как прилет
ласточек совпадал с весенними ритуалами плодородия в дни мартов-
ского равноденствия. Китайские женщины пекли пирожные, по форме
напоминающие ласточек, и вешали их при входе в дом – это служило
символом прихода весны (см. Chevalier, Gheerbrant 1994, 952).
«Стояла весна – самое приятное время для прогулок. Повсюду стре-
мительно проносятся стайки ласточек, они резвятся парами в порыве
весенней любви» («Верная Чхун Хян» 1990, 21).
Улетевшие на юг ласточки могут выступать как примета осени:
«Вчерашняя ночь // Разделила нам осень и лето. // Цикада в траве //
Непрерывно звенеть продолжает, // А ласточка к югу // Уже улетела с
рассвета» (Ду Фу 2000, 114).
Вместе с иволгами ласточки в корейской литературе – звуковой об-
раз:
«Меж тем на землю спустился вечер: потемнело небо, повеяло про-
хладой, защебетали ласточки...» («Черепаховый суп» 1970, 212).
В Китае готовили суп из ласточкиных гнезд. Суп из «ласточкиного
гнезда» – дорогое и изысканное угощение. «Ласточкино гнездо» – гнез-
до морских ласточек особой породы. Оно имеет форму полушария и
состоит из полупрозрачного хрупкого вещества грязно-желтоватого
цвета. Если такое гнездо разваривать в кипятке, то получится желтый
суп. Само гнездо разваривается в нити вроде вязиги. «Ласточкино гнез-
до» высоко ценится не только потому, что его трудно найти, но и за
особый вкус. Морские ласточки лепят из своей слюны гнездышко в
щелях утесов, у берегов и на островах Южного Китая. В поисках «лас-
точкиных гнезд» крестьяне с опасностью для жизни карабкались по
крутым скалам и берегам (см. об этом Сидихменов 2000, 307).


14
«Подали суп из ласточкиных гнезд, после – жареного гуся» («Цветы
сливы...» Т.1. 1998, 226).
В Китае и Корее ласточки традиционно считались «счастливым»
символом. Многие ювелирные композиции, выполненные в этих стра-
нах, имеют вид ласточек, бабочек, дракона, цветов и других «счастли-
вых» символов (см. Малявин 2000, 493).
Гнездящиеся ласточки в дальневосточной ментальности имеют эро-
тическую символику (см. Кравцова 1999, 299).
Пара ласточек – традиционный декоративный элемент, украшаю-
щий внутренние покои женщин:
«Люблю занавеску на двери, // Пара ласточек на ней!» (Троцевич
1959, 81).
В Корее существует множество примет и поверий, связанных с лас-
точками. Например, на Дальнем Востоке верили, что в доме, который
ласточки выберут для гнездования, вскоре случится свадьба и будет
много детей (см. Конрад 1996, 85;95; Тресиддер 2001, 187). По некото-
рым китайским поверьям, девушки чудесным образом беременели, съев
яйца ласточки. Китайцы полагают, что и Конфуций происходит из рода
ласточки и может по праву называться «сыном ласточки» (см.
Chevalier, Gheerbrant 1994, 952).
Ласточка часто встречается в образных сравнениях. Внешний облик
застенчивых красавиц соотнесен с ласточками:
«Вот красавица Чхун Хян сидит, подогнув колени... Она как ласточ-
ка, что только что присела, искупавшись в синих волнах, но вдруг с
испугом заметила человека» («Верная Чхун Хян» 1990, 31); «Как жен-
щины между собой не схожи! // Напоминает сокола одна; // Другая лас-
точкой сидит на кровле...» («Корейская классическая поэзия» 1956,
228).
Корейские девушки, качающиеся на качелях в весенний праздник
Тано, также сравниваются с ласточками:
«Вот она, стремительно летит вперед, и кажется – то легкокрылая
ласточка гонится за опавшим лепестком персика» («Верная Чхун Хян»
1960, 41); «Swinging is, however, primarily for women, many of whom had
been secluded in their homes all the year round but come out this day to the
village gardens or forests in beautiful colored dresses to fly to and fro like
swallows or fairies on high swings» (Ha Tae Hung 1968, 163).
Прекрасная воительница уподабливается ласточке:
«Готовая к бою, она была хороша, как ласточка в стремительном
полете» («Сказание о госпоже Пак» 1960, 536).
Руки танцующих красавиц отождествляются с крыльями ласточек:
15
«Музыка стала быстрее – изгибаются тонкие станы, словно ивы под
напором ветра, поднимаются вверх яшмовые руки и трепещут, словно
ласточкины крылья в облаках» («Сон...» 1982, 706).
Нежный голос красавиц соотносится с щебетанием таких птиц, как
ласточка и иволга:
«... воительница ласточкою защебечет, иволгой запоет» («Цветы
сливы...» Т.2. 1998, 258); «Девицы печалились, но, не зная стыда, щебе-
тали нежными голосами, словно ласточки и иволги...» («Ссянъчхон
кыйбонъ» 1962, 61).
Изящная походка красавицы сравнивается с ласточкой:
«Она ступает, как ласточка по балке Большого светлого дворца...»
(«Верная Чхун Хян» 1990, 30).
Походка мужчины также соотнесена с порхающей ласточкой. Рус-
скоязычному читателю подобное сравнение может показаться непри-
вычным, так как подобное сравнение, скорее всего, будет отнесено рус-
скоязычным читателем к разряду «женских»:
«Он ступал легко, будто ласточка, порхающая под весенним ветер-
ком среди нежных ив» («Роза и Алый Лотос» 1974, 312).
Одинокая, в прошлом красивая, но состарившаяся женщина отожде-
ствляется с такими, казалось бы, разными птицами, как сова, журавль и
ласточка:
«Но пройдут годы, и станешь, ты вроде совы на трухлявом дереве
или одинокого журавля, будешь, как бесприютная ласточка на верев-
ке» («Роза и Алый Лотос» 1974, 336-337).
Ласточке приписывается такое человеческое качество, как лень.
Следует отметить, что в русской языковой ментальности за ласточкой
не закреплено это качество.
«... ленива, как ласточка» («Цветы сливы...» Т.1. 1998, 111).
Летающая ласточка – прозвище любимой наложницы, а затем суп-
руги ханьского императора Чэн-ди (326 г. до н. э.) Чжао Фэй-янь. Ее
прозвали так за легкость, с которой она танцевала (см. «Черепаховый
суп» 1970, 250):
«Их танец напоминал цветы... Казалось, будто снова ожили Летаю-
щая Ласточка и Люй-чжу» (Ким Ман Чжун 1961, 301).
Ласточка встречается в сравнительной конструкции:
«Прекрасная, как Ван Чжао-цзюнь, с ниспадавшими ниже ушей во-
лосами, в юбке, которая, словно ласточка под дождем, касалась самой
земли, понуро шла она за солдатами» («Корейские повести» 1954, 124).
Вместе с белой цаплей ласточка встречается в крылатом выраже-
нии:
16
«Хун захватила поднос с вином и вместе с Лян Юй и слугой села в
маленький экипаж, чтобы проводить Яна до заставы... Поэт сказал: «Бе-
лая цапля летит на восток, ласточка улетает на запад» («Сон...» 1982,
66).
Кукушка
В дальневосточной культуре кукушка выступает как предвестница
весны (см. Jobes 1962. Part 2, 395):
«Кукуют кукушки, каркают вороны, воркуют голуби. Это ли не див-
ная красота?» («Приключения зайца» 1990, 335); «Настало время куко-
вать кукушкам. Лучшая пора в году!» («Верная Чхун Хян» 1960, 36).
Кукушка соотнесена и с летом. Считалось, что кукушка кукует, при-
зывая лето:
«... жалобно кричала кукушка, призывая поскорей лето, и как бы в
ответ ей ветер приносил откуда-то песню царства Бинь о седьмой луне,
крестьяне пропалывали свои поля...» («Сон...» 1982, 589).
Кукушка – временной образ, соотнесенный с ночью:
«Сворачиваю снасти не спеша // И на луну смотрю из-под навеса... //
Неужто ночь прошла так незаметно? // Опять кукушки голос в роще
слышен» («Бамбук в снегу» 1978, 136); «Неужели надо мною ночь? //
Слышен явственно кукушкин голос» («Классическая поэзия...» 1977,
457).
Крик кукушки связан с темой загробного мира, с выходом в веч-
ность:
«Много лет я лелеял желанья, но стал кукушкой, призывающей души
умерших» («Повесть о Сим Чхон» 1960, 218).
На Дальнем Востоке традиционно кукушка – символ скорби и стра-
дания, поэтому «плачь» кукушки связывается с тоской по умершим и
часто слышен над могилами:
«Не видать в горах людей – // Лишь могилы, лишь могилы... // Нет
желаний, и тоской // Сердце поймано в ловушку. // Над душой моей
пустой // Плачет жалобно кукушка» («История цветов» 1991, 282); «... на
усыпальнице Хуанлин печально кукует кукушка...» («Скитания госпожи
Са по югу» 1960, 369).
В славянской традиции в поверьях и приметах также обнаруживает-
ся связь кукушки с несчастьем и смертью (ср. Кукушка кукует, горе
вещует; Хорошо кукуешь, да на свою б голову!).
В дальневосточной литературе кукушка – звуковой образ:
«... только под шум дождя заунывно куковали кукушки – одна нота
высокая, одна низкая» («Книга прозрений» 1991, 358).
17
С кукушкой связано предание, согласно которому правителя древне-
го княжества Шу Ван-ди посетил однажды Кай-мин, житель княжества
Цзинь. Потрясенный высокой нравственностью Кай-мина, Ван-ди усту-
пил ему трон, удалился в Западные горы, где, на чужбине, и скончался.
По преданию, его тоскующая душа вселилась в кукушку, кукование
которой – «бу жу гуй» – означает: «Лучше бы вернуться!» С тех пор
поэтическим названием кукушки в Китае стало Бужугуй («Верная Чхун
Хян» 1990, 370; «История цветов» 1991, 639; «Корейский повести»
1954, 193). Эта легенда часто упоминается в художественной литерату-
ре:
«Я после смерти стану птицей юаньняо, ясной лунной ночью в пус-
тынных горах заплачу вместе с кукушкой – душой царевича из царства
Шу, тогда хоть любимого разбужу от сна!» («Верная Чхун Хян» 1990,
82); «... начинает куковать кукушка, которую зовут в народе «душой
царевича из царства Шу». Ее «ку-ку», означающее «лучше бы вернуть-
ся», ее грустное пение надрывает душу травам и деревьям, птице и зве-
рю» («История фазана» 1990, 299).
Кукушка ассоциируется с одинокой, покинутой любимым женщи-
ной:
«Я буду тосковать без вас долгими осенними ночами одна в пустын-
ных горах... Я стану вроде кукушки, что кукует ясными лунными ноча-
ми одна в пустынных горах» («Верная Чхун Хян» 1990, 61); «Я, одино-
кая кукушка, всегда одна» (Би Сяошэн 1992, 69).
Бабочка
Бабочка – элемент идеальной картины природы весной:
«Как весело двум бабочкам порхать // Среди цветов и пышных трав
весенних» («Бамбук в снегу» 1978, 84); «... тут и там в весеннем востор-
ге парами порхают бабочки и склоняются над ручьями зеленые ивы»
(«Приключения зайца» 1990, 334).
Как и с кукушкой, с бабочкой связаны представления о «вневреме-
ни». Бабочка – образ, соотнесенный с вечностью:
«Сколько людей с древности и до наших дней, поднявшись сюда,
видели то же, что мы с вами! И все без следа исчезли! Одни бабочки в
безлюдных горах да кукушка в бамбуковой роще не ведают ни прошло-
го, ни настоящего, ни жизни, ни смерти. Жалок удел людей!» («Сон...»
1982, 121).
Бабочки – цветовой образ. За ними в корейской и китайской литера-
туре закреплены белый и желтый цвета:


18
«Радостные бабочки-белянки // Вьются, как снежинки, над цветком»
(«Бамбук в снегу» 1978, 282); «И здесь и там порхают бабочки в поис-
ках нектара – желтые и белые» («Верная Чхун Хян» 1990, 26).
Бабочки олицетворяют свободу, наслаждение жизнью:
«В те дни, когда опять пахнет весною, // Тигровой бабочкой я стать
хочу. // Порхая над полями и лугами, // Вдохну благоуханье ста цветов.
// Все наслажденья нашей жизни в нем! // Найду ль ему сравненье в
этом мире?» («Бамбук в снегу» 1978, 188).
В русском обыденном сознании образ бабочки в схожем устойчивом
словосочетании порхать как бабочка моделируется в сознании русско-
го, с одной стороны, на основе ее истинного свойства порхания, но, с
другой стороны, это свойство приобретает оттенок легкомысленности и
ветренности.
Две бабочки в дальневосточной традиции символизируют супруже-
скую верность (ср. в русской языковой картине мира такими символами
предстают сокол с соколицей, лебедь с лебедушкой и т. д.):
На яркой пестроте цветов // Две бабочки всегда вдвоем» («Классиче-
ская поэзия...» 1977, 436).
Бабочка – эталон невинности:
«... по чьей-то злой воле я, невинная, словно бабочка, должна уме-
реть» («Верная Чхун Хян» 1990, 309).
Бабочки выступают как узор на одежде и обуви. В этом случае они
часто символизировали безмятежную радость или пожелание счастья
(Малявин 2000, 496; 532).
«Принцесса... в зеленом одеянии, украшенном шитыми золотом ба-
бочками, прошла в Западный угол залы» («Сон...» 1982, 547); «... на
ногах пара сапожек, расшитых цветами, травами и бабочками» («Исто-
рия цветов» 1991, 502).
Бабочками украшали фасады домов: «разрисованные бабочками
балки» («Книга прозрений» 1991, 358).
С бабочками связана легенда о даосском философе Чжуан-цзы (IV-
III до н. э.). В одной из притч Чжуан-цзы говорится, что однажды ему
приснилось, будто он превратился в бабочку. Проснувшись, мудрец не
мог решить: был ли он бабочкой во сне, или это сейчас бабочке снится,
что она Чжуан-цзы (см. об этом «Сон...»1982, 738; «Верная Чхун Хян»
1960, 676 и мн. др.). В корейской повести это символ мимолетнего сна
(см. Троцевич 1975, 189). Это нашло отражение в литературе:
«Но сны кончаются, и чувства, владевшие нами во сне, улетучива-
ются. Кто может ответить: Чжуан-цзы был бабочкой или бабочка была
Чжуан-цзы?» («Сон...» 1982, 63); «Спит она, спит, и снится ей сон. Да
19
такой, будто все происходит наяву. Прямо как случай с Чжуан-цзы,
который так и не понял: то ли ему самому приснилось, что он не Чжуан-
цзы, а бабочка, то ли бабочке пригрезилось, что она не бабочка, а Чжу-
ан-цзы» («Корейские повести» 1954, 135).
На Дальнем Востоке бабочки – олицетворение человеческой души
(см. Jobes 1962. Part 2, 263). В Корее до сих пор существует поверье, что
во время дневного сна душа ребенка покидает тело, превращается в
бабочку и порхает над цветами. Это нашло отражение в художественной
литературе:
«Whenever a child takes a nap, his or her soul flies off for an outing as a
butterfly… While all the children napped away afternoons, their souls out to
flower beds, I would think of the white butterfly, the lost soul of the unfortu-
nate child, forever lingering over the cabbige patch» (Mia Yun 1998, 2-3).
Бабочки встречаются в образных сравнениях. Прекрасная наездница
соотнесена с бабочкой:
«Хун гарцевала легко и непринужденно, казалось, бабочка порхает
над цветами» («Сон...» 1982, 561).
Одним из частых эталонных сравнений при описании женских бро-
вей является китаизм брови-бабочки, что в дальневосточной литературе
означает ‘тонкие брови’, ‘брови красавицы’ (см. Троцевич 1959, 84). В
некоторые исторические эпохи в Китае практиковалась фигурная разри-
совка губ и бровей. Брови выщипывались и подводились для придачи
им «модного» контура, такого, например, как бабочки или крылья бабо-
чек (см. Кравцова 1999, 312).
«... она сидела скромно, поджав колени, нахмурив брови-бабочки»
(«Верная Чхун Хян» 1990, 31); «Десять или двенадцать красавиц с бро-
вями-бабочками начали танец» (Ким Си Сып 1972, 107); «брови – как
крылышки бабочек» («Сон... 1982, 530).
Брови-бабочки в корейской литературе – цветовой образ:
«Словно в зеркале, отражались их синие брови-бабочки...»; «Но вы
влюбились в мои желтые брови-бабочки...» (Ким Ман Чжун 1961, 35;
132).
Легкая походка мужчины сравнивается с бабочкой. Такое сравнение
может показаться русскоязычному читателю по меньшей мере стран-
ным, так как в русской ментальности подобное отождествление, пожа-
луй, невозможно:
«Легкой походкой, словно несомая ветерком бабочка, стараясь ос-
таться незамеченным, прокрадывался он где по овражку, где через кус-
ты, тихо-тихо приблизился к девушке...» («Корейские повести» 1954,
81-82).
20
Бабочки встречаются и в других сравнительных конструкциях:
«Опадающие лепестки цветов – словно бабочки...» («Подвижница
Сим Чхон» 1990, 193); «Стоит его поддеть, поддразнить, он, как бабоч-
ка весной, полетит к цветку, не удержится» («Сон...» 1982, 255); «Хо-
рошо, что вы мне вовремя об этом рассказали, а то попали бы, как ба-
бочка в огонь» («Цветы сливы...» Т.1. 1998, 194); «Сейчая вы любите
Чхунхян, рветесь к ней, словно весенняяя бабочка на цветок»; «... в
атласных солдатских мундирах, подпоясанных алыми кушаками с раз-
вевающимися по ветру, словно крылья бабочек, концами... ринулись
управские посланцы к жилищу Чхун Хян»; «Тот, что бил в барабан,
высоко вздымал руки, и рукава взметывались, словно порхающие по
ветерку бабочки» («Корейские повести» 1954, 93; 121;152).
Бабочки зарегистрированы нами в иносказательных выражениях:
«Странно, во флигеле нет ничего ценного – зачем бы лезть туда во-
ру? – Бабочка летит к цветку, потому что он издает аромат.Разве
одни шелка да драгоценности прельщают мужчин?!» («Сон...» 1982,
145); «Безмятежные бабочки, порхающие с цветка на цветок, не зна-
ют, что такое чувство, неведома им печаль. А я целые дни... провожу в
неизбывной тоске и горючих слезах» («Корейские повести» 1954, 149).
Цикада
Стрекотание цикады – знак лета:
«А тем временем наступила пора Начала лета... вовсю распевали
свои бесконечные песни цикады, небо сияло бездонной синевой, и ночи
стали темнее» (Би Сяошэн 1992, 31).
Стрекотание цикад является и традиционным поэтическим символом
наступающей осени:
«Плачет цикада на высохшей ветке, // никнут желтые травы, шур-
ша...» («Классическая проза Дальнего Востока» 1975, 282); «Листья
платана опадают под осенним вихрем; цикады стрекочут о чем-то дале-
ком...» (Малявин 1995, 228).
В художественной литературе цикада отмечена и как звуковой об-
раз:
«В кустах терновника звенят цикады» («Книга прозрений» 1997,
171).
В буддийском мире все имеет самоценную красоту. Восхищение вы-
зывают не только соловьиные трели, но и стрекотание цикад:
«Вдруг над его головой приятно застрекотала цикада. Он поднял го-
лову. Эта цикада хорошо поет» («Предания гор Кымгансан» 1990, 90);
«К высокому тополю не смею даже шагнуть. // Цикаду боюсь с высоких
21
ветвей спугнуть. // Расслышать стараюсь полностью каждый звук. //
Остальные деревья меня не влекут ничуть» («Корейские предания и
легенды...» 1980, 415).
Цикада ассоциируется с бессмертием, буддийской верой в переселе-
ние душ:
«Стала звонкой цикадой царевны душа, и грустна // ее песенка – не
умолкает она!» («Классическая проза Дальнего Востока» 1975, 282).
Кусочек яшмы в виде цикады вкладывали в рот покойнику, посколь-
ку цикада, вновь оживающая после зимней спячки, была для древних
китайцев олицетворением вечной жизни (см. Малявин 2000, 486).
Крылышками цикады, расположенными в виде лепестков, и хвоста-
ми соболя украшали особый сетчатый колпак, надеваемый на церемо-
ниальный головной убор высших сановников государства эпохи Мин,
носителей аристократических титулов (см. об этом «Цветы сливы...»
Т.2. 1998, 419).
«Шапка была украшена соболем и цикадой» (Там же, 218).
Голова цикады – эталон женской красоты:
«И вот красавица с головкой цикады осмелилась возжелать...» («Ко-
рейские предания и легенды...» 1980, 58).
Метафорическое выражение восходит к стихам древнекитайского
«Шицзина» («Книги песен», XI-VII вв. до н. э.). Как поясняли средневе-
ковые комментаторы, образ этот сложился потому, что «головка цикады
квадратная, а лоб широкий». Это соответствовало тогдашним представ-
лениям о красоте (см. «Корейские предания и легенды...» 1980, 246).
Следует отметить, что такая портретная характеристика является ин-
теркультурной лакуной для русскоязычного читателя, а для носителя
корейского языка – интракультурной лакуной (термины
Ю.А. Сорокина; см. Сорокин 1977, 127, 129), так как со времен монаха
Ирена, написавшего «Корейские предания и легенды...», эталоны жен-
ской красоты значительно изменились.
Волосы брюнетки отождествляются с крыльями цикады. Здесь цика-
да выступает как цветовой образ: за ней закреплен черный цвет.
«... в ее черные, словно крылья цикады, волосы, собранные под точе-
ной шеей, был воткнут большой красный цветок» (Семанов 2000, 47).
Цикада отмечена и в других сравнительных конструкциях:
«Министр суетится, как муравей, и трещит, как цикада!» (Ким Ман
Чжун 1961, 331); «платья из шелка, прозрачней крылышек цикады»
(«Книга прозрений» 1997, 358); «И звонкая мелодия напоминает пение
цикад» (Сон Хён 1994, 71).


22
Итак, как показал анализ, птицы и насекомые в литературных произ-
ведениях участвуют в создании идеальной картины мира природы (цап-
ли, дикие гуси, утки, иволги, бабочки, цикады), являются знаками трех
времен года: весны, лета и осени (цапля – знак осени; иволги, бабочки –
приметы весны; гуси, ласточки, цикады выступают одновременно как
знаки весны и осени; кукушка и утки – одновременно весенние и летние
образы). Птицы и насекомые – это эталоны различных положительных
качеств и свойств: (чайка – эталон изящества и совершенства; цикада –
женской красоты; цапля – чистоты; гусь – грации; бабочка – невинности
и т. д.). Птицы и насекомые – звуковые образы в переводных произве-
дениях (иволга, ласточка, гусь, кукушка, цикада).
Птицы входят в состав речений фразеологического характера, по-
словиц, поговорок и крылатых выражений. Со многими представителя-
ми этой группы связаны предания, мифы и поверья (цапля, ласточка,
гусь, кукушка, бабочки), некоторые являются популярными персонажа-
ми дальневосточного фольклора (кукушка, ласточка), а также неотъем-
лемой частью обрядов и ритуалов (гусь, мандаринские утки, цикада).
Как мы смогли убедиться, символические обозначения птиц и насе-
комых играют важную роль в создании национального колорита в пере-
водных с корейского и китайского языков произведениях.

Литература

Бамбук в снегу. Корейская лирика VIII-XIX веков. М.: Наука. Глав. ред. восточ. литер.,
1978.
Би Сяошен. Цвет абрикоса. М.: СП «Вся Москва», 1992.
Брагина А. Мир животных в мире слов. Книга для внеклассного чтения. М.: Московский
Лицей, 1995.
Братья Хынбу и Нольбу // Верная Чхун Хян. Корейские повести XVII-XIX веков. М.:
Худож. литер., 1990. С.113-190.
Васильев Г. Белая цапля. М.: Изд-во «Наука». Глав. ред. восточ. литер., 1976.
Верная Чхун Хян. Корейские повести XVII-XIX веков. М.: Худож. литер., 1990.
Гора Тэсон. (Сборник легенд). Пхеньян: Изд-ство литер. на иностр. яз., 1979.
Дмитриевский П. Корея. Записки переводчика, составленные при окружном управлении
на острове Цусиме Отано Кигоро. СПб., 1884.
Ду Фу. Сто печалей. Спб.: «Кристалл», 2000.
Записки о добрых деяниях и благородных сердцах. Л.: Худож. литер. (Ленингр. отд.),
1985.
История о верности Чхун Хян. Средневековые корейские повести. М.: Изд-во восточ.
литер., 1960.
История цветов. Корейская классическая проза. Перевод с ханмуна. Л.: Худож. литер.
(Ленингр. отд.), 1999.
Ким Ман Чжун. Облачный сон девяти. Роман. М.-Л.: ГИХЛ, 1961.
Ким Си Сып. Новые рассказы, услышанные на горе Золотой Черепахи. М.: Худож. литер.,
1972.
23
Классическая поэзия Индии, Китая, Кореи, Вьетнама, Японии. М.: Худож. литер., 1977.
Классическая проза Дальнего Востока. М.: Худож. литер., 1975.
Книга прозрений. / Сост. В.В. Малявин. М.: Наталис, 1997.
Конрад Н.И. Неопубликованные работы и письма. М.:РОССПЭН, 1996.
Корейская классическая поэзия. М.: Гос. Изд-во худож. литер., 1956.
Корейские повести. М.:ГИХЛ, 1954.
Корейские предания и легенды из средневековых книг. М.: Худож. литер., 1980.
Кравцова М.Е.История культуры Китая. СПб.: Изд-во «Лань», 1999.
Ли Бо. Нефритовые скалы. СПб.: «Кристалл», 2000.
Малявин В.В. Китай в XVI-XVII веках. Традиция и культура. М.: «Искусство» 1995.
Малявин В.В. Китайская цивилизация. М.: Изд-во «Астрель», 2000.
Нефритовая роса. Из китайских сборников бицзи X-XIII веков. СПб.: Изд-во «Азбука»,
2000.
Никитина М.И Древняя корейская поэзия в связи с ритуалом и мифом. М.: Наука, 1982.
Никитина М.И Корейская поэзия XVI-XIX вв. в жанре сиджо (Семантическая структура
жанра. Образ. Пространство. Время.) СПб.: Петербургское востоковедение,
1994.
Повести страны зеленых гор. М.: Гос. изд-во худож. литер., 1966.
Повесть о Сим Чхон // История о верности Чхун Хян. Средневековые корейские повести.
М.: Изд-во восточ. литер., 1960. С.179-244.
Повесть о том, что приключилось с зайцем // История о верности Чхун Хян. Средневеко-
вые корейские повести. М.: Изд-во восточ. литер., 1960. С.288-322.
Повесть о фазане // История о верности Чхун Хян. Средневековые корейские повести. М.:
Изд-во восточ. литер., 1960. С.131-147.
Повесть о Чёк Сёные (Чёк Сёный Чён). СПб.: ПФИВ РАН, 1996.
Подвижница Сим Чхон // Верная Чхун Хян. Корейские повести XVII-XIX веков. М.:
Худож. литер., 1990. С.193-252.
Предания гор Кымгынсан. Пхеньян:Изд-ство литер. на иностр. яз., 1990.
Пу Сун-лин. Рассказы Ляо Чжая о чудесах. СПб.: Изд-во Азбука», 1999.
Роза и Алый Лотос. Корейские повести (XVII-XIX вв.). М.: Худож. литер., 1974.
Семанов В.И. Из наложниц в императрицы. М.: ИД «Муравей», 2000.
Сидихменов В.Я. Китай: страницы прошлого. Смоленск: «Русич», 2000.
Сказание о госпоже Пак // История о верности Чхун Хян. Средневековые корейские по-
вести. М.: Изд-во восточ. литер., 1960. С.491-547.
Скитания госпожи Са по югу // История о верности Чхун Хян. Средневековые корейские
повести. М.: Изд-во восточ. литер., 1960. С.323-407.
Сон в нефритовом павильоне. Роман. М.: Худож. литер., 1982.
Сон Хён. Гроздья рассказов Ёнчжэ // Петербургское востоковедение. СПб.: Центр «Петер-
бургское Востоковедение», 1994. Вып.5. С.25-109.
Сорокин Ю.А. Метод установления лакун как один из способов выявления специфики
локальных культур (художественная литература в культурологическом аспекте)
// Национально-культурная специфика речевого поведения. М.: Наука, 1977.
Ссянъчхон кыйбонъ (Удивительное слияние двух браслетов). М.: Изд-во восточ. ли-
тер.,1962.
Тресиддер Джек. Словарь символов. М.: Изд-во торг. дома «Гранд» и др., 2001.
Троцевич А.Ф. Корейская средневековая повесть. М: Наука. Гл. ред. восточ. литер., 1975.
Троцевич А.Ф. Особенности языка и стиля «Повести о Чхун Хян» // Корейская литература.
М.: Изд-во восточ. литер., 1959. С.62-88.
Троцевич А.Ф.Символы в языке корейской средневековой повести // Народы Азии и Аф-
рики. История, экономика, культура. №6. М.: Изд-во «Наука», 1971.

24
У Гохуа. Национально-культурные аспекты семантики русских номинативных единиц (с
позиций носителя китайского языка). Дисс. ... доктора филол. наук. М.: ИРЯ им.
Пушкина, 1995.
Феи с Алмазных гор. Корейские народные сказки. М.: Худож. литер., 1991.
Хо Гюн. Достойный Хон Кильдон // Верная Чхун Хян. Корейские повести XVII-XIX веков.
М.: Худож. литер., 1990. С.255-284.
Цветы сливы в золотой вазе или Цзинь, Пин, Мэй. М.: Терра-книжный клуб. В 2-х томах.
1998.
Черепаховый суп. Корейские рассказы XV-XVII вв. Л.: Худож. литер., 1970.
Юн Се Дюн. Испытание. М.: Молодая гвардия, 1960.
Chevalier Jean, Gheerbrant Alain. A Dictionary of Symbols. Cambridge: Blackwell Publishers,
1994.
Jober Gertrude. Dictionary of Mythology, Folklore and Symbols. New York: The Scarecrow
Press. 1962.
Ha Tae Hung. Guide to Korean culture. Seoul: Younsei University Press, 1968.
Mia Yun. House of the Winds. New York: Interlink Publishing Group, 1998.
Pratt Keith , Rutt Richard. Korea. A Historical and Cultural Dictionary. Great Britain: University
of Durham, Curzon Press, 1999.




25
Страх как лингво-психологическая составляющая
языковой картины мира
© О.И. Опарина, 2004

Прежде всего хотелось бы отметить, что в 50-60-е годы лингвистика
находилась в плену у структурализма, занимавшегося изучением языко-
вых фактов на основе принципиального отрыва языка от мышления и
общественного развития. О необходимости сотрудничества двух равно-
правных дисциплин – языкознания и психологии – говорилось в трудах
многих ученых, которые подчеркивали, что особенности восприятия и
осознания окружающего мира влияют на нормы поведения человека.
Поведение, вызванное определенными стимулами, влияет на сознание
(О.С. Ахманова «О психолингвистике»)
Первой попыткой вернуться к истокам психолингвистики в рамках
новой парадигмы знания на кафедре английского языка филологическо-
го факультета МГУ была диссертация на соискание ученой степени
кандидата наук С.В. Параховской (2003), объектом изучения которой
стали междометия, как звуковые образы эмоций. Нам показалось необ-
ходимым обратиться к понятию страха как лингво-психологической
составляющей языковой картины мира.
Основным аспектом изучения науки во все времена были фундамен-
тальные вопросы, касающиеся основ человеческого бытия. Со времен
античности одним из таких вопросов было исследование понятия страх.
Что такое страх? Чего боится человек? Когда это чувство появилось
и было осмыслено им? Все эти вопросы волновали человечество еще на
раннем этапе его развития. Боязнь каких-то событий, явлений заставила
задуматься людей о том мире, который окружал их, попробовать по-
знать этот мир, понять истоки и закономерности этих пугающих собы-
тий. В дальнейшем человек стал всматриваться в самого себя. Что я
такое? Конечен я или не конечен в этом мире, и каково мое место в этом
универсуме? В связи с этим появляется одна из вечных проблем в фило-
софии, психологии и вообще в жизни человека – проблема смерти. По-
мимо понимания того, что любое существование конечно, в каждом
обычном человеке живет инстинкт самосохранения, который заставляет
принимать те или иные решения, направленные на спасение, в ситуаци-
ях, когда возникает угроза жизни.
Состояние страха заставляло человека задумываться о необходимо-
сти преодоления его, о нахождении каких-то условий, способов, дейст-
26
вий, а также поступков и манеры поведения, чтобы избавиться от стра-
ха. Возможно, уместно считать, что именно страх побудил человека к
осмыслению своего «Я», своей роли и своих возможностей в этом мире.
Особый интерес к понятию страха вызван также и тем, что совре-
менное искусство (как изобразительное, так и произведения словесно-
художественного творчества), обращается к некоторым составляющим
страха как элементам психо-эмоционального воздействия в создании
произведений, оказывающих влияние на разные органы чувств. В со-
временных средствах массовой информации, как русскоязычных, так и
англоязычных, часто встречаются слова, связанные с понятием страха
и их производные («Братство страха» Куинн Фосетт).
Вышеперечисленные факторы обусловили необходимость изучить
концепт страха в диахроническом аспекте. Детально рассмотрев слова
лексико-семантической группы страх в английском и русском языках,
мы пришли к выводу, что количество слов, выражающих разные аспек-
ты страха как черты характера (слабоволие) и поведения (трусость),
составляет большую часть в словарном запасе говорящих на этих язы-
ках. Исследования основывались на материале этимологических слова-
рей русского и английского языков, а также толковых словарей.
В когнитивной лингвистике особое внимание уделяется эмоцио-
нальным концептам. Исходя из принципа, что язык служит для выраже-
ния значения, важно понять, как описывать значение. Согласно
А. Вежбицкой [Вежбицкая 1996], значение является антропоцентрич-
ным, т. е. отражает человеческую природу и видение окружающего
мира человеком или группой людей, объединенной общим мировоззре-
нием, основанным на этнической общности. Таким образом, язык изна-
чально задает своим носителям определенную «картину мира», или
«семантическую вселенную», причём каждый язык свою. Мысли, кото-
рые появляются у носителей одного языка, могут быть непонятны носи-
телям другого языка, и как следствие – отсутствовать в этом языке. То
же самое касается чувств и эмоций.
При этом все разнообразие человеческих эмоций можно свести к не-
большому числу универсальных и врожденных эмоций, свойственных
практически всем людям. Такие эмоции можно назвать первичными.
Основания для выделения таких эмоций могут быть выделены следую-
щие (взяты из книги А. Вежбицкой «Семантические универсалии и
описание языков» [Вежбицкая 1999]):
? некоторые эмоции существуют во всех культурах;
? для некоторых эмоций характерно определенное выражение лица;
? некоторые эмоции увеличивают шансы выжить.
27
Существует несколько списков первичных эмоций, где их количест-
во варьирует от 3 до 11. Страх и гнев присутствуют во всех списках.
Таким образом, можно сделать вывод, что страх – это основопола-
гающая эмоция, присущая многим живым существам и обнаруживаемая
во всех культурах.
В последнее время особое внимание стало уделяться концепту стра-
ха в различных языках и при сравнении языков. В связи с этим необхо-
димо отметить статью А. Вежбицкой, посвященную Angst как особому
немецкому понятию [Вежбицкая 1999], и попытку сравнения концепта
страха в немецком и английском языках, статью Н.А. Красавского
[Красавский 2000], посвященную исследованию синонимического ряда
страх на материале немецкого языка, главу в книге Ю.С. Степанова
«Константы. Словарь русской культуры» [Степанов 2001], статью
О.Н. Григорьевой, посвященную исследованию понятия террора в со-
временном русском языке [Григорьева 2002].
Используя положения вышеперечисленных работ, интересно было
бы рассмотреть концепт страх в английском и русском языках, сравни-
вая понимание и различные аспекты данного концепта.
Вначале необходимо охарактеризовать само понятие «концепт», ко-
торым мы будем оперировать в дальнейшем.
Концепт понимается как «сгусток культуры в сознании человека, то,
в виде чего культура входит в сознание человека», и одновременно это
то, посредством чего обыденность входит в культуру, а иногда и влияет
на нее. Согласно Ю.С. Степанову, концепт – это «пучок представлений,
понятий, знаний, ассоциаций, переживаний, которые сопровождают
слово». Исходя из такого понимания концепта, следует отметить, что
лингво-психологические и лингво-культурные представления как опре-
деленная система взглядов и подходов к осмыслению действительности
существенны в формировании мировосприятия и «картины мира». По-
этому, необходимо уделить особое внимание этимологии слов, являю-
щейся важной составляющей концепта, его внутренней формой, отра-
жающей формирование самого понятия, и философии –науки, в рамках
которой проблема страха рассматривалась со времен античности, при-
обретая со временем особое значение.
Согласно философскому словарю, «страх – глубинное человеческое
состояние, порождаемое способностью человека осознавать несовер-
шенство мира, его коллизии и угрозу человеческому существованию!
[Философский словарь 2001]. Из определения, приведенного выше,
можно сделать вывод, что страх появляется тогда, когда человек в со-
стоянии воспринимать и осознавать мир, т.е. работает разум человека,
28
который как бы «сортирует» события и явления окружающего мира.
Второе интересное положение трактовки данного понятия – это «угроза
человеческому существованию». Понятие страха и смерти, гибели
тесно переплетены.
Феномен страха стал осмысливаться учеными на раннем этапе за-
рождения науки. Аристотель в «Поэтике» различает страшное (terrible)
и чудовищное (monstrous). Он связывает понятия страха и жалости.
Говоря о воздействии художественного произведения, Аристотель об-
ращает внимание на страх и страшные явления, которые способны вы-
звать у зрителя жалость. Истинное эстетическое удовольствие возможно
получить от страшных событий, присутствующих в произведении и
обязательно вызывающих жалость. Чудовищные поступки не способны
вызвать эстетического воздействия и удовольствия.
Эпикура волновала проблема жизненных страхов, страданий челове-
ка. Он выделяет три типа страха: страх перед Богами, смертью и буду-
щим. Страх смерти появляется оттого, что человек никак не может при-
мириться со своей смертностью. Ему трудно представить, что этот пре-
красный, вечный мир будет, а он не будет существовать, исчезнет. Со-
гласно Эпикуру, из представления о том, что мир может существовать
вечно, а человек смертен, рождается иллюзорное представление, будто
существует какая-то сила, которая, возможно, обеспечит какое-то иное
существование после смерти. Эпикур отвергает такое представление.
Он настаивает, что Смерть и Человек не имеют ничего общего. Он объ-
ясняет это тем, что, когда мы существуем, смерть еще не присутствует,
а когда смерть присутствует, мы не существуем. Таким образом, полу-
чается, что смерть не имеет отношение ни к живущим, ни к умершим.
Счастье в понимании Эпикура – это жизнь без страданий, тревог и
страха. Страдания могут быть и тогда, когда не имеешь того, что хо-
чешь, и тогда, когда обладаешь этим. В первом случае человек страдает
от отсутствия желаемого и стремится к нему, испытывая тревоги и тер-
зания. Во втором случае – имея все, понимает, что это не вечно и может
быть потеряно, соответственно, появляется тревога и беспокойство.
Преодолеть их можно, если прийти к осознанию места человека в
этом мире и вести правильный образ жизни, с правильными устремле-
ниями и представлениями о жизни. Именно это спасает человека от
тревоги и состояния страха, т. е. состояния, когда мелочное беспокойст-
во, волнение создают атмосферу постоянной боязни всего.
Тит Лукреций Кар, последователь Эпикура, полагал, что нужно най-
ти путь к счастью, которое он считал возможным для личности, нахо-
дящейся в водовороте жизни, различных бедствий и одолеваемой стра-
29
хами, угнетенной ими. Страхи – это страх перед богами, смертью и
загробными наказаниями. Исходя из своей теории смертности души, он
считал, что познание смертности души исключает веру не только в за-
гробную жизнь, но и в загробное наказание, тем самым освобождает
человека от страха перед адом. Устраняется и страх смерти: пока мы
живы – смерти нет; пришла смерть – нас уже нет, мы не существуем, и
бояться нет смысла. Страх перед богами рассеивается, как только мы
узнаем, что боги обитают не в нашем мире, а в пустых промежутках
между мирами. Ведя там блаженную жизнь, они не могут оказывать
никакого влияния на судьбу человека, т. к. живут не в нашем мире.
В произведении «О природе вещей» Лукреций широко употребляет
слова, связанные с понятием страха: terror, horror, metus, timor, terror
animi – ‘страх, ужас, боязнь, опасение, страх души’. В этой поэме Лук-
реций противопоставляет запал битвы, яростное сражение, бой страху, а
потом отбрасывает неизменную, по его мнению, оппозицию. На смену
оппозиции страх – битва приходит противопоставление страха и со-
зерцание природы, красоты.
В дальнейшем во всем понимании страха в русской и европейской
культуре проступает древняя традиция восприятия страха и боя, удали,
решительности как антагонистов.
Значительно позже эта тема затрагивалась Джоном Локком (1632-
1704). Он отмечал, что страх – есть беспокойство души при мысли о
будущем зле, которое, вероятно, обрушится на человека. Необходимо
отметить, что Дж. Локк был также и психологом, поэтому он рассмат-
ривал страх как постоянное состояние человека, ожидание плохого,
предполагаемого и закономерного или неожиданности, которая может
потрясти (испугать). Таким образом, Дж. Локк разграничивает страх как
постоянное состояние человека и неожиданность (испуг).
Позже, в ХIХ веке и особенно в ХХ веке, понятие страха становится
очень актуальным и получает трактование во всех философских течени-
ях. Теперь основополагающим объектом изучения становится сам чело-
век, его внутреннее состояние, смысл его существования. Ведь это то, о
чем задумывается каждый человек, о смысле своего существования, о
том периоде времени, которое нам отведено прожить. Человек всю
жизнь, на протяжении всей истории пытается как-то обессмертить себя.
Он продолжает себя в потомстве, оставляет о себе память добрыми и
славными поступками, создает произведения искусства, строит пре-
красные здания, пишет музыку, книги, посвящает себя религии, которая
говорит о бессмертии души, а значит о вечной жизни души.


30
Противостояние страху может быть в двух ситуациях: мирного вре-
мени и военного. Постоянно присутствующий страх смерти в мирное
время преобразуется в созидание, в создание ценностей, которые явля-
ются вечными и принадлежат всему человечеству. В военное время на
первый план выдвигаются другие ценности: здесь важна поведенческая
оценка и личные качества персонажа. Война – это фон, который широко
используется художниками при рассмотрении человеческой природы:
способность или не способность преодолеть страх и совершить достой-
ный, доблестный, храбрый поступок, подвиг.
Серена Кьеркегора можно назвать новатором в рассмотрении поня-
тия страха. Именно для него и для его философской концепции страх
становится базисным понятием. Одновременно Кьеркегор разграничи-
вает два типа страха: страх высший, вечный – Angst и страх мелкий,
повседневный – Fryght. Последний отравляет человеческое существова-
ние, создает атмосферу тревоги, но не приводит к отчаянию. Через от-
чаяние человек отвлекается от мелочности и повседневности, обращает-
ся к вечному и приобретает веру. Состояние страха или, как говорит
Кьеркегор, «возможность страха» страшнее самого пугающего события.
Всегда страшнее и тяжелее ожидание чего-то неизведанного. Пугающее
событие, таким образом, дает свободу, свободу бытия, духа, творчества,
приближает к вечному.
Философия экзистенциализма поставила перед собой задачу не
только констатировать такое состояние, но, проанализировав его, по-
мочь попытаться преодолеть его. Преодолеть его можно, лишь обретя
свое «Я», найдя смысл своей жизни в самых трагических, «абсурдных»
ситуациях. Для этого нужно использовать высшие возможности челове-
ческого бытия, чтобы преодолеть охватившее людей отчаяние.
Когда нам удается превратить «страх ничто» в «страх чего-либо»,
мы можем начать защищаться. Можно найти несколько способов такой
защиты: отрицание (персонификация или высмеивание смерти), исклю-
чительность (я никогда не умру, умирают только другие), конечный
спаситель (им может быть не только сверхъестественное существо, Бог,
как было в истории человечества на протяжении многих веков, но и
земной лидер или какое-то высокое дело).
В современном дискурсе широко используются слова, входящие в
концептуальное поле страх. Безусловно, исходным и самым важным
является само слово «страх». В древнерусском известно с ХI в. Соглас-
но этимологическому словарю русского языка [Цыганенко 1989], обще-
славянской является основа *strachъ. Явных соответствий в других, не
славянских, языках не обнаружено. По корню *strachъ, с которым, по-
31
видимому, связано русское «строгий», восходит к индоевропейскому
*(s)terg- *(s)treg- (для сравнения общеславянское *strogъ), *(s)terk-. По-
следнее в русском языке в результате развития преобразовалось в «тор-
чать». Также и на немецкой почве прилагательное strack – ‘прямой’ и
глагол strecken – ‘вытягивать, делать прямым’. Оба слова восходят к
тому же индоевропейскому корню и связаны с streng – ‘строгий, суро-
вый’.
Таким образом, изначально корень заключал в себе несколько значе-
ний. Первое – ‘вытянутый, прямой’, второе – ‘строгий’. Вероятно, при-
лагательное в современном русском языке СТРАШНЫЙ образовалось
от значения СТРОГИЙ, т. е. тот, кто может внушить страх. Однако
Ю.С. Степанов, опираясь на Андре Вайана, связывает этимологию сло-
ва «страх» со словом «страдать, страсть», в дальнейшем возводя этот
корень к индоевропейскому корню *ser-, входящему в славянскую ос-
нову *sra, к которой восходит также древнерусское сирати, также с
приставками за-, об-. Корень sra- имеет первым значением ‘течь, исте-
кать’ (русс. струя, остров) и, как следствие, значение ‘страсти, желания’.
Для доказательства этой точки зрения Ю.С. Степанов приводит сле-
дующие выражения: страсти-мордасти, про эти места рассказывали
страсти (ужасы). Также приводится цитата из А.С. Пушкина: «Спра-
шивали однажды у старой крестьянки, по страсти ли вышла она за-
муж? – По страсти, отвечала старуха, я было заупрямилась, да ста-
роста грозил меня высечь».
Слово СТРАХ включает в себя различные значения и разное пони-
мание страха, оно обозначает сильное душевное состояние, когда чело-
век боится чего-либо (или кого-либо); состояние тревоги и беспокойст-
ва в связи с грозящей опасностью, боязнь: задрожать от страха, дер-
жать кого-нибудь в страхе (в полном повиновении); под страхом чего-
нибудь (под угрозой), страха ради делать что-нибудь (вследствие бояз-
ни перед кем-нибудь). Это выражение характерно для книжного стиля.
У страха глаза велики (да ничего не видят). Значение поговорки: ‘трусу
везде страшно, везде представляется мнимая опасность’. СТРАХИ –
‘события, предметы, вызывающие чувство боязни, ужаса’. Чаще всего
употребляется в разговорной речи. Рассказывать о всяких страхах.
Сделать что-нибудь на свой страх и риск. Не за страх, а за совесть –
‘делать что-нибудь, делать добросовестно’.
Слепой страх – ‘панический страх’, т. е. очень сильный, приводящий
в ужас, вызывающий панику. Страх на тараканьих ножках бродит –
фразеологическое выражение, олицетворяющее робкого, пугливого
труса. На всякую беду страха не напасешься. В ком есть страх, в том
32
есть и Бог. Всякий страх в доме хорош – ‘порядок, строгость, послуша-
ние’. Прилагательное СТРАШНЫЙ, СТРАХОВИТЫЙ – ‘наводящий
страх или пугающий, ужасный’. Смерть по грехам страшна. Жить –
страшнее, чем умереть. СТРАШИТЬ – ‘пугать, заставить бояться’:
одна мысль о неудаче страшит меня. СТРАШИЛО – ‘пугало, чудище,
все, что страшит’. СТРАШЛИВЫЙ человек, ребенок – ‘пугливый, бояз-
ливый, робкий’. СТРАШЛИВОСТЬ – свойство признака, ставшее по-
стоянным качеством и присущее живому существу постоянно: На ба-
рыню ночами страшливость находит, не знает куда деваться. Сущест-
вительное СТРАШИЛКА обозначает конкретный предмет, вызываю-
щий страх. Это слово чаще всего употребляется в детском языке или в
разговорной речи. Имеет несколько уменьшительный, насмешливый
оттенок значения, и поэтому СТРАШИЛКА не вызывает сильного, ре-
ального страха или испуга.
Центральным словом английского языка является FEAR. Слово гер-
манского происхождения. Современный английский язык fear < средне-
английский feren, более ранний вариант f?ran < древнеанглийский f?ran
– ‘ужасать, приходить в ужас, пугать’. Современное fear сохранило
значение древнеанглийского f?r. В других германских языках можно
найти параллели: древневерхненемецкий fara , средневерхненемецкий
vare, современный Gefahr – ‘опасность’. Индоевропейский корень *per-,
латинское periculum , греческое peira. Это слово соотносимо с древне-
английским fyrhtan (>fright в современном английском языке). Из при-
веденных выше примеров видно, что значение не изменилось на протя-
жении времени, и слова немецкого языка сохранили изначальное значе-
ние индоевропейского корня.
В современном английском языке существительное FEAR имеет
значение ‘страх, боязнь, в страхе’, in fear – ‘со страхом’, to be in fear –
‘бояться, тревожиться’, in fear and trembling – ‘со страхом и трепетом’,
in( for) fear of one s life – ‘в страхе за свою жизнь’. To put smb. in fear –
‘нагонять страх на кого-либо’; to put the fear of God into smb. – ‘держать
в страхе божьем’. В разговорном языке часто употребляется no fear –
‘конечно нет, ни в коем случае’, without fear or favour – беспристрастно,
объективно, no fear call – ‘вряд ли, едва ли’.
Глагол FEAR – ‘ожидать худшего, почитать, относиться с благого-
вейным страхом’, в разговоре – ‘пугать, внушать страх’; never fear – ‘не
бойтесь’; I fear me –‘ я боюсь’; Don’t fear me !– ‘не пугай меня!’
Прилагательное feared –‘полный страха, встревоженный’, встречает-
ся в диалектах.


33
FEARER – ‘боязливый человек, трус, тот, кто испытывает постоян-
ный страх’. Прилагательное FEARFUL – ‘ужасный, страшный, пугаю-
щий, наполненный страхом’. Употребляется также со значением усиле-
ния: it is a fearful bore – ‘ужасная скука’, fearful liar – ‘отчаянный лгун’,
to be in a fearful mess – ‘попасть в ужасную неприятность’. Наречие
FEARFULLY носит эмоционально-усилительный характер, практически
не употребляется в значении «ужасно», от прилагательного FEARFUL –
‘страшный, пугающий’: fearfully pleased – ‘ужасно довольный’.
Фразеология: put (strike) fear in smb’s heart ( in the heart of smb.) –
‘нагонять страх, устрашать’. And this was his reward to have his girl
snatch away from him under his very nose. Anyhow I put the fear of God into
him (W.S. Maugham “Then and Now”).
Without fear or favour – ‘беспристрастно, невзирая на лица’ (этимоло-
гия из латыни sine ira studio). He will investigate your case without fear or
favour (A. Wilson “Anglo-Saxon Attitudes”).
Можно заметить, что FEAR обозначает испытываемое чувство, ко-
торое может стать причиной проявления трусости, слабости, робости и
подобных ощущений.
И в русском, и в английском языках слова страх и fear выражают
сильное душевное состояние или чувство. Их важность для языка под-
тверждается большим количеством производных и фразеологических
выражений. Страх является состоянием, формирующим определенное
поведение и поступки людей. Состояние страха выражается по-разному
в различных ситуациях. Разные аспекты страха и разная реакция на
страх отражены в целом ряде слов, образующих лексико-
семантическую группу.
Слова, входящие в концептуальное поле страх, несут определенную
информацию, это разные типы страха: от высшего страха, страха вооб-
ще перед непостижимым, неизведанным, вечной боязни, имеющей фи-
лософское значение (боязнь, dread), до страха, возникающего в каких-то
конкретных жизненных ситуациях. Этот конкретный страх конкретных
жизненных ситуаций подразделяется на разные ощущения, что нашло
отражение в словах: нервное поведение в какой-то ситуации (опасли-
вый, emotive, dismay, apprehension, alarmed, трепет, робость, timid,
trepidation). В концептуальном пространстве страха можно выделить
разные области поведения. Это и поведенческая характеристика (тру-
сость, cowardice), и характеристика эмоционального и психологическо-
го состояния (боязнь, dismay), и черта характера (слабость, weakness,
spinelessness). Подобные аспекты страха есть и в русском, и в англий-


34
ском языках. Их дальнейшее изучение является важной и очень акту-
альной темой в современном обществе.

Литература

1. Англо-русский словарь. / Под ред. О.С. Ахмановой, Е.А.М. Уилсон. М., 1978.
2. Аристотель. Поэтика. Риторика. СПб., 2000.
3. Ахманова О.С. Основы психолингвистики. М., 1957.
4. Большой англо-русский словарь. / Под общ. ред. И.Р. Гальперина и Э.М. Меднико-
вой. В 2-х тт. М., 1987.
5. Вежбицкая А. Семантические универсалии и описание языков. М., 1999.
6. Вежбицкая А. Язык. Культура. Познание. М., 1996.
7. Григорьева О.Н. Имена террора в современном русском языке // Вестник Московско-
го университета. Сер. 9. Филология. М., 2002. № 3.
8. Гринева Е.Ф., Громова Т.Н. Французско-русский словарь. М., 1991.
9. Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка. В 4-х тт. М., 1955.
10. Изард К. Эмоции человека. М., 1980.
11. История философии: Запад – Россия – Восток. Кн. 1-4. / Под ред.
Н.В. Мотрошиловой. М., 1995-1999.
12. Красавский Н.А. Этимологический анализ синонимического ряда «страх» // Когни-
тивные аспекты языкознания. Сборник научных трудов. Рязань, 2000.
13. Кунин А.В. Англо-русский фразеологический словарь. М., 1984.
14. Кьеркегор С. Страх и трепет. М., 1993.
15. Леонтьев А.А. Основы психолингвистики. М., 1997.
16. Лукреций К.Т. О природе вещей. М., 1958.
17. Ожегов С.И. Словарь русского языка. М., 1953.
18. Словарь синонимов русского языка. / Под ред. Евгеньевой А.П. М., 2001.
19. Степанов Ю.С. Константы. Словарь русской культуры. М., 2001.
20. Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. М., 1986.
21. Философская энциклопедия. В 5-ти тт. М., 2001.
22. Философский словарь. / Под ред. Фролова И.Т. М., 1989.
23. Цыганенко П.П. Этимологический словарь русского языка. Киев, 1989.
24. Черных П.Я. Историко-Этимологический словарь современного русского языка. М.,
1993.
25. Collins English Language Dictionary. London and Glasgow, 1990.
26. Hornby A.S., Jatenby E.V., Warefield H. The advanced Learner’s Dictionary of Current
English. М., 1996.
27. Klein E. A comprehensive etymological dictionary of the English language. Amsterdam,
1966.
28. Komova T.A. On British/American cultural studies: an introductory course. M., 2000.
29. Longman Dictionary of Contemporary English. В 2-тт. 1992.
30. Partridge E. A dictionary of historical slang. Middlesex a.o.: Penguin books, 1977.
31. Partridge E. Origins. A short etymological dictionary of modern English. London, 1959.
32. Webster’s third new international language unabridged Dictionary of the English. Spring
field, 1981.

стр. 1
(всего 3)

СОДЕРЖАНИЕ

>>