стр. 1
(всего 3)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

Туляков В.А.

ВИКТИМОЛОГИЯ

ПРЕДМЕТ И СИСТЕМА ВИКТИМОЛОГИИ 3
ПРИНЦИПЫ ОБЩЕЙ ТЕОРИИ ВИКТИМОЛОГИИ 4
МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ПРОБЛЕМЫ ОБЩЕЙ ТЕОРИИ ВИКТИМОЛОГИИ 10
ЗАРОЖДЕНИЕ И РАЗВИТИЕ ВИКТИМОЛОГИИ В СССР И НА УКРАИНЕ 18
ПОНЯТИЕ ЖЕРТВЫ ПРЕСТУПЛЕНИЯ 29
ГЕНЕЗИС ОТКЛОНЯЮЩЕГОСЯ ПОВЕДЕНИЯ И КЛАССИФИКАЦИЯ ЖЕРТВ ПРЕСТУПЛЕНИЙ 42
СОЦИАЛЬНЫЕ ОБЩНОСТИ КАК ЖЕРТВЫ ПРЕСТУПЛЕНИЙ 48
ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА ВИКТИМНОСТИ В СОВРЕМЕННОЙ ВИКТИМОЛОГИИ 50
ВИДЫ И ПРОЯВЛЕНИЯ ВИКТИМНОСТИ 67
ВИКТИМИЗАЦИЯ В УКРАИНЕ 80
ЗАКОНОМЕРНОСТИ ВИКТИМИЗАЦИИ 87
ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА ВИКТИМОЛОГИЧЕСКОЙ ПОЛИТИКИ В СОВРЕМЕННЫХ УСЛОВИЯХ 96
ПЕРСПЕКТИВЫ РАЗВИТИЯ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВА ОБ ОБРАЩЕНИИ С ЖЕРТВАМИ ПРЕСТУПЛЕНИЙ 105
ДОКТРИНА БЕЗОПАСНОСТИ 107
КАК УБЕРЕЧЬСЯ ОТ ПРЕСТУПНОГО НАСИЛИЯ 112
Если незнакомец проник в помещение 113
Как уберечься от преступников на улице 114
Отдельные рекомендации для ... 117
Что не надо говорить... Вместо этого скажите... 119
Людей пожилого возраста 119
Как уберечься от изнасилований 120
Вам, уважаемые женщины и девушки, рекомендуем: 121
Как обезопасить себя от хулиганства 123
На улице, в парке, во дворе... 123
В ресторане, кафе... 124
В общественном транспорте... 125
В очереди... 125
В квартире... 125
И наконец, главное : "Не бойтесь хулигана!" 126
Как не стать заложником преступника 126
Для исключения риска похищения ваших близких или детей рекомендуем: 132
Как не стать жертвой насильственного террористического акта 133
В доме и вокруг него... 133
В автомобиле... 134
В офисе... 134
После происшедшего взрыва... 135
Об оружии и не только 135
Какое оружие следует выбирать... 136
Вы приобрели газовый баллончик... 137
Вы решили купить газовый пистолет (револьвер)... 137
Если нападение неизбежно... 138
КАК УБЕРЕЧЬСЯ ОТ МОШЕННИЧЕСТВА 139
КАК ПРЕДУПРЕДИТЬ КВАРТИРНУЮ КРАЖУ 141
Обязательно застрахуйте ваше имущество ! 144
О мерах предосторожности в случаях совершения грабежей или разбойных нападений в квартирах. 146
МЕТОДИЧЕСКИЕ УКАЗАНИЯ И ПРОГРАММА СПЕЦКУРСА ПО ВИКТИМОЛОГИИ 148



ВИКТИМОЛОГИЯ (от лат victime - жертва и греч logos - понятие, учение), область знания на стыке педагогики, психологии, социологии, криминологии и этнографии, изучающая различные категории людей - жертв неблагоприятных условий социализации Термин "виктимность" заимствован из криминологии, спец раздел которой - юридическая виктимология имеет своим предметом изучение жертв преступлений.
Существует ряд категорий детей и взрослых, к-рые являются реальными или потенциальными жертвами социализации из-за условий их развития и жизни и в связи с этим требуют спец. изучения и специфич. способов социальной и пед. помощи. К ним относятся инвалиды (кроме не обладающих юрид. дееспособностью), дети-сироты и дети, лишённые попечения родителей, ставшие в силу обстоятельств безнадзорными и беспризорными (см. Безнадзорность и Беспризорность), дети из неблагополучных семей с низким экон. уровнем, аморальной или криминогенной атмосферой и др. Первичное отклонение от нормы может вызывать вторичное негативное изменение в развитии. Признаки и обстоятельства, позволяющие отнести человека к числу жертв социализации, могут иметь постоянный характер (сиротство, инвалидность) или проявляться со временем (социальная дезаптация, наркомания и др.); нек-рые из них нельзя устранить (сиротство), другие можно предотвратить или изменить (разл. социальные отклонения, противоправное поведение и др.).
В. на основе исследования физич., пси-хич. и социальных отклонений в развитии людей разрабатывает общие и специфич. принципы, цели, содержание, формы и методы работы по профилактике, минимизации, нивелированию, компенсации и коррекции этих отклонений; в процессе изучения виктимогенных факторов определяет возможности об-ва, гос-ва, институтов и агентов социализации по предотвращению негативных влияний на развитие личности; выявляет типы виктимных людей, сензитивность лиц того или иного типа и возраста к разл. виктимогенным факторам и вырабатывает социальные и психол.-пед. меры соотв. профилактики; прогнозирует возможности оказания помощи человеку, в т. ч. в коррекции самовосприятия.
Функции В. - профилактика, компенсация и коррекция виктимности и викти-могенности в об-ве. Прикладная функция В. связана с совершенствованием обществ, влияния на процессы социализации. В. осуществляет междисциплинарные исследования: культурологич., этно-психол., социально-пед., социально-пси-хол. и психол.-педагогические.
Социолого-пед., социально-психол. и этно-психол. исследования позволяют выявить: типы и число жертв социализации в разл. социо-культурных условиях, их количеств, динамику, зависимость от особенностей традиций и социальной практики; ситуации, к-рые на разл. возрастных этапах развития человека представляют для него опасность; социальные установки и стереотипы разл. социально-культурных и поло-возрастных групп, определяющие характер их восприятия тех или иных типов жертв и отношение об-ва к ним; особенности самовосприятия человека в качестве жертвы.
В. разрабатывает методы диагностики виктимности личности, виктимогенности группы и микросоциума; содержание,
формы и методы профилактики и реабилитации жертв социализации в разных странах, определяет степень их эффективности; предлагает рекомендации по стратегии и тактике общества, гос-ва, социальных институтов по отношению к разл. категориям жертв.
Лит.: Мудрик А. В., Виктимология, "Магистр", 1992, май. А. В. Мудрик.

ПРЕДМЕТ И СИСТЕМА ВИКТИМОЛОГИИ


Определение "учение о жертве" предполагает повышенную ответственность за объективность построения научной теории среднего уровня.

В.Г. Афанасьев отмечал:
"В самом общем смысле научная теория является системой знаний, позволяю­щих объяснить возникновение и функционирование, а также предсказать раз­витие предметов и явлений действительности, причем эти предметы могут быть материальными или идеальными. Представляющая теорию система логических форм (понятий и категорий, суждений и умозаключений, принципов и законов) поддается экспериментальной, практической проверке или логической верифи­кации... Логика движения объективно существующей системы - главный огра­ничитель логического движения в теоретической системе. Никакая теория не сможет дать "больше", нежели многообразие, сложность и противоречивость системы реальной. Она способна лишь отразить ее с определенной степенью точности...
Стержнем направляющей программой теории является идея... Первым и самым общим определением идеи является основной принцип, остальные же принципы теории конкретизируют идею и находят выражение в законах, поня­тиях, категориях, которые, в свою очередь, являются конкретизацией принци­пов. В этом плане теория как система выступает в качестве единства совокуп­ности принципов, законов и понятий"[1].

Виктимология сегодня - это разви­вающееся комплексное учение о лицах, находящихся в кризисном состоянии (жертвы преступлений, стихийных бедствий, катастроф, экономического и по­литического отчуждения, беженцы, социальные организации и пр.), и мерах помощи таким жертвам.

По нашему мнению, современная виктимология как специальная социологическая теория[2] осуществляет "сквозной" комплексный анализ феномена жертвы, исходя из теоретических представлений и моделей, первоначально разработанных в сфере иных социальных дисциплин (права, криминологии, политологии, теории государственного управления, социальной работы, конфликтологии, социологии отклоняющегося поведения).
"Виктимология - многоаспектная и вполне самостоя­тельная наука", - писал А.Е. Михайлов[3]
Уникальность виктимологии состоит в ее комплексном синергетическом и сфокусированном подходе к изучению популяций и кризисных явлений, лишь отчасти изучавшихся ранее в рамках конкретных социальных наук. Тезис о том, что виктимология как одна из наук о человеке изучает поведение, отклоняющееся от нормы безопасности [4], имеет достаточное число сторонников среди обществоведов. Недаром даже противники выделения виктимологии в самостоятельную научную дисциплину свидетельствуют, что "можно говорить об относительной (выделено нами. - В.Т.) самостоятельности этого научного направления в рамках криминологии" [5]

По сути дела, данная дисциплина служит осмыслению новых взаимоотношений и динамических связей между жертвами и социально опасными проявлениями среды обитания, интегрируя воедино лучшие достижения традиционных, устоявшихся учений.
Современная виктимология реализуется в нескольких направлениях:
* Общая "фундаментальная" теория виктимологии,
описывающая феномен жертвы социально опасного проявления, его зависимости от социума и взаимосвязи с иными социальными институтами и процессами. При этом развитие общей теории виктимологии ведется, в свою очередь, по двум направлениям:
Первое - исследует историю виктимности и виктимизации, анализирует закономерности их происхождения и развития вслед за сменой основных социальных переменных, учитывая относительную самостоятельность феномена виктимности как формы реализации девиантной активности;
Второе - изучает состояние виктимности как социального процесса (анализ взаимодействия виктимности и общества) и как индивидуального проявления отклоняющегося поведения посредством общетеоретического обобщения данных, полученных теориями среднего уровня.
* Частные виктимологические теории среднего уровня (криминальная виктимология, деликтная виктимология, травматическая виктимология и др.).
* Прикладная виктимология - виктимологическая техника (эмпирический анализ, разработка и внедрение специальных техник превентивной работы с жертвами, технологий социальной поддержки, механизмов реституции и компенсации, страховых технологий и пр.).

------------------------------------
1. Афанасьев В.Г. Общество: системность, познание и управление. - М.: Политиздат, 1981. - С. 77.

2. Cм.: Гилинский Я.И. Социология девиантного поведения как специальная социологическая теория // Социологические исследования. - 1991. - N 4. - С. 72-73.

3. См.: Михайлов А.Е. Криминологические проблемы борьбы с некорыстной насильственной преступностью: Дис. ... д-ра юрид. наук. - К., 1996. - С. 312.

4. См.: Ривман Д.В. К вопросу о социально-психологической типологии потерпевших от преступления // Виктимологические проблемы борьбы с преступностью: Сб. науч. трудов. - Иркутск: Изд-во Иркутск. гос. ун-та, 1981. - С. 12.

5. Курс советской криминологии: Предмет. Методология. Преступность и ее причины. Преступник. - М.: Юрид. лит., 1985. - С. 170.


ПРИНЦИПЫ ОБЩЕЙ ТЕОРИИ ВИКТИМОЛОГИИ


Общетеоретическое виктимологическое исследование, будучи подотраслью социологии, представляет собой процесс выработки системы новых научных знаний о жертвах социально опасных проявлений, определения понятий, аксиом (постулатов, законов), разработки языка теории, формирования методологии и методики научного анализа на основании выявления и обобщения типовых закономерностей взаимодействия жертв и социально опасных проявлений, наблюдаемых и измеряемых теориями среднего уровня
Основная идея общей теории виктимологии состоит в построении системной модели взаимодействия "негативное социальное явление - жертва", описывающей и изучающей пути нормализации негативных социальных, психологических и моральных воздействий на человека (социальную общность) со стороны природной среды, искусственной жилой и рабочей среды, социальной среды, а также кризисной внутренней среды самого человека (социальной общности) с целью их коррекции и нейтрализации, повышения адаптивных способностей человека, социальной группы, организации.
Вариативность и изменчивость социальных отклонений предполагает их системное исследование, в противном случае любые принимаемые нами меры (то ли программирование борьбы с преступностью или обучение индивида мерам безопасного поведения) будут лишь паллиативом, способным на недолгое время загнать болезнь внутрь.
Естественно, что содержание того, что в принципе в состоянии виктимизировать человека (общность), буквально безгранично, поскольку продуцируется разнообразностью ролей, мотивов, функций, принимаемых на себя индивидом во взаимодействии с социальной и природной средой.
Отсюда эмпирический анализ бытия жертвы социально опасного проявления, описывая разнообразие современного мироустройства, практически воспроизводит частные модели и закономерности существования и взаимодействия природного и социального вместо выделения глубинных, существенных признаков.
К сожалению, в указанных направлениях работа ведется в основном на эмпирическом уровне посредством создания прикладных методик и техник обеспечения социальной и индивидуальной безопасности жертв социально опасных проявлений [1].
Указанное обстоятельство приводит к серьезным теоретическим просчетам, к допуску определенных ошибок в виктимологических исследованиях. Так, например, А.Г. Шаваев в работе, посвященной криминологической безопасности негосударственных объектов экономики, проблемам общей теории безопасности уделил буквально несколько страниц.
В результате попытка создания концептуального подхода к обеспечению криминологической безопасности негосударственных объектов экономики свелась к описанию и классификации угроз и мер по борьбе с ними вместо создания теоретически ценной системной модели [2].
Нельзя не отметить, что описательный подход в состоянии удовлетворить первичные потребности в организации социального контроля. Вместе с тем любое эмпирическое социальное исследование, не основанное на теоретически отработанных понятиях, методологически порочно.
Описание (без объяснения) объекта девиаций в статике, перечисление конкретных видов девиаций (угроз) и мер их противодействию - есть ни что иное, как подтверждение метко подмеченной Б.С. Братусем старой истины: "Здоровье одно, а болезней много".
Именно дополнение содержательного аспекта изучения виктимности его сущностными характеристиками, анализом этиологии и закономерностей возникновения и функционирования механизмов виктимной активности в содержательном, динамическом и сущностном, субъективном аспектах [3] позволяет построить системную модель виктимного поведения, могущую служить ядром общей теории виктимологии.
Естественно, что на пути развития основной идеи виктимологии существуют объективные затруднения.
Во-первых, социальные конфликты всегда уникальны ("Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему"), поэтому построение реально действующей системной (тем более единой) модели виктимогенного конфликта осложнено концептуальными, гносеологическими и лингвистическими трудностями [4].
Так, с концептуальной точки зрения мы в состоянии построить только приблизительный прогноз развития конфликта, поскольку сфера моральных представлений и имеющая индивидуальную окраску сфера психического в сочетании с непрерывно возрастающими энтропийными тенденциями развития технического прогресса [5] составляют пороги неизвестности, определенным образом влияющие на адаптивные возможности человечества и связанное с ними изменение социальной формы.
С гносеологической точки зрения человеческие конфликты не могут быть предметом тотального экспериментирования: существование этических ограничений, естественно, сводит на нет познавательную ценность любых моделей искусственно создаваемых виктимогенных ситуаций.
Наконец, формализация отношений и понятий в рамках общей теории виктимологии должна вестись не путем создания и конструирования новых понятий (хотя отрицание неологизмов в становлении понятийного аппарата любой науки было бы некорректным), а путем применения и отработки уже существующего языка социологических дисциплин.
Во-вторых, описание любого социального конфликта исследователем будет вестись с позиций либо заданной политическим устройством общества системы идеологических установок, либо с позиций социокультурных предписаний, интериоризированных ученым.
И в том и в другом случае ошибка культурологического смещения неизбежна: субъективно мы будем вынуждены "подгонять" объективную реальность под систему одобряемых нами ценностей и нормативов. Модель же виктимогенного конфликта и схемы его коррекции будут достаточно однобокими и фрагментарными.
"К сожалению, достигнутый результат может совсем не соответствовать тому, чего на самом деле желает жертва, - писал Э. Виано. - Информация об этом достаточно ничтожна. Большинство виктимологических исследований сосредоточены на социологических проблемах (с позитивистской точки зрения. - В.Т.) - кто чаще всего может стать жертвой, каковы интенсивность и черты виктимизации, какие услуги должны быть предложены жертвам. В результате, несмотря на суммирование множества данных о жертвах преступлений, наши представления, убеждения и заключения могут совсем не отражать в реальности, что же это значит - быть жертвой" [6].
В определенном смысле указанные затруднения "снимаются" при построении основанной на концепциях и парадигмах современной теории синергетики гомеостатической (самовоспроизводящейся в "чувственно-сверхчувственном" восприятии), устойчивой модели виктимогенного конфликта, служащей в приближенном виде аналогом происходящих процессов на микроуровне и предпосылкой познания закономерностей взаимодействия виктимизации и преступности на макроуровне.
"Развитие науки в последнем столетии ознаменовалось, в частности, открытием фундаментальной роли вероятностно-статистических закономерностей во многих явлениях объективной действительности. В ряде исследований раскрывается диалектическая природа статистических систем-процессов, заключающих в себе неразрывное с взаимопереходами единство необходимости и случайности, упорядоченности и неупорядоченности, общего и единичного, устойчивости и изменчивости, автономии (независимости, свободы) и зависимости, определенности и неопределенности, жесткой и вероятностной детерминации. При этом подчеркивается, что ни одна из названных полярностей не проявляется в чистом виде. По существу, в отношении вероятностно-статистических систем-процессов можно говорить лишь о степени, или мере, упорядоченности, определенности, необходимости (законообразности), детерминированности, устойчивости и т.д. Абсолютная упорядоченность и абсолютный хаос возможны лишь в абстракции", - писал В.Д. Плахов [7].
Учитывая вышеизложенное, мы попытаемся представить диаду "преступность - криминальная виктимность" (как форму проявления более общей системы "негативный социальный процесс-виктимность") в виде открытой гомеостатической системы, обменивающейся друг с другом и со средой веществом, информацией и энергией. Такая модель, основанная на синергетических идеях отечественных конфликтологов, отражает сущность многостороннего, разноуровневого взаимодействия виктимности и негативных социальных явлений (преступности) на различных уровнях бытия.
Как видим, устойчивые взаимодействия между преступностью и виктимностью могут существовать на различных уровнях социального бытия. При этом, постоянно оказывая влияние друг на друга, определяя формы своих будущих проявлений и взаимодействий, виктимность и преступность находятся в беспрерывном конфликте.
Отсюда, анализируя конфликтные тенденции на:
* социальном, вещественном (агрессия, подавление/ безопасность, самосохранение),
* психологическом, энергетическом (индивидуализм/ взаимопомощь),
* соционормативном, информативно-регулятивном (антиправо/право) уровнях,
можно обнаружить, что данная система достаточно самоорганизована.
Зависимости виктимности от преступности, определяемые сложным каузальным взаимодействием социальных систем и процессов, - лишь одно звено в сфере гомеостаза надсистем преступности и виктимности в системе социальных отклонений, связанных совокупностью объективных социальных условий.
Объективные условия, в которых существует преступность, опосредуют развитие виктимности, в свою очередь симбиотично связанной с преступностью как в пределах социального целого, так и на индивидуальном уровне.
"Общество как система структурировано, и в этом смысле у преступников как определенной категории людей (подсистемы), являющейся наряду с другими категориями составной частью целого (системы более высокого уровня), есть свое место, своя численность, свои циклы развития, которые определены системными моментами, в частности, и системами еще более высокого уровня (отдельная страна, весь мир в целом)" [8].
Нет нужды говорить, что природа взаимодействия преступности и виктимности освещена пока, скорее, на уровне научных гипотез, чем устоявшихся теорий. Тем не менее, даже с учетом определенной произвольности и субъективности описания гомеостаза системы "преступность-виктимность", наличие генетических связей между указанными процессами на вещественном, энергетическом и информационном уровнях является достаточно очевидным.
Указанное обстоятельство отчетливо проявляется при отображении данной системы применительно к принятым в конфликтологии моделям и схемам социальных конфликтов.
Философы и системотехники отмечают, что упорядоченные, устойчивые системы во многом зависят от вызванных внешними факторами отклонений составляющих компонентов.
Флуктуации (то есть определенные отклонения величин, характеризующие системы, от их среднего значения) в равновесных системах ослабляются и подавляются, а в неравновесных, наоборот, усиливаются и тем самым "расшатывают" прежний порядок и основанную на нем структуру с естественной непредсказуемостью дальнейшего развития.
Новый порядок или динамический режим с соответствующей устойчивой структурой, которые приходят на смену старой неустойчивости, характеризуются уже вполне детерминистическим поведением. Следовательно, процесс самоорганизации происходит в результате взаимодействия случайности и необходимости и всегда связан с переходом от неустойчивости к устойчивости [9].
Так, в "годы застоя", нечасто ныне вспоминаемые всуе, устойчивая работа компонентов системы "общество-преступность" зависела во многом от виктимного поведения знакомых преступникам потерпевших (ситуационно-бытовой, эмоциональный характер общеуголовной преступности, загнанной в угол в жестких условиях тоталитаризма, а позднее устойчивого социального контроля, подчеркивался большинством ученых).
Однако еще в 1984 году Г.М. Миньковский указывал: "Назрела необходимость рассматривать самовоспроизводство преступности в более широком контексте, чем это делается сейчас. Криминогенную среду уже недостаточно сводить к микрогруппам, она представляет собой совокупность элементов, которые в принципе деклассированны" [10].
Вызванные социальными переменами дезадаптивные флуктуации (маргинализация значительной части социально активного населения, аномия, распад социальных связей и структур) повлекли трансформацию наиболее активной части виктимного утилитарного поведения в рациональное преступное, и, соответственно, - изменение профилактических характеристик всей системы: от наступательных, активных, к пассивным, конформистским.
Политизация преступности и криминализация политики - вот две далеко не последние переменные в общей массе факторов, которые определяют стабильность существующих криминогенных систем в постсоветском геополитическом пространстве. Стабильность, которая к тому же зачастую зависит от социальной характеристики и правового положения потенциальных и реальных потерпевших в обществе.
В этой связи акцент в вопросе: "Почему мы допускаем криминальный беспредел?" - явно должен быть смещен с дополнения ("криминальный беспредел") на подлежащее ("мы"). Подобный подход открывает определенные перспективы в организации профилактики самых различных преступлений.
Например, для повышения эффективности социального контроля над организованной преступностью с позиций виктимологии необходимо не столько появление очередных "рыкающих" указов и постановлений, усиливающих ответственность участников и организаторов преступных группировок, сколько продуманная политика в области формирования активной гражданской позиции потенциальных потерпевших.
Стала, пожалуй, тривиальной точка зрения, согласно которой количество обращений тех же коммерсантов к "ворам в законе" и их финансирование можно было бы снизить посредством введения изменений в порядок и размеры взыскиваемой пошлины по гражданским делам и организации новой системы исполнения решений арбитражных судов. Однако реальные шаги в этой области долгие годы принимались весьма вяло.
Так или иначе, без осуществления подобной флуктуационной смены в политике социального контроля, думается, говорить об ограничении криминальной активности сегодня было бы несколько наивно.
Указанное положение как раз и вытекает из основной идеи современной виктимологии, заключающейся в том, что диада "преступность - криминальная виктимность", как правило, реализуется в гомеостатическом взаимодействии проявлений преступного и виктимного социально-отклоняющегося поведения, формирующем относительно устойчивую криминогенную систему.
Указанный процесс протекает на уровне как социального целого, так и отдельных групп и отдельных личностей. Кстати, применение концепции гомеостаза отчетливо прослеживается и в современных криминологических исследованиях причин индивидуального поведения.
Так, Ю.М. Антонян отмечает, что необходимым условием познания подлинных причин убийств "является подход к исследованию их мотивов как выражающих целостную и глубинную сущность человека, который и в преступлении решает свои актуальнейшие проблемы, при этом целостность включает в себя биологическую и духовную жизни, тело и психику, физиологию и психологию. Мотивы убийств неразрывно связаны с основами бытия данного индивида, они всегда выражают мучительные поиски себя, его самоприятие, определение места в жизни и обретение смысла ее. Он стремится в максимальной степени достичь целостности, которую можно понимать не только как единственную в своем роде тесно сплетенную комбинацию структур и функций организма и личности, но и как соответствие человека тому, каким он представляется себе сам, и как соответствие себя своему поведению" [11] (выделено нами. - В.Т.).
Очень часто жертву "связывают с преступником прочные невидимые нити, причем, как ни странно, и тогда, когда они едва знакомы. Неразрывность пары "убийца-убитый" тоже имеет свои причины, совершенно неочевидные. По большей части, жертвы ни в чем не виноваты, если вообще позволительно говорить о какой-либо вине убитого человека. Тем более любопытны и даже загадочны случаи, когда потерпевший как завороженный стремится к собственной гибели, хотя и не отдает себе в этом отчета", - писал Ю.М. Антонян в своей работе "Психология убийства" [12].
Указанные замечания известного криминолога, кропотливого и тонкого исследователя причин человеческой агрессии лишний раз подчеркивают важность исследования проблемы гомеостаза отклоняющегося поведения в его преступных и виктимных проявлениях [13].

------------------------------------
1. Например, известный специалист в области тактики обеспечения безопасности жертв социально опасных проявлений Анатолий Гостюшин в последнее время сосредоточил свое внимание на подготовке специальных учебных профилактических пособий. См., например: Гостюшин А. Как обращаться с животными: Учебник для младшего школьника // Опасность и безопасность. - 1996 - № 4. - С. 67-70; его же: Городская география безопасности // Опасность и безопасность. - 1996. - № 5. - С. 57-60; его же: Энциклопедия экстремальных ситуаций. - М.: Зеркало, 1996. - 320 с.

2. См.: Шаваев А.Г. Криминологическая безопасность негосударственных объектов экономики. - М.: Инфра-М, 1995. - 128 с.

3. В свое время подобный системный подход был применен психологом Витисом Вилюнасом при анализе человеческой мотивации, подчеркнувшим значение субъективной реальности для формирования единой движущейся системы мотивации индивидуального поведения. См.: Вилюнас В.К. Психологические механизмы мотивации человека. - М.: Изд-во МГУ, 1990. - С. 3-7, 288.

4. См.: Дружинин В.В., Конторов Д.С., Конторов М.Д. Введение в теорию конфликта. - М: Радио и связь, 1989. - С. 28.

5. Например, если на реализацию принципа, на котором основана фотография, потребовалось сто лет (1727-1839 гг.), то для атомной бомбы - всего шесть лет (1939-1945 гг.), для интегрирующих схем - три года (1958-1961 гг.). Нарастающие тенденции технологической агрессии оказывают определенное влияние на социальные конфликты, - это бесспорно. Опыт ядерных кризисов нашего столетия убеждает, что процесс их разрешения - дело не такое уж и простое.

6. Viano E. The recognition and implementation of victims' rights in the United States: developments and achievements // The Victimology handbook. - New York, 1990. - Р. 331.

7. Плахов В.Д. Социальные нормы. Философские основания общей теории. - М.: Мысль, 1985. - С. 77-78.

8. Ли Д.А. Уголовно-статистический учет: структурно-функциональные закономерности. - М., 1998. - С. 21.

9. Рузавин Г.И. Синергетика и диалектическая концепция развития // Философ. науки. - 1989. - № 5. - С. 11-21.

10. Миньковский Г.М. Взаимосвязь социологического и криминологического подходов к преступности // Соц. Исследования. - 1984. - № 4. - С. 186.

11. Антонян. Ю.М. Психология убийства. - М.: Юристъ, 1977. - С. 177-178.

12. Там же. - С. 5-6.

13. Недаром в одной из последних работ по юридической психологии к единому цельному направлению частной психологической теории отнесено изучение психологических закономерностей, характеризующих личность преступника и потерпевшего. См.: Ситковская О.Д. Психология уголовной ответственности. - М.: Норма, 1998. - С. 254.


МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ПРОБЛЕМЫ ОБЩЕЙ ТЕОРИИ ВИКТИМОЛОГИИ


Основными вопросами, подлежащими отработке в связи с необходимостью создания и теоретического обоснования подобной системной гомеостатической модели, являются:
а) определение предмета общей теории виктимологии, разработка ее категорий и принципов;
б) разработка теоретических методов и прикладных методик виктимологических исследований;
в) разработка имеющих общетеоретическое значение системных аспектов виктимологических исследований; выявление основных закономерностей виктимизации и виктимности.
При этом общая теория виктимологии изучает и анализирует проблемы характеристики предмета, методов и основных направлений виктимологических исследований [1], общие закономерности проявления виктимности в современном мире, феноменологические и этиологические характеристики виктимности, включая роль и значение социальных процессов виктимизации, анализ системных взаимосвязей между различными видами виктимности на различных уровнях социального обобщения, общие характеристики жертвы социально-негативного проявления, типологию жертв, механизм индивидуального виктимного поведения, теоретические проблемы виктимологической профилактики социально-негативных проявлений, а также создание и реализацию концепций виктимологического планирования и прогнозирования.

Анализ развития учения о жертве социально-опасного проявления показал, что общая теория виктимологии рассматривает:
* жертву (как лицо, которому индивидуально или коллективно был причинен материальный, моральный или иной вред общественно опасным деянием);
* виктимность (как потенциальную или актуальную способность лица индивидуально или коллективно становиться жертвой социально-опасного проявления) и ее формы выражения;
* виктимизацию (как процесс превращения лица или социальной общности в жертву социально-опасного проявления);
* связи между жертвой и вредоносным актом (системно-структурные взаимодействия на энергетическом, информационном и вещественном уровнях)
как свои основные, конститутивные понятия.

Вместе с тем практика свидетельствует, что имеющиеся операциональные или теоретические определения вышеуказанных понятий страдают стандартными недостатками, вызванными, как правило, динамичностью развития и молодостью виктимологии.

Так, традиционное определение криминальной виктимности как способности стать жертвой преступления или иного социально опасного проявления, неспособности избежать опасности там, где она объективно предотвратима как по логике своего построения, так и по основаниям, является категорией достаточно расплывчатой. Подобное положение может быть вполне объяснено множественностью жертв и различием механизмов детерминации виктимного поведения.

"Можно предположить, что некоторые свойства личности, делающие ее виктимной, представляют собой: одни - неосознаваемые психические процессы; другие - психические аномалии; третьи - сознательное поставление себя в опасное состояние (неосмотрительность, распущенность, провокационность поступков и др.). Думается, что названные явления носят вторичный характер, а первичные требуют своего исследования", - справедливо отмечал В.В. Голина [2].

Подробное исследование содержания понятия виктимности, жертвы, виктимизации и иных элементов понятийного аппарата общей теории виктимологии будет проанализировано нами далее в процессе рассмотрения теоретических проблем криминальной виктимологии как учения о жертве преступления. Это логически оправдано как задачами нашего исследования, так и структурой самой работы, предполагающей уделение особого внимания проблемам криминальной виктимологии.

Как общесистемный процесс, общетеоретическое виктимологическое исследование включает в себя отработку следующих принципиальных проблем:
* понимание взаимоотношений "вредоносное явление" - "жертва", "правонарушитель - жертва" как нормального, гомеостатического конфликта между различными способами сосуществования, гармоничными и дисгармоничными взаимоотношениями социальных систем, явлений, субъектов и процессов в рамках объективных закономерностей мироустройства [3];
* осуществление системно-структурного, синергетического анализа таких конфликтов, приводящего к характеристике виктимности как признака, имманентно присущего процессу социализации определенной части населения;
* осознание места и роли глубинных социальных процессов на коллективную и индивидуальную виктимизацию (корпоративные нарушения прав потребителей; злоупотребления властью со стороны государства: геноцид, апартеид, незаконные перемещения социальных групп под давлением государства или иных социальных структур, различные формы патриархализма и колониализма, использование достижений психиатрии для подавления инакомыслия, поддержка и распространение репрессивных методов управления государством и репрессивной, дискриминационной системы уголовной юстиции; расизм; сексизм; манипуляции общественным мнением с целью оправдания агрессивной внутренней и внешней политики и пр. [4];
* теоретический анализ значения ценностно-нормативной структуры общества и отдельных социальных групп в процессах коллективной, групповой, межгрупповой и индивидуальной виктимизации (агрессивные субкультуры, сексуальная эксплуатация, конфликты социальных норм, тотальная зависимость социальной активности от совокупности позиций, заданных обществом, и др.);
* исследование места и роли виктимологии в процессе гуманизации системы социального контроля, формирования политики помощи жертвам, сориентированной на реальные потребности существующих, а не гипотетических жертв;
* осознание значения международно-правовых институтов и механизмов для ограничения и предупреждения виктимизации, организации рациональной виктимологической политики на национальном и международном уровнях [5].
При этом изучению подлежат также общественное сознание в сфере отношений по обеспечению социальной и индивидуальной безопасности, обобщенные характеристики виктимного поведения различных социальных групп в различных экономических и культурных условиях, причины и последствия виктимного поведения как социального процесса и т.д.

Исследование виктимности как индивидуальной девиации в рамках общей теории виктимологии предполагает познание общих закономерностей и условий формирования, структуры и механизма виктимной активности, взаимоотношений негативных социальных явлений и жертв, анализ функций виктимности, организацию системы индивидуальной виктимологической профилактики и пр.

Нельзя не отметить значительную активность современных виктимологов в изучении влияния различных по степени интенсивности социальных и природных процессов на коллективную и индивидуальную виктимизацию.

Нет нужды говорить о значимости создания системы глобальной общемировой безопасности для ограничения различных аспектов виктимизации.

Мир вздохнул с облегчением, когда политика холодной войны и конфронтации сменилась политикой кооперации и сотрудничества [6]. Вместе с тем движение мировых систем к ядерному разоружению является отнюдь не настолько простым, как хотелось бы. По подсчетам Министерства энергетики США, в течение ближайших 10 лет американское правительство будет вынуждено затратить более 230 миллиардов долларов на ликвидацию части из созданных США 70000 ядерных боеголовок [7].

Сама жизнь ставит вопросы: откуда брать деньги на подобные действия России и остальным ядерным наследникам бывшего СССР, кроме как из западных кредитов и за счет сокращения социальных программ и связанной с этим виктимизации населения; куда девать высококвалифицированный персонал ядерных заводов и лабораторий стран СНГ? Ответы не известны никому.

Немудрено, что попытки завладеть наработанным в СССР оружейным плутонием и опасения ядерного шантажа со стороны стран, обладающих мощными средствами доставки [8], не прекращаются до сих пор.

Так, в 1994 году объединенные спецгруппы Министерства энергетики и Минобороны США совместно с казахским правительством осуществили секретную операцию "Проект Сапфир" по транспортировке в Америку около 600 килограммов высокообогащенного урана, оставленного практически без присмотра на подлежащей консервации перерабатывающей фабрике в Северном Казахстане.

В соответствии с заявлениями представителей американского правительства вынужденность этой операции диктовалась чрезмерным интересом иранских спецслужб к данному объекту [9].

Организации, специализирующиеся на защите прав человека (например, Международная Амнистия), обращают особое внимание на роль злоупотреблений властью со стороны государства на коллективную и индивидуальную виктимизацию.

События в Белоруссии, Балканских странах, в Китае, в некоторых странах ближнего зарубежья свидетельствуют о том, как и каким образом силы правопорядка и народная армия могут быть использованы против своего народа в корпоративных интересах правящей верхушки. По данным правозащитных организаций, примерно в 98 странах в административной практике до сих пор применяются пытки; в странах, придерживающихся фундаменталистских религий, пытки и жестокие наказания (избиение камнями, членовредительство и пр.) являются обыденным, нормативным явлением [10].

Незаконное использование детского труда, работорговля, вовлечение в занятие проституцией все еще широко распространены в странах третьего мира. Примерно миллион детей заставляют ежегодно заниматься проституцией в Азии.

Незаконное экспериментирование над людьми, терроризм, захват заложников, геноцид, апартеид, работорговля, пытки, насилие во всех его формах и проявлениях - вот далеко не полный перечень незаконных деяний, которые правительства, административные и военные органы, международные корпорации, медики, родители применяли и применяют в отношении других людей - бедных, женщин, детей, членов этнических, культурных и религиозных меньшинств, диссидентов, бездомных, безработных, стариков [11].

Известно, что сексизм как своеобразное отношение к женщине как к объекту сексуальных нападений и насилия имеет широкое распространение в современных средствах массовой информации, рекламных кампаниях, в общественном сознании. Указанное обстоятельство существенным образом влияет на виктимизацию женщин во всем мире. Согласно данным "Отчета ООН о развитии человечества", над женщинами от зачатия до могилы совершаются различного рода насилия. Так, в некоторых странах многие матери делают аборт в случае установления, что будущий ребенок - девочка. В Барбадосе, Канаде, Нидерландах, Новой Зеландии, Норвегии и Соединенных Штатах Америки каждая третья женщина была жертвой сексуального насилия в детстве или будучи подростком.

Исследования свидетельствуют, что основная причина нанесения телесных повреждений женщинам в репродуктивном возрасте в США - нападение спутника (партнера). Женщина в США избивается каждые 18 минут. В 1987 году 62 % женщин, убитых в Канаде, были убиты своими мужьями. В Перу 70 % всех регистрируемых преступлений - избиения мужьями своих жен. В большинстве развитых стран от 25 до 50 % женщин подвергались физическому нападению со стороны партнера. В Канаде, Новой Зеландии, в США и Объединенном Королевстве каждая шестая женщина была изнасилована [12].

Жестокость мужчин в супружестве является главной причиной самоубийств среди женщин в Африке, Южной Америке и США. В Индии практически каждый день наблюдаются случаи самосожжения невест, чьи семьи не смогли оплатить приданое. В Бомбее каждая пятая смерть женщины в возрасте от пятнадцати до сорока четырех лет квалифицируется как "случайное возгорание" [13].

Немудрено, что диктуемый потребностями практики, подталкиваемый феминистскими движениями и движениями в защиту гражданских прав комплексный анализ проблем виктимизации женщин привел к развитию отдельного научного направления - семейной криминологии [14].

"Знаете ли вы, что получают некоторые женщины на свои дни рождения? Подбитый глаз, пинок по ребрам или несколько выбитых зубов. Это столь пугающе не потому, что это случается на их дни рождения. Это может быть каждый месяц, каждую неделю или даже каждый день. Это столь ужасно потому, что изредка он причиняет боль детям. Или может быть она беременна и он ударит ее в живот в то же место, где несколько минут назад она чувствовала движение ребенка. Это столь ужасно, поскольку женщина не знает, что же ей делать. Она столь беспомощна. Он же контролирует все. Она надеется, что он придет в себя и остановится. Он не останавливается никогда. Она надеется, что он не причинит вреда ее детям. Он угрожает сделать это. Она надеется, что он не захочет убить ее. Он обещает, что это сделает" [15].

Приведенное описание страха и беспомощности, с которыми сталкиваются избиваемые женщины, представлено в учебном пособии для кризисных консультантов, подготовленном Программой предупреждения семейного насилия в графстве Браун, штат Висконсин, США. Оно включено в учебник с целью вовлечь и психологически подготовить добровольцев и инструкторов к полным боли и страданий жизнеописаниям женщин, с которыми им придется сталкиваться на практике.

Создание и применение специальных виктимологически значимых программ по защите избиваемых женщин (убежища и приюты для избиваемых женщин, центры помощи изнасилованным), а также законодательства, направленного на профилактику насилия в семье [16], является повседневной практикой во многих развитых странах мира.

Определенное внимание в исследовании общетеоретических проблем виктимизации уделяется влиянию корпоративных преступлений фармакологической индустрии на виктимизацию. Выпуск на рынок лекарств с неизученными либо заранее известными побочными эффектами влечет за собой болезни, телесные повреждения и смерти многих пациентов в развивающихся странах, где правительства не в состоянии обеспечить надежный контроль за качеством поступающих на рынок фармакопрепаратов [17]. Фармакологическое насилие начинается до рождения с применением роженицами таких лекарств, как талидомид и бендектин, продолжается в раннем детстве с использованием хлоромицетина и ломотила и в более зрелые годы - с употреблением таких психоактивных лекарств, как, например, риталин, ведущих в совокупности к поведенческим нарушениям, инвалидности, дисфункциям головного мозга и пр. Естественно, что только эффективная система ограничения фармакологической виктимизации в состоянии обеспечить безопасность граждан [18].

Нет нужды останавливаться подробно на анализе методологических и методических средств виктимологических исследований. Существующая общность основных методических и операциональных способов научного поиска как в рамках специальной социологической теории, так и в любом конкретно-социологическом исследовании вполне естественна и получила достаточное освещение в современной литературе.

Прекрасно известны и основные источники и средства сбора виктимологической информации:
* материалы уголовной статистики;
* материалы социологических опросов граждан, социальных групп, социальных институтов и служб, работников системы уголовной юстиции;
* >материалы формально-правового анализа;
* опросы жертв преступлений и самоотчеты;
* анализ средств массовой информации;
* опросы свидетелей;
* анализ медицинской документации.
Основываясь на диалектическом принципе познания, современная виктимология в процессе сбора и обработки информации использует достаточно стандартные для конкретно-социологических и психологических исследований методы системы сбора данных (сплошное обследование, выборочное обследование, монографическое обследование), методы регистрации единичных событий (наблюдение, изучение документов и материалов, анкетирование и иные виды опроса, психоанализ, тестирование), методы обработки и анализа данных (описание и классификация, типологизация, экспериментальный анализ, статистический анализ, генетический анализ, социальное моделирование) [19].

Экспертный анализ виктимологической информации, полученной из 52 стран в 90-е годы, свидетельствует, что материалы уголовной статистики отражают только 30-40 % общеуголовных и около 10 % совершаемых сексуальных преступлений в стране. Причем, чем менее развитым является государство, тем выше латентность преступности в нем[20].

В этой связи виктимологические опросы являются одним из наиболее совершенных инструментов получения репрезентативных и валидных сведений о жертвах преступлений и преступности в целом. Естественно, их проведение предполагает создание дорогостоящей национальной сети изучения общественного мнения. Данные опросов, как правило, не отражают в полной мере сведений о преступлениях против детей, престарелых, злоупотреблений властью, случаев политического и массового социального насилия [21]. Тем не менее именно виктимологический опрос, - пожалуй, единственный инструмент, позволяющий достаточно полно охарактеризовать "виктимологическую и криминальную физиономию" общества. Недаром в мировой криминологической практике основательно закрепилась тенденция сущностного анализа преступности и ее цены через показатели и характеристики виктимизации [22].

Особый интерес представляет использование виктимологией экспериментальных методов и методик в групповой терапии и имитационном моделировании. Так, по мнению большинства преподавателей, готовящих специалистов в области виктимологической профилактики, наилучшее понимание будущим диспетчером проблемы жертвы и оптимальное предупреждение вторичной виктимизации могут быть достигнуты только тогда, когда сам диспетчер побывает "в шкуре жертвы".

В силу этого на Западе с легкой руки Джоанны Шерпланд (одного из наиболее видных английских виктимологов, впервые заставившей своих студенток пройти все унизительные тесты и обследования, которым подвергаются жертвы изнасилований, обращающиеся в полицию) обучение основам виктимологической профилактики начинается с "пропуска" студентов через горнило системы доступа жертв к уголовному правосудию.

Думается, что подобного рода практикумы и деловые игры стоило бы ввести и для отечественных студентов-юристов. Цель их - обучение будущих юристов противостоянию культивируемым в некоторых субкультурах работниками системы уголовной юстиции "обычаям" видеть в заявителе не живого, пострадавшего человека, а обезличенное "терпило", с которым можно вести себя как заблагорассудится.

Опросы оперативных работников свидетельствуют, что подобное отношение профессионалов к населению и до сих пор сохраняется в некоторых регионах. Недаром, согласно результатам исследования российского социологического центра "Статус", на вопрос: "Кого вы больше боитесь - преступников или милиции?" 37 процентов москвичей ответили, что одинаково боятся и тех и других. 43 процента москвичей, соответственно, ни при каких обстоятельствах не откроют дверь работнику милиции [23].

Проведенные сотрудниками института прокуратуры РФ в середине 90-х годов виктимологические исследования свидетельствуют, что из общего числа опрошенных в четырех крупных городах России "обращались в правоохранительные органы с заявлениями о совершенных в отношении них преступлений 247 человек, из них только 25 человек ответили, что преступник был осужден, и 30 - что преступник был установлен и освобожден от уголовной ответственности по просьбе самого потерпевшего. Другие три четверти заявителей ответили, что заявлению вообще не был дан ход, либо их не уведомили о принимавшихся мерах, либо преступник не был найден, либо он не был привлечен к уголовной ответственности и т.п. Причем нереагирование на заявление обжаловали лишь 16 %, а сами, вместо такого обжалования, приняли меры в отношении преступника и возмещения вреда - более 20 %" [24].

Показательно, что по тем же данным, ввиду боязни мести и неверия потерпевших в справедливость государства, от 50 до 80 % совершенных преступлений остаются незарегистрированными [25].

Использование социально-психологических и психологических методик исследования жертв социально-опасных проявлений предполагает также оперирование достаточно стандартным инструментарием и способами изучения взаимодействия социальной среды и личности жертвы, методиками психологии общения, разработанными и освоенными комплексом наук о человеке: социометрическим опросом, изучением документов, психоанализом личности.

Здесь, пожалуй, следует отметить, что специфика виктимологического исследования заключена в особой ранимости и беззащитности предмета исследования: жертв социально-опасных проявлений и в силу этого, не отличаясь от применяемых методов по форме, предполагает упор на особую этическую, профессиональную подготовку операторов и интервьюеров.

Любое напоминание жертве о случившемся с ней травмирует ее, причиняет боль и страдания. Вот почему системная разработка методологического и методического инструментария виктимологических исследований предполагает особое внимание к проблеме формирования основ профессиональной этики виктимологов и лиц, сталкивающихся с жертвами социально-опасных проявлений.


------------------------------------
1. См.: Криминология: Учебник (для учебных заведений МВД Украины) / Под ред. В.Г. Лихолоба, В.П. Филонова. - К.; Донецк, 1997. - С. 134-135.

2. Голина В.В. Специально-криминологическое предупреждение преступлений (теория и практика) - Дис. ... д-ра юрид. наук. - Х., 1994. - С. 87.

3. См.: Лапин Н.И. Социальные ценности и реформы в кризисной России // Социологические исследования. - 1993. - N 9. - С. 22; Здравомыслов А.Г. Фундаментальные проблемы социологии конфликта и динамика массового сознания // Социологические исследования. - 1993. - N 8. - С. 12-13.

4. См.: Viano E. The recognition and implementation of victims' rights in the United States: developments and achievements // The Victimology handbook. - New York, 1990. - P. 330.

5. См.: Туляков В.А. Проблемы развития отечественной виктимологии // Юридический вестник (Одесса). - 1994. - N 1.

6. К сожалению, разразившаяся в 1999 году война в Югославии ставит под сомнение справедливость этого тезиса.

7. См.: Costing a bomb // The Economist. - 1997. - January, 4th-10th. - Р. 46.

8. Согласно экспертным оценкам, Иран, Ирак, Ливия, Сирия и Северная Корея достаточно активно помогают друг другу в разработке ракетных программ. В случае, если финансируемая Ираном и весьма интересующая Ливию разработка корейской двухступенчатой ракеты "Нодонг-2" увенчается успехом, ракета, запущенная из Ливии, сможет достичь практически любой страны Европы. См.: Circles of fear // The Economist. - 1997. - January, 4th-10th. - Р. 49.

9. См.: Costing a bomb // The Economist. - 1997. - January, 4th-10th. - Р. 47.

10. Недаром среди ориентировочных тем Х-- -еждународного Конгресса по криминологии, который состоялся в августе 1998 года, специально была выделена проблема криминологического исследования смертной казни и телесных наказаний. См.: The 12th International Congress on Criminology. Call for papers. - Seoul, 1996. - Р. 11.

11. Viano E. The protection of victims: socio-political considerations and a plan for action // Quad. Psich.Forense. - 1994. - Vol. III, № 1. - Р. 37.

12. См., например: Громадська програма спiвробiтництва по запобiганню насильству в сiм'ї. - Одеса, 1999. - 126 с.

13. Domestic violence // Marie Claire. - October, 1995. - № 86. - Р. 132.

14. См., например: Корецкий Д.А. Предупреждение тяжких преступлений против личности, совершаемых на почве бытовых конфликтов: Автореф. дис. : канд. юрид. наук. - Х., 1980. - 24 с.; Крупка Ю. Кримiнологiчна характеристика побутових злочинiв // Радянське право. - 1983. - № 3. - С. 65-68; Лопушанский Ф.А. Предупреждение преступлений в сфере семейно-бытовых отношений. - М., 1989. - С. 5-7, 91-97; Лопушанский Ф.А., Подзняк В.П., Еременко В.В. Следственная профилактика умышленных убийств // Криминалистика и судебная экспертиза. - К., 1977. - Вып. 15. - С. 27-33; Ривман Д.В. Виктимологические факторы и профилактика преступлений. - Л., 1975. - С. 19-24; Соотак Я.Я. Некоторые вопросы взаимосвязи между разводами и преступлениями против супруга // Актуальные задачи советского права по укреплению семьи и предупреждению правонарушений несовершеннолетних в советских республиках Прибалтики: Тезисы науч.-практ. конф., 19-20 апреля 1979 года. - Рига, 1979. - Т. I. - С. 115; Старков О.В. Роль криминогенной ситуации в бытовых насильственных преступлениях: Автореф. дис. : канд. юрид. наук. - М., 1981. - С. 27; Трофимов С.В. Криминологическая характеристика лиц, совершивших преступления против личности на почве семейно-бытовых отношений // Проблемы изучения личности правонарушителя. - М.: Изд-во МГУ, 1984. - 121 с.; Шестаков Д.А. Социальное зло - алкоголизм: семья и право. - Л., 1985. - С. 17-18; его же: Предотвратить семейную драму. - Л.: Знание, 1981. - С. 37-42; его же: Семейная криминология: семья - конфликт - преступление. - С.Пб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 1996. - С. 7-12, 39-48; его же: Конфликтная семейная ситуация как криминогенный фактор: Автореф. дис. : канд. юрид. наук. - М., 1977. - 24 с.

15. Haag R. The birthday letter // Prelipp S.A. Family violence center training manual - Green Bay, Wi., N.D. - Domestic violence Intervention Program.

16. См.: Viano E. Violence, victimization and social change: a socio-cultural and public policy analysis // Victimology: an international journal. - 1983. - № 8 (3-4). - Р. 54-79.

17. См., например: Braithwaite J. Corporate crime in the Pharmaceutical industry. - London: Routlege & Keagan Paul.,1984.

18. Henry F., Chomicki S. Violence against children: The pharmaceutical industry // The Victimology handbook. - New York, 1990. - Р. 61-76.

19. См.: Ядов В.А. Социологическое исследование: Методология. Программа. Методы. - М., 1972. - С. 42-43; Гречихин В.Г. Лекции по методике и технике социологических исследований. - М.: Прогресс, - 1988. - С. 58-93.

20. Cм., например: Латентная преступность: познание, политика, стратегия: Сб. материалов междунар.семинара. - М.,1993. - 337 с.

21. См.: International Manual On The Use And Application Of The Declaration Of Basic Principles Of Justice For Victims Of Crime And Abuse Of Power // A Draft manual designed by the 2nd UN Experts Meeting On Victims Of Crime And Abuse Of Power In The International Setting. - Washington D.C., 1996. - Р. 14.

22. См.: Profiles of criminal justice systems in Europe and North America 1990-1994. - Helsinki, HEUNI, 1999. - 493 p.

23. См.: Скосырев В. Кто же в России будет защищать граждан, а не государствоi // Известия . - 1997. - 5 апр. (№ 64). - С. 1, 3.

24. Организованная преступность-4. - М.: Криминологическая ассоциация, 1998. - С. 38.

25. Там же. - С.37.


ЗАРОЖДЕНИЕ И РАЗВИТИЕ ВИКТИМОЛОГИИ В СССР И НА УКРАИНЕ


Рассматривая проблемы становления и развития отечественной виктимологии, отметим, что на протяжении долгих лет проблема потерпевшего от преступления в советской юридической науке изучалась (да и сейчас, как правило, продолжает изучаться) в рамках процессуальных дисциплин или в связи с ними.

Определению основных прав и обязанностей потерпевшего от преступления, характеристике поведения потерпевшего в процессе предварительного расследования, судебного следствия, проблемам поведения потерпевшего от преступления в процессе подачи и рассмотрения гражданского иска в уголовном судопроизводстве посвящены работы таких выдающихся ученых, как С.А. Александров, С.А. Альперт, В.П. Божьев, В.В. Вандышев, В.А. Дубривный, Л.В. Ильина, А.А. Касымов, Л.Д. Кокорев, В.А. Лазарева, И.И. Потеружа, В.Н. Савинов, В.М. Савицкий, З.А. Шличите, В.Е. Юрченко, П.Е. Яни.

Проблемы характеристики и значения поведения потерпевшего в уголовно-правовых исследованиях рассматривались В.Е. Батюковой, П.А. Воробьем, П.С. Дагелем, И.И. Карпецом, В.Е. Квашисом, М.И. Коржанским, Н.Ф. Кузнецовой, В.В. Мальцевым, А.А. Ранецкой, М.Х. Рустамбаевым, Р.А. Сабитовым, А.В. Уссом, А.С. Якобовым и другими специалистами в области теории уголовного права.

Вместе с тем создание основ учения о месте и роли потерпевшего в механизме преступного поведения в собственно виктимологическом понимании связывается историками отечественной виктимологии с именем выдающихся советских криминалистов Г.М. Мудьюгина [1] и В.П. Колмакова [2].

Так, В.П. Колмаков при описании процесса расследования убийств обращал внимание на важность анализа общественно-политической и морально-бытовой характеристики личности потерпевшего [3].

Соответственно, в своей работе "Расследование убийств по делам, возбужденным в связи с исчезновением потерпевшего" [4] Г.Н.Мудьюгин, возможно, впервые в СССР обратил внимание на значительную роль потерпевшего в механизме преступного поведения, на необходимость исследования допреступной активности потерпевшего в процессе расследования уголовных дел и выдвижения следственных версий. По его мнению и согласно данным проведенных им эмпирических исследований, способ совершения преступления в подобных ситуациях во многом зависел от характера и особенностей личности потерпевшего от преступления.

Важное значение в понимании феномена потерпевшего от преступления для отечественной виктимологии сыграли работы других авторов, которые рассматривали проблему потерпевших от преступлений, совершенных на почве кровной мести, потерпевших от дорожно-транспортных происшествий, потерпевших от убийств [5].

Однако на самом деле первые виктимологические исследования в СССР начал проводить Л.В. Франк [6], который, по сути дела, и является общепризнанным "отцом" отечественной виктимологии.

В своих двух монографиях и значительном количестве статей Л.В. Франк, опираясь на разработки мировой виктимологической теории, с которой в СССР были практически незнакомы, сумел доказать и обосновать мнение о том, что виктимология является относительно самостоятельным (поначалу рассматриваемым в рамках криминологии) научным направлением, имеющим теоретическую и прикладную ценность [7].

К основным, конститутивным понятиям виктимологии Л.В. Франк относил:
* понятие виктимизации как процесса превращения лица в жертву преступления и как результата функционального воздействия преступности в целом, могущего проявляться на различных уровнях воздействия на потерпевших, членов их семей, социальных групп и общностей;
* понятие виктимности как склонности личности становиться жертвой преступления в результате ее образа действий и социально-демографических характеристик;
* понятие связи "преступник-потерпевший" как системы отношений между указанными субъектами в рамках криминогенной ситуации, оказывающей значительное влияние на развитие и генезис механизма преступного поведения [8].
Соответственно, основными функциями виктимологии по Л.В. Франку были:
* получение новой информации о причинах преступности;
* получение информации о механизме преступного поведения в целях ее использования в процессе предупреждения преступлений;
* получение информации о механизме взаимосвязей между преступником и потерпевшим от преступления;
* оценка истинного состояния преступности посредством анализа виктимизации;
* использование виктимологической информации в процессе назначения наказания;
* использование виктимологической информации для совершенствования процесса возмещения вреда потерпевшим от преступления.
Как видим, практически работы Л.В. Франка следовали в русле развития мировой теории виктимологии. Естественно, теоретическое наследие Л.В. Франка отнюдь не исчерпывается перечисленными вехами. Он проделал огромную работу по определению основных методов виктимологических исследований, описанию основных типов потерпевших от преступлений, по использованию виктимологических данных в судебно-прокурорской практике, практике криминологических и криминалистических исследований [9].

Значительное количество работ Л.В. Франка, равно как и иных советских виктимологов, было посвящено проблеме определения роли антиобщественного поведения потерпевшего в продуцировании криминогенной ситуации.

Изучению особенностей влияния поведения потерпевшего на криминогенную ситуацию и механизма различных по уголовно-правовым критериям, этиологическим и мотивационным характеристикам преступлений также были посвящены работы Ю.М. Антоняна, Б.А. Блиндера, В.В. Вандышева, Л.Д. Гаухмана, П.С. Дагеля, В.П. Коновалова, Н.Ф. Кузнецовой, В.С. Минской, Р.И. Михеева, В.И. Полубинского, Д.В. Ривмана, В.Я. Рыбальской, С.В. Соболевой, А.Д. Тартаковского и других исследователей [10].

Следует отметить значение теоретических разработок и непосредственную роль Л.В. Франка в проведении исследований виктимизации населения на массовом уровне. Так, в 1972 году группа ученых под его руководством провела изучение виктимизации населения в Таджикской ССР. Сплошному исследованию были подвергнуты потерпевшие от убийств, телесных повреждений, побоев, изнасилований, заражения венерической болезнью, злостного уклонения от уплаты алиментов, краж и грабежей личного имущества, разбоев, нарушения правил управления автомобильным транспортом, хулиганства и других составов. Группы потерпевших классифицировались по полу, возрасту, социальной принадлежности, роду занятий, степени и тесноте связей с преступником, роли потерпевших в детерминации преступного поведения.

Было выяснено, что мужчины в возрасте от 20 до 49 лет составляют основную группу потерпевших от преступлений, что риск их повышенной виктимогенности связан в основном с антиобщественным поведением, алкоголизацией, частыми контактами с потенциальными преступниками. Значительный интерес представили полученные Л.В. Франком и его соратниками данные о "рецидивных" жертвах (8,5 % от общего числа изученных потерпевших), позволяющие глубже понять характер и механизм виктимогенных факторов, воздействующих на человека.

Результатом исследования стала разработка начал виктимологического направления в профилактике преступлений, в особенности в области учета потерпевших и контроля за потенциальными субъектами виктимологической профилактики [11].

Огромное значение для разработки теории виктимологической профилактики преступлений, а также для развития современной виктимологии сыграли и труды Д.В. Ривмана.

Исходя из того, что "лицо может обладать определенным сочетанием социальных и психологических качеств, которые в известной мере могут предопределять негативное (в иных случаях позитивное) и в то же время опасное для него поведение, т.е. приблизить его к роли потерпевшего, поставить в положение элемента ситуации, толчковым или иным образом содействующего совершению преступления" [12], Д.В. Ривман определил следующие основные направления виктимологической профилактики преступности:
* максимальное использование оборонных возможностей потенциальных потерпевших;
* обучение граждан приемам разрешения небезопасных ситуаций;
* правовая пропаганда, правовое обучение;
* использование технических средств защиты;
* переориентация оперативно-розыскной деятельности с преступника на потерпевшего как с целью организации пресечения и предотвращения преступлений, так и с целью получения более глубокой информации о преступниках.
По мнению Д.В. Ривмана, виктимологическая профилактика преступлений складывается из трех основных направлений:

1. общая виктимологическая профилактика, направленная на выявление и коррекцию поведения виктимогенных социальных групп;
2. индивидуальная виктимологическая профилактика, направленная на выявление потенциальных потерпевших, их обучение и защиту и на защиту и коррекцию поведения реальных потерпевших от преступлений;
3. профилактика конкретных преступлений с использованием виктимологической информации, а также тактических возможностей пресечения преступлений определенного типа в зависимости от свойственных им виктимологических особенностей [13].
Вместе с тем "забытость" проблемы потерпевшего в системе советской уголовной юстиции практически ограничивала внедрение и использование профилактических схем только рамками криминологической проблематики: как теоретическое обоснование, так и специальная разработка программ, направленных на обеспечение соответствующей помощи, реституции и компенсации жертвам преступлений, практически не велись.

Помощь жертвам преступлений осуществлялась деперсонифицированно, без учета специфических потребностей жертв в рамках общей системы социального обеспечения населения [14].

Важной теоретической проблемой, достаточно долгое время изучавшейся в советской криминологии, была проблема т.н. "вины потерпевшего".

Л.В. Франк, останавливаясь на характеристике данного понятия, отмечал, что оно является собственно виктимологической категорией, не относящейся к уголовно-правовой проблематике. С точки зрения уголовного права "вина потерпевшего" относится к числу обстоятельств, способствующих совершению преступления, но не к его субъективной стороне [15].

Исследование "вины" потерпевшего позволяет, по мнению ряда авторов, более четко выделить проблему причин индивидуального преступного поведения, значение предделиктных конфликтов для генезиса преступного поведения, определить степень участия потерпевшего в преступлении, содействовать более четкому назначению наказания правонарушителю, дифференцировать процесс реституции и компенсации, наконец, определить дополнительные процессуальные характеристики и правоограничения для потерпевших, "виновных" в совершении преступления [16].

Впоследствии несущий излишнюю эмоциональную окраску, приводящую к смешению функциональных характеристик уголовно-правовых и социологических понятий, термин "вина потерпевшего" был заменен термином "отрицательное поведение потерпевшего, способствующее преступлению".

Так, В.С. Минская и Г.И. Чечель под отрицательным поведением потерпевшего, способствующим преступлению, понимали "поступки и поведение, причинно связанные с преступлением, объективно причиняющие вред обществу при наличии в них элементов, способствующих зарождению у другого лица умысла на совершение преступления, либо его осуществление" [17].

Естественно, что природа и закономерности отношений "жертва-преступник" не могут не изучаться вне анализа поля провоцирующего поведения потерпевшего. Вместе с тем чрезмерное внимание, которое уделялось исследованию данного компонента теории виктимологии на ранних стадиях ее развития, можно, пожалуй, объяснить только приверженностью советских ученых к формально-логическому, теоретическому анализу явления виктимности в ущерб собственно прикладным разработкам.

Таким образом, 70-80-е годы в отечественной виктимологии характеризовались созданием общей теоретической базы, методологии и методики виктимологических исследований, с концентрацией внимания на проблеме роли жертвы в механизме преступного поведения и ее значения для уголовного, уголовно-процессуального права и криминологии; использованием результатов виктимологических исследований в деятельности по профилактике преступлений.

Естественно, что существовавшие идеологические установки не способствовали достаточно объективному анализу истинного положения дел: виктимология рассматривалась как отрасль криминологических исследований, способная под определенным углом зрения дать своеобразную окраску процессу детерминации преступного поведения.

Криминальная виктимология представляет собой учение о жертве преступления, становлении жертвой и социальной реакции на жертву преступления, направленное на проведение научного анализа, описание и интерпретацию моделей поведения жертвы, установление причинных и ассоциативных связей, а также вероятностных взаимосвязей с целью ограничения криминальной активности и нейтрализации причин, ее порождающих [18].

Вместе с тем, проблема понятия жертвы, ее соотношения с понятием потерпевшего от преступления, виктимизации, виктимности, виновного поведения жертвы, места и роли жертвы в механизме преступного поведения анализировалась в СССР в зависимости от социокультурных установок авторов, от принадлежности к той или иной "школе" криминологии, наконец, от политического отношения авторов к самому предмету криминологии и места и роли виктимологии в сфере научных интересов автора [19].

Практически каждый ученый, исходя из своей мировоззренческой установки или из установки, заданной системой властеотношений в стране[20], по-своему трактовал те или иные термины, не испытывая ни малейшей нужды в создании единой, унифицированной терминологии.

"Что говорить о терминах науки, когда даже о самом определении науки трудно договориться", - писал В.И. Паниотто, характеризуя в свое время состояние понятийного аппарата социологии [21].

Сказанное в полной мере относится и к проблемам криминальной виктимологии. Проделанный авторами "Курса советской криминологии" анализ понятийного аппарата теории виктимологии, разрабатывавшегося советскими специалистами, также свидетельствует о множественности и неоднозначности восприятия используемых различными советскими школами и учеными сциентистских понятий [22].

Немудрено поэтому, что массовые исследования виктимизации в СССР в то время практически не проводились: кому необходимо было знать, что декларируемое власть предержащими положение дел в сфере профилактики преступности достаточно сильно отличается от истинного. Между тем анализ виктимизации населения в состоянии более качественно оценить истинное положение дел с интенсивностью преступности в стране, чем основанные на традиционных методах измерения статистические исследования [23].

Так, практикуемые много лет обзоры виктимизации в США свидетельствуют о высокой прикладной ценности таких исследований для понимания преступности, закономерностей ее распределения и отношения населения к проблеме преступности в стране. Например, в 1975 году, по данным Министерства юстиции США, уровень виктимизации в стране был представлен следующими показателями: на 60000 семей и 15000 организаций, подвергнутых анкетному опросу, установлено 37000000 случаев виктимизации. Из этих 37000000 случаев 55 % приходятся на индивидов , 41 % - на семьи и 4 % - на организации. Около 40 % всех случаев виктимизации составляют кражи, 15 % - насильственные преступления против личности [24].

В результате от 35 до 56 % взрослых американцев ограничивали или изменяли формы своей социальной активности посредством применения личностных ограничений, защиты домовладений, создания коллективных форм защиты от преступности (общинная профилактика) [25].

С годами ситуация только усложнялась (что происходило практически во всех странах мира), поэтому приоритет цели кооперации населения с государственной политикой в области социального контроля над преступностью также включал развитие и совершенствование виктимологических исследований [26].

Указанное обстоятельство лишний раз подчеркивает уникальность ситуации, складывающейся в Украине, когда из 93 % городского населения, проживающего в самостоятельных квартирах (один из высших показателей в Европе), 2 % используют жалюзи и решетки и 3,4 % - охранную сигнализацию (один из низших показателей в Европе!) [27].

К середине 80-х - началу 90-х годов оценка роли и значения виктимологических исследований начинает понемногу меняться.

Так, развитие кризисной ситуации в странах постсоветского блока, перемены в образе жизни целого поколения, обостренные быстротечностью, разнообразием и неопределенностью социальной ситуации, не могли не сказаться на изменении социального отношения к виктимологическим проблемам.

К концу ХХ столетия во всем мире, а в особенности в странах СНГ, стали проявляться тенденции, отмеченные еще в 1955 году великим футурологом Алвином Тоффлером в книге "Столкновение с будущим": в различных регионах наблюдаются предпосылки развития кризиса адаптационных возможностей человечества [28].

Люди не в состоянии противостоять постоянным нарушениям душевного равновесия, происходящим в результате ломки стереотипов и крушения идеалов, вызванных множеством причин (от влияния НТР на проблему коммуникаций, снятия барьеров и этнокультурных запретов до изменения официальной государственной идеологии и аномии как естественного фрустрационного следствия).

Ощущение приближения вселенского хаоса и конца света стало, пожалуй, достаточно часто встречаться в реальной жизни человечества и более всего - в странах СНГ, где кумуляция скрытой агрессии происходила годами. Так, свыше 80 % жителей крупных индустриальных городов Украины ощущают недостаток защиты от преступности, да и вообще лишь 3-6 % жителей удовлетворены состоянием своей безопасности [29]. Согласно данным Российского института социологии парламентаризма, 71 % российских граждан убеждены, что государство не защищает их; 59 % боятся за свою жизнь, безопасность родных и близких; 56 % взрослого населения боятся выйти на улицу с наступлением темноты; 21 % граждан не чувствует себя в безопасности в собственной квартире; 49 % граждан хотят приобрести огнестрельное оружие [30].

В этой связи забота о безопасности населения и его защите от любых видов угроз приобрела общенаучное значение.

Понятно, что, основываясь исключительно на данных криминологических исследований, криминальная виктимология, как единственное достаточно глубоко разработанное научное направление исследования виктимности, не была в состоянии полностью выполнить социальный заказ на подготовку добротных рекомендаций по обеспечению безопасности и методик выживания граждан в обстановке политического и экономического хаоса.

Колоссальное же количество появившихся переводных работ по обеспечению безопасности граждан зачастую не имели достаточной методологической базы, были оторваны от практики жизнедеятельности в постсоветском пространстве [31].

В силу этого в работах современных виктимологов постепенно появляется стремление к пониманию виктимологии как самостоятельного комплексного научного направления (криминальной, деликтной и травматической виктимологии), призванного обеспечить безопасность жертв социально опасных проявлений, т.е. любой организованной формы материи, нормальному состоянию которой был нанесен ущерб [32].

Диверсификация научного знания приводит к появлению концепций криминалистической [33] хозяйственно-правовой виктимологии [34], активно развиваются разделы виктимологической профилактики преступлений несовершеннолетних [35], виктимологии агрессивных преступлений, определения "цены" преступности с помощью методов виктимологических исследований. Растет число диссертационных исследований, выполненных по виктимологической проблематике [36]

Появляются работы, посвященные переосмыслению как традиционных проблем отечественной криминологии, так и выходу на новые рубежи познания, по идеологическим причинам закрытые ранее для исследователей [37].

Специальные курсы по виктимологии читаются в юридических вузах [38]. Развивается виктимологическая профилактика преступлений, создаются все новые и новые общественные организации, ставящие своими задачами защиту прав и свобод потерпевших от преступлений, оказание им помощи по общественным каналам [39].

Вместе с тем исторические тенденции развития любой социологической науки предполагают обращение не только к проблеме дифференциации научного знания, когда происходит выделение новых, относительно самостоятельных научных направлений и дисциплин, ранее существовавших только как раздел того или иного учения.

Познание социальных закономерностей функционирования виктимности как своеобразного вида социальных девиаций требовало интеграции научного знания, рассмотрения проблемы виктимологии в комплексе ее проявлений, взаимосвязей и взаимозависимостей [40], позволяющих понять и сформулировать теоретические основы виктимологической политики и профилактики преступлений. Именно в этих направлениях и идет развитие современной виктимологии.


------------------------------------
1. См.: Ewa Bienkowska Zarys rozwojy wiktymologii radzieckiej // Przestepczosc na swieciei. - Warszawa, 1989. - T. XXI. - Р. 38.

2. См.: Франк Л.В. Виктимология и виктимность. - Душанбе, 1972. - С. 53.

3. См.: Колмаков В.П. Расследование убийств: лекция для студентов ВЮЗИ. - М., 1958. - С. 14.

4. См.: Мудьюгин Г.Н. Расследование убийств по делам, возбужденным в связи с исчезновением потерпевшего. - М., 1962. - С. 35 и след.

5. См.: Барамия А.И. Борьба с преступлениями против жизни и здоровья, совершенными на почве кровной мести (по материалам Грузинской ССР). - Сухуми, 1965; Франк Л.В., Овруцкий И.Д. Некоторые показатели о пострадавших от наездов по данным экспертной практики // Вопросы криминалистики и судебной экспертизы. - Душанбе, 1965. - № 4; Дубривный В.А. Потерпевший на предварительном следствии. - Саратов, 1966.

6. См.: Франк Л.В. Об изучении личности и поведения потерпевшего (нужна ли советская виктимологияi) // Вопросы уголовного права, уголовного процесса и криминологии. - Душанбе, 1966. - С. 20-26.

7. См., например, такие работы Л.В. Франка как: Виктимология и виктимность (об одном из направлений в теории и практике борьбы с преступностью). - Душанбе, 1972; Потерпевший от преступления и проблемы советской виктимологии. - Душанбе, 1977; Понятие криминальной виктимологии и виктимности и некоторые ее аспекты в преступлениях против жизни и здоровья // Вопросы криминалистики, криминологии и судебной экспертизы. - Баку, 1972. - № 15. - С. 247-255; Некоторые теоретические вопросы становления советской виктимологии // Потерпевший от преступления: Сб. науч. трудов. - Владивосток, 1974. - С. 5-16; Виктимология - одно из направлений в советской криминологии // Вопросы изучения преступности и борьбы с нею: Сб. науч. трудов. - М., 1975. - С. 183-187; Виктимность // Соц. Законность. - 1975. - № 5 - С. 96; Остроумов С.С., Франк Л.В. О виктимологии и виктимности // Сов. государство и право. - 1976. - № 4. - С. 74-79.

8. См.: Ewa Bienkowska Zarys rozwojy wiktymologii radzieckiej // Przestepczosc na swieciei. - Warszawa, 1989. - T. XXI. - Р. 40 et al.

9. См., например, такие работы Л.В.Франка, как: Виктимография как метод описания отдельного преступления // Укрепление законности и правопорядка, совершенствование социалистического правопорядка и советской государственности: Сб. науч.трудов. - Душанбе, 1978. - № 2. - С. 145-149; Виктимологическая характеристика личности преступника // Теоретические проблемы изучения личности преступника: Сб. науч. трудов. - М., 1979. - С. 113-118; О классификации потерпевших в целях виктимологических исследований // Вопросы уголовного права, прокурорского надзора, криминалистики и криминологии: Сб. науч. трудов. - Душанбе, 1968. - С. 8-15; О виктимологических исследованиях // Вопросы уголовного права, прокурорского надзора, криминалистики и криминологии. - Душанбе, 1971. - № 3-4. - С. 18-25; Об изучении виктимности на психологическом уровне // Вопросы судебной психологии. - М., 1971. - С. 14-20; Роль виктимологических исследований в разработке криминалистической тактики // Актуальные вопросы государственного строительства и укрепления социалистической законности в Таджикской ССР: Сб. науч. трудов. - Душанбе, 1973. - С. 258-265. См. также: Франк Л.В., Коновалов В.П., Петрова Н.М. Об одном опыте изучения личности потерпевших от преступления // Проблемы теории и истории социалитического государства, права и советского строительства. - Душанбе, 1973. - № 2. - С. 231-246; Франк Л.В., Петрова Н.М. Виктимологическая информация при обобщении судебной практики // Укрепление законности и правопорядка, совершенствование советского законодательства и социалистической государственности. - Душанбе, 1977. - № 1. - С. 119-126; Франк Л.В., Соболева С.Б. Некоторые направления виктимологических исследований семейно-бытовых отношений при изучении преступности (в порядке постановки вопроса) // Актуальные вопросы теории и истории права и применения советского законодательства: Сб. науч. трудов. - Душанбе, 1975. - С. 266-274; Франк Л.В., Тартаковский А.Д. Опыт виктимологического исследования истязания // Там же. - С. 233-249; Франк Л.В., Коновалов В.П. Виктимологические аспекты хулиганства // Там же. - С. 258-266.

10. См., например: Антонян Ю.М. Роль конкретной жизненной ситуации в совершении преступления. - М., 1973; Блиндер Б.А. Объект преступления и потерпевший в преступлениях против личности // Проблемы советского государства и права. - Ташкент, 1970. - С. 5-18; Вандышев В.В. Виктимологический аспект преступлений, совершенных при превышении пределов необходимой обороны или в состоянии аффекта // Вестник ЛГУ. - 1977. - № 5. - С. 119-125; Полубинский В.И. Правовые основы учения о жертве преступления. - Горький, 1979; Минская В.С., Чечель Г.И. Виктимологические факторы и механизм преступного поведения. - Иркутск: Изд-во Иркутск. гос. ун-та, 1988. - 150 с.; Минская В.С. Опыт виктимологического изучения личности преступника // Вопр. борьбы с преступностью. - 1972. - № 17. - С. 21-31; Соболева С.В. Виктимологический аспект конфликтных ситуаций в семье // Вопр. борьбы с преступностью. - 1976. - № 25. - С. 37-45; Рыбальская В.Я. Виктимологические исследования преступности несовершеннолетних // Актуальные вопросы укрепления законности и правопорядка в районах интенсивного экономического развития Урала, Сибири и Дальнего Востока: Сб. науч. трудов. - М., 1979. - С. 1243-133; ее же: Методика изучения личности потерпевшего. - Иркутск, 1975 и др.

11. См.: Коновалов В.П., Франк Л.В. Об организации виктимологического направления профилактики преступности в Таджикской ССР. (Научно-методическая информация). - Душанбе, 1976; Коновалов В.П. Виктимизация и ее статистическое выражение. - Душанбе, 1978.

12. Ривман Д.В. К вопросу о социально-психологической типологии потерпевших от преступления // Виктимологические проблемы борьбы с преступностью: Сб. науч. трудов. - Иркутск: Изд-во Иркутск. гос. ун-та, 1981. - С. 6.

13. См.: Ривман Д.В. Виктимологические факторы и профилактика преступности. - Л., 1975. - С. 106.

14. См.: Marek A. Protection and assistance to crime victims in the socialist countries of Europe: a comparative approach in outline // Eurocriminology. - 1988. - Vol 2. - Р. 101-113.

15. См.: Франк Л.В. Об изучении личности и поведения потерпевшего (нужна ли советская виктимологияi). - С. 24 и след.

16. См.: Минская В.С. Отрицательное поведение потерпевшего - одна из категорий советской виктимологии // Сов. государство и право. - 1980. - № 7. - С. 136-139; Филановский С.И. Влияние поведения потерпевшего на ответственность субъекта преступления // Сов. юстиция. - 1972. - № 14. - С. 13-14; Дагель П.С. Уголовно-правовое значение поведения потерпевшего // Виктимологические проблемы борьбы с преступностью. - Иркутск, 1982. - С. 6-15; Ильина Л.В. Уголовно-процессуальное значение виктимологии // Изв. вузов. Правоведение. - 1975. - № 3. - С. 119-123.

17. Минская В.С., Чечель Г.И. Виктимологические факторы и механизм преступного поведения. - Иркутск: Изд-во Иркутск. гос. ун-та, 1988. - С. 28.

18. Криминология: Словарь-справочник: Пер. с нем. / Сост. Х.-Ю. Кернер; Отв. ред. перевода А.И. Долгова. - М.: Норма, 1998. - С. 23.

19. См.: Чечель Г.И. Жестокий способ совершения преступлений против личности. - Ставрополь, 1992. - С. 108-115.

20. Чем, кроме как определенной установкой, можно объяснить позицию авторов, считавших, что жертва-провокатор, своим девиантным поведением создававшая условия для реализации преступного намерения, не может считаться потерпевшим от преступления. См.: Маликов М.Ф. Виктимологические аспекты эффективности судебного приговора (состояние разработки и пути повышения) // Проблемы совершенствования законодательства и повышения эффективности деятельности правоохранительных органов в свете новых Конституций: Сб. науч. трудов. - Уфа, 1980. - С. 140-147. См. также некоторые работы В.В. Вандышева, Н.Я. Калашниковой, Л.М. Корнеевой, В.В. Коротенко, В.А. Стремовского, А.Л. Цыпкина и др.

21. Паниотто В.И. Качество социологической информации (методы оценки и процедуры ее обеспечения). - К.: Наук. думка, 1986. - С. 7.

22. См.: Курс советской криминологии. - М., 1985. - Т. 1. - С. 170-182.

23. См.: Конев А.А. Преступность и проблема ее реального измерения: Автореф. дис. ... д-ра юрид. наук. - М.: Академия МВД РФ, 1993. - 35 с.

24. Мелик Дадаева И.А. О новых тенденциях буржуазной виктимологии // Научная информация по вопросам борьбы с преступностью - М., 1985. - Вып. 86. - С. 46.

25. См.: Wesley G.Skogan. On attitudes and behaviors // Reactions to crime. - Beverly Hills etc.: Sage publ., 1981. - Р. 19-45.

26. См., например: Материалы IV советско-западно-германского симпозиума по проблемам криминологии, уголовного права и процесса. - К.: Наук. думка, 1990. - 160 с.

27. См.: Profiles of Criminal Justice Systems in Europe and North America 1990-1994. - Р. 454.

28. См. об этом: Гуревич А. Столкновение с будущим: постсоветский вариант // Финансовая Украина. - 1996. - 30 июля. - С. 9.

29. Живем хорошо, взаймы горя у людей не берем... // Голос Украины. - 1995. - 16 июня. - С. 1.

30. См.: Криминальная хроника. - 1994. - Вып. 12. - С. 1.

31. См., например: Бэскинд Э. Энциклопедия личной безопасности. - М.: Аквариум, 1995. - 144 с.

32. Полубинский В.И. Правовые основы учения о жертве преступления. - Горький, 1979. - С. 10; Криминология и профилактика преступности: Учеб. пособие / Под ред. В.Г. Лихолоба. - Донецк: ДИВД, 1994. - 396 с.; Моисєєв Э.М., Джужа О.М. Проблеми кримiнальної вiктимологiї (кримiнологiчний, психологiчний та пенiтенцiарний аспекти). - К.: НТВ "Правник", НАВСУ, 1998. - 126 с.

33. См., например: Криминалистическая виктимология (вопросы теории и практики): Сб. науч. трудов. - Иркутск.: Изд-во Иркутск. гос. ун-та, 1980. - 159 с.; Виктимологические аспекты криминалистики: Сб. науч. трудов. - Ташкент, 1981. - 156 с.

34. См.: Клеандров М.И. Хозяйственно-правовая виктимология: концепция, методология исследований // Сов. государство и право. - 1989. - № 3. - С. 87-92.

35. См., например: Гоголева Л.Л. Виктимологические аспекты борьбы с вовлечением несовершеннолетних в преступную деятельность: Автореф. дис. : канд. юрид. наук. - К., 1989. - 26 с.; Веселуха В. Значение виктимологической профилактики в системе предупреждения преступности // Право Украины. - 1999. - № 10. - С. 67-70, 73.

36. См., например: Арефьев А.Ю. Проблемы виктимологической профилактики квартирных краж, грабежей и разбойных нападений на квартиры: Автореф. дис: канд.юр.наук. - Н.Новгород,1994. - 21 с.; Варчук Т.В. Виктимологические аспекты профилактики имущественных преступлений в условиях крупного города (по материалам квартирных краж в гор.Москве): Автореф. дис: канд.юр.наук. - М.,1999. - 26 с.; Войтенко С.Г. Криминологическое исследование виктимности лиц с девиантным поведением: Автореф. дис: канд.юр.наук. - М.,1997. - 23 с.; Глухова А.А. Виктимологические факторы преступности: Автореф. дис: канд.юр.наук. - Н.Новгород,1999. - 25 с., Горшенков А.Г. Виктимологический аспект предупредительного воздействия на преступность в сфере массовой информации: Автореф. дис: канд.юр.наук. - Н.Новгород, 1999. - 24 с.; Котова Н.К. Виктимологические проблемы тяжких агрессивно-насильственных преступлений: Автореф. дис: канд.юр.наук. - Алматы,1999. - 30 с.; Надтока С.В. Виктимологические аспекты профилактики насильственных преступлений: Автореф. дис: канд.юр.наук. - Ростов-на-Дону,1999. - 25 с.; Сафиулин Н.Х. Виктимное поведение несовершеннолетних и совершаемые против них насильственные преступления (Криминологический анализ): Автореф. дис: канд.юр.наук. - М.,1995. - 20 с.; Ситковский А.Л. Виктимологические проблемы профилактики корыстных преступлений против собственности граждан: Автореф. дис: канд.юр.наук. - М.,1995. - 21 с.; Скурту И.Г. Виктимологические аспекты профилактки преступлений в отношении несовершеннолетних: Автореф. дис: канд.юр.наук. - СПб.,1996. - 24 с.; Харченко О.В. Виктимологические проблемы предупреждения преступлений против семьи и несовершеннолетних (По материалам Санкт-Петербурга): Автореф. дис: канд.юр.наук. - СПб,1999. - 21 с.

37. См. работы А.Ю. Арефьева, В.Е. Батюковой, В. Веселухи, Я.И. Гилинского, В.В. Голины, В.Б. Гончарова, А.Н. Джужи, А.П. Закалюка, А.А. Конева, С.В. Кудрявцева, В.В. Мальцева, С.И. Моисеева, Т.Г. Рахимова, А.А. Репецкой, М.Х. Рустамбаева, В.Я. Рыбальской, И.Г. Скурту, В.Н. Сомина, А.А. Тайбакова, Е.В. Топильской, В.И. Шакуна и других исследователей виктимологических аспектов социального бытия.

38. См.: Моисєєв Є.М., Джужа О.М. Проблеми кримiнальної вiктимологiї (кримiнологiчний, психологiчний та пенiтенцiарний аспекти). - К.: НТВ "Правник", НАВСУ, 1988. - 126 с.; в Одесской национальной юридической академии спецкурс по виктимологии 4 года читается для студентов судебно-прокурорского факультета, вопросы виктимологической профилактики подробно рассматриваются в материалах читаемого там же спецкурса "Предупреждение агрессивных преступлений".

39. Так, например, уже создана Российская Ассоциация помощи жертвам преступлений, открыт центр помощи жертвам семейного насилия в г. Харькове, осуществляется огромная работа правозащитными организациями. См.: Хохряков Г.Ф. Криминология: Учебник / Отв. ред. В.Н. Кудрявцев. - М.: Юристъ, 1999. - С. 504-505.

40. См.: Туляков В. Конституционные гарантии обеспечения прав потерпевших от преступлений // Юридический вестник (Одесса). - 1997. - № 4.; См. также: Ривман Д.В., Устинов В.С. Виктимология. - Н.Новгород, 1998. - 210 с.


ПОНЯТИЕ ЖЕРТВЫ ПРЕСТУПЛЕНИЯ
Туляков В.А.


В современной юридической и социологической литературе достаточно долгое время шли дебаты об определении понятия жертвы преступления.

Ряд авторов, основываясь на положениях действующего уголовно-процессуального законодательства и материального права, утверждал, что жертвой преступления может быть только физическое лицо, которым преступлением причинен моральный, физический или имущественный вред (т.н. узкое, операциональное определение жертвы) [1].

Например, канадская ученая М. Бариль определяетжертву как лицо (или группу лиц), перенесшее непосредственно посягательство на свои основные права со стороны другого лица (или группы лиц), действующего сознательно [2].

Поляк Ежи Бафия рассматривает виктимологию как "часть криминологии, занимающуюся участием физического лица-жертвы в формировании криминогенной ситуации преступности" [3].

В одной из последних работ, выполненных по виктимологической проблематике в Украине, О.Н. Мойсюк определяет жертву преступления как человека, которому в результате субъективного желания преступника или из объективно складывающихся обстоятельств причиняется физический, моральный или имущественный ущерб [4].

Другие, принимая во внимание комплексность и междисциплинарность виктимологических исследований, инструментальность и операциональность понимания жертвы в виктимологической теории, определяли жертву как любого человека или социальную общность, которой преступлением был причинен вред (т.н. широкое, общетеоретическое определение жертвы) [5].

Так, Эмилио Виано определяет жертву преступления как любое лицо (социальную группу, институт, общность), которому причинен вред или повреждения другим лицом, которое ощущает себя потерпевшим, сообщает об этом публично, нормативно верифицировано как потерпевший и, следовательно, имеет право на получение помощи от государственных, общественных или частных служб [6].

Подобное понимание жертвы преступления обосновывается следующими соображениями.

Во-первых, в Декларации основных принципов правосудия для жертв преступления и злоупотребления властью под термином "жертвы" понимаются лица, "которым индивидуально или коллективно был причинен вред, включая телесные повреждения или моральный ущерб или существенное ущемление их основных прав в результате действия или бездействия, нарушающего действующие национальные уголовные законы государств-членов, включая законы, запрещающие преступное злоупотребление властью... Термин "жертва" в соответствующих случаях включает близких родственников или иждивенцев непосредственной жертвы, а также лиц, которым был причинен ущерб при попытке оказать помощь жертвам, находящимся в бедственном положении, или предотвратить виктимизацию [7].

Во-вторых, основной аргумент противников концепции широкого понимания жертвы преступления об отсутствии использования понятия "потерпевший" в отношении юридических лиц или иных социальных общностей в действующем материальном и процессуальном праве ныне снят благодаря вводимым законодателями новеллам.

Так, в соответствии с Законом Украины "О внесении изменений и дополнений в Уголовный и Уголовно-процессуальный кодексы Украины" от 20 ноября 1996 года УК Украины был дополнен ст. 198-2, в соответствии с которой уголовной ответственности подлежат преступники, понуждающие потерпевшего к выполнению или невыполнению гражданско-правовых обязательств под угрозой насилия при отсутствии признаков вымогательства.

Согласно диспозиции ст. 198-2 УК Украины, потерпевшим от преступления признается любой субъект гражданско-правовых обязательств [8]. Учитывая, что субъектами установления, изменения или прекращения гражданских прав и обязанностей являются не только граждане, но и юридические лица [9], думается, нет резона говорить о невозможности признания юридического лица (иной социальной общности в случае совершения преступления геноцида или иных злоупотреблений властью против отдельных социальных, этнических групп и меньшинств) потерпевшим от преступления[10].

По указанному пути идет современная процессуальная наука [11]. Возможно, именно поэтому определение потерпевшего от преступления, предложенное в подготовленном рабочей группой Кабинета Министров Украины проекте Уголовно-процессуального кодекса Украины, включает в себя и юридических лиц, которым преступлением причинен имущественный или моральный ущерб [12].

Как показывает развитие теории права, юридическое лицо, его активность могут быть оценены и проанализированы в бихевиоральном смысле. Фактически юридическое лицо - объективная, самостоятельная социально-правовая форма, имеющая свою "волю" и ведущая себя соответствующим образом, с точки зрения своих личных предпринимательских самостоятельных интересов и корпоративных ценностей. Естественно, что посягательства на юридических лиц как корпоративных целостностей имеют свои особенности.

Подобные особенности имеют и посягательства на отдельные социальные группы и общности, в особенности в случаях злоупотребления властью. Вместе с тем особый социально-ролевой статус потерпевших от значительного количества преступлений в сфере экономики, преступлений международного характера связан именно с корпоративностью таких потерпевших, несводимых только и исключительно к отдельным физическим лицам.

"Учреждения, корпорации, коммерческие предприятия и группы людей могут быть также виктимизированы и законно приобрести статус жертвы", - писал в одной из своих последних работ Э. Виано [13].

Наконец, в-третьих, включение социальных общностей и организаций в понятие жертвы преступления детерминировано комплексным характером виктимологических исследований, оперирующих понятием жертвы как основным инструментом в познании закономерностей взаимодействия преступности и виктимности [14].

Структурно определение жертвы преступления состоит из следующих элементов: объекта, объективно и субъективно связанного с ним источника причиненного вреда и самого вреда.

Ранее было выяснено, что жертвой преступления могут выступать как физические, так и юридические лица (социальные общности), которым непосредственно был причинен ущерб преступлением, девианты в преступлениях без жертв (первичная жертва), а также члены семьи, близкие лица, родственники, иждивенцы первичных жертв (рикошетные жертвы) [15].

Представляется не только ненаучным, но и попросту безнравственным, исключать рикошетных жертв и субъектов преступлений без жертв из совокупности объектов, охватываемых понятием "жертва преступления" по тем основаниям, что первые только опосредованно связаны с преступлением, а вторые, мол, сами своим поведением создали неблагоприятные последствия, приведшие к криминальному результату (например, преступления, связанные с немедицинским употреблением наркотиков).

Рикошетные жертвы испытывают такие же страдания и проявляют такие же симптомы психологических затруднений, как и первичные жертвы. Члены семей жертв убийств, партнеры и супруги изнасилованных женщин, родители ограбленных подростков, родственники потерпевших от краж и иных преступлений описывают сходные психологические симптомы от непрямой виктимизации так же, как и прямые жертвы.

Возможно, это связано с эмоциональными и поведенческими реакциями на причинение вреда субъекту, к которому привязана рикошетная жертва, возможно, - с обычными человеческими представлениями о безопасности и справедливости окружающего мира, нарушаемыми преступлением, возможно, - с ощущением страха и незащищенности, не покидающим нас с момента столкновения с неизвестным, возможно, - с викарным подкреплением, возникающим при обучении типичным выходам из стрессовой ситуации, принятым в той или иной культуре. Психологи до сих пор еще спорят об этом [16].

Однако посттравматический стресс, гнев, униженность, страх и депрессия являются спутниками виктимизации рикошетных жертв точно так же, как и прямых жертв. И не помнить об этом, декларируя принципы защиты гражданских прав и свобод в государстве, нельзя.

Субъекты преступлений без жертв [17], причиняя вред общесоциальным ценностям как охраняемому уголовным законом благу, одновременно причиняют вред и себе, травмируя свое психическое здоровье [18].

Таким образом, с криминологической точки зрения в круг лиц, относимых к жертвам преступлений, следовало бы также включить не только субъектов, которым был непосредственно причинен ущерб преступлением, но и тех, чье законное благо было поставлено преступлением (или покушением на него) под угрозу [19].

Вообще, согласно данным ученых криминалистов, число предусмотренных уголовным законом преступлений, причиняющих ущерб психической неприкосновенности личности, составляет около 70 % [20]. Известно, что психологические последствия преступления могут носить непосредственный, краткосрочный и долгосрочный характер.

Непосредственные реакции жертвы на совершенное в отношении нее преступление выражаются в шоке, отрицании, гневе, озлоблении, депрессии и ощущениях незащищенности, изолированности, никому ненужности (т.н. синдром посттравматического стресса). Эти симптомы обычно длятся от нескольких часов до нескольких суток. В течение нескольких недель после пребывания жертвой потерпевшие указывают на изменения сознания, фобии, боли, переполненность негативными эмоциями.

Жертвы зачастую указывают на переполненность чувством вины, потерю самоуважения, снижение самооценки, беспомощность, депрессию. Они также могут испытывать вновь ощущение участия в преступлении в форме кошмаров или маний. В течение этого периода жертвы описывают возникающие у них страхи одиночества, боязнь быть похищенным, а также ощущение того, что преступление в отношении них вновь совершится.

Несмотря на то, что большинство из этих симптомов исчезает с течением времени, многие жертвы свидетельствуют о наличии у них долгосрочных психологических реакций на преступление: заниженной самооценки, депрессии, тревожности, трудностей в интимных отношениях [21].

Аналогичным образом и имеющая сложные био-психо-социодуховные предпосылки болезненная зависимость наркоманов от психостимуляторов реализуется у них в идентичных для большинства потерпевших от иных преступлений психических переживаниях, эмоционально волевых расстройствах, психических болезнях, фобиях.

По данным немецких виктимологов, у лиц, ставших жертвами ограблений или краж со взломом, наблюдаются такие симптомы: нервозность - 86 % и 81 %; истерический плач - 78 % и 60 %; страх - 75 % и 70 %; шок - 50 % и 38 %; нарушения памяти - 20 % и 5 %; гнев - 38 % и 42 % [22].

Сходные психологические реакции наблюдаются и у рикошетных жертв. Так, телефонный опрос 12500 респондентов жителей США показал, что 2,8 % выборки были членами семьи жертв убийства, 3,7 % были отдаленными родственниками убитых, а 2,7 % - близкими друзьями убитых.

Таким образом, 9,3 % выборки составили лица, явившиеся рикошетными жертвами умышленных убийств. Анализ психологических реакций этих рикошетных жертв показал, что 23,4 % из них испытывали полноценный синдром посттравматического стресса, около 40 % соответствовали показателям синдрома посттравматического стресса хотя бы по одному диагностическому критерию [23].

С точки зрения криминальной виктимологии жертвой преступления признается только лицо, пострадавшее от запрещенного национальным уголовным законом деяния (действия или бездействия).

"Связанность" понятия жертвы преступления формальными рамками уголовно-правовых явлений четче ограничивает предмет криминальной виктимологии. Это позволяет проникнуть в сущность проблемы жертв преступлений, сочетая анализ многоаспектных поведенческих, психологических и соционормативных проявлений человеческой активности с комплексной, междисциплинарной оценкой феномена жертвы преступления.

В свое время в криминологической литературе появлялись предложения расширить предмет изучения криминальной виктимологии всеми типами жертв социально опасных проявлений.

Так, Матти Йотсен, анализируя в своих ранних работах феномен изменчивости преступности и его связи с жертвами преступлений, предлагал вслед за группой разработчиков первого варианта Декларации основных принципов правосудия для жертв преступлений и злоупотреблений властью включить в понимание жертвы как жертв традиционных (конвенциональных) преступлений, так и жертв т.н. "неконвенциональных" преступлений (злоупотреблений властью, нарушений трудового законодательства и прочих, тесно связанных с преступностью, но некриминализированных проявлений отклоняющегося поведения) [24].

Не отрицая теснейших взаимосвязей между различными типами виктимизации и виктимности, предполагающими их комплексный, системный анализ, подчеркнем все же, что углубленное изучение отдельных элементов предмета виктимологических теорий среднего уровня содействует познанию глубинных закономерностей виктимологии в целом.

Именно поэтому впоследствии в Декларации основных принципов правосудия появилось специальное определение жертв злоупотребления властью как лиц, "которым индивидуально или коллективно был причинен вред, включая телесные повреждения или моральный ущерб или существенное ущемление их основных прав в результате действия или бездействия, еще не представляющего собой нарушения национальных уголовных законов, но являющегося нарушением международно признанных норм, касающихся прав человека" [25].

Преступник, преступление и жертва связаны друг с другом сложной системой взаимоотношений.

С одной стороны, виктимизация жертвы может быть определена самим состоянием и/или отклоняющимся, провоцирующим поведением жертвы. В теории уголовного права справедливо отмечается, что обязательным структурным элементом любого общественного отношения является социальная связь, которая"справедливо рассматривается и как содержание самого отношения. Такой вывод обусловлен тем, что социальная связь является как бы зеркалом внутренней структуры общественного отношения, в ней отражаются его сущность и основные свойства" [26].

Анализ связей взаимодействия, контроля, отношений [27] между преступником и его жертвой помогает выяснить сущность и содержание отдельных элементов механизма преступного поведения, определить основные поведенческие характеристики виктимности.

"Жертву преступления следует рассматривать как фактор, генетически и динамически влияющий на преступность", - писал Ежи Бафия [28].

В настоящей части работы нет необходимости анализировать приводимые суждения относительно общей социолого-психологической характеристики взаимосвязей между преступником, преступлением и жертвой. Отметим, однако, что именно эти конститутивные черты социальных связей между преступником, преступлением и жертвой определяют особенности виктимологической профилактики преступлений.

С другой стороны, в формально-логическом определении понятия жертвы речь может (и должна) идти не столько об объективно-субъективной характеристике социальной связи, сколько о связи детерминации, когда носящее предметный характер преступление объективно предваряет процесс виктимизации жертвы либо сопутствует ему, а жертва, соответственно, осознает свой специфический социально-правовой статус, возникший в связи и по поводу совершения в отношении нее преступления.

"Виктимизация поражает сферу "самости" жертвы. Включенными здесь являются не столько индифферентные и тривиальные черты, сколько личный мир жертвы и иных лиц, тесным образом связанных с жертвой. Готовность преодолеть стереотипы, оценивая себя как жертву и признавая чью-то виктимизацию, важна по другому существенному основанию: она служит предпосылкой начала восстановительного процесса. Понимание растворяет шок и смятение и открывает путь для преодоления трудностей" [29].

Именно эти фиксированные и подлежащие формализации элементы подлежат отражению в определении жертвы преступления.

Взаимосвязь между преступлением и жертвой с неизбежностью приводит к определенным последствиям (причиняемому жертве и системе связанных с ней отношений вреду). В юридической литературе все виды преступного вреда, в зависимости от характера и механизма нарушения общественного отношения, подразделяются на несколько типов.

Так, вызываемые преступным действием изменения С.В. Землюковым подразделяются на четыре типа.

"Первый тип вредного изменения объекта посягательства характеризуется утратой материального или нематериального блага. Это вредное изменение возникает при совершении разрушающего действия. Второй тип вредного изменения состоит в определении вредного состояния, положения. Третий тип вредных изменений объекта посягательства состоит в осуществлении запрещенной законом деятельности, результатом которой является создание (производство) вредных для общества запрещенных продуктов. Четвертый тип вредного изменения состоит в недостижении (ненаступлении) общественно-полезного блага..." [30].

Соответственно, при преступном бездействии первый тип "состоит в том, что воздержание лица от совершения результативного общественно-полезного действия не приводит к появлению общественно-полезного результата, определенного обязанностью. Ненаступление общественно-необходимого блага как объекта соответствующего общественного отношения приводит к тому, что отношение теряет свою социальную значимость, прерывается. Второй тип вредных изменений происходит при воздержании субъекта отношения от совершения сохраняющих, подавляющих и пресекающих действий. Этим допускается возникновение вредных изменений либо продолжение их развития. Вследствие этого происходит утрата или повреждение общественно-полезного блага как объекта этого отношения" [31].

Указанные изменения могут быть связаны с причинением ущерба физическому здоровью жертвы, материальными потерями, с психическими травмами, с дезадаптацией и десоциализацией жертвы преступления.

Проблема причинения вреда физическому здоровью, телесной и психической неприкосновенности жертвы, анализ характеристик материального ущерба достаточно глубоко исследованы в теории уголовного права и криминологии [32].

Так, физический ущерб, помимо причинения вреда телесной неприкосновенности лица, подвергшегося криминальному нападению, может включать: увеличение адреналина в крови жертвы, повышение давления, судороги, слезливость, сухость во рту, переживание событий в замедленном темпе, ухудшение работы органов чувств, потерю аппетита, мускульного тонуса, насморк, снижение либидо:

Соответственно, типичный финансовый ущерб от преступления включает: восстановление поврежденной (украденной) собственности, установку средств безопасности, обращение к медицинским учреждениям, участие в деятельности системы уголовной юстиции, привлечение профессиональных консультантов (адвокатов, психологов, психоаналитиков), уменьшение количества продуктивного рабочего времени и связанное с этим сокращение заработка, расходы на похороны, проблемы с последующим трудоустройством у ролевых жертв [33].

В наиболее общем виде подвергались криминологическому анализу и такие моральные последствия преступления, как психические переживания, психологический стресс, посттравматические стрессовые расстройства (эмоционально-волевые расстройства: чувство утраты, беспомощности, безнадежности, чувство унижения, опущенности, ощущение неадекватности происшедшего потребностям и установкам потерпевшего), психические болезни и акцентуации.

Например, в психиатрии и теории обращения с жертвами преступлений является аксиомой тот факт, что любая жертва, как правило, страдает от посттравматического стрессового расстройства, основными симптомами которого являются [34]:

а) рекуррентное постоянное и беспокоящее переживание травмы через неприятные воспоминания, сны, навязчивые действия и чувства, как будто бы событие повторялось (перепроживание травм, иллюзии, галлюцинации, внезапные, яркие и реалистичные, вспышкообразные возвращения травмирующих переживаний);

б) постоянное избегание стимулов, которые напоминают о травме. Например, пациент избегает мысли и чувства, ассоциирующиеся с травмой, избегает ситуации и сферы деятельности, которые пробуждают травматические воспоминания;

в)психогенная амнезия;

г) снижение интереса к значимым видам деятельности (который присутствовал до того, как травма произошла). Например, пациенты проявляют уменьшенный интерес в значимых сферах жизнедеятельности; они могут чувствовать отчужденность (отстраненность) от других людей; набор их реакций может быть ограничен либо они могут чувствовать отсутствие будущего, снижение спектра эмоций;

д) постоянные симптомы повышенного возбуждения, которое включает в себя раздражительность и вспышки гнева, проблемы с концентрацией внимания, гиперактивность, неадекватное реагирование; они проявляют физиологическую реакцию на события или ситуации, которые отображают в символической форме или походят на травму;

е) расстройство вызывает значительный дисстресс или дезадаптацию в социальной, профессиональной и других важных областях жизнедеятельности;

ж) пациент должен был испытывать данную симптоматику не менее одного месяца, после чего можно диагностировать наличие у него посттравматического синдрома.

По данным американских психиатров, всего лишь 10 % жертв сексуального насилия не проявляют никакого нарушения своего поведения после совершения преступления. Поведение 55 % жертв умеренно изменено, и деятельность 35 % жертв сопровождается серьезной дезадаптацией.

Спустя несколько месяцев после нападения 45 % женщин каким-то образом способны адаптироваться к жизни; 55 % жертв испытывают длительные воздействия травмы.

Согласно данным немецких криминологов, "жертвы переживают три стадии травмирования:
1. реакция на происшедшее и ее развитие;
2. осознание понесенного ущерба;
3. поиск выхода.
Для первой стадии травмирования характерны шок, сомнения и т.п., для второй - страх огорчение, гнев. На третьей стадии жертва "вытесняет" нанесенный ей психический вред, направляя свою энергию на другие сферы деятельности" [35].

К сожалению, в отечественной литературе проблемы дезадаптированности жертвы преступления, которая не в состоянии ни с чем справиться после совершенного на нее нападения, привлекали несколько меньшее внимание.

Так, психологическая адаптация служит условием формирования побуждения к совершению значимых действий. В процессе адаптации человек формирует свой социальный статус, выражающийся в воплощенной в его деятельности системе отношений к определенным нормам и ценностям. Соответственно, поломка механизмов адаптации ведет к невыработанности необходимых для нормальной жизнедеятельности социальных качеств, к ухудшению взаимоотношений жертвы и общности, жертвы - с системой уголовной юстиции, к совершению неадекватных, дезадаптивных аморальных проступков [36].

В юридической и социологической литературе неоднократно отмечалось: "Чем дальше психологическая установка адресата норм и его мировоззрение от официально выраженных в законе позиций, тем ниже качество и объем правомерного поведения" [37].

Немудрено, что дезадаптивное отклоняющееся поведение является как предпосылкой и следствием виктимности, так и предтечей будущей криминальной активности индивида. В дальнейшем мы подробнее остановимся на месте и роли дезадаптации в генезисе виктимного поведения. Сейчас же отметим: приобретаемый опыт жертвы в социальных конфликтах ведет не только к рецидиву виктимности, но и к последующему преступному поведению. Не случайно в семьях несовершеннолетних, совершивших агрессивные преступления, наблюдается высокая доля родителей, грубо относившихся к своим детям: около 80 % правонарушителей выросли в семьях, где им не уделялось должного внимания [38], в 39 - 46 % случаев в подобных семьях отмечались неоднократные агрессивные конфликты, сопровождавшиеся ссорами, оскорблениями, избиениями, применением телесных наказаний к подросткам [39].

За исключением физического вреда, связанного с нарушением телесной неприкосновенности и причинением повреждений здоровью и безопасности человека, в наиболее общем виде остальные перечисленные виды негативных воздействий преступления на жертву могут быть охарактеризованы как материальный и нематериальный вред, причиняемый жертве преступления.

По мнению С.В. Землюкова, "материальный преступный вред - это изменение общественных отношений, регулирующих материально-предметную деятельность людей в сфере производства, распределения, потребления материальных благ, состоящее в уничтожении, повреждении, утрате материальных благ (ценностей) либо связанное с производством и распределением запрещенных вещей, предметов, веществ.

Нематериальный преступный вред - это изменение общественных отношений в политической, правовой и духовной сферах общества, связанное с уничтожением, ущемлением, ограничением нематериальных благ (ценностей) либо с производством и распространением антиобщественных идей, взглядов, форм морали" [40].

Указанные обстоятельства, как правило, изучаются при криминологическом исследовании "цены" преступности и ее составляющих.

Вместе с тем вред, причиняемый жертве преступлением, не ограничивается только прямым и непосредственным ущербом, наступившим в результате первичной виктимизации. Не меньшее значение имеют и последствия вторичной виктимизации, связанные с отношением к жертве преступления лиц из ближайшего социального окружения, органов социального контроля, врачей, адвокатов правонарушителей и т.п. [41].

Предубежденность значительного числа работников системы уголовной юстиции в виновности жертвы, оскорбительные, а порой и унизительные процедуры, которым подвергается жертва после обращения ее в органы уголовной юстиции, несбалансированность прав жертвы и обвиняемого в уголовном процессе, некорректное поведение медицинских работников, журналистов, отчуждение близких и родственников, винящих жертву в происшедшем, - вот далеко не полный перечень стрессовых факторов, способствующих усилению дезадаптации жертвы, ухудшению ее морального состояния, ее деградации.

Подытоживая изложенное, отметим, что анализ науковедческих, статусных, поведенческих, нормативно-правовых оснований и характеристик определения потерпевших от преступлений дает основание утверждать, что жертвой преступления признается любое физическое лицо (социальная общность, организация), которому преступлением причинен физический, материальный или моральный ущерб.


------------------------------------
1. См.: Красиков А.Н. Сущность и значение согласия потерпевшего в советском уголовном праве. - Саратов, 1976. - С. 40-42; Ривман Д.В. Виктимологические факторы и профилактика преступлений. - Л., 1975. - С. 8; Чечель Г.И. Жестокий способ совершения преступлений против личности. - С. 109-114.

2. См.: Baril M. La criminologie et la Justice a l'heure de la victime // Revue Internationale de criminologie et de Police technique. - 1981. - № 4. - Р. 342. - Цит. по: Тюрин Д.П. Рассмотрение проблемы виктимологии по материалам исследований, проводимых в Канаде // Научная информация по вопросам борьбы с преступностью. - М., 1985. - № 86. - С. 60.

3. Бафия Е. Проблемы криминологии: диалектика криминогенной ситуации. - М.: Юрид. лит., 1983. - С. 106.

4. См.: Мойсюк О.М. Вiктимологiчна профiлактика порушень безпеки дорожного руху (ст. 215 КК України): Автореф. дис. : канд. юрид. наук. - К., 1999. - С. 7.

5. См.: Курс советской криминологии. - Т.1. - С. 174.; Остроумов С.С., Франк Л.В. О виктимологии и виктимности // Сов. государство и право. - 1976. - № 4. - С. 76; Дагель П.С. Потерпевший в советском уголовном праве. - Владивосток, 1974. - С. 20. Близка к указанной и позиция М.С. Строговича, включавшего юридических лиц в состав потерпевших от преступлений. См.: Строгович М.С. Курс советского уголовного процесса. - М., 1968. - Т. 1. - С. 256.

6. См.: Viano E. Stereotyping and prejudice: crime victims and the criminal justice system // Scandinavian studies on crime and crime prevention. - 1996. - Vol 5. - № 2. - Р. 182.

7. Декларация основных принципов правосудия для жертв преступлений и злоупотребления властью. - Ст.ст. 1, 2. - С. 4.

8. О внесении изменений и дополнений в Уголовный и Уголовно-процессуальный кодексы Украины: Закон Украины от 20 ноября 1996 г. № 530/96 ВР.

9. См.: Гражданский кодекс Украины. - К.: Политиздат Украины, 1995. - Гл. 2, 3.

10. В настоящее время Австралийский институт криминологии и Межрегиональный институт социальной защиты провели международное исследование, касающееся основных характеристик виктимизации юридических лиц во всем мире. Проектом предусмотрено изучение виктимизации предпринимательства и в Украине в 2000 году.

11. См.: Михайленко А.Р. Расследование преступлений. Законность и обеспечение прав граждан. - К., 1999. - С. 121; Шаповалова Л. Пiдстави визнання юридичної особи потерпiлим у кримiнальному процесi // Право України. - 2000. - № 1. - С. 95-96.

12. См.: Кримiнально-процесуальний кодекс України (проект за станом на 1999 рiк). - К.,1999. - Ст. 51. - С. 20.

13. См.: Viano E. Stereotyping and prejudice: crime victims and the criminal justice system // Scandinavian studies on crime and crime prevention. - 1996. - Vol 5. - № 2. - Р. 182.

14. См.: Курс советской криминологии. - Т. 1. - С. 172. См. также: Хохряков Г.Ф. Криминология: Учебник / Отв.ред. В.Н. Кудрявцев. - М.: Юристъ, 1999. - С. 390-391.

15. См.: Невалинный М. Определение понятия семьи и членов семьи потерпевшего // Право Украины. - 1996. - № 8. - С. 52-53.

16. David S.Riggs, Dean G. Kilpatrick Families and friends. Inderect victimization by crime // Victims of crime: problems, policies and programs. - London, Sage, 1990. - Р. 126-135.

17. Использование термина "преступления без жертв" есть скорее дань излишней метафоричности понятийного аппарата некоторых учений постольку, поскольку, с точки зрения объективного научного знания, термин "преступления без жертв" несет такую же смысловую нагрузку, как и термин "безмотивные преступления": любое преступление, причиняя вред общественным отношениям, приводит к возникновению своей жертвы.

18. См., например: Чугунова И. Наркомания: одинокий вызов приговору // Elle. - 1997. - № 6 (февраль). - С. 84-90.

19. Кстати, процессуальное законодательство Польши, Венгрии и Югославии оговаривало, что к числу потерпевших от преступления относятся лица, законные блага которых были нарушены или поставлены под угрозу в результате совершения преступления. См.: Защита прав потерпевшего в уголовном процессе: (Сравнительное исследование). - М.: Наука, 1993. - 245 с.

20. См.: Землюков С.В. Преступный вред: теория, законодательство, практика: Автореф. дис. ... д-ра юрид. наук. - М., 1993. - С. 20.

21. См.: Freize I.H., Hymer S., Greenberg M.S. Describing the crime victim: psychological reactions to victimization // Professional Psychology Research And Practice. - 1987. - № 18. - Р. 222-315.

22. Криминология: Словарь-справочник. - С. 26.

23. См.: Riggs D., Kilpatrick D.G. Families and friends: Indirect victimization by crime // Victims of crime: problems, policies and programs. - 1990. - Р. 124.

24. См.: Joutsen M. Topic III of the Tentative agenda of the Seventh United Nations Congress on the Prevention of Crime and the Treatment of Offenders: Victims of crime - the needs of victims and priorities in victim policy // Course on United Nations criminal Justice Policy. - Helsinki, 1985. - № 6. - Р. 151-152. - (HEUNI series).

25. Декларация основных принципов правосудия для жертв преступлений и жертв злоупотребления властью. - Ст. 18. - С. 6.

26. Таций В.Я. Объект и предмет преступления в советском уголовном праве. - Х.: Вища школа, 1988. - С. 58.

27. См.: Социология / Г.В. Осипов, Ю.П. Коваленко, Н.И. Щипанов, Р.Г. Яновский. - М.: Мысль, 1990. - С. 61.

28. Бафия Е. Проблемы криминологии: диалектика криминогенной ситуации. - М.: Юрид. лит., 1983. - С. 105.

29. Viano E. Victimology today: Major issues in research and public policy // Crime and its victims / Еd. Е. Viano. - Washington, D.C., 1989; Viano E. Stereotyping and prejudice: crime victims and the criminal justice system // Scandinavian studies on crime and crime prevention. - 1996. - Vol. 5, № 2. - Р. 183.

30. Землюков С.В. Преступный вред: теория, законодательство, практика: Автореф. дис. ... д-ра юрид. наук. - М., 1993. - С. 16.

31. Там же. - С. 17.

32. См., например: Даньшин И.Н. О правовом понятии насилия // Тяжкие насильственные преступления против личности: уголовно-правовые и криминологические проблемы предупреждения: Сб. науч. трудов. - Минск, 1992. - С. 8; Назаров П.Н. К вопросу о насилии при грабеже и разбое // Труды Киевской ВШ МООП СССР. - К., 1968. - Вып. 1. - С. 92; Симонов В.И. Уголовно-правовая характеристика физического насилия: Дис. ... канд. юрид. наук. - Свердловск, 1972. - С. 93; Гаухман Л.Д. Насилие как средство совершения преступления. - М., 1974. - С. 75-91; Сабиров Р.Д. Уголовно-правовая борьба с насильственными групповыми посягательствами: Дис. ... канд. юрид. наук. - Свердловск, 1981. - С. 38-39. См. также работы М.И. Бажанова, Н.В. Кривощековой, В.В. Сташиса.

33. См.: Handbook on justice for victims. On the use and application of the United Nations Declaration of Basic Principles of Justice for Victims of Crime and Abuse of Power // Doc. E/CN.15/ 1997/CRP.11 / Rev. ed. - April 1998. - Р. 5-6.

34. Diagnostic and statistic manual for mental disorders, Vol iV (DSM IV). - Washington, D.C.: The American psychiatric Association, 1994; Danieli Y. Preliminary reflections from a psychological perspective // The right to restitution, Compensation and Rehabilitation for victims of gross violations of Human rights and fundamental freedoms / Netherlands Institute of human rights, 1992. - Special issue № 12. - Р. 196-213; Posttraumatic stress disorder: DSM IV and beyond / Eds.: J.R.T. Davidson, Е.В. Foa. - Washington, 1993; Keane T.M., Wolfe J., Taylor K.I. Post-traumatic stress disorder: Evidence for diagnostic validity and methods of psychological assessment // Journal of clinical Psychology. - 1987. - Vol. 43. - P. 32-43.

35. Криминология: Словарь-справочник. - С. 27.

36. Сходные явления, кстати, наблюдаются и при анализе генезиса преступного поведения несовершеннолетних правонарушителей. См., например: Тузов А.П. Мотивация противоправного поведения несовершеннолетних. - К., 1982. - С. 163; Андгуладзе Т.Ш. Формирование установки антисоциального поведения у несовершеннолетних правонарушителей: Дис. ... канд. психол. наук. - Тбилиси, 1980. - С. 79, 93.

37. Лазарев В.В. Выявление закономерностей правомерного поведения // Сов. государство и право. - 1983. - № 11. - С. 25; НТР и социально-этические проблемы: Сб. науч. трудов. - М., 1977. - С. 171.

38. См.: Мансуров Н.С. Социальные и общественно-психологические причины отклоняющегося поведения подростков. - М., 1974. - С. 7. См. также работы В.Н. Дремина, В.М. Кормщикова, А.И. Миллера.

39. Кормщиков В.М. Изучение механизмов влияния неблагополучной семьи на формирование личности несовершеннолетнего - важное условие профилактики правонарушений // Личность правонарушителя и проблемы предупреждения преступности несовершеннолетних. - М., 1977. - С. 61; Печенюк А.М. Особенности перевоспитания трудных подростков с отклонениями в эмоционально-волевом развитии: Дис. ... канд. педагог. наук. - М., 1975. - С. 169. См. также работы Е.И. Голубевой, Г.Н. Доронина, Л.М. Зюбина, Н.И. Мидлера, Г.М. Миньковского, В.Г. Соловьевой, Е.А. Хоршака и др.

40. Землюков С.В. Преступный вред: теория, законодательство, практика: Автореф. дис. ... д-ра юрид. наук. - М., 1993. - С. 18.

41. См.: Криминология: Словарь-справочник. - С. 27-28.

ГЕНЕЗИС ОТКЛОНЯЮЩЕГОСЯ ПОВЕДЕНИЯ И КЛАССИФИКАЦИЯ ЖЕРТВ ПРЕСТУПЛЕНИЙ
Туляков В.А.


В 1986 году мы попытались с позиций системного анализа на материалах исследования агрессивных девиаций раскрыть особенности развития антиобщественной активности личности в онтогенезе (путем описания взаимодействия деструктивных-ситуативных и рациональных-предумышленных проступков). Было установлено, что это выражается в зависящем от ситуативных и личностных факторов становлении и развитии устойчивых типов антиобщественного поведения, дифференцируемых по характеру их мотиво- и целесообразности на:
* импульсивные;
* утилитарно-ситуативные;
* установочные;
* рациональные проступки.
В наиболее общем виде генезис агрессивных девиаций проявлялся как становление устойчивых типов агрессивного поведения, затем их дезорганизация в форме недостаточности для удовлетворения актуализируемых потребностей субъекта, которая выступает условием перехода к становлению иного, качественно отличного по мотивационному характеру и целевой направленности типа девиации.

Этапами генезиса, соответственно, были названы:
* дезадаптивная маргинальная активность - совершение импульсивных девиаций, находящихся под потенциальным контролем сознания;
* формирование готовности к агрессивному поведению, усвоение агрессивных норм и правил поведения среды обитания, дезадаптивное конфликтогенное поведение - утилитарно-ситуативная агрессивная активность как средство выхода из типичного повторяющегося межличностного конфликта;
* безнаказанное совершение утилитарно-ситуативных проступков, активное утверждение ранее усвоенных и подкрепляемых насильственных обычаев и правил поведения в повседневной деятельности субъекта - формирование агрессивно-установочного варианта поведения;
* преобразование установки на агрессию как самоцель жизнедеятельности личности в рациональное агрессивное поведение, отличающееся целесообразностью, независимостью от конфликтной ситуации и инструментальной направленностью.
При этом каждый вид агрессивных девиаций определялся соотношением степени деформации личности (глубины ее социально-психологической дезадаптации или степени десоциализации) и характеристикой наличного воздействия социальной среды (в форме фрустрационной, конфликтной или иной критической ситуации) [1].

Впоследствии в 1989 году на заседаниях Всесоюзной школы молодых ученых и специалистов, проводимых МВД СССР, ЦК ВЛКСМ и Академией МВД СССР в Минске, данная классификация была дополнена еще одним видом активности: ретретистским поведением ("уход в себя", суицидальная активность, алкоголизм, наркотизм), характеризующим особую степень дезадаптации личности, возникающую как результат вытеснения рациональности человеческой активности с целью поддержания гомеостаза "личность-среда обитания". По Р.Мертону, одной из заслуг которого в развитии теории аномии явился подробный анализ реакций субъектов на фрустрационные ситуации, ретретизм "отличается отрицанием как целей, одобряемых обществом, так и институциональных средств их достижения" [2]. Таким образом, генезис девиантного поведения можно попытаться выразить в виде циклограммы:

Обозначения:


Связь детерминации


Связь порождения

Рис. 1. Развитие отклоняющегося поведения личности

Импульсивные девиации как форма реакции на крайне негативные раздражители внешней среды, по сути дела, имеют природные предпосылки. "С начала культурной эволюции у человека в противоположность агрессивным и защитным действиям развился интерес к неизвестному. Оценка неизвестного как угрожающего или интересного является продуктом архаических реакций конечного мозга: Если господствуют спонтанные страхи, то сигналы промежуточного мозга подчинят и вытеснят физиологически более слабые процессы конечного мозга. Поэтому сочувствие, терпимость, компромиссное поведение и другие положительные социальные приобретения могут быть не реализованы из-за чувства небезопасности, социального давления, страха и стрессов всех видов, возникающих во время угрозы" [3]. Отсюда потребность в личной безопасности, детерминируемая оборонительным рефлексом (бессознательный уровень психической активности), в критической, конфликтной ситуации (представляющей реальную или мнимую угрозу для субъекта) может реализовываться в экспрессивных девиантных действиях, практически не обдумываемых субъектом.

Впоследствии, при частоте повторяемости однотипных критических ситуаций, безнаказанности актов девиантного поведения, сопровождающихся усвоением субъектом диктуемых культурой его общности правил разрешения конфликта, индивид начинает использовать конкретные девиантные способы разрешения конфликта в конкретной жизненной ситуации.

Девиация становится утилитарной формой реакции индивида на конкретную жизненную ситуацию. Так, избалованные дети, пытаясь получить что-либо от своих родителей, ведут себя неадекватно (громкий плач, истерика, замещенная агрессия и пр.) в случаях, когда знают, что именно эта форма поведения вызывала требуемые реакции от реципиентов девиации.

Если вызванное дефектами социального общения отчуждение личности от положительных норм и принципов поведения влечет за собой переход к усвоению утилитарных нравов, рассматривающих девиацию как инструмент для разрешения критической ситуации, то интернализация указанных норм снижает избирательность и самоконтроль сознания в регуляции поведения личности.

При попадании в стандартные критические ситуации указанное лицо, не задумываясь, поступает в соответствии с правилами девиантного поведения его микросоциальной среды, рассматривающими девиацию как наиболее удобный, утилитарный способ разрешения конфликта.

При накоплении опыта использования отклоняющегося поведения как средства разрешения и/или нейтрализации конфликта любые ситуации межличностного взаимодействия могут оцениваться субъектом как стимулы к демонстрации собственного привычного девиантного поведения, выступающего средством самоутверждения себя самого. Тогда же утилитарное использование девиаций может вызвать и отрицательную реакцию сообщества, ведущую к дезадаптации субъекта и, при определенных условиях, к усилению девиантных тенденций.

"Даже ребенок, с которым никто не хочет играть, стремится вступить в общение со своими сверстниками через драку или поддразнивание их: Подростки, страстно желающие выглядеть не хуже других, избивают и заставляют унижаться тех, кто им кажется выше по престижу" [4].

Длительность, безнаказанность и частота повторяемости девиаций ведет к усвоению полезности девиантного поведения уже не в связи с необходимостью обороны или позитивного разрешения конкретного конфликта, а в связи со сформировавшейся у лица установкой на девиантные действия как самоцели собственной деятельности (психология хулигана, домашнего тирана, готовых "взорваться" по поводу любых внешне не значимых посягательств на их самость - вот типичные формы реализации установочных девиаций). Такая девиация приобретает "личностный смысл" (А.Н. Леонтьев).

При дальнейшем подкреплении девиантных тенденций в образе жизни индивида вполне возможным является формирование у лица отношения к девиантному поведению не только как к вынужденному способу разрешения конфликтной ситуации либо как к самоцели жизнедеятельности, но и как к инструменту для достижения любой цели.

Готовность субъекта к применению девиации в качестве инструмента удовлетворения любой потребности способствует завышенной самооценке личности, стремлению к лидерству в негативном смысле этого понятия.

С психологической стороны подобное поведение характеризуется наличием сознательного расчета в целевом использовании девиации, полным отрицанием социально-приемлемых способов разрешения поставленной задачи, удовлетворения определенной потребности.

Совокупность указанных качеств является субъективным стимулом осознанного отклоняющегося поведения и свидетельствует о достаточно сформировавшейся антисоциальной направленности личности, ищущей в девиации способ удовлетворения любого рода потребностей вне зависимости от желательности или нежелательности такого поведения для общества.

Рациональное девиантное поведение является высшим этапом генезиса девиаций, объединяя в себе как крайнюю осмысленность и бездуховность девиантных проступков, так и значительную степень десоциализации личности, ее практическую оторванность от социально-одобряемых связей и отношений. В общественной жизни подобные лица характеризуются крайним рационализмом, подсчитывая выгоду от своих поступков и действуя в соответствии с собственными правилами поведения "сильной" личности.

Вместе с тем рационализация человеческой активности имеет и свое продолжение. Используя свойство человеческой психики к вытеснению (З. Фрейд), рациональная личность, руководствуясь социокультурными установками общества, стремится к "снятию" аккумулируемых психических результатов рациональной активности. Возникает психологическая готовность к очищению, к подавлению собственных деструктивных тенденций их обращением на себя. Возникает ретретистская форма девиантной активности, реализующаяся в алкоголизации, наркотизме, суицидальных тенденциях и пр.

Так, теории психологии агрессии известен один из компонентов агрессии, носящий ретретистский характер: дефицитарная агрессия. "Дефицитарная агрессия характеризуется низким уровнем активности, снижением возможностей человека к творчеству, а также формированием астенических и депрессивных состояний, обсессивно-компульсивных расстройств, аутоагрессивных феноменов" [5].

Усиление ретретистских форм социальной активности, ведя к деградации психики и личности в целом, понижает пороги торможения, ломая устоявшиеся запреты и стереотипы, приводя, соответственно, к усилению импульсивности и иррациональности человеческих девиаций.

Круг замкнулся. Хотя, если точнее, в онтогенезе мы встречаемся не столько с циклом, сколько со спиралью: каждая новая форма девиаций, "порождая" следующую, служит отрицанием предыдущей и компонентом новой формы активности. "При этом наблюдается постоянное влияние высших форм на более простые, и в то же время происходит закрепление сложных форм саморегуляции в более простых, стереотипичных формах" [6].

Вместе с тем признание наличия генетических связей порождения между различными по своей мотивосообразности формами девиаций не может охарактеризовать достаточно полно все многообразие связей и взаимозависимостей между ними.

Так, в криминологическом плане определенное значение имеет выявление связей детерминации, когда девиации, имея общую психологическую природу, способствуют возникновению сходных себе проявлений на более высоких уровнях самоорганизации личности (и, кстати, наоборот). Указанное обстоятельство подробно было раскрыто в концепции иерархических установок (диспозиций) личности, получившей определенное распространение в современной криминологической литературе [7].

Так, детерминируемое бессознательным психическим импульсивное поведение связывается с социально приобретенным в результате стереотипизации девиантной активности установочным. Установочная девиация при длящейся деградации личности порождает ретретизм как сопутствующую форму мотивировки. Ретретизм, обеспечивая гомеостаз субъекта со средой, предполагает использование определенных видов девиаций для достижения поставленной цели (утилитарных проступков), которые, в свою очередь, способствуют рационализации человеческой активности. Рациональные девиации, многократно повторяясь и стереотипизируясь, ведут к увеличению импульсивности и т.д. Имея под собой общую основу (невозможность удовлетворения потребностей социально приемлемыми способами), указанные формы девиантности взаимодействуют и взаимопроникают друг в друга, способствуя антиобщественному развитию личности.

Естественно, что данная схема лишь в наиболее общем (и, нужно сказать, чересчур упрощенном) виде описывает особенности развития девиантной активности и, как любое теоретическое описание многообразия человеческой активности, является в определенном смысле усеченной и ущербной. Однако следует отметить, что указанные положения отразили общие тенденции стратификации криминальной активности в современной криминологической литературе.

Например, анализируя агрессивную преступность в Украине, О.М. Литвак выделяет инструментальные и импульсивные агрессивные преступления [8].

Соответственно, авторский коллектив под руководством А.И. Долговой, осуществляя структурный анализ преступности, определяет сегодня в общем ее массиве системно взаимосвязанные между собой:
* предумышленную (рациональную);
* актуально-установочную (характеризующуюся мгновенным избранием лицом преступного варианта поведения в подходящей ситуации);
* виктимно-ситуативную (характеризующуюся определенной виной преступника в попадании в провоцирующую ситуацию);
* случайно-ситуативную (когда ситуация совершения преступления для лица была непредсказуемой) преступность [9].
Причем, как совершенно верно отмечает А.И. Долгова: "Основой взаимосвязи выделенных подструктур преступности является сама преступная деятельность в ее развитии. При определенных условиях один вид преступности порождает другой (другие) или влияет на них" [10].

Указанное утверждение можно, по-нашему мнению, применить и к описанию взаимосвязей преступного и виктимного поведения. Используя вышеприведенную схему генезиса девиантной активности и основываясь на тезисе о взаимосвязанности и взаимозависимости различного рода отклонений [11], рассмотрим генерализованный процесс взаимосвязи виктимных и преступных девиаций.

Таблица 1
Взаимосвязь виктимной активности и преступления

Преступление Виктимная активность, отклоняющаяся от норм безопасности
Импульсивное Установочная
Утилитарно-ситуативное Рациональная
Установочное Ретретистская
Рациональное Импульсивная
Ретретистское Утилитарно-ситуативная



Так, установочное стремление к подавлению другой стороны в конфликте чаще всего вызывает импульсивные криминальные реакции. Провоцирующее рациональное поведение жертвы-преступника корреспондирует с утилитарно ситуативными преступлениями как средством ликвидации зачинщика конфликта. Алкоголизированная ретретистская активность жертвы служит классическим стимулом для установочных преступлений. Импульсивные страхи и подавленность - наилучший объект для рациональных преступников. Наконец, утилитарно-ситуативное навязывание моделей поведения, разрешения конкретного внутриличностного конфликта связано с ретретизмом как формой "ухода" в себя в "преступлениях без жертв". Указанные модели взаимодействий будут рассмотрены нами более подробно при анализе криминогенного значения виктимности.

Здесь же представляется возможным их использование при попытке классификации жертв преступлений. Естественно, мы понимаем, что классификация жертв по ведущей форме виктимной активности в криминальном конфликте не является оптимальной.

Значимые проявления личности в различных сферах жизнедеятельности еще не характеризуют личность как целостность. Рациональная жертва-провокатор вполне может стать рецидивной жертвой в результате импульсивных реакций страха, вызванных агрессивным воздействием. Универсальным критерием таксономии жертв преступлений являются психологические свойства и качества личности. Однако в таком случае нам пришлось бы выполнить работу Карла Линнея, классифицировав весь общественный организм в целом. К сожалению, отсутствие репрезентативных исследований психологии жертв преступлений существенным образом затрудняет эту работу.

В силу этого в зависимости от характеристики мотивации ведущей виктимной активности представляется возможным выделить следующие виды жертв преступлений:
1. Импульсивная жертва, характеризующаяся преобладающим бессознательным чувством страха, подавленностью реакций и рационального мышления на нападения правонарушителя (феномен Авеля).
2. Жертва с утилитарно-ситуативной активностью. Добровольные потерпевшие. Рецидивные, "застревающие" жертвы, в силу своей деятельности, статуса, неосмотрительности в ситуациях, требующих благоразумия, попадающие в криминальные ситуации.
3. Установочная жертва. Агрессивная жертва, "ходячая бомба", истероид, вызывающим поведением провоцирующий преступника на ответные действи.
4. Рациональная жертва. Жертва-провокатор, сама создающая ситуацию совершения преступления и сама попадающая в эту ловушку
5. Жертва с ретретистской активностью. Пассивный провокатор, который своим внешним видом, образом жизни, повышенной тревожностью и доступностью подталкивает преступников к совершению правонарушений.
Развитие моделей поведения жертв в указанном направлении открывает, на наш взгляд, определенные перспективы исследований взаимодействия преступника и его жертвы и познания новых закономерностей виктимизации населения.


------------------------------------
1. См.: Туляков В.А. Криминологические проблемы борьбы с социально-негативным поведением (на материалах изучения агрессивных антиобщественных проступков): Дис. : канд. юрид. наук. - К., 1986. - С. 6, 93-94.

2. Фокс В. Введение в криминологию. - М.: Прогресс, 1985. - С. 127.

3. Анцупов А.Я., Шипилов А.И. Конфликтология: учебник для вузов. - М.: ЮНИТИ, 1999. - С. 271.

4. Скрипник А.П. Нравственные отклонения и пути их преодоления. - М.: Знание, 1986. - С. 56.

5. Антонян Ю.М. Психология убийства. - М.: Юристъ, 1997. - С. 9.

6. Архангельский Л.М. Марксистская этика: (предмет, структура, основные направления). - М.: Мысль, 1985. - С. 79. См.также: Назаретян А.П. Агрессия, мораль и кризисы в развитии мировой культуры (Синергетика исторического прогресса): Курс лекций. - М.: Наследие,1996. - 184 с.

7. См., например, работы П.П. Голубева, А.Ф. Зелинского, Ю.Н. Кудрякова.

8. Литвак О.М. Злочиннiсть, її причини та профiлактика. - К.: Україна, 1977. - С. 54-57.

9. См., например: Криминология: Учебник / Под ред А.И. Долговой - М.: Инфра М - Норма, 1997. - С. 82-83.

10. Там же. - С. 85.

11. См.: Социальные отклонения. - М.: Юрид. лит.,1989. - С. 242.


СОЦИАЛЬНЫЕ ОБЩНОСТИ КАК ЖЕРТВЫ ПРЕСТУПЛЕНИЙ
Туляков В.А.


Проблема классификации жертв преступлений отнюдь не сводима только и исключительно к физическим лицам. Требует особого внимания и разработка классификации жертв преступления применительно к юридическим лицам, другим формальным и неформальным социальным группам и коллективам [1]. В недалеком будущем, в связи с интернационализацией криминальной активности и ростом злоупотреблений властью со стороны государственных и межгосударственных формирований, потребуется и классификация социальных общностей как жертв транснациональных и международных преступлений.

В теории социологии принято, что социальная общность представляет собой "совокупность людей, которую характеризуют условия их жизнедеятельности (экономическое, социально-статусное, уровень профессиональной подготовки и образования, интересы и потребности и т.д.), общие для данной группы взаимодействующих индивидов (нации, классы, социально-профессиональные группы, трудовые коллективы и т.п.); принадлежность к исторически сложившимся территориальным образованиям (город, деревня, регион), принадлежность изучаемой группы взаимодействующих индивидов к тем или иным социальным институтам (семья, образование, наука, политика, религия и т.д.)" [2].

Нетрудно заметить, что распределение общностей по условиям жизнедеятельности, групповому единству, территориям, социальным институтам имеет определенное значение для описания феноменологии виктимности и особенностей виктимизации отдельных групп.

Виктимность семьи, институциональной организации, общественного образования (религиозные группы, группы совместного проведения досуга, общественные организации), территориальной общности, нации, координирующих действия своих членов посредством социокультурных предписаний, - вот далеко не полный перечень вопросов, подлежащих разрешению в будущем. Особый интерес в связи с этим вызывает проблема конфликта социальных ролей, исполняемых индивидом в различных социальных общностях как фактора, повышающего виктимность. Однако это тема для отдельного исследования.

Психология современного общества во многом утилитарна, определяясь элементами общей культуры, диктуемой средствами массовой информации (а точнее, их владельцами) [3]. В ряду сидящих перед голубыми ящиками реципиентов одинаковых новостей, шоу-программ и вечеров классического балета в некоторой мере стираются классовые и культурные различия, образуется масса. Масса, легко управляемая и контролируемая.

Г.И. Шнайдер в своих работах, посвященных криминогенному влиянию средств массовой информации, показал возможности использования СМИ в манипуляции общественным сознанием и формировании уголовной политики [4]. И несмотря на отсутствие реальных репрезентативных доказательств абсолютной криминогенности (антикриминогенности) воздействия СМИ на формирование личности преступника и механизм преступного поведения, культивируемая в прессе истерия в вопросах борьбы с преступностью не может не сказаться на общественном сознании, во многом определяя состояние криминофобии, боязни преступности как чего-то неизвестного и чуждого, содействуя тем самым виктимизации граждан и социальных общностей в целом.

"Человеку страшнее всего прикосновение неизвестного. Он должен видеть, что его коснулось, знать или, по крайней мере, представлять, что это такое. Он везде старается избегать чужого прикосновения. Ночью или вообще в темноте испуг от внезапного прикосновения перерастает в панику. И одежда не дает безопасности: она легко рвется, сквозь нее легко проникнуть к голой и гладкой беззащитной плоти.

Все барьеры, которые люди вокруг себя возводят, порождены именно страхом прикосновения. Они запираются в домах, куда никто больше не может войти, и только там чувствуют себя в относительной безопасности. Боязнь грабителей проистекает не только из-за беспокойства за имущество, это ужас перед рукой, внезапно хватающей из темноты. Его повсюду и всегда символизирует рука, превращенная в когтистую лапу" [5].

Исследования психологии масс, проведенные в ХХ веке, подтверждают, что обезличивание, паралич инициативы, инстинктивные страхи, алогичность и аномия, скептицизм, пессимизм, апатия, сомнения, к сожалению, являются постоянным спутником современного массового сознания [6].

Так, видный российский политик Ирина Хакамада в одном из интервью журналистам радио "Свобода" следующим образом охарактеризовала социально-психологическую обстановку в современной России: ":полное равнодушие, страшное раздражение всеми этими перетрясками, стратегия на выживание независимо от того, что там происходит, неверие и может быть, надежда, что хотя бы себя приведут в порядок и не будут мешать. Чуда никто не ждет" [7].

В этих условиях формирование "образа врага" и виктимизация определенных социальных групп являются естественным регулятором общественных настроений, которым, кстати, успешно пользуются и некоторые политики. Ненависть к мигрантам, кавказофобия, антисемитизм, виктимизирующие определенные социальные группы, - обычное явление для современных славянских государств [8].

Представляется, что классификация социальных общностей, изучение системных связей между характеристиками общественного мнения, общественного настроения [9] и виктимизацией определенных социальных групп позволит глубже понять механизм формирования и криминогенность виктимности.


------------------------------------
1. См.: Франк Л.В. Виктимология и виктимность. - Душанбе, 1982. - С. 49.

2. Социология / Г.В. Осипов, Ю.П. Коваленко, Н.И. Щипанов, Р.Г. Яновский. - М.: Мысль, 1990. - С. 60.

3. Так, Виктор Пелевин в своем романе "Generation П" прозорливо указал на роль СМИ в формировании общественного мнения и управлении коллективным разумом современного социума. См.: Пелевин В. "Generation П" - М.: Вагриус, 1999. - 302 с.

4. См.: Schneider H.J. Crime in the mass media // Eurocriminology. - Warszawa, 1989. - Vol. 2. - Р. 6-8.

5. Канетти Э. Масса и власть. - М., 1997. - Цит по: Психология масс. Хрестоматия. - Самара: Бахрах, 1998. - С. 315.

6. См.: Психология масс. Хрестоматия. - Самара: Бахрах, 1998. - 592 с.

7. Жуковский Я. Ирина Хакамада любит побеждать // Киевские новости. -1999. - 22 июня (№ 31). - С. 6.

8. См.: Нетерпимость в России: старые и новые фобии / Под. ред. Г. Витковской, А. Малащенко. - М.: Внешторгиздат, 1999. - 195 с.

9. См. об этом: Горшков М.К. Общественное мнение: История и современность. - М.: Политиздат, 1988. - 384 с.



ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА ВИКТИМНОСТИ В СОВРЕМЕННОЙ ВИКТИМОЛОГИИ
Туляков В.А.


Формулировка основных понятий учения о жертве преступления предполагает как минимум два подхода.

Первый, сциентистский, - основан на формально-логическом анализе существующих воззрений и определений иных авторов; выборе наиболее подходящего определения, соответствующего ориентациям и гипотезам самого исследователя; на его анализе, совершенствовании и дополнении ("привнесении чего-то нового"), который завершается предложением собственной системы.

Второй, нормативно-содержательный, - предполагает вычленение "главного", универсального понятия системы научных знаний, его анализ и использование в качестве базиса построения научной теории, ее аксиом и закономерностей.

Нетрудно заметить, что и первый и второй подходы отнюдь не противоречат друг другу: новое научное знание обязательно строится на фундаменте предыдущих исследований, но не обязательно должно представлять компилятивно-аналитическое исследование[1].

Современный научный аппарат виктимологии, встречающиеся операциональные или теоретические определения некоторых виктимологических понятий страдают определенными недостатками. Они, как правило, вызваны динамичностью развития и молодостью самой науки. Сказанное отчетливо проявляется при анализе центрального системообразующего понятия современной виктимологии - понятия виктимности.

Так, известный польский криминолог Брунон Холыст в свое время в качестве основного конститутивного понятия теории криминальной виктимологии предложил использовать понятие виктимогенного потенциала, включающего в себя:
а) состояние индивидуальной и групповой виктимизации в конкретный исторический момент;
б) процесс виктимизации;
в) виктимологическую стимуляцию;
г) функциональный механизм соотношения: "жертва-виновник преступления".

По мнению Б. Холыста, виктимогенный потенциал представляет собой "такую систему свойств индивида, группы или организации, которая создает опасность совершения преступных действий... Виктимогенный потенциал или виктимологическая дисфункция является видом внутренней неадекватности элементов культурного стандарта - как в статическом, так и в динамическом состоянии"[2].

Нетрудно заметить, что понятие виктимогенного потенциала во многом совпадает с характеристиками криминогенности того или иного явления. Между тем система виктимологических понятий является отличной от понятий криминологии в силу того, что жертва преступления есть самостоятельный феномен, не сводимый только и исключительно к элементу и характеристике криминогенного комплекса.

По нашему мнению, центральным элементом в системе понятий криминальной виктимологии должна быть виктимность.

Несмотря на то, что криминальная виктимология естественно представляет из себя учение о жертве преступления, основным элементом ее предмета является виктимность.

Как писал Л.В. Франк, виктимология - это "...межотраслевая, научная, практическая и учебная дисциплина, изучающая виктимность во всех ее проявлениях в целях совершенствования борьбы с преступностью"[3].

И это очевидно, поскольку анализ виктимности и ее составляющих позволяет глубже понять феномен жертвы, разработать необходимые и социально обоснованные меры по виктимологической профилактике правонарушений.

"Виктимность является специальным предметом в целях выяснения основного вопроса виктимологии, в силу каких причин и при наличии каких условий некоторые лица становятся жертвами преступлений, в то время как других эта опасность минует"[4].

В работах отечественных виктимологов виктимность в наиболее обобщенном виде характеризуется как системное универсальное свойство организованной материи становиться жертвой преступления в определенных конкретно исторических условиях[5].

Подвергаясь логико-семантическому, сущностному анализу, виктимность может рассматриваться как:

* определенное функционально зависимое от преступности явление;
* образ действий определенного лица [6];
* индивидуальная (описывающая потенциальную возможность лица стать или становиться жертвой преступления);
* видовая (характеризующая жертв определенных групп преступлений);
* групповая (определяющаяся ролевыми, социальными, демографическими, биофизическими качествами и характеристиками жертв преступлений);
* массовая (как наличие реальной или потенциальной возможности для определенной социальной группы становиться жертвой преступлений или злоупотребления властью);
* характерологическая и поведенческая особенность жертвы преступления [7].

Некоторые ученые выделяют два конститутивных типа виктимности:

* личностную (как объективно существующее у человека качество, выражающееся в субъективной способности некоторых индивидуумов в силу образовавшихся у них совокупности психологических свойств становиться жертвами определенного вида преступлений в условиях, когда имелась реальная и очевидная для обыденного сознания возможность избежать этого);
* ролевую (как объективно существующую в данных условиях жизнедеятельности характеристику некоторых социальных ролей, выражающуюся в опасности для лиц, их исполняющих, независимо от своих личностных качеств подвергнуться определенному виду преступных посягательств лишь в силу исполнения такой роли)[8].

Замечаемый "разнобой, существующий в понимании виктимности, и отсюда нечеткость предлагаемых разными авторами определений, - по мнению авторов "Курса советской криминологии", - не позволяют на данном уровне знаний дать общее и четкое определение понятия виктимность"[9].

Перефразируя известное сравнение Р. Йеринга, можно сказать, что основанному на презумпции универсальности и неистребимости вреда определению виктимности не достает чеканки и в нынешнем виде оно скорее кусок металла, чем монета.

Вместе с тем данный недостаток легко снимается при попытке определения криминальной виктимности через социально-отклоняющуюся активность субъекта [10], через совокупность отклонений от безопасного поведения, от безопасного образа, стиля жизни, ведущую к повышенной уязвимости, доступности, привлекательности такого субъекта для правонарушителя.

Методологически концептуальный анализ любого понятия предполагает:
а) анатомирование;
б) реконструкцию;
в) конструирование понятий.

Профессор Джованни Сартори считает, что в анатомирование входит вычленение составляющих элементов данного понятия, т.е. его характеристик, свойств.

Под реконструкцией подразумевается перестановка и расположение этих элементов в упорядоченном и логически стройном виде.

И, наконец, конструирование понятий включает в себя выбор определения или определений на четких и ясных основаниях[11].

Было бы естественным в связи с этим попытаться проанализировать общетеоретическое содержание основного понятия виктимологии - виктимности.

Изучение криминальными виктимологами свойств субъекта, объекта, среды и тех звеньев, которые оприходуют их криминальное взаимодействие, приводит к выводу, что понятие виктимности следует рассматривать как свойство отклоняющейся от норм безопасности активности личности, что ведет к повышенной уязвимости, доступности и привлекательности жертвы социально опасного проявления. Указанное соционормативное понимание виктимности зиждется на определении безопасного поведения, на презюмировании существования "виктимологической" нормы.

Вот здесь-то мы и сталкиваемся с той широко известной гносеологической трудностью, которую крайне сложно преодолеть: определить, что такое норма безопасного поведения?

Учитывая, что в современной системотехнике норма воспринимается не как статическое образование, набор стандартов, а как динамический процесс, определяющий оптимальность функционирования системы в согласовании со средой[12], логически правильно было бы определить состояние социальной безопасности и свойственные ему нормативные регуляторы и через них - охарактеризовать виктимные отклонения от подобного рода норм.

Безопасность как состояние либо качество защищенности от реальных либо потенциальных угроз, страха, неуверенности, депривации и иных лишений[13] играет важную роль в современной концепции миропонимания.

Гарантии безопасности - естественная потребность каждого человека, да и общества в целом[14]. Усиление эффективности Хельсинского процесса в упрочнении безопасности в Европе и мире в общечеловеческом, политическом, военном, экономическом смыслах подчеркивалось многими участниками Лиссабонского 1996 года саммита стран членов ОБСЕ, посвященного разработке модели общей и всеобъемлющей безопасности для Европы XXI века[15]. Концептуальные основы системы национальной безопасности созданы и в Украине[16].

В силу этого рассмотрение проблем общих характеристик, объектов, факторов и угроз безопасности является основной проблемой создания современной системы обеспечения безопасности любого объекта: будь то личность, организация либо государство, общество в целом[17].

История познания нормы социального (в том числе и безопасного) поведения чревата многочисленными перипетиями. С традиционной, легалистской точки зрения ее и как таковой вовсе не существует, - есть история развития общества, которая и детерминирует понятие нормы и отклонения от нее в конкретном политико-правовом континууме.

"Бытие социальных норм - метасистемное. Это означает, что они существуют одновременно в разных системных состояниях и проявлениях. Иначе говоря, социальные нормы суть структуры общественных отношений, остающиеся тождественными (инвариантными) в различных системах - реальных, концептуальных, бихевиоральных и т.д. В статистическом аспекте эти образующие коренное качество социальных норм структуры выступают как статистические системы-процессы", - писал, анализируя функциональную природу социальных норм, один из виднейших советских философов В.Д. Плахов[18].

Процесс познания социальных норм и отклонений как проявлений социальной формы описан многими учеными. В работах В.Я. Афанасьева, Я.И. Гилинского, В.Н. Кудрявцева, П. Сорокина, А.М. Яковлева и других выдающихся специалистов мы сталкиваемся с анализом девиаций, попытками охарактеризовать их сущность и значение, с построением системно-логических оснований социологии отклоняющегося поведения как специальной социологической теории. Нет нужды останавливаться на описании всего разнообразия подходов к понятию девиации: здесь мы рискуем отойти от главного, - девиация трактуется как отступление от нормы, норма же предполагается нам понятием данным и достаточно устоявшимся в конкретном обществе, социальной группе.

Критикуя эту позицию, Нейл Смелзер отмечал: "Девиация с трудом поддается определению, что связано с многообразием социальных ожиданий, которые часто представляются спорными. Эти ожидания могут быть неясными, меняющимися со временем, кроме того, на основе разных культур могут формироваться разные социальные ожидания. С учетом этих проблем социологи определяют девиацию как поведение, которое считается отклонением от норм группы и влечет за собой изоляцию, лечение, исправление или другое наказание"[19].


Применительно же к нормам-регуляторам мы наблюдаем со стороны ученых приверженность классической социологической позиции, которая, основываясь на релятивизме ценностно-нормативной структуры общества, предполагает множественность ее нарушений.

Однако это обстоятельство, наряду с неоднородностью и неравнозначностью различных по силе и императивности действия социальных норм, накладывает определенные ограничения на операциональное применение подобного толкования девиации. Ведь в данном контексте, если мы попытаемся формально довести до логического конца категориальное описание нормы и патологии, обнаружим, что критерии индивидуальной нормы и патологии зависят не от общества, а от индивида, самостоятельно определяющего, что ему полезно, а что вредно ("всяк молодец на свой образец").

Попытки познания норм безопасного поведения в обыденном смысле как среднестатистических, устоявшихся правил и принципов социальной активности, которые выражаются в абсолютной приспособленности и адаптированности к окружающей среде, также не дадут ожидаемого результата. В таком контексте лишь нравственная ненормальность лиц, прячущих себя в "башне из слоновой кости", будет являться нормой.

М.Е. Салтыков-Щедрин по этому поводу заметил когда-то: "Неправильно полагают те, кои думают, что лишь те пискари могут считаться достойными гражданами, кои, обезумев от страха, сидят в норах и дрожат. Нет, это не граждане, а по меньшей мере бесполезные пискари. Никому от них ни тепло, ни холодно, никому ни чести, ни бесчестия, ни славы, ни бесславия... живут, даром место занимают да корм едят"[20].

Основной реакцией на подобные подходы к пониманию нормы в социальных науках стало появление в работах обществоведов ссылок на общечеловеческие принципы и понятия. Так, например, в одной из работ Д.А. Ли, характеризуя конвенциональность девиантного поведения, указывал, что "любое действие человека не может быть рассмотрено с заранее заданных позиций, оно, на наш взгляд, по сути своей нейтрально, направлено в первую очередь на самосохранение человека как личности. И только затем, в результате рассмотрения конкретного действия с позиций формального права, мы оцениваем его как преступление или как действие, не подлежащее юрисдикции действующего уголовного права, со всеми вытекающими последствиями"[21].

И это естественно, поскольку подобный подход диктуется самой логикой развития научного познания. "Если негативные критерии указывают (и то весьма приблизительно) границу между обширными областями нормы и патологии, если статистические и адаптационные критерии определяют нормальность как похожесть на других и соответствие требованиям окружающих, если культурный релятивизм все сводит к микросоциальным установкам..., то данный подход пытается выделить то позитивное..., что несет в себе нормальная личность", - писал выдающийся отечественный психолог Б.С. Братусь[22].

Интерес к проблеме общечеловеческих ценностей как основных регуляторов социальной активности в наши дни вполне закономерен. Люди устали от неизвестности, от агрессивной внешней среды, политики и политиканства, от страха за свою жизнь и благосостояние, от явно или скрыто проявляемых и, нужно сказать, идеологически обоснованных тенденций к агрессивной глобализации и монополизму.

Антигуманизм и жестокость любой бюрократической системы, принижая значимость личности, способствуют дегуманизации общественного сознания, формированию агрессивных стереотипов поведения, снижению значимости человеческой личности как самоценности.

Сегодня уже нет нужды говорить о повышенной криминогенности такой политики [23]. Достаточно указать хотя бы на факты распространенности в школах Запада массового насилия среди подростков, с детства воспитывавшихся в обстановке превозношения эгоцентризма и допустимости применения насилия для достижения любых целей.

Так, 1 декабря 1997 года в г. Вест-Падукан, США, 13-летний подросток, открыв стрельбу в школе, убил троих и ранил семь человек; 24 марта 1998 года в г. Джонсборо, США, два мальчика 9 и 11 лет расстреляли пятерых соучеников; 29 апреля 1999 года в г. Литлтон двое учеников застрелили 12 школьников и учителя в школе "Коламбайн", после чего покончили жизнь самоубийством; 20 мая 1999 года в Джорджии, США, 15-летний подросток ранил шестерых учеников; 1 ноября 1999 года в Германии подросток, открыв стрельбу из своего окна, убил двоих и ранил шестерых прохожих, после чего застрелил свою сестру и покончил с собой; 6 декабря 1999 года 13-летний подросток, открыв стрельбу в школе ранил четверых учеников и учителя; 6 декабря 1999 года в г. Вигель, Нидерланды, 15-летний мальчик ранил из пистолета четырех учеников[24]. И этот ежегодный мартиролог можно продолжать до бесконечности.

"Физиологам стоило бы хорошенько задуматься, прежде чем объявлять инстинкт самосохранения основным инстинктом, присущим органическому существу. Ведь живому организму прежде всего хочется "выпустить" свою силу, - сама жизнь есть воля к власти, а самосохранение - лишь одно из косвенных и наиболее частых последствий этого...", - писал Ф. Ницше[25].

В противовес подобной идеологии основные мировые религии, переходя от ортодоксальной вражды к мировоззренческому консенсусу и реализуя детерминируемую развитием цивилизации тенденцию снижения жесткости нормативных санкций, во главу угла ставят человека как самоценность.

Так, Будда в Бенаресской проповеди повествовал о четырех благородных истинах, изменивших мировоззрение значительной части населения земного шара: "Всякое существование есть страдание. Мир полон страдания. В нем существуют болезни и смерти, разлука с теми, кто нам дорог, душевные муки. Страдание имеет причину, которая заложена в самом человеке. Ум человека жаждет наслаждений, славы, власти, богатства. Не имея чего-то, он страдает, завидуя тому, кто владеет большим. Получив, все равно не может успокоиться, поскольку не хочет довольствоваться тем, что имеет, и всегда хочет большего. Страдание можно прекратить, для чего нужно освободиться от привязанности к жизни. Освободиться от привязанности к жизни не значит умереть. Смысл в том, чтобы радоваться тому, что имеешь, не зависеть от этого обладания, не быть к нему привязанным и отпускать с миром то, что уходит... Существует путь, ведущий к избавлению от страданий. Это благородный срединный восьмеричный путь, состоящий из праведного воззрения, праведного стремления, праведной речи, праведного поведения, праведной жизни, праведного учения, праведной медитации, праведного созерцания"[26].

Указанные принципы праведной жизни, повторяясь в том или ином воплощении в большинстве мировых религий, указывают путь нейтрализации бессознательного стремления людей к самоуничтожению, к агрессии и насилию. Нет нужды говорить о том, что развитие цивилизации, культуры, формирование гармоничных социальных отношений волей-неволей способствует нейтрализации деструктивных социальных тенденций.

"Интенсивность кар (и наград), - отмечал П. Сорокин, - тем более велика каждый исторический момент, чем более примитивно данное общество и чем больше антагонистической разнородности в психике и поведении его членов. И обратно, чем более культурно данное общество и чем более однородна психика и поведение его членов - тем менее жестоки кары и менее интенсивны награды"[27].

Христос в Нагорной проповеди учил: "Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены Сынами Божиими"[28]. Православные идеи синергии и исихии как состояний единения человеческой культуры и духовно свободной личности с канонами Веры встречают все большее число своих поклонников и последователей.

"Свобода в человеке и есть образ Божий. Христианство не ограничивает свободу, но освобождает человека от детерминизма падшего мира", - писал один из теоретиков аскетики православия протоиерей И. Мейендорф[29].

В этой связи все большее внимание привлекает к себе современная концепция ненасилия, исходящая из того, что в человеческой природе изначально заложены не только агрессивность и иные деструктивные тенденции, но и такие рациональные качества, как самосохранение, солидарность, нравственный долг, рациональная гармония и совершенствование.

"Поэтому рациональность человека, - писали М.-А. Робер и Ф. Тильман, - заключается не только в мыслительном акте, неподвластном законам восприятия, сколько в самой перцептивной реорганизации, связанной с опытом. Разумный человек, решая проблему, расширяет полк решений, рассматривает все большее число возможных последствий своих действий и их вероятности и яснее осознает свои потребности, стоящие перед ним социальные требования и ценности, которые он выбирает"[30].

Соответственно, основанное на законе самосохранения нормальное безопасное поведение личности связано с тем, что "человека инстинктивно влечет к жизни и благу, он страшится смерти, избегает всего, что может быть вредно, старается сохранить уже приобретенные блага и всеми доступными ему способами стремится к приобретению все большего и большего блага. Этот закон побуждает человека беречь свою особу, заботиться о ней и обставлять ее наилучшими условиями существования"[31], ограничивая деструктивные проявления страстей человеческих (чревоугодия, блуда, сребролюбия, печали, гнева, уныния, тщеславия, гордости)[32].

"Вести к снижению числа и исчезновению умышленных убийств могут, вероятно, лишь процессы, ведущие к такому изменению отношений между людьми, при которых жизнь индивидуального лица, в какой бы форме и условиях она ни была реализована, является самоценностью, выражающейся в отношениях ее безусловного принятия", - писал Е.Г. Самовичев[33].

По сути дела, безопасное поведение связано с сохранением и поддержанием родовой человеческой сущности в противовес дегуманизированным и деструктивным энтропийным тенденциям. "Человечество обречено вечным и безграничным возможностям злой воли (произвола) противопоставлять добрую волю, то есть волю, согласованную с законами природы. Иного способа достижения безопасности не существует", - писал, рассматривая проблемы криминологической безопасности, А.Н. Костенко[34]. По нашему мнению, такая родовая человеческая сущность, выражается в творческом характере жизнедеятельности, способностях к самоотдаче и любви, являясь нормой безопасного поведения.

Понимая "отрыв от родовой сущности" отклонением от нормального поведения, можно согласиться с Б.С. Братусем. По его мнению, смысловыми условиями и критериями аномального развития (и, наверное, в значительной мере отклоняющегося поведения) следует считать: "отношение к человеку как к средству, как к конечной, заранее определимой вещи (центральное системообразующее отношение); эгоцентризм и неспособность к самоотдаче и любви; причинно обусловленный, подчиняющийся внешним обстоятельствам характер жизнедеятельности; отсутствие или слабую выраженность потребности в позитивной свободе; неспособность к свободному волепроявлению, самопроектированию своего будущего; неверие в свои возможности; отсутствие или крайне слабую внутреннюю ответственность перед собой и другими, прошлыми и будущими поколениями; отсутствие стремления к обретению сквозного общего смысла своей жизни"[35].

В этой связи виктимность как способность субъекта становиться жертвой социально-опасного проявления и выступает в ее общетеоретическом понимании как явление социальное (статусные характеристики ролевых жертв и поведенческие отклонения от норм безопасности), психическое (патологическая виктимность, страх перед преступностью и иными аномалиями) и моральное (интериоризация виктимогенных норм, правил поведения виктимной и преступной субкультуры, самоопределение себя как жертвы).

Виктимность, как и любой иной вид девиаций, определяется соотношением демографических и социально-ролевых факторов, ориентирующих индивида (социальную группу) на удовлетворение определенных потребностей безопасного поведения с заданными обществом возможностями их удовлетворения, равно как и иными общими политическими, социальными и экономическими условиями жизнедеятельности общества.

Индивидуальная виктимность как отклонение от норм безопасного поведения, от процесса самосохранения человека (общности) детерминируется также антагонизмом между уровнями признания (социальный аспект), возможностей (психический аспект) и притязаний (моральный аспект).

Конечно, нельзя не признать определенной логической ущербности данного определения: моральное всегда социально. Однако если в первом случае мы говорим об объективно существующих поступках людей, то область моральных отклонений - гораздо более широкое поле исследования, обладающее своими определенными и специфическими закономерностями развития.

Таким образом, теоретически весьма привлекательной выглядит высказанная В.П. Коноваловым идея о том, что понятие виктимности как свойства отклоняющейся от норм безопасности активности личности, приводящего к повышенной уязвимости, доступности и привлекательности жертвы социально опасного проявления, зиждется на определении безопасного поведения, на определении "виктимологической" нормы.

Понятие виктимности относится к сфере сущности. Применение соционормативного подхода к определению виктимности приводит к тому, что в нем фиксируются не какие-то случайные, поверхностные черты виктимного поведения, а черты существенные, закономерные; черты, особенно характерные для различных видов активности членов той или иной социальной общности.

Провоцирующее поведение хулигана, мазохистские тенденции сексуального перверта, виктимные перцепции и страхи правопослушного населения, ритуальная виктимность социальной общности - есть ни что иное, как отклонения от общечеловеческой системы ценностей, признающей безопасность и свободное развитие личности основным условием формирования нормального общества.

Вместе с тем, определяя виктимность как проявление девиантной активности, нельзя, на наш взгляд, обойтись без характеристики субъективной стороны процесса нарушения социальной нормы, т.к. именно интериоризация виктимогенных норм и ценностей, объявление "нарушения права своим правом" (Гегель), самостигматизация себя как потенциальной жертвы во многом определяют дальнейшую социальную оценку и виктимогенный потенциал самой виктимности организованной материи. "Жертва несет свою долю вины за то, что с ней произошло, происходит или произойдет", - писал П.С. Таранов[36].

В этом плане следует осторожно относиться к попыткам ограничения понимания поведения только его внешней, объективированной стороной. Например, М.Ф. Орзих в одной из своих ранних работ разграничивал поведение, под которым понималось только внешнее проявление активности личности, и деятельность, охватывающую, по его мнению, как вовне проявляемую активность, так и внутреннее состояние, внутреннюю сторону поведения личности. С учетом разработок отечественных и зарубежных специалистов в области психологии и социологии отклоняющегося поведения, такой отрыв поведенческих актов от их внутренней, этиологической основы не может быть признан полностью правомерным[37].

"Интернализация, присвоение социальных норм в качестве регулятивной системы поведения определяется статусом личности в данном обществе, возможностью личности достигать цели, в том числе и престижные цели, удовлетворять свои насущные и престижные потребности социально адаптированными способами. И если общество создает возможность для эффективной жизнедеятельности на легитимной основе - это общество обладает чертами нормального здоровья. Если же общество не создает условий для законопослушного достижения своих целей, своих устремлений, не обеспечивает возможности личностной самореализации на социальной основе, возникает всем известное со времен Эмиля Дюркгейма явление аномии, т.е. выход личности из-под социального контроля. Личность пускается в "автономное плавание", она начинает искать свои способы самореализации и достижения своих целей, удовлетворения своих насущных потребностей и становится перед дилеммой выполнять или не выполнять закон. Если выполнение закона сопряжено с депривацией потребностей, то личность переступает грань закона, потому что, как правило, не закон определяет поведение, а поведение людей определяет закон".[38]

Указанная цитата из работы российских криминологов, подтверждая распространение дюркгеймовской идеологии по отношению к преступности как функции общества, лишний раз указывает и на основную закономерность виктимности: отклонение от нормы безопасности (поведенческое, социально-психологическое, культурное) напрямую зависит от противоречия между заданными обществом возможностями и культурно-детерминируемыми потребностями личности.

Степень интернализации виктимогенных норм и правил человеческой активности может быть различной и зависит как от личностных качеств субъекта, так и от всего состояния ценностно-нормативной структуры общества и его отдельных социальных групп, являющихся референтными для конкретного индивида.

Так, примером чрезмерной интериоризации виктимогенных норм и ценностей может служить поведение групп "искателей приключений".

"Необходимость природного насилия предусмотрена нашей генетической программой, - писал В. Леви, - и мы испытываем в нем потребность, хотя и не осознаем ее. Нам нужны напряжение и борьба"[39]. Сегодня, когда блага цивилизации сводят на нет возможность самореализации в агрессивных охотничьих, военных действиях, некоторые категории населения находят возможность для себя выработки дополнительного адреналина и получения катарсиса в различных по степени индивидуальной опасности девиациях.

Психологически это чувство прекрасно описал А.С. Пушкин:

"...Есть упоение в бою,
И бездны мрачной на краю,
И в разъяренном океане,
Средь грозных волн и бурной тьмы,
И в аравийском урагане,
И в дуновении Чумы.
Все, все, что гибелью грозит,
Для сердца смертного таит
Неизъяснимы наслажденья -
Бессмертья, может быть, залог,
И счастлив тот, кто средь волненья
Их обретать и ведать мог"[40].

При всей кажущейся социальной нейтральности подобных действий и стиля жизни ("пусть их бесятся") они не только обладают повышенным деликтогенным потенциалом, но и, возможно, способствуют снижению порога защитных сил человеческого организма. Виктимность как природно-психическое явление, по-видимому, наделена определенной энергетикой тонких полей, изучение которых - дело рук будущего. Можно с осторожностью предположить, что у каждого человека существует установленный природой (Творцом) уровень защитных сил, бездумная растрата которого может повлечь необратимые последствия. "То, что я знаю, скорее всего, не существует, ибо знание мое всегда ограничено и в неизвестной мне степени ложно. То, чего я не знаю, существует наверняка, в бесконечной степени существует. Это доказывает история и наука, доказывает вся жизнь"[41].

Тонкий психолог и великолепный писатель Андрей Битов очень зорко подметил эту закономерность истощения "защитных полей" у искателей приключений:

"Вообще смерть людей, рискующих жизнью, столь часто нелепа и случайна, что это не может не навести на мысль. Именно они, избегающие смерти профессионально благодаря мастерству и таланту (чувству жизни в скобках), подвержены нелепым заболеваниям и кирпичам с балконов. То ли потому, что естественно человеку, только что рисковавшему жизнью, расслабиться, когда ему ничто уже ни грозит, то ли потому, что они истратили уже много раз всю безопасность, которая отпущена господом на одну жизнь, но они в большинстве своем все-таки гибнут, а не умирают, причем гибнут всегда не от того.

Евгений Абалаков, человек, первым взошедший на пик Победы, тонет в Москве в собственной ванне.

Джон Гленн врезается в гуся.

Гагарин гибнет в легком учебном полете.

Гонщики попадают на улице под машины.

Они тонут и гибнут на обыденных тренировках и в отпусках, на собственных машинах и от таинственных гриппозных осложнений. Они гибнут от пропущенной ими гибели, от гибели, которую они избежали"[42].

Укажем сразу же: виктимогенность подобного обыденного риска отнюдь не связана с героизмом, с подвигом. Подвиг, жертвенность во имя людей - это высшая степень воплощения самоорганизации, всей концепции нормативного безопасного поведения. "Человек, который ни секунды не раздумывая бросается спасать утопающего, на первый взгляд не отдает себе отчета в своих действиях. Однако дело обстоит наоборот. Человек поступает так именно вследствие высокоразвитого уровня самоконтроля, самосознания. Всем ходом предшествующей жизни и воспитания у него был выработан такой образ мыслей и стиль поведения, который исключает размышления, когда человек попадает в беду. Единственно приемлемой для него формой реакции является оказание помощи, причем это становится настолько привычным, что превращается в психический навык, реализующийся в дальнейшем автоматически, бессознательно", - писал об особенностях самоуправляемого сознательного нормативного поведения Л.П. Гримак[43].

Приведем еще одну цитату:
"Поступок - форма воплощения человека. Он неприхотлив на вид и исключительно труден в исполнении. Подвиг требует условий, подразумевает награду. Восхищение, признание, хотя бы даже посмертные, для него обязательны. Поступок существует вне этого. И подвиг я могу понять лишь как частный вид поступка, способный служить всеобщим примером", - отмечал А. Битов[44].

В приведенных высказываниях отчетливо прослеживается свойство изменчивости виктимных девиаций, их прогрессивная новаторская функция. Вместе с тем на практике мы чаще встречаемся с негативно оцениваемыми отклонениями поведения жертвы от норм и правил безопасности, зачастую закономерно служащими катализатором преступной активности.

Гений и злодейство, преступность и виктимность - две стороны одной медали, теснейшим образом связанные и переплетенные друг с другом.

Поэт, драматург Юрий Арабов в своей книге "Механика судеб и механика замысла", анализируя закономерности развития человеческого поведения на основании изучения биографий исторических личностей, прозорливо указывает по этому поводу: "Последовательное движение по пути зла награждает человека потерей воздаяния. Это очень страшно. Но как только у человека, вступившего на эту стезю, возникают какие-то пробоины человечности, - все, наказание настигает тут же"[45].

Выше мы характеризовали виктимность как отклонение от норм безопасного поведения, реализующееся в совокупности социальных, психических и моральных проявлений.Упор на поведенческую характеристику виктимности уже встречался в отечественной криминологии. Так, Г.В. Антонов-Романовский и А.А. Лютов еще в начале 80-х годов предприняли попытку определить виктимность поведения через описание социальной ситуации, в которой лицо своими действиями подвергает себя опасности стать жертвой преступления.

"Причем виктимными являются только те действия, которые отличаются от обычного поведения большинства жертв преступлений в сходных ситуациях. Эта необычность действия повышает вероятность совершения преступления именно в отношении лиц, допускающих виктимные поступки"[46].

С нашей точки зрения подобный, социологический, нормативистский подход к описанию виктимности заслуживает одобрения. Вместе с тем избрание классификационного основания "обычное-необычное" не может не вызвать возражений в силу нечеткости определения "необычность" и конвенциональности нормативной структуры в различных социальных группах.

Однако именно комплексное, системное определение феномена криминальной виктимности как социального, психического и морального отклонения от норм безопасного поведения, обусловливающего потенциальную или реальную способность субъекта становиться жертвой преступления, снимает отраженную многими авторами противоречивость любой односторонней концепции виктимности: от описания поведенческой, биопсихической предрасположенности к формированию виктимного потенциала до ее полного отсутствия.

Прав, по нашему мнению Д.В. Ривман, указывавший: "Лицо может обладать определенным сочетанием социальных и психологических качеств, которые в известной мере могут предопределить негативное (в иных случаях позитивное) и в то же время опасное для него поведение, т.е. приблизить его к роли потерпевшего, поставить в положение элемента ситуации, толчковым или иным образом содействующего совершению преступления"[47].

Дополнение анализа преступности и иных форм негативного отклоняющегося поведения вероятностно-детерминистическим анализом различных проявлений виктимности как формы отклоняющейся от норм безопасности активности снимает смысловые противоречия понимания хаотичности взаимодействия преступников и их жертв на индивидуальном уровне в совокупности с закономерными, автономными и неисчерпаемыми тенденциями взаимосвязи, взаимопроникновения и развития на уровне социальном.

"Главная гносеологическая сущность принципа дополнительности состоит в том, что любое суждение, сколь строго оно не было бы доказано, в своей сущности содержит альтернативу, и чем категоричнее суждение, тем глубже альтернатива. Это источник самой глубинной, самой важной неопределенности"[48].

Предлагаемый системный подход к анализу виктимности через существующую ценностно-нормативную структуру общества, с учетом специфики проявления отклонений в деятельностно-практической, интеллектуально-волевой и информационной сферах, позволяет определить как статические отклонения, приводящие к фатальной предрасположенности становиться жертвой преступления, так и динамические характеристики девиаций, описывающие вариативность виктимности населения в конкретно-исторических условиях.

Вместе с тем у данной точки зрения имеются и противники. Так, Марк Ансель, предполагая, что соционормативный подход не сумеет избежать присущего позитивизму сползания к бихевиористским схемам социального контроля, отмечал: "Речь идет о потенциальных жертвах-рецидивистах и даже о врожденных жертвах. Было бы досадно, если бы виктимология замкнулась на серии стереотипов, в той или иной мере копирующих стереотипы делинквентов. Будет еще более досадно, если виктимология попытается строить свое изучение жертвы так, как это имело место в отношении изучения делинквентов, т.е. вокруг понятия ответственности, или даже сконструировать "виктимную личность" по аналогии с преступной личностью"[49].

Человеческое поведение, являющееся реальным измерителем личностных свойств и качеств как разнообразно, так и достаточно типизировано. "Такое положение является результатом действия двух тенденций. Первую тенденцию можно назвать центробежной. Она проявляется в разнообразии поведения, его вариативности... На упорядочение разнородных вариантов поведения направлена противоположная (центростремительная) тенденция к унификации поведения, его типизации, выработке общепринятых схем и стандартов поведения. Эта вторая тенденция выражается в том, что всякое общество, заботясь о своей целостности и единстве, вырабатывает систему социальных кодов (программ) поведения, предписываемых его членам", - отмечал этнограф А.К. Байбурин[50].

Подчеркнем в связи с этим, что вариативность и изменчивость поведения человека предполагает все-таки существование определенного типа ролевых жертв, притягивающих как магнит удары судьбы, болезни и прочие беды.

В Америке герои самых странных смертей становятся обладателями премии Дарвина как лица, изъявшие свой вклад из генофонда человечества самым нелепым образом.

Так, Я. Ойлиг в 1996 году пытался покончить жизнь самоубийством путем самосожжения. Когда он поджег себя, то испугался и прыгнул в водоем, чтобы потушить огонь. Но он забыл, что не умеет плавать, и утонул...

Два западногерманских автомобилиста погибли в результате "лобового" столкновения. Был сильный туман, и оба медленно ехали, высунув головы в окно. Смерть наступила в результате столкновения лбами[51].

Сиднейца Джона Малнеса признают самым невезучим в Австралии человеком, которого дважды кусали гадюки, трижды сбивали машины, четырежды мотоциклы и т.п.

По мнению английского криминолога Колина Уилсона, "прирожденная жертва" есть личность, страдающая от дефицита жизненных сил, в большинстве случаев уверенная, что ее неудачи вызываются ее фатумом, запрограммированностью, ничуть не пытаясь их изменить. Такая личность предпочитает жить в мире собственных фантазий и прячется от трудностей реального мира. Столкновение же с ними порой ведет к фатальному результату[52].

Бывают, правда, и обратные примеры повышенного энергетического противодействия личности внешним виктимизирующим факторам.

Например, американец Рамперт 5 раз пытался покончить жизнь самоубийством. Но... пистолет дал осечку, попытка отравиться газом кончилась неудачей - газ отключили; съеденное снотворное вызвало только рвоту; поезд остановился, не доехав нескольких метров до Рамперта, лежавшего на рельсах; попытка утопиться закончилась спасением рыбаками. С тех пор Рамперт больше не пытается оборвать жизнь самостоятельно[53].

Колин Уилсон описывает историю англичанина Дж. Ли, осужденного в 1885 году за убийство к повешению, которого пытались казнить трижды, и трижды виселица, которую палачи неоднократно проверяли, ломалась. Ли провел 22 года в тюрьме и, выйдя на свободу, умер в 1933 году. В своих заметках он написал: "Это была рука Господа, не позволившего закону забрать мою жизнь..."[54].

Нет нужды упоминать и о существовании неисправимых ролевых правонарушителей[55], анализ деятельности и личностных характеристик которых позволяет все-таки говорить о существовании определенных социальных типов девиантов, обладающих особыми личностными свойствами и характеристиками, особой энергетикой.

Подводя итоги сказанному, отметим, что одно лишь поведение в процессе совершения преступления не может служить классификационным критерием определения видов и характеристик виктимности. Личность человека - сложное образование, не сводимое исключительно к единовременным проявлениям социальной активности. В основе подобных классификаций должна лежать деятельность личности, ее социальные роли, психический и энергетический потенциал.


------------------------------------
1. Паниотто В.И. Качество социологической информации (методы оценки и процедуры ее обеспечения). - К.: Наук. думка, 1986.

2. Холыст Б. Факторы, формирующие виктимность // Вопросы борьбы с преступностью. - М., 1984. - Вып. 41. - С. 73-74.

3. Франк Л.В. Виктимология и виктимность. - Душанбе, 1972. - С. 112.

4. Курс советской криминологии. - М.,1985 - Т. 1. - С. 177.

5. См.: Ривман Д.В. Виктимологические факторы и профилактика преступлений. - Л., 1975. - С. 14.

6. См.: Франк Л.В. Виктимология и виктимность. - Душанбе, 1972. - С. 20, 29.

7. См.: Полубинский В.И. Правовые основы учения о жертве преступления. - Горький, 1979. - С. 34-36.

8. Коновалов В.П. Виктимность и ее профилактика // Виктимологические проблемы борьбы с преступностью. - Иркутск, 1992. - С. 25-26.

9. Курс советской криминологии. - Т. 1. - С. 179.

10. "Активность - это всеобщее атрибутивное свойство материи, выражающее собой ее способность к взаимодействию и самодвижению" (Сабитов Р.А. Посткриминальное поведение (понятие, регулирование, последствия). - Томск: Изд-во Томск. гос. ун-та, 1985. - С. 11).

11. Sartori J. The method: guidelines for concept analysis // Social science concepts - Beverly Hills etc., 1984. - Р. 9-88.

12. См., например: Балабанова Л.М. Судебная патопсихология (вопросы определения нормы и отклонения). - Донецк: Сталкер, 1998. - С. 344.

13. См.: Webster's new collegiate dictionary / Merriam Webster, G. & C.Merriam company, Springfield, Mass., 1980. - Р. 1037.

14. См.: Безопасность и здоровье нации в аспекте преступности. - М.: Криминологическая ассоциация, 1996. - 192 с.

15. См.: Писанская В. Безопасность одна на всех // Голос Украины. - 1996. - 30 нояб. (№ 225). - С. 1, 10.

16. См.: О концепции (основах государственной политики) национальной безопасности: Постановление Верховной Рады Украины от 16 января 1997 г. № 3/97/ВР. См., например, также: Постановления Кабинета Министров Украины "О создании Национального Совета по вопросам безопасной жизнедеятельности населения" от 15 сентября 1993 г. № 733, "Об утверждении нового состава Национального Совета по вопросам безопасной жизнедеятельности населения" от 20 июля 1996 г. № 820, "О национальной программе улучшения состояния безопасности, гигиены труда и производственной среды на 1996-2000 годы" от 2 ноября 1996 г. № 1345 и "О концепции создания и деятельности Европейского центра техногенной безопасности (TESEC)" от 17 ноября 1996 г. № 1259.

17. См.: Украинцев В. Угрозы не так уж страшны, если их знать в лицо: система взглядов на обеспечение безопасности коммерческих структур // Телохранитель. - 1995. - № 1. - С. 58-61; Джатиев В.С. О некоторых аспектах обеспечения национальной безопасности // Криминологическая ситуация и безопасность в обществе: Материалы Первого Международного Причерноморского социально-девиантологического симпозиума. - Кишинев, 1995. - Т. 1. - С. 82-87.

18. Плахов В.Д. Социальные нормы. Философские основания общей теории. - М.: Мысль, 1985. - С. 250.

19. Смейлзер Н. Социология: Пер. с англ. - М.: Феникс, 1994. - С. 239.

20. Салтыков-Щедрин М.Е. Господа Головлевы. Сказки. - М.: Худож. лит., 1984. - С. 305.

21. Ли Д.А. Уголовно-статистический учет: структурно-функциональные закономерности. - М., 1998. - С. 19.

22. Братусь Б.С. Аномалии личности. - М.: Мысль, 1988. - С. 14.

23. См.: Преступления, совершаемые с особой жестокостью (научный обзор результатов исследования) / Кол. авт. под рук. А.П. Закалюка. - К.,1989. - С. 19; Самовичев Е.Г. Причины умышленных убийств и проблемы исполнения наказаний за их совершение: Автореф. дис. : д-ра юрид. наук. - М., 1991. - С. 43-44; Туляков В.А. Криминологические аспекты агрессивной преступности молодежи // Радянське право. - 1989. - № 12. - С. 10.

24. См.: Дети стреляют не только в Америке // Коммерсантъ-Власть. - 1999. - 14 дек. (№ 49). - С. 39.

25. Ницше Ф. По ту сторону добра и зла // Вопр. философии. - 1989. - № 5. - С. 130.

26. Алексеев А. Принц и нищий // Домовой. - 1997. - № 5. - С. 49.

27. Питирим Сорокин. Наказание и кара. Подвиг и награда. - С.Пб.: Изд-во Я.Г. Долбышева, 1914. - С. 424.

28. От Матфея. 5:9 // Новый Завет и Псалтирь. - Нэшвилл: Гидеоновы братья, 1996. - С. 134.

29. Мейендорф И. Духовное и культурное возрождение XIV века и судьбы Восточной Европы // Синергия. Проблемы аскетики и мистики Православия: Науч. сб. - М.: Ди-Дик, 1995. - С. 21.

30. Робер М.-А., Тильман Ф. Психология индивида и группы // - М.: Прогресс, 1988. - С. 102.

31. Балу А. Учение о христианском непротивлении злу насилием. - М., 1908. - С. 109. - Цит. по: Иванов В.М. Христианство и ненасилие // Принципы ненасилия. - М.: Прогресс, 1991. - С. 47.

32. См.: Хорунжий С.С. Аналитический словарь исихастской антропологии // Синергия. Проблемы аскетики и мистики Православия: Науч. сб. - М.: Ди-Дик, 1995. - С. 55-56.

33. Самовичев Е.Г. Причины умышленных убийств и проблемы исполнения наказаний за их совершение: Автореф. дис. : д-ра юрид. наук. - М., 1991. - С. 44.

34. Костенко О.М. Проблеми кримiнологiчної безпеки // Правова держава. - 1999. - Вип. 10. - С. 337.

35. Братусь Б.С. Аномалии личности. - М.: Мысль, 1988. - С. 51.

36. Таранов П.С. Методы 100 %-ной победы. - Симферополь: Реноме, 1997. - С. 86.

37. См.: Орзих М.Ф. Право и личность. Вопросы теории правового воздействия на личность социалистического общества. - К.; Одесса: Вища шк., 1978. - С. 130.

38. Эминов В.Е., Еникеев М.И., Кочетков О.Л. Психолого-криминологические аспекты здоровья нации и общественной безопасности // Безопасность и здоровье нации в аспекте преступности. - М., 1996. - С. 33.

39. Леви В. Везет же людям... (Психология здоровья). - М.: Физкультура и спорт, 1988. - С. 26.

40. Пушкин А.С. Пир во время чумы // Полн. собр. соч. - М.: Наука, 1964. - Т. 5. - С. 419.

41. Леви В. Указ. соч. - С. 204.

42. Битов А. Книга путешествий. - М.: Известия, 1986. - С. 177-178.

43. Гримак Л.П. Резервы человеческой психики. Введение в психологию активности. - М.: Политиздат, 1987. - С. 267.

44. Битов А. Указ. соч. - С. 116.

45. Арабов Ю. Механика судеб и механика замысла - М.,1996. - Цит. по: Кладо Е. Юрий Арабов: Лучше стать проституткой, чем Глобой: Открыты законы судьбы // Собеседник. - 1997. - № 9. - С. 20.

46. Антонов-Романовский Г.В., Лютов А.А. Виктимность и нравственность // Вопр. борьбы с преступностью. - М., 1980. - Вып. 33. - С. 40.

47. Ривман Д.В. К вопросу о социально-психологической типологии потерпевших от преступления // Виктимологические проблемы борьбы с преступностью: Сб. науч.трудов. - Иркутск, 1981. - С. 6.

48. Дружинин В.В., Конторов Д.С., Конторов М.Д. Введение в теорию конфликта. - М.: Радио и связь, 1989. - С. 109.

49. Ancel M. Le probleme de la victime dans le droit penal positif et la politique criminelle modern // Revue Internationale de criminologie et de Police technique. - 1981. - № 4. - Р. 342. - Цит. по: Тюрин Д.П. Рассмотрение проблемы виктимологии по материалам исследований, проводимых в Канаде // Научная информация по вопросам борьбы с преступностью. - М., 1985. - № 86. - С. 60. См. также: Налетов И.З. Причинность и теория познания. - М.: Мысль, 1975. - С. 48, 121.

50. Байбурин А.К. Некоторые вопросы этнографического изучения поведения // Этнические стереотипы поведения. - Л.: Наука, 1985. - С. 7.

51. Даже перед смертью судьба может посмеяться над Вами // Комсомольская правда. -1999. - 17 июля. - С. 11.

52. См.: Colin Wilson. The Mammoth book of true crime. - London, 1988. - Р. 608.

53. Даже перед смертью судьба может посмеяться над Вами. - С. 11.

54. Colin Wilson. Op. cit. - P. 191-192.

55. См., например: Багрий-Шахматов Л.В. Уголовная ответственность и наказание. - Минск: Вышэйш. шк., 1976; Антонян Ю.М. Психология убийства -М.,1998. - С. 241-259.


ВИДЫ И ПРОЯВЛЕНИЯ ВИКТИМНОСТИ
Туляков В.А.


Виктимность как отклонение от норм безопасного поведения реализуется в совокупности социальных (статусные характеристики ролевых жертв и поведенческие отклонения от норм индивидуальной и социальной безопасности), психических (патологическая виктимность, страх перед преступностью и иными аномалиями) и моральных (интериоризация виктимогенных норм, правил поведения виктимной и преступной субкультуры, виктимные внутриличностные конфликты) проявлений.

Используя это определение, мы можем попытаться рассмотреть виктимность как отклонение на поведенческом уровне, девиацию на уровне психологии личности и социальной общности и, наконец, как отклонение определенных социокультурных характеристик индивидуального и группового сознания.

Нетрудно заметить определенную аналогию в описании и анализе видов и форм проявления преступности и виктимности. Так, известно, что в мировой криминологии, в зависимости от идеологических установок, уровня и задач исследования [1], преступность рассматривается не только как социальное явление, общественный институт, выполняющий в обществе и мире определенные функции (crime), - социальный уровень обобщения, но и как элемент функционирования общины и определенных социальных общностей - социально-психологический уровень анализа и оценки (crime in the media), и как проблема понимания индивидуального отбора преступников и их моральных установок в сравнении с правопослушными гражданами - морально-психологический уровень (criminality).

Нередко эти уровни анализа пересекаются, переплетаются; закономерности, выявленные для одних форм проявления, редуцируются на другие. Однако это вполне объяснимо.

С одной стороны, руководствуясь как марксовым, так и позитивистским подходом, мы привыкли анализировать массовые социальные явления только через проявления индивидуальной активности, нередко впадая в "грех" переноса индивидуальных качеств и свойств поведения личности на масштабные социальные процессы. Однако в теории системотехники прекрасно известно, что "коллективный разум формируется и развивается по иным законам, чем индивидуальный, из-за количественного (информативности) и качественного (физической природы) различия языка связи..." [2].

С другой стороны, отрицание психологических составляющих в криминологических исследованиях порой вело к вульгарному социологизму и упрощенчеству при криминологическом моделировании.

Указанное обстоятельство объясняется как молодостью криминологической науки, так и непрекращающимся процессом познания новых закономерностей взаимодействия преступности и общества, происходящим сквозь призму междисциплинарного , синергетического подхода. Иного пути попросту нет.

"Междисциплинарный синтез,- как верно заметил В.В. Агеев, справедливо указавший на сходные проблемы, возникающие в социальной психологии при анализе больших социальных групп, - блестяще доказавший свою плодотворность в естественных науках, возможен только на основе осознания принципиальной предметной и методической специфики, и означает он как раз нечто прямо противоположное междисциплинарной размытости и аморфности" [3].

Рассмотрение виктимности как формы отклонения от норм и правил безопасного поведения предполагает, во-первых, возможность классификации форм виктимной активности в зависимости от интенсивности такого отклонения.

Впервые такую попытку предпринял Д.В. Ривман, указавший, что существует нулевой уровень виктимности, нормальная, средняя и потенциальная виктимность всех членов общества, обусловленная существованием в обществе преступности. Индивид не приобретает виктимность, он просто не может быть не виктимным [4].

Не возражая в принципе против выделения потенциальной виктимности общности в целом, детерминируемой генетическими связями виктимности и преступности на уровне социального целого, отметим, что на индивидуальном уровне особый интерес представляет рассмотрение тесноты связи виктимности и преступного поведения как классификационного критерия виктимной активности.

Указанное обстоятельство подтверждается ролью и значением анализа виктимности при оценке характеристик механизма преступного поведения. Выше мы уже упоминали о значении связи детерминации между преступлением и виктимной активностью, когда носящее предметный характер преступление объективно предваряет процесс виктимизации жертвы либо сопутствует ему. Сама жертва, соответственно, осознает свой специфический социально-правовой статус, возникший как в связи и по поводу совершения в отношении нее преступления, так и в связи со своей специфической активностью, предваряющей процесс совершения преступления.

В этой связи выдающийся японский виктимолог Коити Миядзава выделял как общую виктимность, зависящую от социальных, ролевых и гендерных характеристик жертвы, так и специальную, реализующуюся в установках, свойствах и атрибуциях личности. Причем, по утверждению К. Миядзавы, при наслоении этих двух типов друг на друга виктимность увеличивается [5].

Представляется, что по степени связи с преступным поведением виктимность может проявляться в двух основных формах:

а) эвентуальная (от латинского "эвентус" - случай) виктимность;

б) децидивная (от латинского "децидо" - решение) виктимность. [6]

Предлагаемая классификация форм виктимности основана на известном положении о том, что социальная активность (в том числе отклонения от безопасных форм поведения) может "побуждаться разными обстоятельствами. Она может быть причинно обусловленной, т.е. вытекающей из сложившихся условий, которые являются непосредственно причинно-порождающими для данной деятельности. Она может расцениваться как причинно-сообразная, т.е. сообразующаяся с кругом породивших ее условий-причин, но уже не прямо и непосредственно вытекающая из них. Она может быть целесообразной, т.е. в качестве главной ее характеристики, согласованной, с заранее поставленными целями. Наконец, она может быть целеобусловленной, т.е. по преимуществу определяемой, производной от цели. Понятно, что в первых двух случаях (причиннообусловленности и причинносообразности) источник деятельности локализуется в прошлом, в уже сложившейся ситуации; в двух остальных случаях (целесообразности и целеобусловленности) - в будущем, в том, что предстоит" [7].

Эвентуальная виктимность (виктимность в потенции), означающая возможность при случае, при известных обстоятельствах, при определенной ситуации стать жертвой преступления, и включает в себя причинно обусловленные и причинно сообразные девиации. Естественно, что характеристики эвентуальной виктимности в основном определяются частотой виктимизации определенных слоев и групп населения и закономерностями, присущими такой виктимизации.

Например, Г.И. Чечель, пытаясь представить всеобъемлющую классификацию жертв преступлений в зависимости от деятельностного критерия - степени выраженности антиобщественного поведения потерпевших, на самом деле определил закономерности распределения виктимизации потерпевших.

Согласно данным вышеуказанного исследования, невиновная (идеальная) социально активная жертва была выявлена в 8,7 % изученных случаев, невиновная (пассивная) жертва - в 10,9 %; жертва с неодобряемым поведением - в 4,3 %; жертва с неосмотрительным поведением - в 12 %; жертва с аморальным поведением - в 15,2 % случаев; жертва с провоцирующим поведением - в 17,4 % случаев; жертва с преступным поведением - в 31,5 % случаев изученных преступлений, связанных с причинением тяжких последствий личности [8].

Децидивная виктимность (виктимность в действии), охватывающая стадии подготовки и принятия виктимогенного решения, да и саму виктимную активность, соответственно, включает в себя целесообразные и целеобусловленные девиации, служащие катализатором преступления [9].

Так, по мнению психологов, люди, сознательно или бессознательно избирающие социальную роль жертвы (установка на беспомощность, нежелание изменять собственное положение без вмешательства извне, низкая самооценка, запуганность, повышенная готовность к обучению виктимному поведению, усвоению виктимных стереотипов со стороны общества и общины), постоянно вовлекаются в различные криминогенные кризисные ситуации с подсознательной целью получить как можно больше сочувствия, поддержки со стороны, оправданности ролевой позиции жертвы [10].

Например, согласно результатам исследований Дж. Сутула, приведенным в работе Б.Л. Гульмана, классический портрет жертвы изнасилования включает черты фатализма, робости, скромности, отсутствие чувства безопасности, выраженную податливость внушению [11].

Трусость и податливость могут сочетаться с повышенной агрессивностью и конфликтностью жертв-психопатов, истероидов, избирающих позицию "обиженного" с целью постоянной готовности к взрыву негативных эмоций и получению удовлетворения от обращения негативной реакции общества на них, усилению ролевых свойств жертвы.

Рассматривая виктимность как психическую и социально-психологическую девиацию (патологическая виктимность, страх перед преступностью и иными аномалиями), следует отметить особую роль страха перед преступностью как основной ее формы проявления на индивидуальном и групповом уровне.

Обычно мы определяем страх как эмоцию, возникающую в ситуациях угрозы биологическому или социальному существованию индивида и направленную на источник действительной или воображаемой опасности [12].

Один из выдающихся психологов Фриц Риман, рассматривая с точки зрения теории синергетики страхи как форму реализации противоречия между человеческими стремлениями к устойчивости, определенности бытия и индивидуальными потребностями в переменах, утверждает, что в основном страхи, являясь органичными составляющими нашей жизни как биологических и социальных существ, напрямую связаны с "соматическим, душевным и социальным развитием, с овладением новыми функциями при вступлении в общество или содружество. Страх всегда сопровождает каждый новый шаг по пересечению границ привычного, требующий от нас решимости перейти от изведанного к новому и неизвестному" [13].

стр. 1
(всего 3)

СОДЕРЖАНИЕ

>>