<<

стр. 2
(всего 6)

СОДЕРЖАНИЕ

>>


еда, постоянная смена времен года... Счастье не в том, что имеем всегда, а в том, что нам недоступно. В преисподней же Хирону по душе всеобщее равенство и что никто не ощущает голода и жажды.
Но Менипп предупреждает Хирона, что тот может впасть в про­тиворечие с самим собой: в царстве теней тоже царит однообразие. А искать выход в третью жизнь уже бессмысленно. Задумавшемуся и даже приунывшему кентавру Менипп напоминает: умный довольству­ется настоящим, рад тому, что имеет, и ничто ему не кажется невы­носимым.
XXVII. Диоген, Антисфен и Кратет
Три философа — Диоген, Антисфен и Кратет — направляются ко входу в преисподнюю, дабы взглянуть на «новое пополнение». По до­роге они рассказывают друг Другу о тех, кто прибыл сюда вместе с ними: все, независимо от положения в обществе и зажиточности, вели себя недостойно — плакали, жаловались, а некоторые даже пы­тались упираться. Таких Гермес взваливал себе на спину и нес сил­ком. Зато все три философа вели себя достойно...
Вот они уже у входа. Диоген обращается к девяностолетнему ста­ричку: «Отчего ты плачешь, если умер в столь преклонном возрасте?»
Оказывается, это полуслепой и хромой бездетный рыбак, почти нищий, отнюдь не купавшийся в роскоши. И тем не менее он убеж­ден, что даже бедняцкая жизнь лучше смерти. А Диоген советует ему рассматривать смерть как лучшее лекарство против невзгод и старос­ти.
XXVIII. Менипп и Тиресий
Менипп спрашивает прорицателя Тиресия, действительно ли тот при жизни побывал не только мужчиной, но и женщиной. Получив утвердительный ответ, он допытывается, в каком состоянии Тиресий чувствовал себя лучше. И, услышав, что в женском, тут же приводит слова Медеи о мучительной тяжести женской доли. А на патетичес­кие напоминания Тиресия о превращении прекрасных женщин в птиц и деревья (Аэдона, Дафна и другие) Менипп скептически заме­чает, что поверит этому, лишь самолично услышав рассказы превра­тившихся. И даже общеизвестный пророческий дар Тиресия
126


неугомонный скептик Менипп подвергает сомнению: «Ты лишь по­ступаешь как все прорицатели: обычай у вас — ничего не говорить понятного и здравого».
XXIX. Аянт и Агамемнон
Агамемнон упрекает Аянта: сам себя убив, обвиняешь в этом Одиссея, претендовавшего на доспехи Ахилла. Но Аянт упорствует:
другие вожди отказались от этой награды, а вот Одиссей считал себя самым достойным. Это и послужило причиной неистового безумия Аянта: «Одиссея не могу перестать ненавидеть, Агамемнон, даже если бы сама Афина приказала мне это!»
XXX. Минос и Сострат
Судья подземного царства Минос распределяет кары и награды. Разбойника Сострата он приказывает бросить в огненный поток — Пирифлегетон. Но Сострат просит выслушать его: ведь все, что он со­вершал, было предопределено Мойрами. И Минос с этим соглашает­ся. А услышав еще несколько примеров, приведенных Состратом, с досадой в душе приходит к выводу: Сострат не только разбойник, но и софист! И нехотя приказывает Гермесу: «Освободи его: наказание с него снимается». И уже обращаясь к Сострату: «Только смотри не учи других мертвых задавать такие вопросы!»
Ю. В. Шанин
Икароменипп, иди Заоблачный полет (Ikaromenippus) - Философская сатира
Менипп рассказывает Другу о своем необычайном путешествии, пора­жая собеседника точными данными о расстоянии от Земли до Луны, до Солнца и, наконец, до самого неба — обиталища богов Олимпий­цев. Оказывается, Менипп лишь сегодня вернулся на Землю; он гос­тил у Зевса.
Друг сомневается: неужели Менипп превзошел Дедала, превратив-
127


шись в ястреба или в галку?! Он иронизирует: «Как же, о величай­ший храбрец, ты не побоялся упасть в море и дать ему от своего имени название Мениппейского, как тот его сын — Икарийскому?»
Менипп давно интересовался всем, что касается природы миро­здания: происхождением громов и молний, снега и града, сменой времен года, многообразием форм Луны и многим другим. Сперва он обратился к длиннобородым и бледным философам. Но каждый из них лишь оспаривал мнение других, утверждая противоположное, и требовал, чтобы верили только ему. Взяв с Мениппа немалые деньги за науку, они окатили его дождем первопричин, целей, атомов, пус­тот, материй, идей и прочего. Ступая лишь по земле, часто будучи немощными и даже близорукими, они хвастливо рассуждали о точ­ных размерах Солнца, звезд и особенностях надлунного пространства. Сколько стадиев от Мегар до Афин, они не знают. Зато расстояния между светилами им якобы известны, измеряют толщину воздуха и глубину океана, окружность Земли и многое другое. Говоря о предме­тах далеко не ясных, они не довольствуются предположениями, но упорно настаивают на своей правоте, утверждая, например, что Луна обитаема, что звезды пьют воду, которую Солнце, словно на колодез­ной веревке, черпает из моря и поровну распределяет между ними.
Мениппа возмущает и противоречивость суждений философов, их «полное разномыслие» по вопросу о мире: одни утверждают, что он не создан и никогда не погибнет, другие признают Творца, но при этом не могут объяснить, откуда он явился. Нет согласия среди этих ученых по поводу конечности и бесконечности бытия, одни считают, что существует большое число миров, а другие — что этот мир един­ственный. Наконец один из них, далеко не миролюбивый человек, считает раздор отцом всего миропорядка. Так же одни полагают, что богов много, а другие — что бог един. А иные вообще отрицают су­ществование богов, бросая мир на произвол судьбы, лишая его влады­ки и вождя.
Вконец потеряв терпение от этой сумятицы суждений, Менипп решает все выяснить самолично, поднявшись на небо. Поймав боль­шого орла и ястреба, он отрезает у них по крылу и, учтя трагический опыт Дедала с непрочным воском, ремнями крепко привязывает крылья к плечам. После пробных полетов с акрополя смельчак обле­тел немалую часть Эллады и достиг Тайгета. С этой знаменитой горы Менипп летит на Олимп и, запасшись там самой легкой едой, взмы-
128


вает в небо. Прорвавшись сквозь облака, он подлетел к Луне и при­сел на ней передохнуть и, подобно Зевсу, обозрел все известные ему земли от Эллады до Индии.
Земля показалась Мениппу очень маленькой — меньше Луны. И лишь пристально приглядевшись, он различил Колосса Родосского и башни на Форосе. Воспользовавшись советом неизвестно откуда взяв­шегося на Луне философа Эмпедокла, он вспомнил, что одно крыло у него — орлиное! А ведь никто из живых существ не видит лучше орла! В тот же миг Менипп стал различать даже отдельных людей (так удивительно обострилось его зрение). Одни плыли по морю, вторые сражались, третьи обрабатывали землю, четвертые судились;
видел женщин, животных и вообще все то, что «питает плодородная почва».
Увидел Менипп и то, как люди непрерывно грешат. Разврат, убийства, казни, грабежи происходили во дворцах ливийских, фра­кийских, скифских и прочих царей. «А жизнь частных лиц казалась еще смешней. Здесь я увидел Гермодора-эпикурейца, приносящего ложную клятву из-за тысячи драхм; стоика Агафокла, который обви­нял перед судом одного из своих учеников за неуплату денег; оратора Клиния, крадущего чашу из храма Асклепия...» Словом, в разнообраз­ной жизни землян смешалось и смешное, и трагическое, и хорошее, и плохое. Больше всего смеялся Менипп над теми, кто спорит о гра­ницах своих владений, ибо сверху вся Эллада представлялась ему «ве­личиною пальца в четыре». С такой высоты люди казались Мениппу сродни муравьям — ведь и у муравьев, по-видимому, есть свои стро­ители, солдаты, музыканты и философы. Тем более что по преданию, например, воинственных мирмидонян Зевс сотворил именно из му­равьев.
Наглядевшись на все это и от всей души посмеявшись, Менипп полетел еще выше. На прощанье Луна просила заступиться за нее перед Зевсом. Земные философы-болтуны распространяют о Луне всякие небылицы, и это ей, признаться, надоело. Луне уже невоз­можно будет оставаться в этих местах, если он не сотрет в порошок философов и не заткнет рот этим болтунам. Пусть Зевс разрушит Стою, поразит громом Академию и прекратит бесконечные разгла­гольствования перипатетиков.
129


Поднявшись на крайнее небо, Менипп был встречен Гермесом, который незамедлительно доложил Зевсу о прибытии земного гостя. Царь богов милостиво принял его и терпеливо выслушал. А затем он направился к той части неба, откуда были лучше всего слышны мо­литвы и просьбы людей.
По дороге Зевс расспрашивал Мениппа о земных делах: почем те­перь пшеница в Элладе, нужны ли обильные дожди, жив ли хоть кто-то из рода Фидия и задержаны ли ограбившие храм в Додоне. Наконец последовал вопрос; «А что обо мне думают люди?» «О тебе, владыка, их мнение самое благочестивое. Люди считают тебя царем богов».
Зевс, однако, сомневается: прошли времена, когда люди почитали его и как верховного бога, и как пророка, и как целителя. А когда Аполлон основал в Дельфах прорицалище, Асклепий в Пергаме — ле­чебницу, во Фракии появился храм Бендиды, а в Эфесе — Артемиды, люди перебежали к новым богам, Зевсу же теперь лишь раз в пять лет приносят жертвы в Олимпии. И Менипп не решается ему возра­жать...
Сев на троне там, где он обычно выслушивал молитвы, Зевс стал поочередно снимать крышки с отверстий, напоминающих колодцы. Оттуда и доносились людские просьбы: «О Зевс, дай мне достигнуть царской власти!», «О Зевс, пусть произрастают лук и чеснок!», «О боги, да умрет мой отец как можно скорее!», «О Зевс, пусть я буду увенчан на Олимпийских состязаниях!»...
Мореплаватели просили о попутном ветре, земледельцы — о нис­послании дождя, сукновалы — о солнечной погоде. Зевс всех выслу­шивал и поступал по своему усмотрению.
Затем он снял крышку с другого колодца и стал слушать произно­сящих клятвы, а потом занялся предсказаниями и оракулами. После всего он дал указания ветрам и погодам: «Сегодня пусть будет дождь в Скифии, в Ливии пусть гремит гром, а в Элладе пусть идет снег. Ты, Борей, дуй в Лидии, а ты, Нот, оставайся спокоен».
После этого Менипп был приглашен на пир богов, где возлежал подле Пана и Карибантов — богов, так сказать, второразрядных. Деметра раздала им хлеб, Дионис вино, а Посейдон — рыбу. По на­блюдениям Мениппа, сами высшие боги угощались лишь нектаром и амвросией. Наибольшую же радость им доставлял чад, поднимаю­щийся от жертв.
130


Во время обеда Аполлон играл на кифаре, Силен плясал кордак, а музы пели из «Теогонии» Гесиода и одну из победных од Пиндара.
На следующее утро Зевс повелел всем богам прийти на собрание. Повод — прибытие на небо Мениппа. А раньше Зевс с неодобрени­ем наблюдал за деятельностью некоторых философских школ (стои­ки, академики, эпикурейцы, перипатетики и другие): «Прикрываясь славным именем Добродетели, наморща лбы, длиннобородые, они гу­ляют по свету, скрывая свой гнусный образ жизни под пристойной внешностью».
Эти философы, развращая молодежь, способствуют падению нра­вов. Не заботясь о пользе государства и частных лиц, они осуждают поведение других, наиболее уважая тех, кто громче всех кричит и ру­гается. Презирая трудолюбивых ремесленников и земледельцев, они никогда не помогут бедному или больному. «Но всех их своей наглос­тью превосходят так называемые эпикурейцы. Понося нас, богов, безо всякого стеснения, они доходят до того, что осмеливаются ут­верждать, будто боги нисколько не заботятся о человеческих делах...»
Все боги возмущены и просят немедленно покарать негодников-философов. Зевс согласен. Но вынужден отложить исполнение приго­вора: ближайшие четыре месяца священны — объявлен божий мир. Но уже в будущем году все философы будут безжалостно истреблены Зевесовой молнией. Что же касается Мениппа, то, хоть и встретили его тут благосклонно, решено крылья у него отнять, «...чтобы впредь он к нам больше не являлся и пусть Гермес сегодня же спустит его на Землю».
Так завершилось собрание богов. Менипп вернулся на Землю и поспешил в Керамик сообщить прогуливающимся там философам последние новости.
Ю. В. Шанин


Харитон (Charitonos) II в. н. э.?
Повесть о любви Херея и Каллирои (Та peri Chairean kai Kalliroen) - Роман
Действие первого из сохранившихся греческих романов относится к V в. до н. э. — времени наивысшего могущества Персидского царст­ва, Пелопоннесского конфликта, греко-персидских войн и многих других исторических событий.
Прекрасная Каллироя, дочь знаменитого сиракузского стратега Гермократа (лицо историческое), и юный Херей полюбили друг друга. И хотя отец Каллирои был против этого брака, сторону влюб­ленных приняло... Народное собрание Сиракуз (необычная с совре­менной точки зрения деталь!) и свадьба состоялась.
Но счастье молодоженов было недолгим. Интриги отвергнутых женихов (а их было немало у божественно красивой Каллирои) при­вели к тому, что ревнивый по природе Херей заподозрил жену в изме­не. Вспыхивает ссора, закончившаяся трагически. Надолго потерявшую сознание Каллирою родные принимают за умершую и хоронят за­живо...
132


Богатым погребением соблазнился морской разбойник Ферон. Уже очнувшаяся к тому времени от глубокого обморока Каллироя (страшное пробуждение в собственной могиле!) попадает в плен к пиратам, которые отвозят ее в малоазийский город Милет и там про­дают в рабство. Ее господин — недавно овдовевший, знатный и бога­тый Дионисий («...главный человек в Милете и во всей Ионии»).
Дионисий не только богат, но и благороден. Он страстно влюбля­ется в Каллирою и просит прекрасную рабыню стать его женой.
Но плененной сиракузянке противна даже мысль об этом, ибо она по-прежнему любит только Херея и к тому же ждет ребенка.
В этой критической ситуации (положение рабыни, которую хозя­ин хочет сделать госпожой) умная Каллироя после долгих колебаний притворно соглашается, но под разными благовидными предлогами свадьбу просит отложить...
Тем временем в Сиракузах обнаружена ограбленная гробница, в которой нет Каллирои. И на розыски ее отправляются экспедиции в Ливию, Италию, Ионию...
И вот в море задержана лодка с траурными предметами — укра­шениями из ограбленной гробницы. Тут же лежит полумертвый Ферон — главарь пиратов. Привезенный в Сиракузы, он под пытка­ми признается в содеянном. Народное собрание единодушно приго­варивает его к смертной казни: «За Фероном, когда его уводили, шла большая толпа народа. Распят он был перед могилой Каллирои: с креста смотрел он на море, по которому вез он пленницей дочь Гермократа...»
И тогда из Сиракуз в Милет направляется посольство во главе с Хереем — вызволять Каллирою из рабства. Достигнув берегов Ионии и сойдя с корабля, Херей приходит в храм Афродиты — виновницы и счастья его и несчастий. И тут он вдруг видит изображение Калли­рои (принесенное в храм влюбленным Дионисием). Младшая жрица сообщает: Каллироя стала женой ионийского владыки и общей их госпожой.
...Внезапно многочисленный отряд варваров нападает на мирный корабль сиракузян. Почти все они погибли. Лишь Херей со своим верным другом Полихармом взяты в плен и проданы в рабство.
Все это не случайное стечение обстоятельств. Фока, преданный эконом Дионисия, увидав сиракузский корабль с посольством, сооб-
133


разил, чем это грозит его хозяину. И направил сторожевой отряд на прибывшее судно.
...А Каллироя видит во сне плененного мужа. И, не в силах боль­ше сдерживаться, рассказывает Дионисию, что у нее был супруг, ко­торый, вероятно, погиб.
В конце концов эконом Фока признается в содеянном: трупы сиракузян еще долго качались на кровавых волнах. Думая, что ее люби­мый тоже мертв, Каллироя горестно восклицает: «Гнусное море! В Милет привело ты Херея на смерть, а меня на продажу!»
...Деликатный и благородный Дионисий советует Каллирое устро­ить Херею погребение (греки так делали для неизвестно где погиб­ших — сооружали пустую гробницу «кенотаф»). И на высоком берегу близ гавани Милета воздвигается могила...
Но Каллироя не может прийти в себя и хоть немного успокоить­ся. А тем временем от ее небесной красоты мужчины даже падают в обморок. Так случилось, например, с карийским сатрапом Митридатом, который увидел Каллирою, будучи в гостях у Дионисия.
А именно к Митридату попадают в рабство Херей и Полихарм. И — новый поворот судьбы: за мнимое участие в бунте рабов им грозит распятие на кресте. Но по счастливому стечению обстоя­тельств верный Полихарм получает возможность поговорить с Митридатом, и Херея буквально в последнее мгновение снимают с креста...
Сатрап подтверждает то, что им уже известно: Каллироя — суп­руга Дионисия и у них даже родился сын. Но он (как и все осталь­ные) не знает, что ребенок — не от ионийского владыки, а от Херея. Неизвестно это и несчастному отцу, который восклицает, обращаясь к сатрапу: «умоляю тебя, владыка, верни мне обратно мой крест. Вынуждая меня после такого сообщения жить, ты меня подвергаешь еще более жестокой пытке, чем крест!»
...Херей пишет Каллирое письмо, но попадает оно прямо в руки Дионисию. Тот не верит, что Херей жив: это, мол, коварный Митридат хочет смутить покой Каллирои ложными вестями о муже.
Но обстоятельства складываются так, что сам Артаксеркс, великий царь Персии, вызывает к себе Дионисия с Каллироей и Митридата для справедливого суда...
Итак, Дионисий с Каллироей едут в Вавилон к Артаксерксу в
134


ставку царя. Туда же более кратким путем, через Армению, мчится Митридат.
По дороге сатрапы всех царских областей с почетом встречают и провожают Дионисия и его прекрасную спутницу, молва о непре­взойденной красоте которой летит впереди нее.
Взволнованы, естественно, и персидские красавицы. И отнюдь не без оснований. Ибо и сам Артаксеркс с первого взгляда влюбляется в Каллирою...
Настает день царского суда. И Митридат выкладывает свой глав­ный козырь — живого Херея, которого он привез с собой. И получа­ется, что Дионисий хочет жениться на мужней жене?! Или рабыне?!
Но царь медлит с решением, откладывая судебное заседание со дня на день, так как все больше влюбляется в Каллирою. И его глав­ный евнух сообщает об этом сиракузянке. Но та делает вид, что не поняла, не верит в возможность подобного святотатства: при живой царице Сострате царь делает ей такое неприличное предложение?! Нет, евнух определенно что-то путает: он неправильно понял Артаксеркса.
Кстати, именно Сострате поручено царем опекать Каллирою и, благодаря мудрому и тактичному поведению последней, женщины ус­пели даже подружиться.
...А отчаявшийся Херей уже не раз собирался покончить счеты с жизнью. Но всякий раз его спасает верный Полихарм.
Тем временем старший евнух Артаксеркса уже открыто начинает угрожать Каллирое, так и не соглашающейся ответить на чувство ве­ликого царя...
«Но все расчеты и всяческие любезные разговоры быстро измени­ла Судьба, нашедшая повод к развитию совершенно новых событий. Царем было получено донесение о том, что отпал от него Египет, со­бравший огромную военную силу...»
Войска персидского царя, срочно выступив из Вавилона, переходят Евфрат и идут навстречу египтянам. В составе персидского войска и отряд Дионисия, который хочет на поле боя заслужить благосклон­ность Артаксеркса.
Каллироя тоже едет в многочисленной царской свите, тогда как Херей уверен, что она осталась в Вавилоне, и разыскивает ее именно там.
135


Но нет предела коварству влюбленных в Каллирою мужчин. Спе­циально подученный (и предусмотрительно оставленный в Вавилоне) человек сообщил Херею, что в награду за верную службу царь уже отдал Каллирою в жены Дионисию. Хотя такого не было, царь сам все же надеялся завоевать благосклонность сиракузской красавицы.
...А в это время Египтянин брал город за городом. И впавший в отчаяние Херей, которому была возвращена свобода, собрав отряд преданных соотечественников, переходит на египетскую сторону. В результате блистательной военной операции он овладевает неприступ­ным до того финикийским городом Тир...
Артаксеркс решает ускорить движение своего огромного войска и, чтобы дальше двигаться налегке, всю свиту с Состратой во главе (а вместе с ней и Каллирою) оставляет в крепости на острове Арад.
А победоносный Египтянин, покоренный военными талантами Херея, назначает его навархом, поставив во главе всего флота.
...Но военное счастье переменчиво. Персидский царь бросает в бой новые и новые войска. И все решил молниеносный удар отряда Дионисия, который убивает Египтянина и подносит его голову Артаксерксу. В награду за это царь разрешает ему наконец стать мужем Каллирои...
А Херей тем временем разгромил персов на море. Но ни те, ни другие не знают о взаимных успехах и поражениях и каждый считает себя полным победителем.
...Наварх Херей со своим флотом осадил Арад, еще не зная, что там — его Каллироя. И Афродита наконец смилостивилась над ними: многострадальные супруги встречаются.
Всю ночь проводят они в жарких объятиях и рассказывают друг другу обо всем, что приключилось с ними за время разлуки. И Херей начинает жалеть, что изменил благородному (так он полагает) пер­сидскому царю. Но что ж делать дальше?! И, посовещавшись с сорат­никами, Херей принимает оптимальное решение: плыть домой в родные Сиракузы! А царицу Сострату со всей свитой Херей с поче­том (и с надежной охраной) отправляет на корабле к царю Артаксерксу с письмом, где все объясняет и за все благодарит. И Каллироя пишет слова признательности благородному Дионисию, чтобы хоть как-то его утешить.
...С берега Сиракузской гавани жители с тревогой следят за при-
136


ближением неизвестного флота. Среди молчаливых наблюдателей — и стратег Гермократ.
На палубе флагманского корабля стоит роскошный шатер, И когда полог его наконец поднимается, стоящие на пристани вдруг видят Херея и Каллирою!
Радость уже отчаявшихся за долгие месяцы неизвестности родите­лей и всех сограждан беспредельна. И Народное собрание требует, чтобы Херей рассказал обо всем, что пережили они с Каллироей вместе и поодиночке. Его рассказ вызывает у присутствующих самые разноречивые чувства — и слезы, и радость. Но в итоге — радости оказывается больше...
Три сотни греческих воинов, самоотверженно сражавшихся под началом Херея, получают почетное право стать гражданами Сиракуз.
А Херей и Каллироя публично благодарят верного Полихарма за безграничную преданность и поддержку в тяжких испытаниях. Печа­лит лишь то, что сын их остался в Милете у Дионисия. Но все верят:
со временем мальчик с почетом прибудет в Сиракузы.
Каллироя идет в храм Афродиты и, обняв ноги богини и целуя их, говорит: «Благодарю тебя, Афродита! Ты вновь дала мне узреть Херея в Сиракузах, где и девушкой увидела я его по твоей же воле. Не ропщу на тебя за испытанные мною страдания, владычица: суждены мне были они Судьбою. умоляю тебя я: никогда меня больше не раз­лучай с Хереем, но даруй нам счастливо вместе жить и умереть обоим нам одновременно».
Ю. В. Шанин


Лонг (Longos) III в. до н. э. ?
Дафнис и Хлоя (Daphnis kai Сhlоe) – Роман-идиллия
Действие происходит на хорошо знакомом грекам острове Лесбосе в Эгейском море, и даже не на всем острове, а в одной только деревне на его окраине.
Жили там два пастуха, один козопас, другой овцевод, один раб, другой свободный. Однажды козопас увидел: коза его кормит подки­нутого ребенка — мальчика, а при нем пеленка пурпурная, застежка золотая и ножичек с рукояткой из слоновой кости. Он его усыновил и назвал Дафнисом. Прошло немного времени, и овцевод тоже уви­дел: овца его кормит подкинутого ребенка — девочку, а при ней по­вязка, шитая золотом, золоченые туфельки и золотые браслеты. Он ее удочерил и назвал Хлоею. Они выросли, он — красавцем, она — кра­савицею, ему пятнадцать, ей тринадцать, он пас своих коз, она своих овец, вместе резвились, дружили, «и можно б скорее увидеть, что овцы и козы врозь пасутся, чем встретить порознь Дафниса с Хлоею».
Было лето, и случилась с Дафнисом беда: он оступился, попал в волчью яму и чуть не погиб. Хлоя кликнула соседа, молодого пастуха-
138


волопаса, и вдвоем они вытащили Дафниса из ямы. Он не расшибся, но был весь в земле и грязи. Хлоя повела его к ручью и, пока он ку­пался, увидела, какой он красивый, и почувствовала в себе что-то странное: «Больна я, а чем — не знаю; не ранена, а сердце болит;
сижу в тени, а вся пылаю». Слова «любовь» она не знала, но, когда сосед-волопас поспорил с Дафнисом, кто красивей, и они решили, чтобы Хлоя поцеловала того, кто ей больше нравится, то Хлоя сразу поцеловала Дафниса. И после этого поцелуя Дафнис тоже почувство­вал в себе что-то странное: «Дух у меня захватило, сердце выскочить хочет, тает душа, и все же опять хочу я ее поцелуя: уж не зелье ли какое было на Хлоиных губах?» Слова «любовь» он тоже не знал.
Пришла осень, настали виноградные праздники, Дафнис и Хлоя веселились вместе со всеми, и тут подошел к ним старик пастух. «Было мне видение, — сказал он, — явился мне Эрот-малютка с колчаном и луком и молвил: «Помнишь ли, как я пас тебя с твоею невестою? а теперь пасу я Дафниса и Хлою». «А кто такой Эрот?» — спрашивают подростки. «Эрот — бог любви, сильнее самого Зевса; царит он над миром, над богами, людьми и скотиною;
нет от Эрота лекарства ни в питье, ни в еде, ни в заговорах, одно только средство — целоваться, обниматься и нагими, прижавшись, на земле лежать». Задумались Дафнис и Хлоя и поняли, что странные их томления — от Эрота. Одолевши робость, стали они друг с другом целоваться, а потом и обниматься, а потом и нагими на земле ле­жать, но томление не проходило, а что делать дальше, они не знали.
Тут случилась беда уже с Хлоею: молодые богатые бездельники из соседнего города, повздорив с поселянами, напали на них, угнали стадо и похитили с ним красавицу пастушку. Дафнис в отчаянии взмолился к сельским богам — нимфам и Пану, и Пан напустил на похитителей свой «панический ужас»: оплел награбленное плющом, велел козам выть по-волчьи, пустил по земле огонь, а по морю шум. Испуганные злодеи тотчас возвратили добычу, воссоединившиеся влюбленные поклялись друг другу в верности — «этим стадом кля­нусь и козою, что вскормила меня: никогда не покину я Хлою!» — а старый пастух играл им на свирели и рассказывал, как когда-то бог Пан был влюблен в нимфу, а она от него убежала и превратилась в тростник, и тогда он из тростинок сделал вот такую свирель с нерав­ными стволами, потому что неравной была их любовь.
139


Прошла осень, прошла зима, ледяная и снежная, пришла новая весна, а любовь Дафниса и Хлои продолжалась — все такая же не­винная и мучительная. Тут подсмотрела за ними жена соседнего по­мещика, молодая и лукавая. Дафнис ей понравился, увела она его на укромную поляну и сказала ему: «Знаю я, чего не хватает вам с Хлоею; если и ты хочешь это узнать — стань моим учеником и делай все, что я скажу». И когда легли они вместе, то она и сама природа научили Дафниса всему, чему нужно. «Только помни, — сказала она на прощанье, — мне-то это в радость, а Хлое в первый раз будет и стыдно, и страшно, и больно, но ты не бойся, потому что так уж природою положено». И все-таки Дафнис побоялся сделать Хлое больно, и поэтому любовь их тянулась по-прежнему — в поцелуях, ласках, объятиях, нежной болтовне, но и только.
Наступило второе лето, и к Хлое начали свататься женихи. Даф­нис в горе: он ведь раб, а они — свободные и зажиточные. Но на по­мощь ему пришли добрые сельские нимфы: во сне указали юноше, где найти богатый клад. Хлоины приемные родители рады, Дафнисовы тоже. И решили они: когда осенью помещик будет объезжать свое имение, просить его согласиться на свадьбу.
Наступила за летом осень, появился помещик, а при нем разврат­ный и хитрый приживал. Красавец Дафнис ему понравился, и он вы­просил его у хозяина: «Красоте покорен всякий: влюбляются даже в дерево, в реку и в дикого зверя! Вот и я люблю тело раба, но красо­ту — свободного!» Неужели свадьбе не бывать? Тут старик, прием­ный отец Дафниса, бросился хозяину в ноги и рассказал, как нашел когда-то этого младенца в богатом уборе: может быть, на самом деле он свободнорожденный и нельзя его продавать и дарить? Помещик смотрит: «О боги, не те ли это вещи, что когда-то мы с женой оста­вили при сыне, которого подбросили, чтобы не дробить наследства? А теперь наши дети умерли, мы горько раскаиваемся, просим у тебя прощения, Дафнис, и зовем вновь в отцовский дом». И он забрал юношу с собою.
Теперь Дафнис богат и знатен, а Хлоя — бедная, как была: не расстроится ли свадьба, не отвергнет ли помещик такую невестку? Выручает все тот же приживал: он боится, чтоб хозяин не разгневал­ся на него из-за Дафниса, и поэтому сам уговорил его не мешать со-
140


единению влюбленных. Девушку повели в барский дом, там — пир, на пиру — окрестные богачи, один из них увидел Хлою, увидел у нее в руках ее детскую повязку и узнал в ней свою дочь: когда-то он ра­зорился и бросил ее от бедности, а теперь разбогател и вновь обрел свое дитя. Справляют свадьбу, на ней — все гости, и далее отвергну­тые Хлоей женихи, и даже та красавица, что когда-то научила Дафни­са любви. Новобрачных ведут в опочивальню, «и тогда-то узнала Хлоя, что все, чем в дубраве они занимались, были только шутки пасту­шьи».
Они живут долго и счастливо, детей их вскармливают козы и овцы, а нимфы, Эрот и Пан радуются, любуясь на их любовь и согла­сие.
М. Л. Гаспаров


Гелиодор (Heliodorus) III в. до н. э.
Эфиопика (Aethiopica) - Роман
Уроженец Финикии из города Эмесса (эллинизированного и преиму­щественно с греческим населением), Гелиодор имел духовный сан. Известно: местный синод, полагая, что «Эфиопика» развращает моло­дежь, потребовал от Гелиодора сжечь свою книгу публично или отка­заться от священнослужения. И Гелиодор предпочел второе.
Предположительно события романа относятся к V или IV в. до н. э. Место первоначального действия — Северная Африка (Египет­ское побережье).
Прекрасная Хариклея и могучий красавец Теаген полюбили друг друга и тайно обручились. Но судьба приготовила им немало тяжких испытаний. Молодым эллинам приходится бежать из Дельф, где они встретились и познакомились на Пифийских играх (священные тор­жества, посвященные Аполлону).
В начале романа они попадают в плен к египетским разбойникам из воинственного племени буколов (волопасов) и знакомятся со своим соотечественником — афинянином Кнемоном. Тоже пленник,
142


он становится не только переводчиком, но и верным спутником Теагена и Хариклеи.
Кнемон тоже вынужден был покинуть родину, боясь мести безот­ветно влюбленной в него мачехи.
Благородная красота Теагена и Хариклеи столь возвышенна, что волопасы сперва принимают их за небожителей. Предводитель раз­бойников Тиамид влюбляется в эллинку и, традиционно считая ее своей добычей, собирается жениться на Хариклее.
Сын мемфисского пророка Тиамид стал предводителем разбойни­ков лишь из-за козней младшего брата, отобравшего у него право на потомственное священнослужительство.
А во время описываемых событий, как человек благородный, он сзывает народ на собрание и обращается к соратникам по разбою с просьбой отдать ему прекрасную эллинку взамен положенной части захваченных богатств: «...не из потребности в наслаждениях, а ради потомства будет у меня эта пленница — так я решил <...> Прежде всего она благородного происхождения, думается мне. Сужу об этом по найденным у нее драгоценностям и по тому, как она не поддалась постигшим ее бедам, но сохраняет то же духовное благородство, что и в прежней своей доле. Затем, я чувствую в ней душу добрую и це­ломудренную. Если благообразием она побеждает всех женщин, если стыдливостью взора вызывает уважение у всех, кто ее видит, разве не естественно, что она заставляет всех хорошо думать о себе? Но вот что важнее всего сказанного: она мне кажется жрицей какого-то бога, так как сбросить священные одеяния и венец она даже в не­счастье считает чем-то ужасным и недозволенным. Призываю всех присутствующих судить, может ли быть чета более подходящая, чем муж из рода пророков и девушка, посвященная божеству?»
Народ одобряет его решение. А умная и дальновидная Хариклея тоже не перечит. Ведь она действительно жрица Артемиды, избран­ная по жребию на год. А Теаген (его она из соображений безопас­ности выдает за своего брата) служит Аполлону.
Хариклея лишь просит подождать со свадьбой, пока они прибудут в город, где есть алтарь или храм Аполлона или Артемиды, чтобы там сложить с себя жречество. Тиамид и народ соглашаются с ней. Тем более что они готовятся штурмовать Мемфис, где сыграть свадьбу будет приличней и достойней, чем тут, в логове разбойников.
143


Но внезапно на них нападает другой, более многочисленный отряд, прельщенный не только богатой наживой: оставшийся в Мем­фисе Петосирид, младший брат Тиомида, жаждет обезвредить пре­тендента на жреческий пост, пообещав за его поимку большую награду. В неравном бою Тиамид захвачен в плен. А все, что есть на острове разбойников, предано огню.
Чудом уцелевшим Теагену и Хариклее вместе с Кнемоном удается бежать (из пещеры, где они скрывались) с болотистого острова воло­пасов. После очередных приключений эллины встречают благородного старца — египтянина Каласирида из Мемфиса.
В свое время, дабы не поддаться искушению (внезапно вспыхнув­шая страсть к прекрасной фракиянке), Каласирид, главный пророк храма Исиды в Мемфисе, отправляется в добровольное изгнание и попадает в Элладу, в священный город Дельфы. Там он, принятый ласково и благосклонно, знакомится с эллинскими мудрецами, кото­рые видят в нем собрата по духу и знаниям.
Один из дельфийских мудрецов Харикл поведал Каласириду, как в трудные годы он тоже скитался по разным городам и странам. По­бывал и в Египте. Там, у нильских порогов, в городе Катадупы он при таинственно-романтических обстоятельствах становится приемным отцом божественно прекрасной девочки: ее доверил ему эфиопский посол, прибывший в город для переговоров с персидским сатрапом о правах на владение смарагдовыми копями: из-за них у персов с эфио­пами шел давний спор...
Получил Харикл и несколько драгоценных предметов, бывших при девочке. На шелковой ленте были искусно вытканы эфиопские письмена, из коих явствовало: Хариклея — дочь эфиопского царя Ги-даспа и царицы Персинны. Долго не было у них детей. Наконец Персинна забеременела и родила... белокожую девочку. А случилось так потому, что она перед родами постоянно любовалась изображе­нием Андромеды — мифической царевны, спасенной Персеем от морского чудовища. А именно Персея с Андромедой, наряду с други­ми богами и героями, эфиопы считали своими родоначальниками...
Небезосновательно опасаясь, что, увидя белое дитя, Гидасп заподо­зрит ее в измене, Персинна передала дочь надежному человеку, снаб­див предусмотрительно вещами, по которым ребенка можно было бы опознать.
144


Итак, выросшая и расцветшая в Дельфах Хариклея посвящает себя Артемиде. И лишь вспыхнувшая любовь к Теагену помогает прекрасной жрице отказаться от вечного девства. Она соглашается стать невестой. Да, пока лишь невестой, но не женой. Именно такая целомудренная любовь на уровне объятий и поцелуев — духовный стержень всего романа.
Каласириду в вещем сне Аполлон и Артемида поручают принять на себя опеку над прекрасной четой и возвратиться вместе с ними на родину: «...будь им спутником, считай их наравне со своими детьми и изведи их от египтян туда и так, как это угодно богам».
Есть и еще одна движущая пружина сюжета: Каласирид, оказыва­ется, отец благородного жреца-разбойника Тиамида и коварного Петосирида.
Меж тем Харикл в Дельфах мечтает выдать Хариклею за своего племянника Алкамена. Но девушке противен даже вид его. Она любит лишь Теагена.
Повинуясь повелениям богов и собственному желанию, Каласирид (между прочим, именно он помог Теагену и Хариклее открыться друг другу) вместе с прекрасными обрученными бежит на корабле из Эллады в Египет...
Тиамид после жестоких испытаний и боев возвращается наконец в Мемфис, а Каласирид обнимает невольно примирившихся сыновей, старший из которых заслуженно занимает место пророка в храме Исиды...
Тем временем, победив войско персидского сатрапа Ороондата, возглавляемые Гидаспом эфиопы даруют милостивый мир побежден­ным, захватив несметные сокровища. А самым главным их трофеем явилась богоподобная чета: уже в который раз Теаген и Хариклея ста­новятся пленниками. Но эфиопы смотрят на них с обожанием: кра­сота покоряет всех независимо от образа жизни и цвета кожи. Однако рядом с прекрасным соседствует ужасное: Теаген и Хариклея должны быть принесены в жертву богам победителей.
Но девушка свято верит, что, когда состоится долгожданная встреча, родители не отрекутся от дочери даже ради священных обы­чаев своего народа.
...Победители и пленники — уже в эфиопской столице Мерое. Еще ничего не знающая Персинна поражена видом прекрасной эл-
145


линки: «Если бы дано было уцелеть единственный раз зачатой мною и горестно погибшей дочери, ей было бы, пожалуй, столько же лет, как и этой».
Смело восходит Хариклея на пылающий жертвенник. И огонь от­ступает, свидетельствуя о ее непорочности. Так же доказал свою чис­тоту и Теаген. И тогда против этого прекрасного и одновременно ужасного жертвоприношения восстают сначала мудрецы-гимнософисты, а затем и весь народ.
Хариклея неожиданно для всех требует суда: дозволено приносить в жертву чужестранок, но не местных уроженок! И тут же предъяв­ляет драгоценную повязку с историей своего рождения и перстень самого Гидаспа.
Присутствующий тут же мудрец Сисимитр признается, что это он, будучи эфиопским послом в Египте, передал маленькую Хариклею эллину Хариклу. Тут слуги приносят картину, изображающую Андро­меду и Персея, и все потрясены сходством реальной и мифической царевен.
Но еще не решена судьба Теагена. Он блистательно выдерживает два нежданных испытания: укрощает взбесившегося жертвенного быка и побеждает в поединке огромного и хвастливого эфиопского борца. Хариклея открывает наконец матери, что Теаген — ее муж. А Сисимитр напоминает, что и боги выражают свою волю вполне опре­деленно: они вселили страх и смятение в стоявших перед алтарями коней и быков и тем дали понять, что всецело отвергнуты жертвы, считавшиеся совершенными. И восклицает: «Так приступим же к жертвам более чистым, отменив человеческие жертвоприношения на вечные времена!» И заключает: «А эту чету связываю законами брач­ными и дозволяю им соединиться узами для деторождения!»
Затем, уже полностью прозревший и смягчившийся, Гидасп возла­гает на головы молодых и священные венцы — знаки жречества (раньше их носили он и Персинна). И вот заключительные слова ро­мана: «Такое завершение получила эфиопская повесть о Теагене и Хариклее. Ее сочинил муж финикиянин из Эмесы, из рода Гелиоса, сын Теодосия Гелиодор».
Ю. В. Шанин


Аполлоний Родосский (Apollonios Rhodios) ок. 295 — ок. 215 до н. э.
Аргонавтика (Argonautica) - Героическая поэма
В Греции было много мифов о подвигах отдельных героев, но только четыре — о таких подвигах, на которые дружно сходились герои из разных концов страны. Последним была Троянская война; предпос­ледним — поход Семерых против Фив; перед этим — Калидонская охота на исполинского вепря во главе с героем Мелеагром; а самым первым — плавание за золотым руном в далекую кавказскую Колхи­ду на корабле «Арго» во главе с героем Ясоном. «Аргонавты» — зна­чит «плывущие на «Арго».
Золотое руно — это шкура священного золотого барана, ниспос­ланного богами с небес. У одного греческого царя были сын и дочь по имени Фрикс и Гелла, злая мачеха задумала их погубить и подго­ворила народ принести их в жертву богам; но возмущенные боги ниспослали им золотого барана, и он унес брата и сестру далеко за три моря. Сестра утонула в пути, по ее имени стал называться про­лив, нынешние Дарданеллы. А брат достиг Колхиды на восточном краю земли, где правил могучий царь Эет, сын Солнца. Золотого ба-
147


рана принесли в жертву Солнцу, а шкуру его повесили на дерево в священной роще под охраной страшного дракона.
06 этом золотом руне вспомнили вот по какому случаю. В Север­ной Греции был город Иолк, за власть над ним спорили двое царей, злой и добрый. Злой царь сверг доброго. Добрый царь поселился в тиши и безвестности, а сына своего Ясона отдал в обучение мудрому кентавру Хирону — получеловеку-полуконю, воспитателю целой чере­ды великих героев вплоть до Ахилла. Но боги правду видели, и Ясона взяли под свое покровительство богиня-царица Гера и богиня-масте­рица Афина. Злому царю было предсказано: его погубит человек, обу­тый на одну ногу. И такой человек пришел — это был Ясон, Говорили, будто в пути ему встретилась старуха и попросила перене­сти ее через реку; он перенес ее, но одна его сандалия осталась в реке. А старуха эта была сама богиня Гера.
Ясон потребовал, чтобы царь-захватчик вернул царство законному царю и ему, Ясону-наследнику. «Хорошо, — сказал царь, — но дока­жи, что ты этого достоин. Фрикс, бежавший в Колхиду на златорун­ном баране, — наш дальний родич. Добудь из Колхиды золотое руно и доставь в наш город — тогда и царствуй!» Ясон принял вызов. Мас­тер Арг, руководимый самой Афиною, стал строить корабль о пяти­десяти веслах, названный его именем. А Ясон кинул клич, и со всей Греции к нему стали собираться герои, готовые в плавание. Перечнем их начинается поэма.
Почти все они были сыновьями и внуками богов. Сыновьями Зевса были близнецы Диоскуры, конник Кастор и кулачный боец Полидевк. Сыном Аполлона был песнопевец Орфей, способный пени­ем останавливать реки и вести хороводом горы. Сыновьями Северно­го ветра были близнецы Бореады с крыльями за плечами. Сыном Зевса был спаситель богов и людей Геракл, величайший из героев, с юным оруженосцем Гиласом. Внуками Зевса были богатырь Пелей, отец Ахилла, и богатырь Теламон, отец Аякса. А за ними шли и Аргкорабел, и Тифий-кормчий, и Анкей-мореход, одетый в медвежью шкуру — отец спрятал его доспехи, надеясь удержать его дома. А за ними — многие-многие другие. Главным предложили стать Гераклу, но Геракл ответил: «Нас собрал Ясон — он и поведет наc». Принесли жертвы, взмолились богам, в пятьдесят плеч сдвинули корабль с бере­га в море, Орфей зазвенел песнею о начале неба и земли, солнца и
148


звезд, богов и титанов, — и, вспенивая волны, корабль двигается в путь. А вслед ему смотрят боги со склонов гор, и кентавры со старым Хироном, и младенец Ахилл на руках у матери.
Путь лежал через три моря, одно другого неведомей.
Первое море было Эгейское. На нем был огненный остров Лемнос, царство преступных женщин. За неведомый грех боги наслали на жителей безумие: мужья бросили своих жен и взяли наложниц, жены перебили своих мужей и зажили женским царством, как ама­зонки. Незнакомый огромный корабль пугает их; надев доспехи мужей, они собираются на берегу, готовые дать отпор. Но мудрая ца­рица говорит: «Примем мореходов радушно: мы дадим им отдых, они дадут нам детей». Безумие кончается, женщины привечают гос­тей, разводят их по домам — Ясона принимает сама царица, о ней еще будут сложены мифы, — и на много дней задерживаются у них аргонавты. Наконец трудолюбивый Геракл объявляет: «Делу время, потехе час!» — и поднимает всех в путь.
Второе море было Мраморное: дикие леса на берегу, дикая гора неистовой Матери Богов над лесами. Здесь у аргонавтов были три стоянки. На первой стоянке они потеряли Геракла, Юный друг его Гилас пошел за водой, склонился с сосудом над ручьем; заплескались нимфы ручья, восхищенные его красотой, старшая из них поднялась, вскинула руки ему на шею и увлекла его в воду. Геракл бросился его искать, аргонавты тщетно ждали его целую ночь, наутро Ясон прика­зал отплывать. Возмущенный Теламон крикнул: «Ты просто хочешь избавиться от Геракла, чтобы слава его не затмила твоей!» Начиналась ссора, но тут из волн поднял огромную косматую голову вещий бог, Морской Старик. «Вам судьба плыть дальше, — сказал он, — а Ге­раклу — вернуться к тем трудам и подвигам, которых не совершит никто другой».
На следующей стоянке навстречу им вышел дикий богатырь, вар­варский царь, сын морского Посейдона: всех проезжающих он вызы­вал на кулачный бой, и никто не мог против него выстоять. От аргонавтов вышел против него Диоскур Полидевк, сын Зевса против сына Посейдона. Варвар силен, эллин ловок — жестокий бой был не­долгим, царь рухнул, его люди бросились к нему, был бой, и враги разбежались, побежденные.
Проучив надменного, пришлось прийти на помощь слабому. На
149


последней стоянке в этом море аргонавты встретились с дряхлым царем-прорицателем Финеем. За давние грехи — а какие, уж никто и не помнит, рассказывают по-разному, — боги наслали на него зло­вонных чудовищных птиц — гарпий. Едва сядет Финей за стол, нале­тают гарпии, набрасываются на еду, что не съедят, то изгадят, а царь иссыхает от голода. Помочь ему вышли крылатые Бореады, дети ветра: они налетают на гарпий, преследуют их по небу, изгоняют на край света — и благодарный старец дает аргонавтам мудрые советы:
как плыть, где останавливаться, как спасаться от опасностей. А глав­ная опасность уже рядом.
Третье море перед аргонавтами — Черное; вход в него — меж плавучих Синих скал. Окруженные кипящей пеной, они сшибаются и расходятся, сокрушая все, что попадает между ними. Финей велел:
«Не бросайтесь вперед: выпустите сперва птицу-горлинку — если пролетит, то и вы проплывете, если же раздавят ее скалы, то повора­чивайте назад». Выпустили горлинку — она проскользнула между скал, но не совсем, скалы сшиблись и вырвали несколько белых пе­рьев из ее хвоста. Думать было некогда, аргонавты налегли на весла, корабль летит, скалы уже сдвигаются, чтобы раздавить корму, — но тут они чувствуют мощный толчок, это сама Афина незримой рукой подтолкнула корабль, и вот он уже в Черном море, а скалы за их спиною остановились навеки и стали берегами пролива Босфор.
Здесь постигла их вторая утрата: умирает кормчий Тифий, вместо него править берется Анкей в медвежьей шкуре, лучший моряк из выживших. Он ведет корабль дальше, по совсем диковинным водам, где сам бог Аполлон шагает с острова на остров на глазах у людей, где купается Артемида-Луна, прежде чем взойти на небо. Плывут мимо берега амазонок, которые живут без мужей и вырезают себе правую грудь, чтобы легче бить из лука; мимо домов Кузнечного бере­га, где живут первые на земле железоделы; мимо гор Бесстыжего бе­рега, где мужчины с женщинами сходятся, как скоты, не в домах, а на улицах, и неугодных царей заточают в темницы и морят голодом; мимо острова, над которым кружатся медные птицы, осыпая смер­тельные перья, и от них нужно защищаться щитами над головой, как черепицей. И вот впереди уже видны Кавказские горы, и слышен стон распятого на них Прометея, и бьет в парус ветер от крыл терза­ющего титана орла — огромнее самого корабля. Это Колхида.
150


Путь пройден, но главное испытание впереди. Герои об этом не знают, но знают Гера и Афина и думают, как их спасти. Они идут за помощью к Афродите, богине любви: пусть ее сын Эрот внушит кол­хидской царевне, волшебнице Медее, страсть к Ясону, пусть она по­может возлюбленному против отца. Эрот, крылатый мальчишка с золотым луком и роковыми стрелами, в саду небесного дворца сидит на корточках и играет в бабки с приятелем, юным виночерпием Зевса: жульничает, выигрывает и злорадствует. Афродита сулит ему за услугу игрушку — чудо-мяч из золотых колец, которым играл когда-то младенец Зевс, когда скрывался на Крите от злого отца своего Крона. «Дай сразу!» — просит Эрот, а она его гладит по головке и говорит: «Сперва сделай свое дело, а уж я не забуду». И Эрот летит в Колхиду. Аргонавты уже входят во дворец царя Эета — он огромен и .пышен, по углам его четыре источника — с водой, вином, молоком и маслом. Могучий царь выходит навстречу гостям, поодаль за ним — царица и царевна. Встав у порога, маленький Эрот натягивает свой лук, и стрела его без промаха попадает в сердце Медеи: «Онеменье ее охватило — / Прямо под сердцем горела стрела, и грудь волновалась, / В сладкой таяла муке душа, обо всем позабывши, / Взоры, блестя, стремились к Ясону, и нежные щеки / Против воли ее то бледнели, то снова краснели».
Ясон просит царя вернуть грекам золотое руно — если нужно, они отслужат ему службою против любого врага. «С врагами я справ­люсь и один, — надменно отвечает сын Солнца. — А для тебя у меня испытание другое. Есть у меня два быка, медноногих, медногорлых, огнедышащих; есть поле, посвященное Аресу, богу войны; есть семена — драконовы зубы, из которых вырастают, как колосья, воины в медных доспехах. На заре я запрягаю быков, утром сею, ве­чером собираю жатву, — сделай то же, и руно будет твое». Ясон принимает вызов, хоть и понимает, что для него это смерть. И тут-то мудрый Арг говорит ему: «Проси помощи у Медеи — она волшебни­ца, она жрица подземной Гекаты, ей ведомы тайные зелья: если она не поможет тебе, то никто не поможет».
Когда послы аргонавтов приходят к Медее, она сидит без сна в своем тереме: страшно предать отца, страшно погубить прекрасного гостя. «Стыд ее держит, а дерзкая страсть идти заставляет» навстречу возлюбленному. «Сердце в груди у нее от волнения часто стучало, /
151


Билось, как солнечный луч, отраженный волною, и слезы / Были в очах, и боль огнем разливалась по телу: / То говорила она про себя, что волшебное зелье / Даст, то опять, что не даст, но и жить не оста­нется тоже».
Медея встретилась с Ясоном в храме Гекаты. Зелье ее называлось «Прометеев корень»: растет он там, где падают на землю капли крови Прометея, и когда его срезают, то земля вздрагивает, а титан на скале испускает стон. Из этого корня сделала она мазь. «Натрись ею, — сказала она, — и огонь медных быков не обожжет тебя. А когда из драконьих зубов в бороздах прорастут медные латники — возьми каменную глыбу, брось в их гущу, и они перессорятся и пере­бьют друг друга. Тогда возьми руно, скорее уезжай — и помни Медею». «Спасибо тебе, царевна, но уеду я не один — ты поедешь со мною и станешь моею женой», — ответил ей Ясон.
Он выполняет наказ Медеи, становится могуч и неуязвим, гнет быков под ярмо, засевает поле, не тронутый ни медью, ни огнем. Из борозд появляются воины — сперва копья, потом шлемы, потом щиты, блеск встает до небес. Он бросает в гущу их камень, большой, как жернов, четверым не поднять, — между воинами начинается по­боище, а выживших он посекает сам, как жнец на жатве. Аргонавты торжествуют победу, Ясон ждет себе награду — но Медея чувствует:
скорее царь перебьет гостей, чем отдаст им сокровище. Ночью бежит она к Ясону, взяв с собой только свои чудодейственные травы: «Идем за руном — только мы двое, другим нельзя!» Они входят в священ­ный лес, на дубе сияет руно, вокруг кольцами свился бессонный дра­кон, змеиное тело его ходит волнами, шипенье разносится до дальних гор. Медея запевает заклинания, и волны его извивов становятся все тише, все спокойнее; Медея можжевеловой ветвью касается глаз дра­кона, и веки его смыкаются, пасть опускается на землю, тело вытяги­вается вдаль меж деревьями леса. Ясон срывает с дерева руно, блистающее, как молния, они всходят на корабль, скрытый у берега, и Ясон рубит причалы.
Начинается бегство — окольным путем, по Черному морю, по се­верным рекам, чтобы сбить с пути погоню. Во главе погони — брат Медеи, молодой наследник Эета; он догоняет аргонавтов, он перере­зает им путь, он требует: «Руно — вам, но царевну — нам!» Тогда Медея вызывает брата на переговоры, он выходит один — и гибнет
152


от руки Ясона, а греки громят лишенных вождя колхидян. Умирая, он брызжет кровью на одежду сестры — теперь на Ясоне и арго­навтах грех вероломного убийства. Боги гневаются: буря за бурей об­рушиваются на корабль, и наконец корабль говорит пловцам человечьим голосом: «Не будет вам пути, пока не очистит вас от скверны царица-волшебница Кирка, дочь Солнца, западная сестра восточного колхидского царя». Царь Эет правил там, где восходит Солнце, царица Кирка — там, где оно закатывается: аргонавты плы­вут на противоположный край света, туда, где поколение спустя по­бывает Одиссей. Кирка совершает очищение — приносит в жертву свинью, ее кровью смывает с убийц кровь убитого, — но помогать отказывается: не хочет ни брата гневить, ни племянника забыть.
Аргонавты блуждают по неведомым западным морям, по буду­щим Одиссеевым местам. Они проплывают Эоловы острова, и царь ветров Эол по просьбе Геры посылает им попутный ветер. Они под­плывают к Скилле и Харибде, и морская богиня Фетида — мать Ахилла, жена аргонавта Пелея — вздымает корабль на волне и пере­кидывает через морскую теснину так высоко, что ни то, ни другое чу­довище не может до них дотянуться. Они слышат издали чарующее пение Сирен, заманивающих моряков на утесы, — но Орфей ударяет в струны, и, заслушавшись его, аргонавты не замечают певчих хищ­ниц. Наконец они доплывают до счастливой страны феаков — и не­ожиданно сталкиваются здесь со второй колхидской погоней. «Верните нам Медею!» — требуют преследователи. Мудрый феакийский царь отвечает: «Если Медея — беглая дочь Эета, то она ваша. Если Медея — законная жена Ясона, то она принадлежит мужу, и только ему». Тотчас втайне от преследователей Ясон и Медея справ­ляют долгожданную свадьбу — в феакийской священной пещере, на ложе, сияющем золотым руном. Аргонавты уплывают дальше, а пого­ня остается ни с чем.
Уже совсем немного осталось до родных берегов, но тут на арго­навтов обрушивается последнее, самое тяжкое испытание. Разражает­ся буря, девять суток она носит корабль по всем морям и забрасывает его в мертвый залив на краю пустыни у берега Африки, откуда нет выхода судам: путь загораживают мели и течения. Одолев море и привыкнув к воде, герои успели отвыкнуть от суши — даже кормчий Анкей, проведший судно сквозь все бури, не знает отсюда
153


пути. Путь указывают боги: из волн выносится морской конь с золо­той гривой и мчится через степь к неведомому берегу, а вслед за ним, взвалив корабль на плечи, бредут, шатаясь, измученные аргонавты. Двенадцать дней и ночей длится переход — здесь погибло больше ге­роев, чем во всем пути: от голода и жажды, в стычках с кочевниками, от яда песчаных змей, от жара солнца и тяжести корабля. И вдруг на последний день после песчаного ада открывается цветущий рай:
свежее озеро, зеленый сад, золотые яблоки и девы-нимфы, плачущие над мертвым огромным змеем: «Пришел сюда богатырь в львиной шкуре, змея нашего убил, яблоки наши похитил, расколол скалу, пус­тил из нее ручей течь до самого моря». Обрадовались аргонавты:
видят, что, даже покинув их, Геракл спас товарищей от жажды и указал им дорогу. Сперва вдоль ручья, потом по лагуне, а потом через пролив в открытое море, и добрый морской бог подталкивает их в корму, плеща чешуйчатым хвостом.
Вот и последний перегон, вот и порог родного моря — остров Крит. Его сторожит медный великан, отгоняя корабли каменными глыбами, — но Медея подходит к борту, вперяется в великана оцепеняющим взглядом, и он замирает, отшатывается, спотыкается медной пятою о камень и рушится в море. И, запасшись на Крите свежей водой и пищей, Ясон с товарищами наконец достигают родных бере­гов.
Это не конец судьбы Ясона и Медеи — о том, что было с ними потом, написал страшную трагедию Еврипид. Но Аполлоний писал не об одном или двух героях — он писал об общем деле, о первом всегреческом великом походе. Аргонавты сходят на берег и расходятся по своим домам и городам — поэме «Аргонавтика» конец.
М. Л. и В. М Гаспаров


Ахилл Татий (Achilleus Tatius) и в.
Левкиппа и Клитофонт (Leucippa et Klitofontus) - Роман
В финикийском городе Сидоне автор встречает молодого человека который рассказывает ему необычную историю своей любви.
Уроженец Тира юноша Клитофонт уже готовился к женитьбе на Кадлигоне — дочери своего же отца от второго брака. Но вот из города Византии приплывает его дядя Сострат. И Клитофонт влюбляетя в его дочь — прекрасную Левкиппу. Чувство это вскоре становится взаимным.
Клиний, двоюродный брат Клитофонта, влюблен в красивого мальчика Харикла и дарит тому великолепного коня. Но первая же верховая прогулка завершается трагедией: напуганный чем-то конь внезапно понес и свернул с дороги в лес. Потерявший власть над скакуном Харикл гибнет, сброшенный с седла. Горе Клиния и родителей Харикла беспредельно...
Сюжетная линия романа то и дело прерывается (а вернее, укра-
155


шается) прекрасными иллюстрациями-вставками — древнегречески­ми мифами о любовных приключениях, страстях и страданиях богов и людей, животных, птиц и даже растений, верных друг другу в своей взаимной привязанности. Оказывается, это свойственно даже рекам!
Подле знаменитой Олимпии течет поток Алфей: «Море сочетает браком и Алфея, провожая его к Аретузе. Во время Олимпийских празднеств к потоку собираются люди и бросают в него разные по­дарки, он же стремительно несется с ними прямо к своей возлюблен­ной и спешит передать ей свадебные дары».
Мать Левкиппы начинает уже что-то подозревать и чинит всячес­кие препятствия свиданиям влюбленных. Не одобрил бы этого, ко­нечно, и отец Клитофонта (у него — совсем иные планы и надежды). Но взаимное чувство разгорается все сильней, и молодые влюбленные решают бежать из родного города. Есть у них и друзья-единомышленники.
«Нас было шестеро: Левкиппа, Сатир, я, Клиний и двое его рабов. Мы поехали по Сидонской дороге и прибыли в Сидон на рассвете; не останавливаясь, мы двинулись в Бейрут, рассчитывая найти там стоя­щий на якоре корабль. И действительно! В Бейруте мы застали ко­рабль, который вот-вот должен был сняться с якоря. Мы даже не стали спрашивать, куда он плывет, но немедленно на него перебра­лись. Начинало светать, когда мы были готовы к отплытию в Алек­сандрию, великий город на Ниле».
В пути молодые люди беседуют о странностях любви и каждый горячо отстаивает свои убеждения, опираясь на личный опыт и леген­ды в равной степени.
Но плавание не было благополучным: поднимается страшная буря, корабль начинает тонуть вместе с десятками пассажиров и моряков. Трагедия усугубляется еще и тем, что спасательная шлюпка оказыва­ется на всех одна...
Каким-то чудом уцепившись за обломок гибнущего судна, Лев­киппа и Клитофонт все же спасаются: волна выносит их на берег близ египетского города Пелусий у восточного рукава Нила: «Счас­тливые, мы вступили на землю, воздавая хвалу бессмертным богам. Но не забыли оплакать Клиния и Сатира, так как сочли их погибши­ми».
156


Автор детально описывает улицы, храмы и, самое главное, — кар­тины и скульптуры — художественные достопримечательности горо­дов, в которых доводилось побывать его героям. Так, на стене храма в Пелусии художник Эвантей изобразил Андромеду и Персея с голо­вой Медузы Горгоны и мучения Прометея, прикованного цепями к скале: орел клюет его печень, муки титана изображены столь реалис­тически, что зрители тоже проникаются этими страданиями. Но «Ге­ракл вселяет в страдальца надежду. Он стоит и прицеливается из лука в Прометеева палача. Приладив стрелу к тетиве, он с силой направля­ет вперед свое оружие, притягивая его к груди правой рукой, мышцы которой напряжены в усилии натянуть упругую тетиву. Все в нем из­гибается, объединенное общей целью: лук, тетива, правая рука, стре­ла».
Из Пелусия наши герои плывут вниз по Нилу к Александрии. Но судьба приготовила им новое испытание: они попадают в плен к раз­бойникам, и Левкиппу отрывают от Клитофонта — девушку собира­ются принести местному богу в качестве искупительной жертвы.
Но тут бандитов обращает в бегство как нельзя более кстати по­доспевший вооруженный отряд: часть пленников (среди них и Клитофонт) освобождена. Левкиппа же осталась в руках разбойников.
Стратег, оценивши верховое искусство Клитофонта, даже пригла­шает его к обеду. С холма, где они расположились, видны страшные приготовления в стане бандитов: Аевкиппу в священном одеянии ведут к жертвеннику, и свершается страшное заклание на глазах оне­мевших зрителей. Затем девушку кладут в гроб и злодеи уходят от ал­таря.
Под покровом ночной темноты убитый горем Клитофонт проби­рается к дорогому гробу и хочет тут же, рядом с бездыханной люби­мой, покончить с собой. Но в самый последний момент его останавливают вовремя подоспевшие друзья — Сатир и Менелай (с последним они подружились во время трагического плавания). Ока­зывается, они тоже спаслись во время кораблекрушения и... попали в плен все к тем же разбойникам. Те, чтобы испытать надежность юношей, поручают им совершить страшное: принести в жертву Лев­киппу. И они решаются, надеясь на добрую судьбу. Впрочем, небез­основательно.
У них, оказывается, есть бутафорский меч, лезвие которого при
157


легком нажатии уходит в рукоятку. При помощи этого театрального оружия друзья и «приносят в жертву» Левкиппу, которую предвари­тельно одурманили сонным зельем.
Итак, открываеся крышка гробницы, и «поднялась из нее Левкиппа. <...> Она рванулась ко мне, мы заключили друг друга в объятья и рухнули наземь без чувств».
Счастливые друзья снова вместе. Они — в войске стратега, кото­рый ждет подкрепления, чтобы окончательно разделаться с бандита­ми.
Молодые люди видятся регулярно, но связь их пока чисто плато­ническая. Левкиппе во сне явилась Артемида и сказала: «Буду твоей заступницей. Ты останешься девственной, пока я не устрою твоего бракосочетания и мужем твоим станет не кто иной, как Клитофонт».
В Левкиппу тем временем влюбляется стратег Хармид. Но всячес­кими ухищрениями и отговорками ей удается избегнуть его ухажива­ний и тем более сближения с пылким воином.
И вдруг Левкиппа становится безумной. Она в бешенстве бросает­ся на всех, и речи ее бессвязны. Вскоре выясняется, что Левкилпу опоили страшным зельем. Сделано это было по замыслу влюбившего­ся в нее воина (снова воин!) — форосца Хереи. Он же затем высту­пает в роли «спасителя» и, дав девушке противоядие и вернув ей память, приглашает затем Левкиппу и Клитофонта к себе на Форос. И там во время пира разбойники, друзья Хереи, похищают Левкиппу.
Начинается морская погоня, в которой на стороне потерпевших принимает участие и корабль городских властей. Вот-вот похитители будут настигнуты!
И тут, на глазах у преследующих, разбойники выводят Левкиппу на палубу и отсекают ей голову, а обезглавленное тело бросают в волны. Смятение и ужас на кораблях догоняющих! А тем временем пиратам удается скрыться.
«...долго я оплакивал смерть возлюбленной, потом я предал ее тело погребению и вернулся в Александрию».
Прошло шесть месяцев, и горе постепенно стало притупляться: время, как известно, лучший лекарь.
И вдруг объявился Клиний! Его, оказывается, подобрал тогда в море проходящий корабль и доставил прямо в Сидон. Он рассказал,
158


что Сострат, отец Левкиппы, дал уже согласие выдать дочь за Клитофонта. Но, увы, слишком поздно...
Узнав, что юноша — в Александрии, туда собирается приехать его отец. Однако события снова «диктует Афродита». В Клитофонта страстно влюбляется знатная и весьма эффектная эфесская матрона Мелита. Муж ее погиб во время кораблекрушения. И Мелита надеет­ся, что не только ее красота, но и сходство несчастий позволят ей сблизиться с безутешным женихом Левкиппы. Однако Клитофонт все еще убит горем, несмотря на время и усилия друзей, и на ласки Мелиты отвечает весьма сдержанно. Матрона буквально горит от страс­ти, а юноша под разными предлогами отказывается стать ее супругом и уже в этом качестве разделить ложе: все ограничивается «дозволен­ными ласками».
И вдруг капризная судьба преподносит героям романа новый сюрприз: оказывается, Левкиппа... жива! В тот страшный день мор­ской погони пираты, как выяснилось лишь теперь, обезглавили дру­гую женщину, специально переодетую в тунику Левкиппы, и ее тело сбросили в море, предусмотрительно спрятав голову.
Левкиппу же разбойники выгодно продали в рабство, и она оказа­лась в... имении Мелиты (но под именем Лакэны). И несчастные влюб­ленные встретились снова. Хотя быть вместе им пока невозможно.
Внезапно возвращается муж Мелиты — Ферсандр. Он, оказывает­ся, тоже не погиб: и ему не суждено было утонуть в морской пучине. И Ферсандр, естественно, взбешен и оскорблен присутствием в его доме молодого и красивого тирийца.
Уверения Мелиты в том, что их отношения благородны и сугубо дружеские, не вызывают доверия и с гневом отвергаются. Клитофонт брошен в темницу. Ему предъявлены самые невероятные обвинения (в том числе — ив убийстве), и готовится суровое судебное разбира­тельство.
Ферсандр пока отправляется к друзьям. А коварный управляю­щий — надсмотрщик над рабами в имении — показывает ему Лев­киппу, и оскорбленный муж тут же влюбляется в нее.
Тем временем суд под нажимом Ферсандра и его сторонников приговаривает Клитофонта к смертной казни. Но этому предшество­вали события, без которых невозможен подобный роман.
Узнав, что Левкиппа — это ее рабыня Лакэна, Мелита поначалу
159


страшно огорчается, но затем, покоренная верностью Клитофонта и тронутая бесконечными страданиями влюбленных, она пытается ор­ганизовать их побег. Мелита отдает Клитофонту свою одежду, и он, неузнанный, покидает ее дом. Но — очередная неудача: по пути его хватают и разоблачают (и в прямом, и в переносном смысле).
А в Эфес в качестве теора (священного посла) прибывает в это время Сострат — отец Левкиппы. И лишь случайность мешает им в первый же день встретиться в храме Артемиды, на защиту которой надеется измученная девушка.
Преодолевая все препятствия, вопреки множеству ложных обви­нений, Левкиппа доказывает свою невинность. В пещере лесного бога Пана чудесно звучит в ее честь сиринга — семиствольная тростнико­вая флейта, которая свидетельствует о непорочности девушки. Столь же убедительно подтверждается и благородство несчастной Мелиты. Народ, а затем и суд принимают сторону влюбленных. А посрамлен­ный Ферсандр бежит из города.
Клитофонт вместе с дядей (Сострат обнял наконец вновь обретен­ную дочь!) и возлюбленной, претерпев столько приключений и испы­таний, возвращается в Византии — свой родной город. Там и сыграли они долгожданную свадьбу.
Ю. В. Шанин


Плутарх (Ploutarchos) 46-120
Сравнительные жизнеописания (Bioi paralleloi) - (ок. 100-120)
«Сравнительные жизнеописания» — это 23 пары биографий: один грек, один римлянин, начиная с легендарных царей Тесея и Ромула и кончая Цезарем и Антонием, о которых Плутарх слышал еще от живых свидетелей. Для историков это драгоценный источник сведе­ний; но Плутарх писал не для историков. Он хотел, чтобы на приме­ре исторических лиц люди учились жить; поэтому он соединял их в пары по сходству характеров и поступков, а в конце каждой пары помещал сопоставление: кто в чем был лучше, а в чем хуже. Для со­временного читателя это самые скучные разделы, но для Плутарха они были главными. Вот как это выглядело.
Аристид и Катон Старший
Аристид (ум. ок. 467 до н. э.) был афинским государственным деятелем во время греко-персидских войн. При Марафоне он был •одним из военачальников, но сам отказался от командования, передав
161


его вождю, план которого считал лучшим. При Саламине в решаю­щем бою против Ксеркса он отбил у персов тот островок, на кото­ром потом был поставлен памятник в честь этого сражения. При Платее он начальствовал над всеми афинскими частями в союзной греческой армии. У него было прозвище Справедливый. Его соперни­ком был Фемистокл; раздоры были такие, что Аристид говорил: «Лучше всего бы афинянам взять да бросить в пропасть и меня и Фемистокла». Дело дошло до остракизма, «суда черепков»: каждый писал на черепке имя того, кого считал опасным для отечества. К Аристиду подошел неграмотный мужик: «Напиши здесь за меня: Аристид». — «А ты его знаешь?» — «Нет, но надоело слышать: Справедливый да Справедливый». Аристид написал, и ему пришлось. уйти в изгнание. Однако потом, перед Саламином, он сам пришел к Фемистоклу и сказал: «Бросим раздоры, дело у нас общее: ты лучше умеешь командовать, а я буду твоим советником». После победы, от­бивая у персов греческие города, он своею обходительностью побуж­дал их дружить с Афинами, а не со Спартой. Из этого сложился большой морской союз; Аристид объехал все города и распределил между ними союзные взносы так справедливо, что все остались до­вольны. Больше всего дивились, что при этом он не брал взяток и вернулся из объезда таким же бедняком, как был. Когда он умер, то не оставил средств даже на похороны; афиняне похоронили его за го­сударственный счет, а дочерей его выдали замуж с приданым из казны.
Катан Старший (234—149 до н. э.) в молодости участвовал во II Пунической войне Рима с Карфагеном, в зрелые годы воевал в Ис­пании и против азиатского царя Антиоха в Греции, а умер накануне III Пунической войны, к которой сам упорно призывал: каждую речь он кончал словами: «А кроме того, нужно разрушить Карфаген». Он был из незнатного рода и только собственными заслугами дошел до высшей государственной должности — цензорской: в Риме это было редкостью. Катон этим гордился и в каждой речи твердил о своих за­слугах; впрочем, когда его спросили, почему ему еще не воздвигли статую, он сказал: «Пусть лучше спрашивают, почему не воздвигли, чем почему воздвигли». Цензор должен был следить за общественны­ми нравами: Катон боролся с роскошью, изгонял из Рима греческих учителей за то, что их уроки подтачивают суровые нравы предков, ис-
162


ключил сенатора из сената за то, что он при людях поцеловал жену. Он говорил: «Не выстоять городу, где за красную рыбу платят доро­же, чем за рабочего вола». Он сам подавал пример своим суровым образом жизни: работал в поле, ел и пил то же, что его батраки, сам воспитывал сына, сам написал для него крупными буквами историю Рима, и книгу советов по сельскому хозяйству («как разбогатеть»), и многое другое. Врагов у него было много, в том числе лучший рим­ский полководец Сципион, победитель карфагенского Ганнибала; он всех пересилил, а Сципиона обвинил в превышении власти и недо­пустимой любви к греческой учености, и тот удалился в свое помес­тье. Как Нестор, он пережил три поколения; уже в старости, отбиваясь от нападок в суде, он сказал: «Тяжело, когда жизнь прожи­та с одними, а оправдываться приходится перед другими».
Сопоставление. В борьбе с соперниками Катон показал себя лучше, чем Аристид. Аристиду пришлось уйти в изгнание, а Катон спорил с соперниками в судах до глубокой старости и всегда выходил победителем. При этом Аристиду серьезным соперником был один Фемистокл, человек низкого рода, а Катону приходилось пробиваться в политику, когда у власти прочно стояла знать, и все-таки он достиг цели. — В борьбе с внешними врагами Аристид бился и при Мара­фоне, и при Саламине, и при Платеях, но всюду на вторых ролях, а Катон сам одерживал победы и в Испании и в Греции. Однако враги, с которыми воевал Катон, не шли ни в какое сравнение с устрашаю­щими полчищами Ксеркса. — Аристид умер в бедности, и это нехо­рошо: человек должен стремиться к достатку в своем доме, тогда будет в достатке и государство. Катон же показал себя отличным хо­зяином, и этим он лучше. С другой стороны, не зря говорят филосо­фы: «Только боги не знают нужды; чем меньше у человека потребностей, тем ближе он к богам». В таком случае бедность, про­исходящая не от расточительства, а от умеренности желаний, как у Аристида, лучше, чем богатство, даже такое, как у Катона: не проти­воречие ли, что Катон учит богатеть, а сам похваляется умереннос­тью? — Аристид был скромен, его хвалили другие, Катон же гордился своими заслугами и поминал их во всех своих речах; это не­хорошо. Аристид был независтлив, во время войны он честно помо­гал своему недоброжелателю Фемистоклу. Катон же из соперничества со Сципионом чуть не помешал его победе над Ганнибалом в Афри-
163


ке, а потом заставил этого великого человека уйти от дел и удалиться из Рима; это подавно нехорошо.
Агесилай и Помпей
Агесилай (399—360 до н. э.) был спартанский царь, образец древней доблести времен начинавшегося падения нравов. Он был мал, хром, быстр и неприхотлив; его звали послушать певца, певшего, как соловей, он ответил: «Я слышал настоящего соловья». В походах он жил у всех на виду, а спал в храмах: «Чего не видят люди, пусть видят боги». Солдаты любили его так, что правительство сделало ему выговор: «Они любят тебя больше, чем отечество». Его возвел на пре­стол знаменитый полководец Лисандр, объявив его соперника неза­конным сыном прежнего царя; Лисандр надеялся сам править из-за спины Агесилая, но тот быстро взял власть в собственные руки. Аге­силай дважды спас Спарту. В первый раз он пошел войной на Пер­сию и завоевал бы ее, как потом Александр, но получил приказ вернуться, потому что вся Греция восстала против Спарты. Он вер­нулся и ударил восставшим в тыл; война затянулась, но Спарта устоя­ла. Во второй раз спартанцев наголову разбили фиванцы и подступили к самому городу; Агесилай с маленьким отрядом занял оборону, и фиванцы не отважились на приступ. По древнему закону воины, бежавшие от противника, позорно лишались гражданских прав; блюдя этот закон, Спарта осталась бы без граждан. Агесилай объявил: «Пусть сегодня закон спит, а завтра проснется» — и этим вышел из положения. Для войны нужны были деньги, Агесилай по­ехал зарабатывать их за море: там Египет восстал против Персии, и его призвали быть вождем. В Египте ему больше всего понравился жесткий тростник: из него можно было плести еще более скромные венки, чем в Спарте. Между восставшими начался раскол, Агесилай примкнул к тем, кто больше платил: «Я воюю не за Египет, а за при­быль Спарте». Здесь он и умер; тело его набальзамировали и отвезли на родину.
Помпей (106—48 до н. э.) возвысился в I римской гражданской войне при диктаторе Сулле, был самым сильным в Риме человеком между I и II гражданскими войнами, а погиб во II гражданской войне против Цезаря. Он победил мятежников в Африке и в Испа-
164


нии, Спартака в Италии, пиратов по всему Средиземному морю, царя Митридата в Малой Азии, царя Тиграна в Армении, царя Аристобула в Иерусалиме и отпраздновал три триумфа над тремя частями света. Он говорил, что всякую должность получал раньше, чем ждал сам, и слагал раньше, чем ждали другие. Он был храбр и прост; в шестьдесят лет он занимался боевыми упражнениями рядом со свои­ми рядовыми солдатами. В Афинах на арке в его честь была надпись: «Чем больше ты человек, тем больше ты бог». Но он был слишком прям, чтобы быть политиком. Сенат боялся и не доверял ему, он за­ключил против сената союз с политиками Крассом и Цезарем. Красе погиб, а Цезарь набрал силы, завоевал Галлию и стал грозить и сенату и Помпею, Помпеи не решился вести гражданскую войну в Ита­лии — он собрал войска в Греции. Цезарь погнался за ним; Помпеи мог окружить его войска и выморить голодом, но предпочел дать бой. Это тогда Цезарь воскликнул: «Наконец-то я буду биться не с голодом и лишениями, а с людьми!» При Фарсале Цезарь разгромил Помпея наголову. Помпей пал духом; грек-философ сказал ему: «А ты уверен, что воспользовался бы победою лучше, чем Цезарь?» Пом­пей бежал на корабле за море, к египетскому царю. Александрийские вельможи рассудили, что Цезарь сильнее, и убили Помпея на берегу при высадке. Когда в Александрию прибыл Цезарь, ему поднесли го­лову и печать Помпея. Цезарь заплакал и приказал казнить убийц.
Сопоставление. Помпеи пришел к власти только своими заслуга­ми, Агесилай же — не без хитрости, объявив незаконным другого на­следника, Помпея поддержал Сулла, Агесилая — Лисандр, но Помпей Сулле всегда воздавал почести, Агесилай же Лисандра небла­годарно отстранил, — во всем этом поведение Помпея было гораздо похвальнее. Однако государственную мудрость Агесилай обнаруживал больше, чем Помпей, — например, когда он по приказу прервал по­бедоносный поход и вернулся спасать отечество или когда никто не знал, что делать с потерпевшими поражение, а он придумал, что «на один день законы спят». Победы Помпея над Митридатом и другими царями, конечно, гораздо величественнее, чем победы Агесилая над маленькими греческими ополчениями. И милость к побежденным Помпей умел проявлять лучше — пиратов расселил по городам и селам, а Тиграна сделал своим союзником; Агесилай был гораздо мстительней. Однако в главной своей войне Агесилай показал больше
165


самообладания и больше мужества, чем Помпей. Он не побоялся по­преков за то, что возвращается из Персии без победы, и не поколе­бался с малым войском выйти на защиту Спарты от вторгшихся врагов. А Помпей сперва покинул Рим перед малыми силами Цезаря, а потом в Греции постыдился оттягивать время и принял бой, когда это было выгодно не ему, а его противнику. Оба кончили жизнь в Египте, но Помпей туда поплыл по необходимости, Агесилай же из корысти, и Помпей пал, обманутый врагами, Агесилай же сам обма­нул своих друзей: здесь опять Помпей больше заслуживает сочувст­вия.
Демосфен и Цицерон
Демосфен (384—322 до н. э.) был величайшим афинским орато­ром. От природы косноязычный и слабоголосый, он упражнял себя, произнося речи с камешками во рту, или на берегу шумного моря, или всходя на гору; для этих упражнений он надолго уходил жить в пещеру, а чтобы стыдно было вернуться к людям раньше времени, обривал себе полголовы. Выступая в народном собрании, он говорил:
«Афиняне, вы будете иметь во мне советника, даже если не захотите, но никогда — льстеца, даже если захотите». Другим ораторам давали взятки, чтобы они говорили угодное взяточнику; Демосфену давали взятки, чтобы он только молчал. Его спрашивали: «Почему мол­чишь?» — он отвечал: «У меня лихорадка»; над ним шутили: «Золо­тая лихорадка!» На Грецию наступал царь Филипп Македонский, Демосфен сделал чудо — своими речами сплотил против него несго­ворчивые греческие города. Филипп сумел разбить греков в бою, но мрачнел при мысли, что Демосфен одной речью мог разрушить все, чего царь достиг победами многих лет. Персидский царь считал Де­мосфена своим главным союзником против Филиппа и посылал ему много золота, Демосфен брал: «Он лучше всех умел хвалить доблести предков, но не умел им подражать». Враги его, поймав его на мздо­имстве, отправили в изгнание; уходя, он воскликнул: «О Афина, поче­му ты так любишь трех самых злых животных: сову, змею и народ?» После смерти Александра Македонского Демосфен вновь поднял гре­ков на войну против македонян, греки опять были разбиты, Демос­фен спасся в храме. Македоняне приказали ему выйти, он сказал:
166


«Сейчас, только напишу завещание»; достал писчие таблички, задум­чиво поднес к губам грифель и упал мертвым: в грифеле он носил при себе яд. На статуе в его честь было написано: «Если бы, Демос­фен, твоя сила равнялась твоему уму, вовек бы македонянам не вла­деть Грецией».
Цицерон (106—43 до н. э.) был величайшим римским оратором. Когда он учился красноречию в завоеванной Греции, его учитель вос­кликнул: «увы, последняя слава Греции переходит к римлянам!» Об­разцом для всех ораторов он считал Демосфена; на вопрос, какая из речей Демосфена самая лучшая, он ответил: «Самая длинная». Как когда-то Катон Старший, он из незнатного рода, только благодаря своему ораторскому таланту дошел от низших государственных долж­ностей до самых высших. Ему приходилось выступать и защитником, и обвинителем; когда ему сказали: «Ты больше погубил людей обви­нениями, чем спас защитами», он ответил: «Значит, я был больше честен, чем красноречив». Каждую должность в Риме занимали по году, а потом полагалось год управлять какой-нибудь провинцией; обычно наместники использовали это для наживы, Цицерон — ни­когда. В год, когда Цицерон был консулом и стоял во главе государст­ва, был открыт заговор Катилины против Римской республики, но прямых улик против Катилины не было; однако Цицерон произнес против него такую обличительную речь, что тот бежал из Рима, а его сообщники по приказу Цицерона были казнены. Потом враги вос­пользовались этим, чтобы изгнать Цицерона из Рима; через год он вернулся, но влияние его ослабело, он все чаще удалялся от дел в имение и писал сочинения по философии и политике. Когда Цезарь шел к власти, у Цицерона не хватало духа бороться с ним; но когда после убийства Цезаря к власти стал рваться Антоний, Цицерон в последний раз бросился в борьбу, и его речи против Антония слави­лись так же, как речи Демосфена против Филиппа. Но сила была на стороне Антония; Цицерону пришлось спасаться бегством, его на­стигли и убили. Его отрубленную голову Антоний выставил на ора­торской трибуне римского форума, и римляне были в ужасе.
Сопоставление. Кто из двух ораторов был более талантлив — об этом, говорит Плутарх, он не решается судить: это под силу лишь тому, кто одинаково владеет и латинским языком и греческим. Глав­ным достоинством речей Демосфена считалась вескость и сила, речей
167


Цицерона — гибкость и легкость; Демосфена враги обзывали брюз­гой, Цицерона — шутником. Из этих двух крайностей, пожалуй, Де-мосфенова все же лучше. Кроме того, Демосфен если и хвалил себя, то неназойливо, Цицерон же был тщеславен до смешного. Зато Де­мосфен был оратор, и только оратор, а Цицерон оставил много сочи­нений и по философии, и по политике, и по риторике: эта разносторонность, конечно, — большое достоинство. Политическое влияние своими речами оба оказывали огромное; но Демосфен не за­нимал высоких постов и не прошел, так сказать, испытания властью, а Цицерон был консулом и блистательно показал себя, подавив заго­вор Катилины. Чем бесспорно Цицерон превосходил Демосфена, так это бескорыстием: он не брал ни взяток в провинциях, ни подарков от друзей; Демосфен же заведомо получал деньги от персидского царя и за мздоимство попал в изгнание. Зато в изгнании Демосфен вел себя лучше, чем Цицерон: он продолжал объединять греков на борьбу против Филиппа и во многом преуспел, тогда как Цицерон пал духом, праздно предавался тоске и потом долго не решался про­тивостать тирании. Точно так же и смерть Демосфен принял достой­нее. Цицерон, хоть и старик, боялся смерти и метался, спасаясь от убийц, Демосфен же сам принял яд, как подобает мужественному че­ловеку.
Деметрий и Антоний
Деметрий Полиоркет (336—283 до н. э.) был сыном Антигона Одноглазого, самого старого и сильного из полководцев Александра Македонского. Когда после смерти Александра начались войны за власть между его полководцами, Антигон захватил Малую Азию и Сирию, а Деметрия послал отбивать Грецию из-под власти Македо­нии. В голодные Афины он привез хлеб; произнося об этом речь, он сделал ошибку в языке, его поправили, он воскликнул: «За эту по­правку дарю вам еще пять тысяч мер хлеба!» Его провозгласили богом, поселили в храме Афины, и он устраивал там кутежи с подру­гами, а с афинян брал налоги им на румяна и белила. Город Родос от­казался ему подчиниться, Деметрий осадил его, но не взял, потому что боялся сжечь мастерскую художника Протогена, что была у самой городской стены. Брошенные им осадные башни были такие
168


огромные, что родосцы, продав их на лом, на вырученные деньги воз­двигли исполинскую статую — Колосс Родосский. Прозвище его Полиоркет — значит «градоборец». Но в решающей битве Антигон с Деметрием были разбиты, Антигон погиб, Деметрий бежал, ни афи­няне, ни другие греки не хотели принимать его. Он захватил на не­сколько лет Македонское царство, но не удержал его. Македонянам претило его высокомерие: он ходил в алой одежде с золотой каймой, в пурпурных сапогах, в плаще, шитом звездами, а просителей прини­мал неласково: «Мне некогда». «Если некогда, то нечего быть царем!» — крикнула ему одна старушка. Потеряв Македонию, он метался по Малой Азии, войска его покидали, он попал в окружение и сдался в плен царю-сопернику. Сыну своему он переслал приказ:
«Считай меня мертвым и, что бы я тебе ни писал, — не слушайся». Сын предлагал себя в плен вместо отца — безуспешно. Через три года Деметрий умер в плену, пьянствуя и буйствуя.
Марк Антоний (82—30 до н. э.) возвысился во II римской граж­данской войне, сражаясь за Цезаря против Помпея, а погиб, сража­ясь за власть в III гражданской войне против Октавиана, приемного сына Цезаря. Смолоду он любил разгульную жизнь, возил в походы своих любовниц с челядью, пировал в пышных шатрах, ездил на ко­леснице, запряженной львами; но к народу был щедр, а с солдатами прост, и его любили, В год убийства Цезаря Антоний был консулом, но ему пришлось поделиться властью с Октавианом. Вмести они уст­роили резню богатых и знатных республиканцев — тогда-то и погиб Цицерон; потом вместе они разбили последних республиканцев Брута и Кассия, убивших Цезаря, Брут и Кассий покончили самоубийством. Октавиан пошел умиротворять Рим и Запад, Антоний — покорять Восток. Азиатские цари кланялись ему, горожане устраивали в честь его буйные шествия, полководцы его одерживали победы над парфя­нами и армянами. Египетская царица Клеопатра выступила навстречу ему с пышной свитою, как Афродита навстречу Дионису; они справи­ли свадьбу, вместе пировали, пили, играли в кости, охотились, тратя несчетные деньги и, что хуже, время. Когда он потребовал с народа два налога в один год, ему сказали: «Если ты бог, то сделай нам два лета и две зимы!» Он хотел стать царем в Александрии и оттуда рас­пространить свою власть на Рим; римляне негодовали, этим восполь­зовался Октавиан и пошел на него войною. Они встретились в
169


морском сражении; в разгар боя Клеопатра повернула свои корабли в бегство, Антоний бросился следом за нею, и победа осталась за Октавианом. Октавиан осадил их в Александрии; Антоний вызвал его на поединок, Октавиан ответил: «К смерти есть много путей». Тогда Ан­тоний бросился на свой меч, а Клеопатра покончила с собою, дав себя ужалить ядовитой змее.
Сопоставление. Этих двух полководцев, хорошо начавших и дурно кончивших, мы сравним, чтобы посмотреть, как не должен себя вести хороший человек. Так, спартанцы на пирах поили допьяна раба и показывали юношам, сколь безобразен пьяный. — Власть свою Деметрий получил без труда, из отцовских рук; Антоний же шел к ней, полагаясь лишь на свои силы ˜и способности; этим он вну­шает больше уважения. — Но Деметрий правил над македонянами, привыкшими к царской власти, Антоний же хотел римлян, привы­кших к республике, подчинить своей царской власти; это гораздо хуже. Кроме того, Деметрий победы свои одерживал сам, Антоний же главную войну вел руками своих полководцев. — Оба любили роскошь и распутство, но Деметрий в любое мгновение был готов преобразиться из ленивца в бойца, Антоний же ради Клеопатры от­кладывал любые дела и походил на Геракла в рабстве у Омфалы. Зато Деметрий в своих развлечениях был жесток и нечестив, оскверняя блудом даже храмы, а за Антонием этого не водилось. Деметрий своею невоздержностью наносил вред другим, Антоний — себе. Де­метрий потерпел поражение оттого, что войско от него отступилось, Антоний — оттого, что сам покинул свое войско: первый виноват, что внушил такую ненависть к себе, второй — что предал такую лю­бовь к себе. — Оба умерли худой смертью, но смерть Деметрия была более постыдной: он согласился стать пленником, чтобы лишних три года пьянствовать и объедаться в неволе, Антоний же предпочел убить себя, чем отдаться в руки врагов.
М. Л. Гаспаров


АНТИЧНАЯ ЛИТЕРАТУРА
Рим

Тит Макций Пдавт (Titus Maccius Plautus) ок. 250—184 дон. э.
Амфитрион (Amphitruo) - Комедия
Самым любимым героем греческих мифов был Геракл, могучий тру­женик, спасший богов от гибели, а людей — от страшных чудовищ, но не наживший себе самому ни царства, ни счастья. Греки сочиняли о нем сперва песни, потом трагедии, потом комедии. Одна из таких комедий и дошла до нас в латинской переработке Плавта.
Собственно, самого Геракла здесь на сцене еще нет. Речь идет пока лишь о его рождении. Зачать его должен сам бог Зевс от смерт­ной женщины Алкмены. Чтобы герой-спаситель стал могучим из мо­гучих, нужна долгая работа — поэтому Зевс приказывает Солнцу не всходить три дня, чтобы в его распоряжении была тройная ночь. Зевсу не впервые нисходить с любовью к земным женщинам, но здесь случай особенный. У Алкмены есть муж, полководец Амфитри­он. Она женщина не только прекрасная, но и добродетельная: мужу она ни за что не изменит. Значит, Зевс должен явиться к ней, приняв облик ее законного мужа. Амфитриона. А чтобы этому не помешал настоящий Амфитрион, Зевс прихватывает с собой хитрого бога Гер-
173


меса, вестника богов, который по этому случаю принимает облик Амфитрионова раба по имени Сосия. Пьеса Плавта — латинская, поэтому мифологические герои переименованы на римский лад: Зевс — это Юпитер, Гермес — это Меркурий, Геракл — это Герку­лес.
Пьеса начинается прологом: на сцену выходит Меркурий. «Я — Меркурий, мы с Юпитером пришли показать вам трагедию. Не хоти­те трагедию? Ничего, я же бог — превращу ее в комедию! Здесь, на сцене, — город Фивы, царь Амфитрион ушел в поход, а жену оставил дома. Вот Юпитер к ней и наведался, а я при нем — на страже: он в виде Амфитриона, я — в виде раба. Но как раз сейчас возвращаются из похода и настоящий Амфитрион и настоящий раб — нужно быть настороже. А вот и раб!»
Входит Сосия с фонарем в руках. Он веселый — кончилась война, одержана победа, захвачена добыча. Только ночь кругом какая-то странная: луна и звезды не всходят, не заходят, а стоят на месте. И перед царским домом стоит кто-то странный. «Ты кто такой?» — «Я — Сосия, раб Амфитриона!» — «Врешь, это я — Сосия, раб Ам­фитриона!» — «Клянусь Юпитером, Сосия — это я!» — «Клянусь Меркурием, не поверит тебе Юпитер!» Слово за слово, дело доходит до драки, у Меркурия кулаки тяжелее, Сосия удаляется, ломая голо­ву: «Я это или не я?» И вовремя: из дому как раз выходит Юпитер в образе Амфитриона, и с ним Алкмена. Он прощается, она его удер­живает; он говорит: «Пора мне к войску, я ведь только на одну ночь тайно пришел домой, чтобы от меня первого ты услышала о нашей победе. Вот тебе на прощанье золотая чаша из нашей добычи, и жди меня, я скоро вернусь!» «Да уж скорей, чем ты думаешь!» — замеча­ет про себя Меркурий.
Ночь кончается, всходит солнце, и появляются настоящий Амфит­рион с настоящим Сосией. Сосия втолковывает ему, что там в доме сидит второй такой же Сосия, он с ним говорил и даже дрался; Ам­фитрион ничего не понимает и ругается: «Пьян ты был, и в глазах у тебя двоилось, вот и все!» У порога сидит Алкмена и грустно поет о разлуке и тоске по мужу. Как, вот и муж? «Как я рада, что ты так скоро вернулся!» — «Почему скоро? поход был долгий, я несколько месяцев тебя не видел!» — «Что ты говоришь! не ты ли только что
174


был у меня и только что ушел?» Начинается спор: кто из них лжет или кто из них с ума сошел? И оба призывают в свидетели злополуч­ного Сосию, а у того голова идет кругом. «Вот золотая чаша из твоей добычи, ты сам мне только что ее подарил!» — «Не может быть, это кто-то ее у меня украл!» — «Кто же?» — «Да твой любовник, раз­вратница!» — бранится Амфитрион. Он грозит жене разводом и ухо­дит за свидетелями, чтобы подтвердить: ночью он был не дома, а при войске.
Юпитер следит за этими ссорами со своего неба — из второго яруса театральной постройки. Ему жалко Алкмену, он спускается — конечно, опять в виде Амфитриона, — успокаивает ее: «Это все была шутка». Как только она соглашается простить его, на пороге появля­ется настоящий Амфитрион со свидетелем. Сперва его отгоняет Меркурий-Сосия, и Амфитрион вне себя: как, раб не пускает в дом собственного господина? Потом выходит сам Юпитер — и как в на­чале комедии сталкивались два Сосии, так теперь сталкиваются два Амфитриона, осыпая друг друга бранью и обвиняя в прелюбодействе. Наконец Юпитер исчезает с громом и молнией, Амфитрион падает без чувств, а у Алкмены в доме начинаются роды.
Все кончается благополучно. К несчастному Амфитриону выбегает добрая служанка — единственная, кто узнает и признает его. «Чуде­са! — рассказывает она ему. — Роды были без всякой боли, родилась сразу двойня, один — мальчик как мальчик, а другой — такой боль­шой и тяжелый, едва в колыбель уложили. Тут откуда ни возьмись появляются две огромные змеи, ползут к колыбели, все в ужасе; а большой мальчик, даром что новорожденный, встает им навстречу, хватает их за глотки и душит насмерть». «Впрямь чудо!» — дивится пришедший в себя Амфитрион. И тут над ним в высоте является Юпитер, наконец в настоящем своем божественном виде. «Это я делил с тобою ложе Алкмены, — обращается он к Амфитриону, — старший из близнецов — мой, младший — твой, а жена твоя чиста, она думала, что я — это ты. Этот сын мой, а твой пасынок будет ве­личайшим героем на свете — радуйся!» «Радуюсь», — отвечает Ам­фитрион и обращается к публике: «Похлопаем Юпитеру!»
М. Л. и В. М. Гаспаровы
175


Менехмы, или Близнецы (Menaechmi) - Комедия
В городе Сиракузах жил купец, а у него было два мальчика-близнеца, похожих как две капли воды. Купец поехал за море и взял с собою одного из мальчиков — по имени Менехм. Там был праздник, маль­чик потерялся в толпе; его подобрал другой купец — из города Эпидамна, увез к себе, усыновил, а потом подыскал ему жену и оставил все свое состояние. Второй мальчик остался в Сиракузах; в память о пропавшем его переименовали и тоже назвали Менехмом. Он вырос, отправился на поиски брата, долго ездил по всем городам и, наконец, добрался до Эпидамна. Вот тут и столкнулись два близнеца, Менехм Эпидамнский и Менехм Сиракузский, и понятно, что при этом вышло много путаниц и недоразумений. Путаница — это когда Менехма Эпидамнского принимают за Менехма Сиракузского или на­оборот; недоразумение — это когда Менехма Эпидамнского принимают за Менехма Эпидамнского, но приписывают ему поступ­ки Менехма Сиракузского, или наоборот.
На сцене — город Эпидамн, стоят два дома, в одном — жена Менехма Эпидамнского, в другом — гетера, его любовница. К зрите­лям выходит нахлебник Менехма Эпидамнского по кличке Столовая Щетка — потому что посади его за стол, он ни крошки не оставит, Он нахваливает своего хозяина: живет привольно, сам покушать любит и других угощает. Вот и сам хозяин выходит из дому, бранясь на ревнивую жену; он стащил у нее новый плащ и несет его в пода­рок любовнице. Та довольна подарком и в благодарность заказывает повару ужин на троих. «На десятерых, — поправляет повар, — Сто­ловая Щетка за восьмерых съест».
Менехм Эпидамнский с нахлебником уходят на площадь по делам, а с пристани является со своим рабом Менехм Сиракузский, приехавший искать брата. Конечно, и повар и гетера думают, что это Менехм Эпидамнский, и весело его приветствуют: это первая путани­ца. «Слушай, — говорит гетера, — снеси-ка ты этот краденый плащ в перелицовку, чтоб жена его на мне не узнала!» Менехм Сиракуз­ский божится, что он тут ни при чем, и плащ у жены не крал, и жены-то у него нет, и вообще он здесь впервые. Но, видя, что жен­щину не переубедишь, а плащ можно, пожалуй, и присвоить, он ре­шает поужинать с красавицей и подыграть ей: «Это я шутил,
176


конечно, я и есть твой милый». Они уходят пировать, а раба Менехм отсылает в харчевню.
Тут появляется разобиженный Щетка: он уверен, что это его кор­милец угостился без него, и напускается на Менехма Сиракузского с упреками. Это вторая путаница. Тот ничего не понимает и гонит его прочь. Оскорбленный нахлебник отправляется рассказать обо всем хозяйской жене. Та в ярости; оба садятся поджидать виновника. А Менехм Эпидамнский, здешний, уже тут как тут: он возвращается с площади злой, кляня себя за то, что впутался там свидетелем в судеб­ное дело и оттого не поспел на пирушку к гетере. Жена и нахлебник набрасываются на него с упреками, жена — за похищенный плащ, нахлебник — за съеденный без него ужин. Это первое недоразуме­ние. Он отбивается, но жена заявляет: «На порог тебя не пущу, пока не принесешь мне плащ обратно!» — и захлопывает дверь. «Не боль­но-то и хотелось!» — ворчит муж и решительно направляется к гете­ре — за утешением и за плащом. Но и тут он наталкивается на неприятность. «Что ты вздор несешь, ты же сам забрал плащ в пере­лицовку, не морочь мне голову!» — кричит ему гетера. Это второе недоразумение. Она тоже захлопывает перед ним дверь; и Менехм Эпидамнский уходит куда глаза глядят.
Тем временем Менехм Сиракузский с плащом в руках, не найдя в харчевне своего раба, в растерянности возвращается обратно. Жена Менехма Эпидамнского принимает его за раскаявшегося мужа, но для порядка все-таки ворчит на него. Это третья путаница. Менехм Сиракузский ничего не понимает, начинается перебранка, все свире­пее и свирепее; женщина кличет на помощь своего отца. Старик хо­рошо знает свою дочь — «от такой сварливой жены кто угодно заведет любовницу!» Но воровать у жены — это слишком, и он тоже начинает вразумлять мнимого зятя. Это четвертая путаница. Не сошел ли он с ума, что своих не узнает? Догадливый Менехм и впрямь прикидывается безумным — и, как Орест в трагедии, начина­ет кричать: «Слышу, слышу божий голос! он велит мне: возьми факел, выжги, выжги им глаза!..» Женщина прячется в дом, старик бежит за лекарем, а Менехм Сиракузский спасается, пока цел.
Возвращается Менехм Эпидамнский, а навстречу ему — тесть и врач с попреками за разыгранную сцену бешенства: это третье недо­разумение. Менехм отвечает руганью. «Да он и впрямь буйный!» —
177


восклицает лекарь и зовет на помощь четырех дюжих рабов. Менехм еле отбивается от них, как вдруг является неожиданная помощь. Раб Менехма Сиракузского, не дождавшись в харчевне своего господина, пошел его искать, а то без присмотра вечно он впутывается в непри­ятности! Неприятности налицо: вот какие-то парни среди бела дня вяжут вроде бы как раз его хозяина! Это уже пятая путаница. Раб бросается на подмогу к мнимому господину, вдвоем они раскидыва­ют и разгоняют насильников; в благодарность раб просит отпустить его на волю. Отпустить на волю чужого раба Менехму Эпидамнскому ничего не стоит: «Ступай, я тебя не держу!» — И Менехм отправля­ется еще раз попытать счастья у гетеры.
Раб, обрадованный, бросается в харчевню собрать свои пожитки и тут же сталкивается с настоящим своим хозяином, Менехмом Сиракузским, который и не думал отпускать его на волю. Начинаются перекоры и попреки. Это четвертое недоразумение. Пока у них идет перебранка, из дома гетеры слышится такая же перебранка, и на по­роге появляется после новой неудачи Менехм Эпидамнский. Тут на­конец-то оба брата сталкиваются на сцене лицом к лицу. Раб в недоумении: кто же его хозяин? Это шестая, и последняя, путаница. Начинается выяснение: оба — Менехмы, оба — родом из Сиракуз, и отец один и тот же... Правда торжествует, рабу окончательно дарует­ся свобода, Менехм Эпидамнский радостно готовится перебраться на родину, к брату, в Сиракузы, а раб объявляет публике, что по случаю отъезда распродается все добро: дом, земля, вся утварь, челядь «и за­конная жена — если только на такую покупщик отыщется!». На том и кончается комедия.
М. Л. и В. М. Гаспаровы
Куркудион (Cwculio) - Комедия
Куркулион — значит «Хлебный червь». Это прозвище одноглазого на­хлебника-приживала, хитреца и обжоры, который ведет интригу в этой комедии. Его кормилец и покровитель — пылкий влюбленный юноша; девушка, которую этот юноша любит, принадлежит злому
178


своднику, и ее нужно как можно скорее выкупить. Денег нет, и до­быть их влюбленный не умеет; вся надежда на ловкого Куркулиона. Юноша послал его в другой город — просить взаймы у своего друга, а сам тайком пробирается к своей любезной. Сводник болен, юношу встречает пьянчужка привратница, за кувшин вина готовая на что угодно. Старуха поет славу вину: «Ах, вино! ах, вино! лучший дар для меня!..» Юноша поет серенаду дверным петлям, которые сейчас рас­пахнут дверь и выпустят к нему возлюбленную: «Эй, крюки! вам, крюки, шлю привет всей душой!..» Старый раб глядит, как целуются влюбленные, и ворчит: «Хорошо любить разумно, а безумно — ни к чему». Все ждут возвращения Куркулиона — привезет он деньги или нет?
Куркулион легок на помине — он уже бежит по сцене: «Эй, зна­комые, незнакомые, прочь с дороги, прочь с пути! / Должен выслу­жить я службу! Кто попался, берегись, / Чтоб не сбил его я грудью, головою или ногой! / Будь царем, будь властелином, будь хоть из по­лиции, / Будь начальник, будь печальник, будь бездельничающий раб, — / Все слетят с моей дороги головой на улицу!..»
Его хватают, удерживают, угощают, расспрашивают. Оказывается, весь шум — попусту: денег нет, а есть надежда на хитрость. В сосед­нем городе Куркулион случайно встретил хвастливого воина, который, оказывается, тоже приметил ту же девушку и уже сговорился со сводником о ее покупке. Деньги для этого лежат на сохранении у ме­нялы, который выдаст их тому, кто предъявит ему как условный знак кольцо с печаткой воина. Куркулион ввязался к воину в компанию, они отужинали, выпили, стали играть в кости, одному выпало мень­ше, другому больше, Куркулион счел себя в выигрыше, стащил у пья­ного воина кольцо с пальца и был таков. Вот оно — за такую услугу грех не накормить его до отвала!
Начинается работа. Плотно покушав, Куркулион является к меня­ле с письмом, запечатанным той самою печаткой: боец, мечом рассе­кающий слона. В письме написано: я, мол, воин такой-то, поручаю меняле такому-то выплатить своднику столько-то и столько-то, а по­дателю сего письма передать выкупленную девушку. «А ты-то кто такой?» — «Я его слуга». — «А что ж он сам не явился?» — «Делом занят: ставит памятник своим подвигам — как он разгромил Персию и Сирию, Обжорию и Опиванию, Аивию и Винокурию: полмира за
179


три недели». — «Ну, коли так, то верю, что ты от него: другой тако­го вздора не придумает». И, прекратив допрос, меняла выплачивает деньги своднику, а тот уходит с Куркулионом за сцену — к девушке.
Неожиданная пауза: на пустую сцену выходит хораг, хозяин ак­терской труппы, и разговаривает со зрителями. Это все, что осталось от хора, когда-то занимавшего так много места в комедиях. Хораг дразнит публику: «Хотите, расскажу вам, где кого найти на форуме? У такого-то храма — лжецов, у такого-то — мотов, у колодца — на­халов, у канала — щеголей, у судилища — крючкотворов, а заодно и потаскушек...» Тем временем сводник вручает девушку Куркулиону, и тот, довольный, ведет ее к своему хозяину, предвкушая сытный обед в награду.
Вдруг появляется хвастливый воин — он проспался, хватился свое­го перстня, спешит к меняле — денег уже нет, спешит к свод­нику — девушки уже нет. «Где сыскать Куркулиона, червяка негодного?» / «Да ищи в зерне пшеничном, там найдешь хоть тыся­чу!» / «Где он? где он? помогите, дорогие зрители! / Кто найти его поможет — дам вознаграждение!..»
А перстень его — боец, мечом рассекающий слона, — у Курку­лиона, а девушка глядит и удивляется: точно такой же перстень был у ее отца! Врывается воин, бросается к юноше: «Отдай мне мою рабы­ню!» — «Она свободная, — заявляет юноша, — если хочешь — пой­дем в суд, только сперва скажи: это твой перстень?» — «Мой». — «А откуда он у тебя?» — «От отца». — «А как звали отца? а мать? а кормилицу?» — «Так-то». — «Братец милый! — кричит девушка, бросаясь воину на шею. Разве не было у тебя сестренки, которая в детстве потерялась?» Происходит радостное узнание: какое счастье, что боги не допустили брака брата с сестрой! Свадьба юноши и де­вушки предрешена; теперь нужно расправиться со сводником — как он смел торговать свободной девушкой? Тот перепуган, девушке даже жалко старика: «Пожалейте его, он не обижал меня, я как вошла, так и вышла честною!» «Ладно, — говорит воин, — пусть вернет деньги, а я, так и быть, ни в суд его не потащу, ни из катапульты им стрелять не стану». Сводник платит, на выкуп готовят пир, и Куркулион потирает брюхо, ожидая заслуженного угощения.
М. Л. и В. М. Гаспаровы
180


Пленники (Captivi) - Комедия (200-190 до н. э.?)
«Это необычная комедия! — предупреждает актер, произносящий пролог. — В ней нет никаких непристойностей, нет ни сводника, ни распутницы, ни хвастливого воина, ни подкидышей, ни влюбленного, похищающего возлюбленную, а только игра судьбы, тщета людских намерений и благородство совершенной доблести».
Были в Греции две соседние области, Этолия и Элида. У одного старика из Этолии было два сына, Филополем и Тиндар. Младшего, Тиндара, еще малым ребенком похитил хитрый раб и продал в Элиду. Там хозяин отдал мальчика в товарищи собственному сыниш­ке Филократу; Филократ и Тиндар выросли друзьями. Прошло много лет, между Этолией и Элидой началась война. Старший сын этолийского старика Филополем попал в элидский плен, а Филократ и Тин­дар — в этолийский плен, и купил их как раз старик отец, не зная, что один из пленников — его собственный сын. Поистине «людьми играют боги, словно мячиком!».
Действие разыгрывается в Этолии. Начинается пьеса монологом прихлебателя — без этого персонажа не смогла обойтись даже такая необычная комедия. Это прихлебатель Филополема, недавно попав­шего в плен; жаль его, молодец был парень, никто от него голодным не уходил! А теперь приходится худеть и хиреть, пока старик отец не выручит сына. «Потерпи, — говорит ему старик, — вот я как раз купил двух элидских пленников, хозяина с рабом, — хозяин из знат­ных, может быть, за него и удастся выручить сына».
Старик знает, что один из его пленников хозяин, а другой — раб, но не знает, который — кто. А между тем знатный Филократ и раб Тиндар сговорились и поменялись одеждой и именами. Старик под­зывает к себе знатного — а к нему подходит Тиндар. «Каково тебе в рабстве?» — «Что делать, судьба играет человеком: был хозяином, стал рабом. Одно скажу: если судьба воздает по справедливости, то пошлет она мне хозяина такого, каким был я сам — кроткого и не жестокого. И другое скажу: если судьба воздает по спра­ведливости, то каково мне здесь, таково будет и твоему сыну в чужом плену». — «Хочешь вернуться на свободу?» — «Кто ж не хочет!» — «Помоги мне вернуть сына — отпущу и тебя и твоего раба и денег
181


не возьму». — «Ay кого он в плену?» — «У такого-то». — «Это друг моего отца, отец поможет. Только сделай вот что: пошли к нему с этой вестью моего раба, а то он возьмет и не поверит». — «А если твой раб сбежит и не вернется?» — «Я ведь остаюсь у тебя в залоге: как будет отец выкупать меня, ты и спросишь с него выкуп сразу за обоих». Старик соглашается, видя, как преданы друг другу двое плен­ников, и отсылает в Элиду Филократа, не зная, что это не раб, а гос­подин.
Перерыв в действии опять заполняет прихлебатель, тоскующий о сытных былых временах: все точно выродились, все словно сговори­лись, ни шутки, ни услуги им не надобны, лишь бы обойти голодного обедом! Коли это у них такая стачка — впору обращаться в суд: пусть их оштрафуют на десять обедов в пользу прихлебателей!
Вдруг на сцену возвращается старик, а с ним неожиданный чело­век — еще один элидский пленник, приятель филократа, попросив­ший его о свидании с ним. Тиндар в панике: этот человек отлично знает, кто есть кто, он раскроет хозяину весь обман; «как мне жалко бедных розог, что сломают об меня!». Тиндар пытается сопротивлять­ся. «Этот человек сумасшедший, — говорит он хозяину, — он меня зовет Тиндаром, а тебя будет звать Аяксом, не слушай его, держись от него подальше — убьет!» «Этот человек обманщик, — говорит хо­зяину пленник, — смолоду он раб, вся Элида это знает, а Филократ даже с виду не таков!» У старика голова идет кругом. «Каков же с виду Филократ?» — «Сухощавый, с острым носом, черноглазый, телом бел, кучерявый, чуть с рыжинкой». — «Горе! так оно и есть!» — восклицает хозяин, слыша точное описание того из пленни­ков, которого он сам только что упустил из рук. «Видно, правду гово­рят: нет правдивых рабов, хороший лжет на пользу господину, а дурной во вред господину. Ну, любезный, что ты верен господину, — это, может, и похвально, а за то, что меня обманывал, — в кандалы его и в каменоломню!» Беднягу уводят, а невольный его разоблачи­тель горько кается, да поздно.
Тут опять врывается нахлебник — уже не унылый, а торжествую­щий. «Устраивай, хозяин, пир, а меня благодари, как бога! Радостные вести: пришел корабль, а на нем твой сын Филополем, и тот плен­ник, которого ты отослал, и еще тот раб, что когда-то давно от тебя сбежал с твоим младшим сынком на чужбину». — «Ну, коли так —
182


ТЫ мой вечный гость, беру тебя в дом смотрителем за всеми припаса­ми!» Старик бежит на пристань, нахлебник бежит в кладовую. Так и есть: вот Филополем, а вот Филократ — не воспользовался случаем бежать, а исполнил обещание и вернулся за товарищем. Видно, есть еще на свете дружба и благородство! «Ну, а ты, — обращается ста­рик к беглому рабу, — если хочешь пощады, признавайся: что ты сделал с моим сынком?» — «Продал в рабство — отцу вот этого». — «Как? так значит, Тиндар — мой сын! А я его послал в каменолом­ню!» Тиндара немедленно освобождают, похитителя заковывают в его кандалы, Филополем обнимается с братом, Филократ на них любует­ся, и все хором обращаются к публике: «Мы комедию вам дали нрав­ственную, зрители: / Мало есть таких комедий, нравы улучшающих! / Вот теперь и покажите, кто из вас награду дать / Добродетели же­лают: те пускай похлопают!»
М. Л. и В. М. Гаспаровы
Хвастливый воин (Miles gloriosus) - Комедия (ок. 205 до н. э.)
В этой комедии главное — не сюжет, а герой, «хвастливый воин». В старые времена в Греции профессиональных воинов не было, были ополченцы. А потом, когда война стала профессией, то появились лихие наемники, которые шли на службу к кому угодно, хотя бы на край света, по большей части погибали, а кто не погибал, тот возвра­щался на родину разбогатевший и зычно хвастался чудесами, которые он видел, и подвигами, которые он будто бы совершил. Такой враз разбогатевший хвастливый воин-грубиян стал в комедиях постоян­ным персонажем.
У Плавта его зовут пышным именем Пиргополиник, что значит «Башнеградопобедитель». Он сидит перед своим домом и следит, как слуги чистят его доспехи — «чтоб ярче солнца!». При нем — прихле­батель по кличке Хлебогрыз, они вдвоем считают, сколько врагов уло­жил Пиргополиник в своих походах: кого в Скифии, кого в Персии, всего семь тысяч, и всех за один день! А то еще в Индии он одной
183


левой перебил слону руку, то бишь ногу, и то ударив лишь вполсилы! И вообще, какой он герой — и богатырь, и храбрец, и красавец, и как женщины его любят!
На самом же деле он мошенник, трус и развратник. Об этом со­общает публике его раб по имени Палестрион. Палестрион служил в Афинах у одного юноши, а тот любил одну девушку. Когда юноша был в отлучке, вот этот самый Пиргополиник обманом похитил эту девушку и увез сюда, в город Эфес. Палестрион помчался предупре­дить господина, но в пути его схватили пираты и продали в рабство этому же Пиргополинику. Впрочем, ему удалось-таки переслать вес­точку прежнему хозяину; тот приехал в Эфес, поселился по соседству с воином у доброго старичка и тайно видится с любимой. Вот на сцене дом воина, а вот дом старика, они рядом, и между ними умный раб легко соорудил потайной ход.
Все бы неплохо, но другой раб воина подглядел за свиданием влюбленных, и старичок сосед очень встревожен: не устроил бы буян воин ему погрома. «Ладно, — говорит Палестрион, — выдумаем, будто у его девушки была в Афинах сестра-двойняшка, вот она-то и поселилась со своим любовником у тебя, старик». Что же касается свидетеля, то его можно запутать и запугать: с него ведь и спрос, если недоглядел. В самом деле, пока соглядатай спешит с доносом, девуш­ка, пробравшись по тайному ходу, оказывается уже дома и обруши­вается на злополучного доносчика как на клеветника; а потом, снова перебравшись к соседу, она уже показывается открыто и под видом собственной сестры милуется с юношей, а у глупого раба голова со­всем идет кругом.
Старик сосед не против такого розыгрыша, так что юноше-афиня­нину даже неудобно: столько хлопот из-за него! «В таких делах я рад помочь, — отвечает старик, — я и сам еще падок до красавиц, а они до меня: воспитанный, остроумный, любезный — настоящий эфесец!» «А что ж до сих пор холост?» — удивляется юноша. «Свобода превыше всего!» — гордо заявляет старичок. «Что правда, то прав­да!» — подтверждает раб. «А как же без детей? — удивляется юноша. — Кто же о тебе заботится?» — «Что ты! — отмахивается старик, — ни один сын не будет так внимателен и обходителен, как дальние родичи, надеющиеся на мое наследство: они меня на руках носят!» — «А это и к лучшему, что ты не женат, — говорит раб. —
184


Найди-ка ты гетеру, красивую и жадную, и выдай ее за свою жену...» — «Это еще зачем?» — удивляется старик. «Пусть она при­кинется, будто по уши влюблена в Пиргополиника и будто передала мне для него вот это твое кольцо...» — предлагает юноша. «Ничего не понимаю, но верю тебе: бери, делай что хочешь», — решает ста­рик.
Герои без труда договариваются с гетерой; раб является к Пиргополинику, передает ему кольцо, расхваливает соседку, расписывает ее любовь. Воин, конечно, верит: как в него не влюбиться? Теперь, зна­чит, нужно только отделаться от похищенной им афинянки, чтобы новая красотка не ревновала. Пожалуй, даже хорошо, что здесь по соседству появилась ее сестра: воин решается передать ей свою лю­бовницу с рук на руки, да еще и щедро одарить, чтобы помалкивала, а рабу Палестриону за услуги дать свободу и отправить с ними прово­жатым, Появляется юноша, выдавая себя за доверенное лицо матери обеих девушек; воин отдает ему свою афинянку, та изображает вели­кое горе: ах, как тяжко ей расставаться с таким красавцем и богаты­рем! Юноша с подружкой, рабом и подарками благополучно уплывают в Афины.
Добродетель восторжествовала, но порок еще не наказан. Однако и этого ждать недолго. Выступает гетера и разыгрывает, как задума­но, жену старика, влюбленную в Пиргополиника. Тот послушно сле­дует на свидание с нею в соседский дом. Там на него набрасывается старик хозяин с крепкими рабами: «Как ты смеешь, окаянный, подъ­езжать к моей жене?» Его хватают, колотят, точат нож, чтобы выхо­лостить на месте; с громкими воплями воин откупается от расправы большими деньгами и, «обмякши от побоев», удирает с позором, «Я обманут, я наказан — но, увы, заслуженно! Всех распутников бы этак: стало бы поменьше их. Ну, теперь домой! а вы нам, зрители, I похлопайте!» Такой моралью заканчивается комедия.
М. Л. и В. М.. Гаспаровы


Пубдий Терентий Афр (Publius Terentius Afer) 195—159 до н. э.
Братья (Adelphoe) - Комедия (пост. в 160 до н. э.)
Вечная тема: поздним вечером отец в тревоге поджидает дома где-то задержавшегося сына и бормочет себе под нос, что нет больших вол­нений, чем волнения родительские...
Старик Микион родных детей не имеет. У его же брата Демеи — двое сыновей. Одного из них, Эсхина, усыновил Микион. Воспитыва­ет юношу в рамках разумной дозволенности и полного доверия. Демея часто упрекает его за это.
И вот как раз сын Демеи Ктесифон влюбляется в арфистку Вакхиду, которая пока является собственностью сводника Санниона.
Благородный Эсхин, умный и энергичный (правда, при случае и сам не прочь гульнуть и повеселиться), сурово приструнивает этого стяжателя: Саннион его явно побаивается. И есть основания для этого.
Более того, дабы оградить брата от слишком уж серьезных упре­ков, часть его грехов Эсхин принимает на себя, реально рискуя нане-
186


сти ущерб своей репутации. И эта братская самоотверженность тро­гательна.
Сир, раб Микиона, очень предан хозяевам: выручает их и словом, и делом. Помогал он воспитывать обоих юношей. Кстати, сообрази­тельный Сир принимает самое активное участие и в «укрощении» 'корыстолюбивого сводника Санниона.
И снова — традиционный сюжетный ход: в свое время Эсхин обесчестил хорошую девушку Памфилу. У той уже приближаются роды, И честный Эсхин готов принять на себя все заботы отцовства: он ни от чего не отрекается.
Но мнимые его грехи (он, как помните, часто прикрывал своего непутевого брата Ктесифона) повредили его отношениям с невестой и ее родней; Эсхину просто отказано от дома.
Все же общими усилиями родственников, друзей и преданных слуг истина и мир будут восстановлены. Но это еще впереди.
Кстати, и в такой ситуации рабы частенько оказываются умней и человечней некоторых господ. А уж находчивей — так уж всегда!
Демея все больше убеждается, что брат его лаской и добром доби­вается большего, чем он — строгими ограничениями и придирками.
Благодаря дружескому содействию Эсхина и Сира легкомыслен­ный Ктесифон весело проводит время с певичкой. Их чувства искрен­ни и поэтому вызывают симпатию зрителей. Но это, понятно, волнует его отца Демею. Поэтому в особо критические моменты пре­данный Сир умело выпроваживает его подальше от места любовных свиданий сына.
Чтобы проверить надежность чувств Эсхина, его отец рассказыва­ет о женихе-родственнике из Милета, который готов забрать Памфи­лу вместе с ребенком. Тем более что Эсхин в свое время легкомысленно (чтоб не сказать — непозволительно) тянул со сва­товством; будущая его жена была уже на девятом месяце!
Но, видя искреннее раскаяние и даже отчаяние сына, отец его ус­покаивает: все уже улажено и родня невесты поверила, что он не столь уж виноват, как твердила молва. И молодая мать поверила тоже.
Уплатив двадцать мин своднику за певичку, Микион решает и ее оставить в доме — веселей будет жить!
А все еще ворчащего Демею он увещевает: каждый имеет право
187


жить так, как привык, если, конечно, это не слишком мешает окру­жающим.
И Демея меняется прямо на глазах! Еще недавно — суровый и надменный, он становится приветлив даже по отношению к рабам. И в порыве чувств велит слугам снести забор меж двумя домами:
пусть двор будет общий, чтобы свадьбу играть широко, сообща, и тогда невесте не придется идти в дом жениха, что в ее нынешнем положении было бы уже нелегко.
И наконец, тот же Демея предлагает Микиону даровать свободу преданнейшему рабу Сиру. А заодно — и его жене.
Ю. В. Шанин
Свекровь (Несуга) - Комедия (пост. в 160 до н. э.)
Юноша Памфил был весьма неравнодушен к гетере Вакхиде. Но под нажимом родителей, скрепя сердце, женился на соседке — добропо­рядочной Филумене. Она любит молодого мужа. Но сердце того, ве­роятно, еще принадлежит гетере...
Непредвиденный случай: при смерти близкий родственник, и Лахет, отец Памфила, посылает сына в другой город по делам о на­следстве.
В отсутствие Памфила происходит неожиданное: Филумена воз­вращается в дом своих родителей. Этим озадачена и огорчена ее све­кровь Сострата: она успела полюбить невестку и не понимает причин ее ухода. И даже попытки увидеть Филумену тщетны: мать девушки Миринна и служанки всякий раз говорят, что Филумена больна и ее нельзя тревожить визитами.
В неведении пребывают и Лахет, и даже отец девушки Фидипп. Они соседи, находятся в добрых отношениях: все это им непонятно и неприятно. Тем более что даже Фидиппа не допускают на женскую половину дома к дочери (в гинекей).
Возвращается из поездки Памфил. Никакого наследства, кстати, он не привез: родич пока жив и, кажется, вообще раздумал умирать.
188


Памфил хочет повидаться с женой. И вскоре выясняется, что ее болезнь была вполне естественного характера: Филумена родила маль­чика!
Но очевидная, казалось бы, радость омрачена тем, что этот ребе­нок — не от Памфила. Он был зачат, по крайней мере, за два месяца до свадьбы. В этом-то и крылась причина срочного переезда Филумены под надежное крыло матери, подальше от взоров и пересудов со­седей.
Она признается, что на каком-то празднике ею овладел пьяный насильник. И вот теперь появилось на свет дитя...
Молодая мать очень любит своего Памфила. Тот, однако, не хочет признавать чужого ребенка. Более разумную позицию занимает стар­шее поколение: и Сострата и Лахет готовы принять в дом и Филумену и маленького внука. А Фидипп горько упрекает Миринну за то, что та скрывала от него домашнюю ситуацию (щадя, естественно, репутацию дочери и не желая волновать мужа).
А Лахет тут же напоминает сыну, что и тот не без греха: ну, хотя бы его недавнее увлечение гетерой... Отец-дедушка решает погово­рить с Вакхидой напрямую. И оказывается, что, как только юноша женился, гетера запретила ему приходить к ней, проявив несомнен­ное благородство. Более того, она соглашается пойти в дом Фидиппа: рассказать Филумене и Миринне, что с момента свадьбы Памфил у нее не бывал. И не только рассказывает, а и торжественно клянется, И говорит, обращаясь к Лахету: «...не желаю, чтоб твой сын / Был молвой опутан ложной и без основания / Перед вами оказался слиш­ком легкомысленным...»
Во время этого визита Миринна замечает на пальце гетеры кольцо И узнает его: это перстень Филумены! Перстень, сорванный с ее паль­ца в ту роковую ночь насильником и потом... подаренный Вакхиде.
Итак, пьяным повесой оказался сам Памфил! И родившийся мальчик — его родной сын!
«Вакхида! О Вакхида! Ты спасла меня!» — восклицает счастливый молодожен и молодой отец.
Комедия завершается сценой всеобщей радости.
Ю. В. Шанин
189


Формион (Phormio) - Комедия (пост. в 161 до н. э.)
Действие развивается в Афинах. Все начинается монологом раба Лава; хозяин его друга Геты, молодой Антифон женится по любви и при совсем обычных обстоятельствах. Дав идет вернуть Гете должок: тому понадобились деньги на подарок молодым. Как видим, тради­ция подобных даров существовала издавна: собирали «подарочные взносы» не только с родни и друзей, но даже с рабов...
Гета сообщает Даву, что в город возвращаются Демифон и Хремет, старики-братья. Один — из Киликии, другой — с Лемноса. Оба они, уезжая, поручили Гете присматривать за их сыновьями Антифо­ном и Федрией. Но в итоге, оказавшись неоднократно битым моло­дыми хозяевами за попытки их наставлять, раб вынужден был стать сообщником юношей в их любовных делах.
Федрия (сын Демифона) влюбился в арфистку Памфилу. Молодой хозяин и слуга ежедневно провожали ее в школу и обратно. Бывал с ними и Антифон.
Однажды, поджидая арфистку в цирюльне, они внезапно узнали: неподалеку случилось несчастье. У бедной девушки Фании скончалась мать, и некому ее даже похоронить как следует.
Молодые люди отправляются в этот дом. И Антифон, помогая пе­чальной Фании, по уши в нее влюбляется. Чувство оказывается взаим­ным. Антифон готов жениться, хотя и опасается гнева отца...
На помощь приходит умный и всезнающий парасит (по-древне­гречески «параситос» — «нахлебник») Формион. Девушка осталась сиротой. А по закону ближайший родственник должен позаботиться о ее замужестве. И вот на срочно созванном судебном заседании объ­является, что Фания состоит в родстве с Антифоном. И юноша неза­медлительно женится на ней, выполняя «родственный долг» с вполне естественным энтузиазмом. Однако радость омрачена мыслью о ско­ром возвращении отца и дяди, которые едва ли одобрят его выбор. Да и Федрия понимает, что его любовь к рабыне-арфистке тоже не вызовет восторга родителей...
Тем временем пожилые братья — уже в гавани города. Гета и Федрия уговаривают Антифона держаться стойко и объяснить роди­телям: жениться его вынудило правосудие. Ну и чувство тоже. «По
190


закону, по суду, мол», — подсказывает ему Федрия. Но малодушный Антифон трусливо покидает сцену, бросив обоим на прощанье: «Всю жизнь мою и Фанию вверяю вам!»
Появляется Демифон. Он в гневе. Да, пусть закон. Но — презреть отцовское согласие и благословение?!
На приветствие Федрии и вопрос, все ли хорошо и здоров ли он, Демифон отвечает: «Вопрос! Прекрасную тут без меня устроили вы свадебку!»
Гета и Федрия всеми возможными доводами защищают сбежав­шего Антифона. Но Демифон упорствует. Да, пусть по закону. Но тот же закон предоставляет право снабдить бедную родственницу приданым и выдать ее на сторону. А так — «Какой же был смысл вводить в дом нищую?!». И Демифон требует свести его с параситом Формионом — защитником обеих женщин и косвенным виновни­ком этих неприятных для старых братьев событий.
Но Формион спокоен и уверен, что ему все удастся сделать за­конно и благополучно: «...Фания останется / С Антифоном. Всю про­винность я сниму и на себя / Обращу все раздраженье это стариковское».
Как видим, Формион не только умен, самоуверен, но и благоро­ден (хотя, быть может, не всегда бескорыстно).
И Формион переходит в наступление. Он обвиняет Демифона в том, что он бросил в горе бедную родственницу, да еще и сироту. Да, ее отец, дескать, был небогат и скромен сверх меры, поэтому после его смерти никто и не вспомнил о сиротке, все от нее отвернулись. В том числе и зажиточный Демифон...
Но Демифон спокоен. Он уверен, что подобных родственников у него нет: это выдумки Формиона. Однако, желая избежать судебной тяжбы, предлагает: «Бери пять мин и уводи ее с собой!»
Однако Формион и не думает сдавать позиций. Фания замужем за сыном Демифона по закону. И она еще станет утехой в старости обоим братьям.
Три судейских советника, весьма бестолковые, нерешительно дают Демифону предельно разноречивые советы: от них толку нет.
Но плохи дела у Федрии. Сводник Дорион, не дождавшись обе­щанной платы за Памфилу (эта арфистка-певичка — его рабыня),
191


пообещал отдать ее какому-то воину, если Федрия не принесет день­ги. Но где ж их взять?!
И хотя Антифон пока и сам находится в довольно критической ситуации, он умоляет Гету помочь двоюродному брату, найти выход (то есть деньги!). Ибо влюбленный Федрия готов следовать за певич­кой хоть на край света.
Вернувшиеся братья встречаются. Хремет удрученно признается Демифону, что он встревожен и опечален. Оказывается, на Лемносе, куда он частенько наведывался под предлогом торговых дел, у него была вторая жена. И дочь, немного моложе Федрии и, следователь­но, — его сводная сестра.
Лемносская жена приехала на розыски мужа в Афины и тут, не найдя его, в горе скончалась. Где-то здесь осталась сиротой и его дочь...
Между тем неугомонный Формион по уговору с Гетой делает вид, что, если уж ничего не получится у Антифона, он сам, так и быть, готов жениться на Фании. Но, конечно, получив от стариков отступ­ное в виде приличного приданого. Деньги эти он тут же передает своднику для выкупа из рабства возлюбленной Федрии.
Формион, оказывается, знает о лемносской жизни Хремета и по­тому играет наверняка. А еще не подозревающий об этом Хремет готов помочь Демифону деньгами — только бы Антифон женился так, как того хочется родителям. Взаимопонимание братьев поистине трогательно.
Антифон, конечно, в отчаянии. Но верный раб Гета его успокаи­вает: все уладится, все завершится ко всеобщему удовольствию.
На сцене появляется Софрона — старая кормилица Фании. Она тут же узнает Хремета (правда, на Лемносе он носил имя Стильпона) и угрожает разоблачением. Хремет умоляет ее пока не делать этого. Но его, естественно, интересует судьба несчастной дочери.
Софрона рассказывает, как после смерти хозяйки она пристроила Фанию — выдала замуж за порядочного юношу. Молодые живут как раз в том доме, возле которого они сейчас стоят.
И оказывается, что счастливый муж Антифон — родной племян­ник Хремета!
Хремет поручил переговоры с Фанией своей жене Навсистрате. И девушка пришлась той по душе. Узнав же о былой измене мужа, На-
192


всистрата, конечно, дала волю чувствам, но вскоре сменила гнев на милость: соперница уже умерла, жизнь же идет своим чередом...
Хремет счастлив беспредельно: добрая судьба сама все устроила наилучшим образом. Антифон и Фания, естественно, тоже счастливы. И Демифон согласен женить сына на новоявленной племяннице (да они, собственно, уже женаты).
Тут же и повсюду поспевающий верный раб Гета: ведь в немалой степени благодаря и его усилиям все так ладно завершилось.
А Формион, оказывается, не только умен и всеведущ, но и доб­рый, порядочный человек: ведь на полученные от стариков деньги он выкупил для Федрии из рабства его арфистку.
Завершается комедия тем, что Формион получает приглашение на праздничный обед в дом Хремета и Навсистраты.
Ю. В. Шанин
Самоистязатель (Heautontimorumenos) - Комедия (пост. в 163 до н. э.)
Хотя писал Теренций по-латыни и для римского зрителя, его персо­нажи носят греческие имена и предполагается, что действие часто происходит в Элладе. Так и в данном случае.
Суровый старик Менедем так допекал сына своего Клинию за ув­лечение бедной соседской девушкой, что тот был вынужден сбежать из родительского дома на военную службу.
Но, несмотря на это, сын любит отца. Со временем и Менедем раскаивается. Тоскуя по сыну и мучаясь угрызениями совести, он решил изнурить себя непрерывным трудом в поле. Заодно Менедем продает большинство своих рабов (они ему теперь почти не нужны) и многое другое: к возвращению сына хочет накопить приличествую­щую случаю сумму.
Сосед Хремет спрашивает Менедема о причинах этих его дейст­вий и, в частности, — столь ожесточенного самоистязания тяжким трудом. Причину же своей заинтересованности делами соседа Хремет объясняет угнетенному Менедему так: «Я — человек! / Не чуждо че­ловеческое мне ничто». Эта и многие другие фразы из комедий Те-
193


ренция со временем стали крылатыми выражениями, дожив в этом качестве и до наших дней.
Клиния влюблен в бедную и честную Антифилу и, не в силах доль­ше терпеть разлуку, тайком возвращается. Но не домой (он все еще страшится гнева отца), а к другу-соседу Клитофону, сыну Хремета.
А Клитофон увлечен гетерой Вакхидой (что требует значительных затрат). Родители, естественно, не знают об этой страсти непутевого сыночка.
В комедийную интригу активно вмешивается Сир — умный и смекалистый раб Хремета (он надеется на вознаграждение), Оба юноши и Сир договариваются, что приведут Вакхиду в дом Хремета, выдавая ее за ту, которой увлечен Клиния. Так и происходит. В роли же служанки Вакхиды выступает скромная Антифила. И не только она: Вакхида прибывает с целой свитой слуг и рабов. И Хремет (думая, что это — возлюбленная Клинии) безропотно кормит и поит всю ораву. Он же наконец сообщает Менедему, что сын его тайно вернулся. Радости старого отца нет предела. Ради вернувшегося сына он теперь готов на все: принять в дом не только его, но и невесту, какая бы она ни была! Менедем стал теперь кротким и уступчивым.
Тем временем на сцене появляется Сострата — мать Клитофона, жена Хремета. По ходу действия внезапно выясняется, что Антифи­ла — родная дочь Хремета. Когда она появилась на свет (не ко вре­мени, вероятно), раздосадованный отец велел Сострате бросить ребенка...
Антифилу воспитывала добродетельная старушка, привив ей все лучшие качества, коими должна обладать порядочная девушка. Роди­тели радостно признают Антифилу своей дочерью. Рассеиваются и со­мнения Клитофона, родной ли он сын своих родителей и будут ли они его любить по-прежнему. Ведь сын-гуляка обманным путем вверг отца в немалые расходы. Но и гетера Вакхида в конце концов оказы­вается не такой уж бессердечной и распущенной.
В итоге Хремет соглашается выдать вновь обретенную дочь за Клинию и дает за ней приличное приданое. Тут же, неподалеку, находит он достойную невесту и для своего непутевого сына. Счастливы Мене­дем и его жена, счастливы Антифила и Клиния. И звучат заключи­тельные слова Хремета: «Согласен! Ну, прощайте! Хлопайте!»
Ю. В. Шанин
194


Пубдий Вергилий Марон (Publius Vergilius Maro) 70—19 до н. э.
Энеида (Aeneis) - Героическая поэма (19 до н. э.)
Когда на земле начинался век героев, то боги очень часто сходили к смертным женщинам, чтобы от них рождались богатыри. Другое дело — богини: они лишь очень редко сходили к смертным мужам, чтобы рождать от них сыновей. Так от богини Фетиды был рожден герой «Илиады» — Ахилл; так от богини Афродиты был рожден герой «Энеиды» — Эней.
Поэма начинается в самой середине пути Энея. Он плывет на запад, между Сицилией и северным берегом Африки — тем, где как раз сейчас финикийские выходцы строят город Карфаген. Здесь-то и налетает на него страшная буря, насланная Юноной: по ее просьбе бог Эол выпустил на волю все подвластные ему ветры. «Тучи внезап­ные небо и свет похищают у взгляда, / Мрак на волны налег, гром грянул, молнии блещут, / Неизбежимая смерть отвсюду предстала троянцам. / Стонут канаты, и вслед летят корабельщиков крики. / Холод Энея сковал, вздевает он руки к светилам: / «Трижды, четы-
195


режды тот блажен, кто под стенами Трои / Перед очами отцов в бою повстречался со смертью!..»
Энея спасает Нептун, который разгоняет ветры, разглаживает волны. Проясняется солнце, и последние семь кораблей Энея из пос­ледних сил подгребают к незнакомому берегу.
Это Африка, здесь правит молодая царица Дидона. Злой брат из­гнал ее из далекой Финикии, и теперь она с товарищами по бегству строит на новом месте город Карфаген. «Счастливы те, для кого вста­ют уже крепкие стены!» — восклицает Эней и дивится возводимому храму Юноны, расписанному картинами Троянской войны: молва о ней долетела уже и до Африки. Дидона приветливо принимает Энея и его спутников — таких же беглецов, как она сама. В честь их справляется пир, и на этом пиру Эней ведет свой знаменитый рас­сказ о падении Трои.
Греки за десять лет не смогли взять Трою силой и решили взять ее хитростью. С помощью Афины-Минервы они выстроили огромно­го деревянного коня, в полом чреве его скрыли лучших своих героев, а сами покинули лагерь и всем флотом скрылись за ближним остро­вом. Был пущен слух: это боги перестали помогать им, и они отплы­ли на родину, поставив этого коня в дар Минерве — огромного, чтобы троянцы не ввезли его в ворота, потому что если конь будет у них, то они сами пойдут войною на Грецию и одержат победу. Тро­янцы ликуют, ломают стену, ввозят коня через пролом. Провидец Лаокоон заклинает их не делать этого — «бойтесь врагов, и дары приносящих!» — но из моря выплывают две исполинские Нептуновы змеи, набрасываются на Лаокоона и двух его юных сыновей, душат кольцами, язвят ядом: после этого сомнений не остается ни у кого, Конь в городе, на усталых от праздника троянцев опускается ночь, греческие вожди выскальзывают из деревянного чудовища, греческие войска неслышно подплывают из-за острова — враг в городе.
Эней спал; во сне ему является Гектор: «Троя погибла, беги, ищи за морем новое место!» Эней взбегает на крышу дома — город пыла­ет со всех концов, пламя взлетает к небу и отражается в море, крики и стоны со всех сторон. Он скликает друзей для последнего боя: «Для побежденных спасенье одно — не мечтать о спасенье!» Они бьются на узких улицах, на их глазах волокут в плен вещую царевну Кассанд­ру, на их глазах погибает старый царь Приам — «отсечена от плеч
196


голова, и без имени — тело». Он ищет смерти, но ему является мать-Венера: «Троя обречена, спасай отца и сына!» Отец Энея — дряхлый Анхис, сын — мальчик Асканий-Юл; с бессильным старцем на пле­чах, ведя бессильного ребенка за руку, Эней покидает рушащийся город. С уцелевшими троянцами он скрывается на лесистой горе, в дальнем заливе строит корабли и покидает родину. Нужно плыть, но куда?
Начинаются шесть лет скитаний. Один берег не принимает их, на другом бушует чума. На морских перепутьях свирепствуют чудовища старых мифов — Скилла с Харибдой, хищные гарпии, одноглазые киклопы. На суше — скорбные встречи: вот сочащийся кровью кус­тарник на могиле троянского царевича, вот вдова великого Гектора, исстрадавшаяся в плену, вот лучший троянский пророк томится на дальней чужбине, вот отставший воин самого Одиссея — брошенный своими, он прибивается к бывшим врагам. Один оракул шлет Энея на Крит, другой в Италию, третий грозит голодом: «Будете грызть собственные столы!» — четвертый велит сойти в царство мертвых и там узнать о будущем. На последней стоянке, в Сицилии, умирает дряхлый Анхис; дальше — буря, карфагенский берег, и рассказу Энея конец.
За делами людей следят боги. Юнона и Венера не любят друг друга, но здесь они подают друг другу руки: Венера не хочет для сына дальней­ших испытаний, Юнона не хочет, чтобы в Италии возвысился Рим, гро­зящий ее Карфагену, — пусть Эней останется в Африке! Начинается любовь Дидоны и Энея, двух изгнанников, самая человечная во всей античной поэзии. Они соединяются в грозу, во время охоты, в горной пещере: молнии им вместо факелов, и стоны горных нимф вместо брач­ной песни. Это не к добру, потому что Энею писана иная судьба, и за этой судьбою следит Юпитер. Он посылает во сне к Энею Меркурия: «Не смей медлить, тебя ждет Италия, а потомков твоих ждет Рим!» Эней мучительно страдает. «Боги велят — не своей тебя покидаю я волей!..» — говорит он Дидоне, но для любящей женщины это — пус­тые слова. Она молит: «Останься!»; потом: «Помедли!»; потом: «Побой­ся! если будет Рим и будет Карфаген, то будет и страшная война меж твоими и моими потомками!» Тщетно. Она видит с дворцовой башни дальние паруса Энеевых кораблей, складывает во дворце погребальный костер и, взойдя на него, бросается на меч.
197


Ради неведомого будущего Эней покинул Трою, покинул Карфа­ген, но это еще не все. Его товарищи устали от скитаний; в Сицилии, пока Эней справляет поминальные игры на могиле Анхиса, их жены зажигают Энеевы корабли, чтобы остаться здесь и никуда не плыть. Четыре корабля погибают, уставшие остаются, на трех последних Эней достигает Италии.
Здесь, близ подножья Везувия, — вход в царство мертвых, здесь ждет Энея дряхлая пророчица Сивилла. С волшебной золотою ветвью в руках сходит Эней под землю: как Одиссей спрашивал тень Тиресия о своем будущем, так Эней хочет спросить тень своего отца Ан­хиса о будущем своих потомков. Он переплывает Аидову реку Стикс, из-за которой людям нет возврата. Он видит напоминание о Трое — тень друга, изувеченного греками. Он видит напоминание о Карфаге­не — тень Дидоны с раной в груди; он заговаривает: «Против воли я твой, царица, берег покинул!..» — но она молчит. Слева от него — Тартар, там мучатся грешники: богоборцы, отцеубийцы, клятвопре­ступники, изменники. Справа от него — поля Блаженных, там ждет его отец Анхис. В середине — река забвенья Аета, и над нею вихрем кружатся души, которым суждено в ней очиститься и явиться на свет. Среди этих-то душ Анхис указывает сыну на героев будущего Рима: и Ромула, основателя города, и Августа, его возродителя, и за­конодателей, и тираноборцев, и всех, кто утвердит власть Рима над. всем миром. Каждому народу — свой дар и долг: грекам — мысль и красота, римлянам — справедливость и порядок: «Одушевленную медь пусть выкуют лучше другие, / Верю; пусть изведут живые из мрамора лики, / Будут в судах говорить прекрасней, движения неба / Циркулем определят, назовут восходящие звезды; / Твой же, рим­лянин, долг — полновластно народами править! / Вот искусства твои:
предписывать миру законы, / Ниспроверженных щадить и ниспро­вергать непокорных».
Это — дальнее будущее, но на пути к нему — близкое будущее, и оно нелегкое. «Страдал ты на море — будешь страдать и на суше, — говорит Энею Сивилла, — ждет тебя новая война, новый Ахилл и новый брак — с чужеземкой; ты же, беде вопреки, не сдавайся и ше­ствуй смелее!» Начинается вторая половина поэмы, за «Одиссеей» — «Илиада».
В дне пути от Сивиллиных Аидовых мест — середина италийско-
198


го берега, устье Тибра, область Лаций. Здесь живет старый мудрый царь Латин со своим народом — латинами; рядом — племя рутулов с молодым богатырем Турном, потомком греческих царей. Сюда при­плывает Эней; высадившись, усталые путники ужинают, выложив овощи на плоские лепешки. Съели овощи, съели лепешки. «Вот и столов не осталось!» — шутит Юл, сын Энея. «Мы у цели! — воскли­цает Эней. — Сбылось пророчество: «будете грызть собственные столы». Мы не знали, куда плывем, — теперь знаем, куда приплыли». И он посылает послов к царю Латину просить мира, союза и руки его дочери Лавинии. Латин рад: лесные боги давно вещали ему, что дочь его выйдет за чужестранца и потомство их покорит весь мир. Но богиня Юнона в ярости — враг ее, троянец, одержал верх над ее силой и вот-вот воздвигнет новую Трою: «Будь же война, будь общая кровь меж тестем и зятем! <...> Если небесных богов не склоню — преисподних воздвигну!»
В Лации есть храм; когда мир — двери его заперты, когда война — раскрыты; толчком собственной руки распахивает Юнона железные двери войны. На охоте троянские охотники по ошибке за­травили ручного царского оленя, теперь они латинам не гости, а враги. Царь Латин в отчаянии слагает власть; молодой Турн, сам сва­тавшийся к царевне Лавинии, а теперь отвергнутый, собирает могу­чую рать против пришельцев: тут и исполин Мезенций, и неуязвимый Мессап, и амазонка Камилла. Эней тоже ищет союзни­ков: он плывет по Тибру туда, где на месте будущего Рима живет царь Евандр, вождь греческих поселенцев из Аркадии. На будущем форуме пасется скот, на будущем Капитолии растет терновник, в бедной хижине царь угощает гостя и дает ему в помощь четыреста бойцов во главе со своим сыном, юным Паллантом. А тем временем мать Энея, Венера, сходит в кузницу своего мужа Вулкана, чтобы тот сковал ее сыну божественно прочные доспехи, как когда-то Ахиллу. На щите Ахилла был изображен весь мир, на щите Энея — весь Рим: волчица с Ромулом и Ремом, похищение сабинянок, победа над галлами, преступный Катилина, доблестный Катон и, наконец, торже­ство Августа над Антонием и Клеопатрой, живо памятное читателям Вергилия. «Рад Эней на щите картинам, не зная событий, и подни­мает плечом и славу, и судьбу потомков».
Но пока Эней вдалеке, Турн с италийским войском подступает к
199


его стану: «Как пала древняя Троя, так пусть падет и новая: за Энея — его судьба, а за меня — моя судьба!» Два друга-троянца, храбрецы и красавцы Нис и Евриал, идут на ночную вылазку сквозь вражеский стан, чтобы добраться до Энея и призвать его на помощь. В безлунном мраке бесшумными ударами пролагают они себе путь среди спящих врагов и выходят на дорогу — но здесь на рассвете за­стигает их неприятельский разъезд. Евриал попадает в плен, Нис — один против трехсот — бросается ему на выручку, но гибнет, головы обоих вздеты на пики, и разъяренные италийцы идут на приступ. Турн поджигает троянские укрепления, врывается в брешь, крушит врагов десятками, Юнона вдыхает в него силу, и только воля Юпите­ра кладет предел его успехам. Боги взволнованы, Венера и Юнона винят друг друга в новой войне и заступаются за своих любимцев, но Юпитер мановением их останавливает: если война начата, «...пусть каждому выпадет доля / Битвенных бед и удач: для всех одинаков Юпитер. / Рок дорогу найдет».
Тем временем наконец-то возвращаются Эней с Паллантом и его отрядом; юный Асканий-Юл, сын Энея, бросается из лагеря на вы­лазку ему навстречу; войска соединяются, закипает общий бой, грудь в грудь, нога к ноге, как когда-то под Троей. Пылкий Паллант рвется вперед, совершает подвиг за подвигом, сходится, наконец, с непобе­димым Турном — и падает от его копья. Турн срывает с него пояс и перевязь, а тело в доспехах благородно позволяет соратникам вынести из боя. Эней бросается мстить, но Юнона спасает от него Турна; Эней сходится с лютым Мезенцием, ранит его, юный сын Мезенция Лавс заслоняет собою отца, — гибнут оба, и умирающий Мезенций просит похоронить их вместе. День кончается, два войска хоронят и оплакивают своих павших. Но война продолжается, и по-прежнему первыми гибнут самые юные и цветущие: после Ниса и Евриала, после Палланта и Лавса приходит черед амазонки Камиллы. Вырос­шая в лесах, посвятившая себя охотнице Диане, с луком и секирою бьется она против наступающих троянцев и погибает, сраженная дротом.
Видя гибель своих бойцов, слыша скорбные рыдания старого Латина и юной Лавинии, чувствуя наступающий рок, Турн шлет гонца к Энею: «Отведи войска, и мы решим наш спор поединком». Если победит Турн — троянцы уходят искать новую землю, если Эней —
200


троянцы основывают здесь свой город и живут в союзе с латинами. Поставлены алтари, принесены жертвы, произнесены клятвы, два строя войск стоят по две стороны поля. И опять, как в «Илиаде», вдруг перемирие обрывается. В небе является знамение: орел налета­ет на лебединую стаю, выхватывает из нее добычу, но белая стая об­рушивается со всех сторон на орла, заставляет его бросить лебедя и обращает в бегство. «Это — наша победа над пришельцем!» — кри­чит латинский гадатель и мечет свое копье в троянский строй. Войска бросаются друг на друга, начинается общая схватка, и Эней и Турн тщетно ищут друг друга в сражающихся толпах.
А с небес на них смотрит, страдая, Юнона, тоже чувствуя насту­пающий рок. Она обращается к Юпитеру с последней просьбой:
«Будь что будет по воле судьбы и твоей, — но не дай троянцам навя­зать Италии свое имя, язык и нрав! Пусть Лаций останется Лацием и латины латинами! Троя погибла — позволь, чтоб и имя Трои погиб­ло!» И Юпитер ей отвечает: «Да будет так». Из троянцев и латинов, из рутулов, этрусков и Евандровых аркадян явится новый народ и разнесет свою славу по всему миру.
Эней и Турн нашли друг друга: «сшиблись, щит со щитом, и эфир наполняется громом». Юпитер стоит в небе и держит весы с жре­биями двух героев на двух чашах. Турн ударяет мечом — меч ломает­ся о щит, выкованный Вулканом. Эней ударяет копьем — копье пронзает Турну и щит и панцирь, он падает, раненный в бедро. Под­няв руку, он говорит: «Ты победил; царевна — твоя; не прошу поща­ды для себя, но если есть в тебе сердце — пожалей меня для моего отца: и у тебя ведь был Анхис!» Эней останавливается с поднятым мечом — но тут взгляд его падает на пояс и перевязь Турна, которые тот снял с убитого Палланта, недолгого Энеева друга. «Нет, не уйдешь! Паллант тебе мстит!» — восклицает Эней и пронзает сердце противника; «и объятое холодом смертным / Тело покинула жизнь и со стоном к теням отлетает».
Так кончается «Энеида».
М. Л. Гаспаров


Публий Овидий Назон (Publius Ovidius Naso) (43 до н. э. — 17 н. э.)
Метаморфозы (Metamorphoses) - Поэма (ок. 1—8 н.э.)
Слово «метаморфозы» значит «превращения». Было очень много древних мифов, которые кончались превращениями героев — в реку, в гору, в животное, в растение, в созвездие. Поэт Овидий попробовал собрать все такие мифы о превращениях, которые он знал; их оказа­лось больше двухсот. Он пересказал их один за другим, подхватывая, переплетая, вставляя друг в друга; получилась длинная поэма под за­главием «Метаморфозы». Начинается она с сотворения мира — ведь когда Хаос разделился на Небо и Землю, это уже было первое в мире превращение. А кончается она буквально вчерашним днем: за год до рождения Овидия в Риме был убит Юлий Цезарь, в небе явилась большая комета, и все говорили, что это вознеслась на небеса душа Цезаря, который стал богом, — а это тоже не что иное, как превра­щение.
Так движется поэма от древнейших к новейшим временам. Чем древнее — тем величавее, тем космичнее описываемые превращения: мировой потоп, мировой пожар. Потоп был наказанием первым
202


людям за их грехи — суша стала морем, прибой бил в маковки гор, рыбы плавали меж древесных ветвей, люди на утлых плотах умирали от голода. Только двое праведников спаслись на двухвершинной горе Парнасе — праотец Девкалион и жена его Пирра. Схлынула вода, открылся пустынный и безмолвный мир; со слезами они взмолились богам и услышали ответ: «Материнские кости мечите себе за спину!» С трудом они поняли: общая мать — Земля, кости ее — камни; они стали метать каменья через свои плечи, и за спиною Девкалиона из этих камней вырастали мужчины, а за спиною Пирры — женщины. Так явился на земле новый человеческий род.
А пожар был не по воле богов, а по дерзости неразумного под­ростка. Юный Фаэтон, сын Солнца, попросил отца: «Мне не верят, что я твой сын: дай же мне проскакать по небу в твоей золотой ко­леснице от востока до закатав «Будь по-твоему, — ответил отец, — но берегись: не правь ни вверх, ни вниз, держись середины, иначе быть беде!» И пришла беда: на высоте у юноши закружилась голова, дрогнула рука, кони сбились с пути, в небе шарахнулись от них и Рак и Скорпион, на земле запылали горные леса от Кавказа до Атласа, за­кипели реки от Рейна до Ганга, ссохлось море, треснула почва, свет пробился в черное царство Аида, — и тогда сама старая Земля, вски­нув голову, взмолилась Зевсу: «Хочешь сжечь — сожги, но помилуй мир, да не будет нового Хаоса!» Зевс грянул молнией, колесница рух­нула, а над останками Фаэтона написали стих: «Здесь сражен Фаэтон:
дерзнув на великое, пал он».
Начинается век героев, боги сходят к смертным, смертные впада­ют в гордыню. Ткачиха Арахна вызывает на состязание богиню Афину, изобретательницу тканья, У Афины на ткани — олимпийские боги, Посейдон творит для людей коня, сама Афина — оливу, а по краям — наказания тех, кто посмел равняться с богами: те обраще­ны в горы, те в птиц, те в ступени храма. А у Арахны на ткани — как Зевс обернулся быком, чтоб похитить одну красавицу, золотым дождем для другой, лебедем для третьей, змеем для четвертой; как Посейдон превращался и в барана, и в коня, и в дельфина; как Апол­лон принимал вид пастуха, а Дионис — виноградаря, и еще, и еще. Ткань Арахны не хуже, чем ткань Афины, и Афина казнит ее не за работу, а за кощунство: превращает ее в паука, который висит в углу и вечно ткет паутину. «Паук» по-гречески — «арахна».
203


Зевсов сын, Дионис-виноградарь, чудотворцем идет по свету и дарит людям вино. Врагов своих он наказывает: корабельщики, пере­возившие его через море, решили похитить такого красавца и про­дать в рабство — но корабль их останавливается, пускает корни в дно, плющ обвивает мачту, с парусов повисают гроздья, а разбойники изгибаются телом, покрываются чешуей и дельфинами прыгают в море. А друзей своих он одаряет чем угодно, но не всегда они просят разумного. Жадный царь Мидас попросил: «Пусть все, чего я коснусь, становится золотом!» — и вот золотой хлеб и мясо ломают ему зубы, а золотая вода льется в горло расплавленным металлом. Простирая чудотворные руки, он молит: «Ах, избавь меня от пагубного дара!» — и Дионис с улыбкой велит: «Вымой руки в реке Пактоле». Сила ухо­дит в воду, царь снова ест и пьет, а река Пактол с тех пор катит зо­лотой песок.
Не только юный Дионис, но и старшие боги появляются меж людей. Сам Зевс с Гермесом в облике странников обходят людские села, но грубые хозяева гонят их от порогов. Только в одной бедной хижине приняли их старик и старуха, Филемон и Бавкида. Гости вхо­дят, пригнув головы, присаживаются на рогожу, перед ними столик с хромой ножкой, подпертой черепком, вместо скатерти его доску на­тирают мятой, в глиняных мисках — яйца, творог, овощи, сушеные ягоды. Вот и вино, смешанное с водой, — и вдруг хозяева видят:
чудо — сколько ни пьешь, оно не убывает в чашах. Тут они догады­ваются, кто перед ними, и в страхе молят: «Простите нас, боги, за убогий прием». В ответ им хижина преображается, глинобитный пол становится мраморным, кровля вздымается на колоннах, стены бле­щут золотом, а могучий Зевс говорит: «Просите, чего хотите!» «Хотим остаться в этом вашем храме жрецом и жрицею, и как жили вместе, так и умереть вместе». Так и стало; а когда пришел срок, Фи­лемон и Бавкида на глазах друг у друга обратились в дуб и липу, толь­ко и успев молвить друг другу «Прощай!».
А меж тем век героев идет своим чередом. Персей убивает Горгону, превращающую в камень взглядом, и когда кладет ее отсеченную голову ниц на листья, то листья обращаются в кораллы. Ясон приво­зит из Колхиды Медею, и та превращает его дряхлого отца из стари­ка в молодого. Геракл бьется за жену с речным богом Ахелоем, тот оборачивается то змеем, то быком — и все-таки побежден. Тесей входит в критский Лабиринт и убивает там чудовищного Минотавра;
204


царевна Ариадна дала ему нить, он протянул ее за собою по путаным коридорам от входа до середины, а потом нашел по ней дорогу об­ратно. Эту Ариадну отнял у Тесея и сделал своею женою бог Дионис, а венчик с ее головы он вскинул в небо, и там он засветился созвез­дием Северной Короны.
Строителем критского Лабиринта был умелец афинянин Дедал, пленник грозного царя Миноса, сына Зевса и отца Минотавра. Дедал томился на его острове, но бежать не мог: все моря были во власти Миноса. Тогда он решил улететь по небу: «Всем владеет Минос, но воздухом он не владеет!» Собрав птичьи перья, он скрепляет их вос­ком, вымеряет длину, выверяет изгиб крыла; а мальчик его Икар рядом то лепит комочки воска, то ловит отлетающие перышки. Вот уже готовы большие крылья для отца, маленькие для сына, и Дедал учит Икара: «Лети мне вслед, держись середины: ниже возьмешь — от брызг моря отяжелеют перья; выше возьмешь — от жара солнца размякнет воск». Они летят; рыбаки на берегах и пахари на пашнях вскидывают взгляды в небо и замирают, думая, что это вышние боги. Но опять повторяется участь Фаэтона: Икар радостно забирает ввысь, тает воск, рассыпаются перья, голыми руками он хватает воздух, и вот уже море захлестывает его губы, взывающие к отцу. С тех пор это море называется Икарийским.
Как на Крите был умельцем Дедал, так на Кипре был умельцем Пигмалион. Оба они были ваятелями: про Дедала говорили, что его статуи умели ходить, про Пигмалиона — будто его статуя ожила и стала ему женой. Это была каменная девушка по имени Галатея, такая прекрасная, что Пигмалион сам в нее влюбился: ласкал камен­ное тело, одевал, украшал, томился и наконец взмолился к богам:
«Дайте мне такую жену, как моя статуя!» И богиня любви Лфродита откликнулась: он касается статуи и чувствует мягкость и тепло, он це­лует ее, Галатея раскрывает глаза и разом видит белый свет и лицо влюбленного. Пигмалион был счастлив, но несчастны оказались его потомки. У него родился сын Кинир, а у Кинира дочь Мирра, и эта Мирра кровосмесительной любовью влюбилась в своего отца. Боги в ужасе обратили ее в дерево, из коры которого, как слезы, сочится ду­шистая смола, до сих пор называемая миррою. А когда настало время родить, дерево треснуло, и из трещины явился младенец по имени Адонис. Он вырос таким прекрасным, что сама Афродита взяла его себе в любовники. Но не к добру: ревнивый бог войны Арес
205


наслал на него на охоте дикого вепря, Адонис погиб, и из крови его вырос недолговечный цветок анемон.
А еще у Пигмалиона был то ли правнук, то ли правнучка, по имени то ли Кенида, то ли Кеней. Родилась она девушкой, в нее влю­бился морской Посейдон, овладел ею и сказал: «Проси у меня чего угодной Она ответила: «Чтоб никто меня больше не мог обесчестить, как ты, — хочу быть мужчиной!» Начала эти слова женским голосом, кончила мужским. А в придачу, радуясь такому желанию Кениды, бог дал ее мужскому телу неуязвимость от ран. В это время справлял многолюдную свадьбу царь племени лапифов, друг Тесея. Гостями на свадьбе были кентавры, полулюди-полулошади с соседних гор, дикие и буйные. Непривычные к вину, они опьянели и набросились на женщин, лапифы стали защищать жен, началась знаменитая битва ла­пифов с кентаврами, которую любили изображать греческие скульп­торы. Сперва в свадебном дворце, потом под открытым небом, сперва метали друг в друга литыми чашами и алтарными головнями, потом вырванными соснами и глыбами скал. Тут-то и показал себя Кеней — ничто его не брало, камни отскакивали от него, как град от крыши, копья и мечи ломались, как о гранит. Тогда кентавры стали забрасывать его стволами деревьев: «Пусть раны заменятся гру­зом!» — целая гора стволов выросла над его телом и сперва колеба­лась, как в землетрясении, а потом утихла. И когда битва кончилась и стволы разобрали, то под ними лежала мертвая девушка Кенида,
Поэма близится к концу: про битву лалифов с кентаврами расска­зывает уже старый Нестор в греческом лагере под Троей. Даже Тро­янская война не обходится без превращений. Пал Ахилл, и тело его вынесли из битвы двое: мощный Аякс нес его на плечах, ловкий Одиссей отражал наседающих троянцев. От Ахилла остался знамени­тый доспех, кованный Гефестом: кому он достанется? Аякс говорит: «Я первый пошел на войну; я сильнейший после Ахилла; я лучший в открытом бою, а Одиссей — лишь в тайных хитростях; доспех — мне!» Одиссей говорит: «Зато лишь я собрал греков на войну; лишь я привлек самого Ахилла; лишь я удержал войско от возврата на деся­тый год; ум важней, чем сила; доспех — мне!» Греки присуждают до­спех Одиссею, оскорбленный Аякс бросается на меч, и из крови его вырастает цветок гиацинт, на котором пятнышки складываются в буквы «AI» — скорбный крик и начало Аяксова имени.
Троя пала, Эней плывет с троянскими святынями на запад, на
206


каждой своей стоянке он слышит рассказы о превращениях, памят­ные в этих дальних краях. Он ведет войну за Лаций, потомки его правят в Альбе, и оказывается, что окрестная Италия не менее богата сказаниями о превращениях, чем Греция. Ромул основывает Рим и возносится в небеса — сам превращается в бога; семь столетий спус­тя Юлий Цезарь спасет Рим в гражданских войнах и тоже вознесется кометою — сам превратится в бога. А покамест преемник Ромула, Нума Помпилий, самый мудрый из древних римских царей, слушает речи Пифагора, самого мудрого из греческих философов, и Пифагор объясняет ему и читателям, что же такое превращения, о которых сплетались рассказы в столь длинной поэме.
Ничто не вечно, — говорит Пифагор, — кроме одной лишь души. Она живет, неизменная, меняя телесные оболочки, радуясь новым, забывая о прежних. Душа Пифагора жила когда-то в троянском герое Евфорбе; он, Пифагор, это помнит, а люди обычно не помнят. Из людских тел душа может перейти и в тела животных, и птиц, и опять людей; поэтому мудрый не станет питаться мясною пищей. «Словно податливый воск, что в новые лепится формы, / Не пребы­вает одним, не имеет единого вида, / Но остается собой, — так точно душа, оставаясь / Тою же, — так говорю! — переходит в раз­личные плоти».
А всякая плоть, всякое тело, всякое вещество изменчиво. Все течет: сменяются мгновенья, часы, дни, времена года, возрасты чело­века. Земля истончается в воду, вода в воздух, воздух в огонь, и снова огонь уплотняется в грозовые тучи, тучи проливаются дождем, от дождя тучнеет земля. Горы были морем, и в них находят морские ра­ковины, а море заливает когда-то сухие равнины; иссыхают реки и пробиваются новые, острова откалываются от материка и срастаются с материком. Троя была могуча, а нынче в прахе, Рим сейчас мал и слаб, а будет всесилен: «В мире ничто не стоит, но все обновляется вечно».
Вот об этих вечных переменах всего, что мы видим в мире, и на­поминают нам старинные рассказы о превращениях — метаморфо­зах.
М. Л. Гаспаров


Луций Анней Сенека (Lucius Annaeus Seneca) (ок. 4 до н. э. — 65 н. э.)
Фиест (Thyestes) - Трагедия (40—50-е ?)
Герои этой трагедии — два царя-злодея из города Аргоса, Атрей и Фиест. Сыном этого Атрея был знаменитый вождь греков в Троян­ской войне Агамемнон — тот, которого убила его жена Клитемнестра, а ее за это убил их сын Орест (и Эсхил написал об этом свою «Орестею»). Когда греки спрашивали, за что были такие ужасы, то на это отвечали: «За грехи предков». Череда этих грехов началась очень давно.
Первым грешником был Тантал, могучий царь Малой Азии. Сами боги сходили с небес пировать в его дворце. Но Тантал оказался не­честивцем: не поверил, что боги всеведущи, и решил испытать их страшным испытанием. Он зарезал своего сына Пелопа, сварил в котле и подал его мясо к столу богов. Боги вознегодовали: Пелопа они воскресили и исцелили, а Тантала низвергли в Аид и казнили «танталовыми муками» — вечным голодом и жаждой. Он стоит в реке под сенью плодовых ветвей, но не может ни есть, ни пить;
208


когда тянется к плодам, они ускользают, когда клонится к воде, она высыхает.
Вторым грешником был тот самый Пелоп, сын Тантала. Из Малой Азии он пришел в Южную Грецию и отбил ее у злого царя, который застаплял пришельцев состязаться с ним в колес­ничном беге, а побежденных убивал. Пелоп победил его хитростью: подкупил царского возницу, тот вынул втулку, которой держалось ко­лесо на оси, колесница разбилась, и царь погиб. Но ПелоП захотел скрыть свое коварство; вместо награды он столкнул царского возницу в море, и тот, падая, проклял за вероломство и Пелопа и всех его по­томков.
В третьем поколении грешниками стали Атрей и фиест, сыновья Пелопа. Они стали спорить за власть над Аргосом. В Пелоповом стаде был золоторунный баран — знак царской власти; его унаследо­вал Атрей, но Фиест обольстил жену Атрея и похитил барана. Нача­лись раздоры, Фиест был изгнан и жил, бедствуя, в нищете. Царство досталось Атрею, но ему этого было мало: он хотел отомстить брату за обольщение жены. Он вспомнил Танталов людоедский пир: он решил зарезать детей Фиеста и накормить Фиеста их мясом. Так он и сделал; боги ужаснулись, само Солнце свернуло с небесного пути, чтоб не видеть страшной трапезы. Об этом и написал свою кровавую трагедию Сенека.
Предчувствие ужасов начинается с первых же строк. Тень Тантала является из преисподней, ее гонит Эринния (по-латыни — «фурия»): «Ты зарезал своего сына в пищу богам — внуши теперь, чтоб твой внук зарезал сыновей другого внука в пищу отцу!» — «От­пусти меня — лучше терпеть пытку, чем быть пыткой!» — «Делай свое дело: пусть грешники под землей радуются своим казням, пусть знают, что на земле страшнее, чем в аду!» Безликий хор поет о грехах Тантала — теперь они множатся в его потомстве.
Внушенная мысль приходит в голову Атрея: «Ничтожен царь, медлящий мстить! Почему я еще не преступен? Злодейство ждет меж братом и братом — кто первый протянет к нему руку?» «Убей фиеста», — говорит советник. «Нет: смерть — это милость: я заду­мал большее». — «Чем же вздумал ты погубить фиеста?» — «Самим фиестом!» — «Чем заманишь его в плен?» — «Посулю полцарства:
209


ради власти сам придет». — «Не боишься божьей кары?» — «Пусть рухнет на меня Пелопов дом — лишь бы рухнул и на брата». Хор, глядя на это, поет: нет, царь не тот, кто богат и могуч! ис­тинный царь — тот, кто чужд страстей и страхов, кто тверд и поко­ен духом.
Фиест научился этому в изгнании, но не до конца. Он снес беду, но не снес тягот. Он знает: «Нет царства больше, чем без царств до­вольным быть! Злодейство во дворцах живет — не в хижинах»; но в душе его страх. «Чего боишься?» — спрашивает сын. «Всего», — от­вечает фиест и все-таки идет к Атрею. Атрей выходит навстречу. «Я рад видеть брата! — говорит он (и это правда). — Будь царем со мною!» «Оставь меня в ничтожестве», — отвечает Фиест, «Ты от­казываешься от счастья?» — «Да, ибо знаю: счастье переменчи­во». — «Не лишай меня славы поделиться властью! — говорит Атрей. — Быть у власти — случайность, отдать власть — доблесть». И Фиест уступает. Хор рад миру, но напоминает себе: радость не бы­вает долгой.
О злодействе, как водится, рассказывает вестник. Есть темная роща, посвященная Пелопу, где стонут стволы и бродят призраки; там у алтаря, как жертвенных животных, зарезал Атрей фиестовых сыновей — одному снес голову, другому перерезал горло, третьему пронзил сердце. Дрогнула земля, пошатнулся дворец, черная звезда скатилась с небес. «О ужас!» — восклицает хор. Нет, ужас впереди: царь рассекает тела, мясо кипит в котле и шипит на верте­лах, огонь не хочет гореть под ними, дым черной тучей нависает над домом. Не ведающий беды фиест пирует с братом и дивится, что кусок не идет ему в горло, что дыбом встают умащенные волосы. Хор глядит в небо, где Солнце с полпути повернуло вспять, тьма встает с горизонта — не конец ли это света, не смешается ли мир в новом Хаосе?
Атрей торжествует: «Жаль, что тьма и что боги не видят мое дело, — но мне довольно, что его увидит Фиест! Вот он пьет послед­нюю чашу, где с вином смешана кровь его сыновей. Пора!» На блюде вносят отрезанные головы Фиестовых детей. «Узнаешь сыновей?» — «Узнаю брата! О, дай мне хотя бы похоронить их тела!» — «Они уже похоронены — в тебе». — «Где мой меч, чтобы я пронзил себя?» —
210


«Пронзи — и пронзишь сыновей у себе». — «Чем сыновья винов­ны?» — «Тем, что ты — их отец». — «Где мера злодеянью?» — «Есть мера преступлению — нет меры возмездию!» — «Гряньте, боги, молниями: пусть я стану сам погребальным костром сыновьям своим!» — «Ты обольстил мою жену — ты сам первым убил бы моих детей, если бы не думал, что они — твои». — «Боги-мстители, будьте карою Атрею». — «А тебе вечной карою — твои сыновья в тебе!»
Хор безмолвствует.
М. Л. Гаспаров


Луций Апулей (Lucius Apuleius) ок. 125 — ок. 180 н. э.
Метаморфозы, иди Золотой осел (Metamorphoses sive Asinus Aureus) - Авантюрно-аллегорический роман
Герой романа Луций (случайно ли совпадение с именем автора?!) путешествует по Фессалии. В пути он слышит увлекательные и страш­ные истории о колдовских чарах, превращениях и прочих ведьмов­ских проделках. Луций прибывает в фессалийский город Гипату и останавливается в доме некоего Милона, который «набит деньгами, страшный богатей, но скуп донельзя и всем известен как человек преподлый и прегрязный». Во всем античном мире Фессалия слави­лась как родина магического искусства, и вскоре Луций убеждается в этом на собственном печальном опыте.
В доме Милона у него завязывается роман со служанкой Фотидой, которая открывает любовнику тайну своей хозяйки. Оказывается, Памфила (так зовут жену Милона) с помощью чудесной мази может превращаться, предположим, в сову. Луций страстно хочет испытать это, и Фотида в конце концов поддается на его просьбы: оказывает
212


содействие в столь рискованном деле. Но, проникнув тайно в комнату хозяйки, она перепутала ящички, и в итоге Луций превращается не в птицу, а в осла. В этом облике и пребывает он до самого конца романа, зная лишь, что для обратного превращения ему надо отведать лепестков роз. Но различные препятствия встают на его пути всякий раз, как он видит очередной розовый куст.
Новоявленный осел становится собственностью шайки разбойни­ков (они ограбили дом Милона), которые используют его, естествен­но, как вьючное животное: «Я был скорее мертв, чем жив, от тяжести такой поклажи, от крутизны высокой горы и продолжитель­ности пути».
Не раз находящийся на краю гибели, измученный, избитый и полуголодный, Луций невольно участвует в набегах и живет в горах, в притоне разбойников. Там ежедневно и еженощно выслушивает он и запоминает (превратившись в осла, герой, к счастью, не утратил по­нимания человеческой речи) все новые и новые страшные истории о разбойничьих приключениях. Ну, например, — рассказ о могучем разбойнике, облачившемся в медвежью шкуру и в этом облике про­никшем в дом, избранный его сотоварищами для ограбления.
Самая известная из вставных новелл романа — «Амур и Пси­хея» — дивная сказка о младшей и прекраснейшей из трех сестер:
она стала возлюбленной Амура (Купидона, Эрота) — коварного стреловержца.
Да, Психея была столь прекрасна и обворожительна, что бог любви сам полюбил ее. Перенесенная ласковым Зефиром в сказоч­ный дворец, Психея каждую ночь принимала Эрота в свои объятия, лаская божественного возлюбленного и чувствуя, что любима им. Но при этом прекрасный Амур оставался невидимым — главное условие их любовных встреч...
Психея уговаривает Эрота разрешить ей повидаться с сестрами. И, как всегда бывает в подобных сказках, завистливые родственницы подбивают ее ослушаться мужа и попытаться его увидеть. И вот во время очередного свидания Психея, давно снедаемая любопытством, зажигает светильник и, счастливая, радостно разглядывает прекрасногo супруга, спящего рядом с ней.
Но тут с фитиля лампы брызнуло горячее масло: «Почувствовав обжог, бог вскочил и, увидев запятнанной и нарушенной клятву, бы-
213


стро освободился от объятий и поцелуев несчастнейшей своей супру­ги и, не произнеся ни слова, поднялся в воздух».
Богиня любви и красоты Венера, чувствуя в Психее соперницу, всячески преследует избранницу своего стрелоносного и капризного сына. И с чисто женской страстностью восклицает: «Так он на самом деле любит Психею, соперницу мою по самозваной красоте, похити­тельницу моего имени?!» А затем просит двух небожительниц — Юнону и Цереру — «найти сбежавшую летунью Психею», выдавая ее за свою рабыню.
Меж тем Психея, «переходя с места на место, днем и ночью с беспокойством ищет своего мужа, и все сильнее желает если не лас­ками супруги, то хоть рабскими мольбами смягчить его гнев». На тернистом пути своем она попадает в отдаленный храм Цереры и трудолюбивой покорностью завоевывает ее благосклонность, И все ж богиня плодородия отказывается предоставить ей убежище, ибо свя­зана с Венерой «узами старинной дружбы».
Так же отказывается приютить ее и Юнона, говорящая: «Законы, запрещающие покровительствовать чужим беглым рабам без согласия их хозяев, от этого меня удерживают». И хорошо хоть, что богини не выдали Психею разгневанной Венере.
А та между тем просит Меркурия объявить, так сказать, вселен­ский розыск Психеи, огласив всем людям и божествам ее приметы. Но Психея в это время и сама уже подходит к чертогам своей неук­ротимой и прекрасной свекрови, решив сдаться ей добровольно и робко надеясь на милосердие и понимание.
Но надежды ее напрасны. Венера жестоко насмехается над не­счастной невесткой и даже избивает ее. Богиню, кроме всего, бесит уже сама мысль о перспективе стать бабушкой: она собирается поме­шать Психее родить дитя, зачатое от Амура: «Брак ваш был неравен, к тому же, заключенный в загородном поместье, без свидетелей, без согласия отца, он не может считаться действительным, так что родит­ся от него незаконное дитя, если я вообще позволю тебе доносить его».
Затем Венера дает Психее три невыполнимых задания (ставшие затем «вечными сюжетами» мирового фольклора). Первое из них — разобрать несметную кучу ржи, пшеницы, мака, ячменя, проса, горо­ха, чечевицы и бобов — Психее помогают выполнить муравьи. Так
214


же, с помощью добрых сил природы и местных божеств, справляется она и с остальными повинностями.
Но и Амур тем временем страдал в разлуке с любимой, которую уже простил. Он обращается к своему отцу Юпитеру с просьбой раз­решить этот «неравный брак». Главный Олимпиец созвал всех богов и богинь, велел Меркурию немедленно доставить Психею на небо и, протянув ей чашу с амброзией, сказал: «Прими, Психея, стань бес­смертной. Пусть никогда Купидон не отлучается из объятий твоих и да будет этот союз на веки веков!»
И была сыграна на небе свадьба, на которой весело плясали все боги и богини, и даже Венера, уже к тому времени подобревшая. «Так надлежащим образом передана была во власть Купидона Пси­хея, и, когда пришел срок, родилась у них дочка, которую зовем мы Наслаждением».
Впрочем, Зевса можно понять: во-первых, он был не совсем бес­корыстен, ибо за согласие на этот брак попросил Амура подыскать ему на Земле очередную красавицу для любовных утех. А во-вторых, как мужчина, не лишенный вкуса, он понимал чувства сына...
Этот трогательно-трагический рассказ Луций услышал от пьяной старухи, которая вела хозяйство в пещере разбойников. Благодаря со­хранившейся способности понимать людскую речь, превращенный в осла герой узнал множество и других удивительных историй, ибо почти непрерывно находился в пути, на коем попадалось ему немало искусных рассказчиков.
После множества злоключений, постоянно меняя хозяев (преиму­щественно — злых и лишь изредка — добрых), Луций-осел в конце концов спасается бегством и оказывается однажды на уединенном Эгейском побережье. И тут, наблюдая рождение Луны, восходящей из моря, он вдохновенно обращается к богине Селене, носящей мно­жество имен у разных народов: «Владычица небес! Совлеки с меня образ дикого четвероногого, верни меня взорам моих близких <...> Если же гонит меня с неумолимой жестокостью какое-нибудь боже­ство, пусть мне хоть смерть дана будет, если жить не дано!» И царст­венная Исида (египетское имя Селены-Луны) является Луцию и указывает путь к спасению. Не случайно именно эта богиня в анти­чном мире всегда связывалась со всеми таинственными действами и магическими превращениями, ритуалами и мистериями, содержание
215


коих было известно лишь посвященным. Во время священного шест­вия жрец, заранее предупрежденный богиней, дает несчастному воз­можность наконец вкусить розовых лепестков, и на глазах восхищенно-экзальтированной толпы Луций вновь обретает челове­ческий облик.
Приключенческий роман завершается главой, посвященной рели­гиозным таинствам. И происходит это вполне органично и естествен­но (ведь речь все время идет о превращениях — в том числе и духовных!).
Пройдя через серию священных обрядов, познав десятки таинст­венных посвящений и в конце концов возвратившись домой, Луций вернулся и к судебной деятельности адвоката. Но ,в более высоком звании, чем был ранее, и с добавлением священных обязанностей и должностей.
Ю. В. Шанин


Гай Арбитр Петроний (Gaius Petronius Arbiter) ? - 66
Сатирикон (Satiriconus seu Сеnа Trimalchionis) - Плутовской роман
Текст первого известного в мировой литературе авантюрного (или плутовского) романа сохранился лишь фрагментарно: отрывки 15-й, 16-й и предположительно 14-й главы. Нет начала, нет и конца, А всего, по-видимому, было 20 глав...
Главный герой (от его имени ведется повествование) — поднато­ревший в риторике неуравновешенный юноша Энколпий, явно не­глупый, но, увы, небезупречный человек. Он скрывается, спасаясь от кары за ограбление, убийство и, самое главное, за сексуальное свято­татство, навлекшее на него гнев Приапа — очень своеобразного древ­негреческого бога плодородия. (Ко времени действия романа культ этого бога пышно расцвел в Риме. В изображениях Приапа обяза­тельны фаллические мотивы: сохранилось много его скульптурою)
Энколпий с подобными ему друзьями-параситами Аскилтом, Гитоном и Агамемноном прибыли в одну из эллинских колоний в Кам­пании (область древней Италии). В гостях у богатого римского всадника Ликурга они все «переплелись парочками». При этом тут в
217


чести не только нормальная (с нашей точки зрения), но и чисто мужская любовь. Затем Энколлий и Аскилт (еще недавно бывшие «братцами») периодически меняют свои симпатии и любовные си­туации. Аскилт увлекается милым мальчиком Гитоном, а Энколпий приударяет за красоткой Трифэной...
Вскоре действие романа переносится в поместье судовладельца Лиха. И — новые любовные переплетения, в коих принимает учас­тие и хорошенькая Дорида — жена Лиха, В итоге Энколпию и Гитону приходится срочно удирать из поместья.
По дороге лихой ритор-любовник забирается на корабль, севший на мель, и умудряется там стащить дорогую мантию со статуи Исиды и деньги рулевого. Затем возвращается в поместье к Ликургу.
...Вакханалия поклонниц Приапа — дикие «шалости» Приаповых блудниц... После многих приключений Энколпий, Гитон, Аскилт и Агамемнон попадают на пир в дом Трималхиона — разбогатевшего вольноотпущенника, дремучего неуча, мнящего себя весьма образо­ванным. Он энергично рвется в «высший свет».
Беседы на пиру. Рассказы о гладиаторах. Хозяин важно сообщает гостям: «Теперь у меня — две библиотеки. Одна — греческая, вторая — латинская». Но тут же обнаруживается, что в его голове самым чудовищным образом перепутались известные герои и сюжеты эллинских мифов и гомеровского эпоса. Самоуверенная заносчивость малограмотного хозяина безгранична. Он милостиво обращается к гостям и в то же время, сам вчерашний раб, неоправданно жесток со слугами. Впрочем, Трималхион отходчив...
На громадном серебряном блюде слуги вносят целого кабана, из которого внезапно вылетают дрозды. Их тут же перехватывают пти­целовы и раздают гостям. Еще более грандиозная свинья начинена жареными колбасами. Тут же оказалось блюдо с пирожными: «По­среди него находился Приап из теста, держащий, по обычаю, корзину с яблоками, виноградом и другими плодами. Жадно накинулись мы на плоды, но уже новая забава усилила веселье. Ибо из всех пирожных при малейшем нажиме забили фонтаны шафрана...»
Затем три мальчика вносят изображения трех Ларов (боги-хранители дома и семьи). Трималхион сообщает: их зовут Добытчик, Счастливчик и Наживщик. Чтобы развлечь присутствующих, Никерот, друг Трималхиона, рассказывает историю про солдата-оборотня, а
218


сам Трималхион — про ведьму, похитившую из гроба мертвого маль­чика и заменившую тело фофаном (соломенным чучелом).
Тем временем начинается вторая трапеза: дрозды, начиненные орехами с изюмом. Затем подается огромный жирный гусь, окру­женный всевозможной рыбой и птицей. Но оказалось, что искусней­ший повар (по имени Дедал!) все это сотворил из... свинины.
«Затем началось такое, что просто стыдно рассказывать: по како­му-то неслыханному обычаю, кудрявые мальчики принесли духи в се­ребряных флаконах и натерли ими ноги возлежащих, предварительно опутав голени, от колена до самой пятки, цветочными гирляндами».
Повару в награду за его искусство разрешалось на некоторое время возлечь за столом вместе с гостями. При этом слуги, подавая очередные блюда, обязательно что-то напевали, независимо от нали­чия голоса и слуха. Танцоры, акробаты и фокусники тоже почти не­прерывно развлекали гостей.
Растроганный Трималхион решил огласить... свое завещание, по­дробное описание будущего пышного надгробия и надпись на нем (собственного сочинения, естественно) с детальнейшим перечислени­ем своих званий и заслуг. Еще более этим умилившись, он не может удержаться и от произнесения соответствующей речи: «Друзья! И рабы — люди: одним с нами молоком вскормлены. И не виноваты они, что участь их горька. Однако, по моей милости, скоро они на­пьются вольной воды, Я их всех в завещании своем на свободу отпус­каю <,..> Все это я сейчас объявляю затем, чтобы челядь меня теперь любила так же, как будет любить, когда я умру».
Приключения Энколпия продолжаются. Однажды он забредает в пинакотеку (художественную галерею), где любуется картинами про­славленных эллинских живописцев Апеллеса, Зевксида и других. Тут же он знакомится со старым поэтом Эвмолпом и не расстается с ним уже до самого конца повествования (верней, до известного нам конца).
Эвмолп почти непрерывно говорит стихами, за что неоднократно бывал побиваем камнями. Хотя стихи его вовсе не были плохими. А иногда — очень хорошими. Прозаическая канва «Сатирикона» не­редко прерывается стихотворными вставками («Поэма о граждан­ской войне» и др.). Петроний был не только весьма наблюдательным и талантливым прозаиком и поэтом, но и прекрасным подражате-
219


лем-пародистом: он виртуозно имитировал литературную манеру со­временников и знаменитых предшественников.
...Эвмолп и Энколпий беседуют об искусстве. Людям образован­ным есть о чем поговорить. Тем временем красавец Гитон возвраща­ется от Аскилта с повинной к своему прежнему «братцу» Энколпию. Измену свою он объясняет страхом перед Аскилтом: «Ибо он обла­дал оружием такой величины, что сам человек казался лишь придат­ком к этому сооружению». Новый поворот судьбы: все трое оказываются на корабле Лиха. Но не всех их тут встречают одинаково радушно. Однако старый поэт восстанавливает мир. После чего развлекает своих спутников «Рассказом о безутешной вдове».
Некая матрона из Эфеса отличалась великой скромностью и суп­ружеской верностью. И когда умер ее муж, она последовала за ним в погребальное подземелье и намеревалась там уморить себя голодом. Вдова не поддается на уговоры родных и друзей. Лишь верная слу­жанка скрашивает в склепе ее одиночество и так же упорно голодает, Миновали пятые сутки траурных самоистязаний...
«...В это время правитель той области приказал неподалеку от подземелья, в котором вдова плакала над свежим трупом, распять не­скольких разбойников. А чтобы кто-нибудь не стянул разбойничьих тел, желая предать их погребению, возле крестов поставили на стра­жу одного солдата, С наступлением ночи он заметил, что среди над­гробных памятников откуда-то льется довольно яркий свет, услышал стоны несчастной вдовы и по любопытству, свойственному всему роду человеческому, захотел узнать, кто это и что там делается. Он немедленно спустился в склеп и, увидев там женщину замечательной красоты, точно перед чудом каким, точно встретившись лицом к лицу с тенями загробного мира, некоторое время стоял в смущении. Затем, когда увидел наконец лежащее перед ним мертвое тело, когда рассмотрел ее слезы и исцарапанное ногтями лицо, он, конечно, понял, что это — только женщина, которая после смерти мужа не может от горя найти себе покоя. Тогда он принес в склеп свой скромный обед и принялся убеждать плачущую красавицу, чтобы она перестала понапрасну убиваться и не терзала груди своей бесполезны­ми рыданиями».
Через некоторое время к уговорам солдата присоединяется и вер­ная служанка. Оба убеждают вдову, что торопиться на тот свет ей
220


пока рано. Далеко не сразу, но печальная эфесская красавица все же начинает поддаваться их увещеваниям. Сперва, изнуренная долгим постом, она соблазняется пищей и питьем. А еще через некоторое время солдату удается завоевать и сердце прекрасной вдовы.
«Они провели во взаимных объятиях не только эту ночь, в кото­рую справили свою свадьбу, но то же самое было и на следующий, и даже на третий день. А двери в подземелье на случай, если бы к мо­гиле пришел кто-нибудь из родственников и знакомых, разумеется, заперли, чтобы казалось, будто эта целомудреннейшая из жен умерла над телом своего мужа».
Тем временем близкие одного из распятых, воспользовавшись от­сутствием охраны, сняли с креста и погребли его тело. А когда влюб­ленный страж обнаружил это и, трепеща от страха перед грядущим наказанием, поведал о пропаже вдове, та решила: «Я предпочитаю повесить мертвого, чем погубить живого». Согласно этому, она дала совет вытащить мужа из гроба и пригвоздить его к пустому кресту. Солдат немедленно воспользовался блестящей мыслью рассудительной женщины. А на следующий день все прохожие недоумевали, каким образом мертвый взобрался на крест».
На море поднимается буря. В пучине гибнет Лих. Остальные про­должают носиться по волнам. Причем Эвмолп и в этой критической ситуации не прекращает своих поэтических декламации. Но в конце концов несчастные спасаются и проводят беспокойную ночь в рыбац­кой хижине.
А вскоре все они попадают в Кротону — один из старейших гре­ческих городов-колоний на южном побережье Апеннинского полу­острова. Это, кстати, единственная географическая точка, конкретно обозначенная в доступном нам тексте романа.
Чтобы жить безбедно и беззаботно (так уж они привыкли) и в новом городе, друзья по приключениям решают: Эвмолп выдаст себя за очень зажиточного человека, раздумывающего, кому бы завещать все свои несметные богатства. Сказано — сделано. Это дает возмож­ность неунывающим приятелям спокойно жить, пользуясь у горожан не только радушным приемом, но и неограниченным кредитом. Ибо многие кротонцы рассчитывали на долю в завещании Эвмолпа и на­перебой старались завоевать его благосклонность.
И снова следует серия любовных не столько приключений, сколь-
221


ко злоключений Энколпия. Все его неприятности связаны с уже упо­мянутым гневом Приапа.
Но кротонцы наконец прозрели, и нет предела их справедливому гневу. Горожане энергично готовят расправу над хитрецами. Энколпию с Гитоном удается бежать из города, бросив там Эвмолпа.
Жители Кротоны поступают со старым поэтом по их древнему обычаю. Когда в городе свирепствовала какая-нибудь болезнь, одною из соотечественников граждане в течение года содержали и кормили наилучшим образом за счет общины. А затем приносили в жертву:
этого «козла отпущения» сбрасывали с высокой скалы. Именно так кротонцы и поступили с Эвмолпом.
Ю. В. Шаним


АЗЕРБАЙДЖАНСКАЯ ЛИТЕРАТУРА
Абу Мухаммед Ильяс ибн Юсуф Низами Гянджеви ок. 1141 — ок. 1209
Хосров и Ширин - Из «Хамсе» («Пятерицы»). Поэма (1181)
О правдивости сего предания свидетельствуют Бисутунская скала с высеченными на ней изображениями, развалины Медаина, следы мо­лочного ручья, страсть несчастного Фархада, молва о десятиструнном сазе Барбада...
В древнем Иране, еще не озаренном светом ислама, царствует справедливый царь Хормуз. Всевышний дарует ему сына, подобного чудесной жемчужине, выловленной из «царственного моря». Отец на­рекает его Хосровом Парвизом (Парвиз — «Висящий у груди» при­дворных кормилиц).
Хосров растет, мужает, учится, постигает все искусства, становит­ся красноречив. В десять лет он — непобедимый воин, меткий луч­ник. В четырнадцать стал вдумываться в смысл добра и зла. Наставник Бузург-Умид обучает отрока многим премудростям, от­крывает ему тайны земли и небес. В надежде, что столь достойному наследнику будет даровано долголетие, шах стал суровей карать пре-
225


ступников, всех развратников и грабителей. Страна благоденствует, но случилась беда... Однажды Хосров, уехавший в степь на охоту, де­лает привал на зеленом лугу. Всю ночь он пьет с друзьями, а утром опохмеляется. Конь царевича за потраву пойман жителями соседнего селения. Один из рабов Хосрова срывает в чужом винограднике не­сколько кистей незрелого винограда, думая, что он созрел. Шаху до­носят, что Хосров творит беззакония и не страшится царя царей. Хормуз повелевает подрезать коню сухожилия, виновного раба выдать владельцу виноградника, а трон царевича передать владельцу дома, давшего приют гулякам. Ломают ноги музыканту, нарушившему ноч­ной покой, и обрывают струны на чанге. Правосудие — одно для всех.
Кающийся Хосров надевает саван и с мечом в руках падает ниц перед отцовским троном. Седые старцы взывают о прощении. Серд­це шаха тронуто. Он целует сына, прощает и назначает предводите­лем войска. Лик Хосрова теперь «излучает справедливость», на лице проступают «царственные черты». Во сне он видит своего великого деда Ануширвана, возвещающего, что за то, что внук смирил горды­ню, он будет награжден. Вкусивший кислого винограда без кислой мины, он получит в объятия красавицу, слаще которой мир не видел. Смирившийся с утратой коня, он добудет вороного скакуна Шабдиза. Ураган не настигнет даже пыли из-под копыт этого коня. Взамен трона, отданного крестьянину, царевич унаследует престол, подобный «золотому древу». Лишившись чангиста, Хосров обретет дивного му­зыканта Барбада...
Друг Хосрова Шапур, изъездивший мир от Магриба до Лахора, соперник Мани в живописи и победитель Евклида в черчении, пове­ствует о чудесах, увиденных на берегу Дербентского моря. Там пра­вит грозная царица Шемира, именуемая также Мехин Бану. Она повелевает Арраном вплоть до Армении, а лязг оружия ее войска слышен в Исфахане. У Мехин Бану нет мужа, но она счастлива. Цве­тущей весной живет в Мугани, летом — в армянских горах, осенью охотится в Абхазии, зимою царицу тянет в милую Барду. С нею живет лишь племянница. Черные очи девушки — источник живой воды, стан — серебристая пальма, косы — «два негра для сбора фи­ников». Шапур упоенно изображает красоту девушки, губы у кото-
226


рой — сама сладость, а имя ее — «Сладкая» Ширин. Семьдесят луноликих прелестниц из знатных родов служат Ширин, живущей в роскоши. Драгоценней же всех сокровищ Мехин Бану — черный, как рок, конь Шабдиз, стреноженный золотой цепью. Хосров, восхи­щенный рассказом друга, лишается сна, думает лишь о неведомой пери. Наконец он посылает Шапура в Армению за Ширин. Шапур мчится в армянских горах, где лазурные скалы облачены в желтые и красные одежды цветов.
Спешившись у стен старинного монастыря, он внемлет мудрому монаху, говорящему о рождении Шабдиза. Узнав у монахов, что за­втра на лугу будут игры придворных красавиц, искусный живописец Шапур рисует портрет Хосрова, привязывает рисунок к дереву и ис­чезает. Красавицы пируют на лужайке, вдруг Ширин видит портрет и проводит в созерцании несколько часов. Девушки в испуге, что Ширин обезумела, они разрывают рисунок и уводят царевну на дру­гой луг. На следующее утро Ширин находит новый рисунок на тро­пинке. Вновь утро, и снова Ширин находит портрет прекрасного юноши и вдруг замечает на рисунке и свое изображение. Подруги обещают Ширин всё узнать об изображенном красавце. В образе мага является Шапур, который говорит, что изобразил на портрете царевича Хосрова Парвиза, но в жизни царевич еще прекрасней, ведь портрет «верен признакам, но лишен души». Шапур описывает муд­рость и доблесть Хосрова, пылающего страстью к Ширин, предлагает ей, оседлав Шабдиза, бежать к Хосрову и вручает ей перстень с име­нем царевича. Влюбленная Ширин уговаривает Мехин Бану освобо­дить Шабдиза от пут. Наутро, выехав с подругами на охоту, она обгоняет их и мчится на Шабдизе по дороге в шахскую столицу Медаин. Но Мехин Бану, которой приснилась будущая беда, не велит начинать погоню. В печали царица решается ждать возвращения Ширин. Между тем Ширин, устав в пути, вся покрывшись «пылью лесов и взгорий», привязала коня к дереву на безлюдной лужайке, чтобы искупаться в источнике.
У Хосрова же плохи дела. Коварный недруг, желая поссорить ца­ревича с отцом, отчеканил дирхемы с именем Хосрова и разослал их по городам. «Старый волк затрясся перед молодым львом». Бузург-умид предлагает Хосрову на время покинуть дворец, удалиться от
227


смут и козней. Хосров скачет по дороге в сторону Армении. Сделав стоянку на лужайке и оставив невольников поодаль, он видит коня, «украшенного, как павлин, на привязи и нежного фазана, купающе­гося в райском источнике». Вдруг в лунном свете обнаженная Ширин увидела Хосрова и, стыдясь, укрылась волнами своих волос. Благород­ный Хосров отворачивается. Юноша — в дорожном платье, но так похож на царевича с портрета. Ширин решает, что здесь — не место для объяснений. Хосров оглядывается, но Ширин уже умчалась на Шабдизе.
Отчаявшись, царевич устремляется в Армянское царство. Ширин прибывает в Медаин и показывает перстень Хосрова. Шабдиза ставят в царскую конюшню. Общаясь с прислужницами как равная, Ширин рассказывает о себе небылицы. Ей становится ясно: прекрасный юноша был сам Хосров. Печалясь и смиряясь, Ширин ссылается на волю Хосрова и приказывает зодчему воздвигнуть для нее замок в горах. Подкупленный завистницами строитель выбирает самое жар­кое и гиблое место. Все же Ширин переселяется в новое жилище с несколькими служанками. Тем временем Хосров — в Армении, вель­можи приходят к нему с приношениями. Наконец сама Мехин Бану по-царски принимает гостя. Хосров соглашается провести зиму в Барде. Здесь он пьет «горькое вино и горюет о Сладостной». Всеми красками сверкает пиршество. Винные кувшины, яства, цветы, грана­ты и померанцы... Является Шапур и рассказывает Хосрову о том, как склонил к побегу Ширин. Хосров понимает, что девушка, купав­шаяся в ручье, и была Ширин, что теперь она — в Медаине. Он вновь посылает Шапура за Ширин. Пируя с Мехин Бану, Хосров за­говорил о Ширин. Узнав, что Ширин нашлась, царица дает Шапуру Гульгуна, единственного коня, способного угнаться за Шабдизом. Шапур находит Ширин в обители, которая показалась ему застенком, и увозит ее на Гульгуне. Хосров узнает о смерти отца и, горюя, раз­мышляет о превратностях судеб. Он восходит на трон отца. Сначала радует всех угнетенных своим правосудием, но постепенно отходит от государственных дел. Каждый день он на охоте, ни мгновенья не проходит без вина и веселья. Все же сердце влечет его к Ширин. Придворные говорят, что ее увез Шапур. О ней напоминает Шабдиз. Шах заботится о нем, вспоминая луноликую. Мехин Бану встретила
228


Ширин ласково, без укоров. Она уже угадала «приметы любви» и в племяннице и в юном шахе. Ширин вновь среди подруг — предается прежним забавам...
Тем временем Бахрам Чубине, обладающий железной волей, опи­сав пороки Хосрова (в том числе чрезмерную любовь к Ширин) в тайных посланиях, свергает его с трона. «Голова ценней венца» — и Хосров спасается на Шабдизе. Он бежит в Муганскую степь, где встречается с Ширин, выехавшей на охоту. Они узнают друг друга, оба проливают слезы счастья. Ширин не в силах расстаться с Хосровом. Ширин на сменных скакунах шлет весть о прибытии знатного гостя. В роскошном дворце Хосров вкушает сладость общения с Ширин. Мехин Бану решила «обезопасить хворост от огня». Ширин клятвенно обещает ей не уединяться с Хосровом, говорить с ним только при людях. Хосров и Ширин охотятся вместе, веселятся. Од­нажды в разгар пира лев врывается в шатер Хосрова. Шах убивает льва ударом кулака. Ширин целует руку Хосрова, он поцеловал люби­мую в губы... На пиру царевна и ее подруги рассказывают притчи о любви; сердце Хосрова ликует, он жаждет близости с любимой. Она видит, что «ее целомудрие вот-вот будет посрамлено», и убегает из объятий Хосрова. Бесконечно их объяснение. Ширин говорит Хосрову, что победить женщину — не проявление мужества, усмирить свой пыл — вот мужество, и призывает его вернуть себе царство. Хосров обижен на Ширин, ведь из-за любви к ней он лишился царст­ва. Заменив венец шлемом, Хосров на Шабдизе скачет в Константи­нополь к румскому кесарю. Кесарь доволен такой удачей и выдает за шаха свою дочь Мариам. С бесчисленным румским войском Хосров выступает в поход и наголову разбивает Бахрама Чубине, который спасается бегством в Чин (Китай). Вновь Хосров царствует в Медаине. В его дворце — молодая Мариам, но за волос Ширин он готов отдать сотню царств, подобных богатому Хотану. Дни проходят в со­жалениях и воспоминаниях, а Ширин, расставшись с Хосровом, живет «без сердца в груди». Умирает Мехин Бану, вручив Ширин ключи от сокровищниц. Правление Ширин великодушно. Подданные ликуют, узники свободны, отменены подати с крестьян и налог, взи­маемый у городских ворот, благоустроены города и села. Но царица тоскует о Хосрове и расспрашивает о нем караванщиков. Узнав об
229


удаче Хосрова, она радуется, раздает людям драгоценности, но, услы­шав о Мариам, дивится непостоянству сердца... Мариам строга, она еще в Руме заставила Хосрова поклясться в верности. Ширин, печа­лясь, передает власть приближенному, едет в Медаин, поселяется в своем раскаленном замке и посылает весть Хосрову, но влюбленные страшатся Мариам и не могут увидеться...
Тоска по Ширин лишает Хосрова сил, и он велит явиться на пир музыканту и певцу Барбаду. Барбад исполняет тридцать песен, и за каждую песню Хосров дарит ему жемчужный халат. Хосров отважи­вается просить у Мариам снисхождения к Ширин, но уста Мариам горше яда. Она отвечает, что Хосрову не удастся отведать халвы, пусть довольствуется финиками! И все-таки однажды он решается послать Шапура за Ширин. Но Ширин отказывается от тайных свиданий. Красавица, живущая в «теснящей сердце» долине, пьет только моло­ко, овечье и кобылье, но доставлять его трудно, ибо в ущелье растет трава ядовитая, как змеиное жало, и пастухи отогнали свои стада и табуны. Служанки устают, доставляя молоко, надо бы укоротить их путь. Шапур рассказывает о зодчем Фархаде, молодом и мудром. Они учились вместе в Чине, но «кисти он бросил мне, ему же достался тесак». Фархада представили Ширин. Пробивающий горы, он сам похож на гору. Телом подобен слону, а в теле этом — сила двух сло­нов. Заговорила с Фархадом Ширин, а от звуков ее голоса способен лишиться чувств даже Платон. Ширин говорит о своем деле: надо от дальнего пастбища проложить к замку канал в камнях, чтобы молоко потекло сюда само по себе. Желание Ширин — повеление для Фар­хада. Под ударами его кирки камни становятся воском. За месяц Фархад прорубает в скалах русло и выкладывает его обтесанными камнями. Узрев работу Фархада, Ширин воздает ему хвалу, сажает выше своих приближенных, дарит дорогие серьги с камнями, но фархад кладет подарки к ногам Ширин и уходит в степь, проливая слезы.
В тоске по Ширин вечерами Фархад приходит к молочному ручью и пьет сладостное молоко. Из уст в уста переходит молва о судьбе зодчего, достигает она и ушей Хосрова. Странную радость ощутил он, узнав, что появился еще один безумно влюбленный, но возобладала ревность. Он призывает Фархада, спорит с ним, но фархад не в силах
230


отречься от мечты о Ширин. Тогда Хосров предлагает Фархаду во славу Ширин пробить проход сквозь гранитную гору Бисутун. Фархад согласен, но при условии, что Хосров откажется от Ширин. Труд не­посилен, но мастер сразу начинает работать. Первым делом высек на скале образ Ширин, изобразил Хосрова, скачущего на Шабдизе. Дробя скалы, врубаясь в гору, фархад жертвует жизнью. Ширин на­вещает его у горы Бисутун, приветствует, подает ему чашу с молоком. Конь Ширин оступился в горах. Фархад несет Ширин вместе с ее конем до самого замка. И вновь возвращается к своей работе. Хосров сокрушен известием о встрече Ширин с Фархадом, ему доносят, что труд близок к завершению. Советники предлагают ему отправить к Фархаду гонца с вестью о смерти Ширин. Услышав об этом, Фархад в отчаянии подбрасывает кирку в небеса, и, падая, она разбивает ему голову. Хосров пишет Ширин письмо с выражением притворного со­болезнования. Умирает Мариам. Из уважения к ее сану Хосров вы­держивает полный срок траура, продолжая мечтать о несгибаемой Ширин. Чтоб «подстегнуть» ее, он решил прибегнуть к хитрости: нужно найти другую возлюбленную. Услышав о прелестях исфаханской красавицы Шакар, он отправляется в Исфахан.
Пируя с Хосровом, Шакар всякий раз дожидается его опьянения и ночью подменяет себя рабыней. Убедившись в целомудрии краса­вицы, Хосров женится на ней, но скоро, пресытившись, восклицает:
«Не могу я без Ширин! Сколько можно бороться с самим собой?» Во главе пышного шествия Хосров под предлогом охоты устремляется во владения Ширин. Увидев любимого, Ширин теряет сознание, но Хосров пьян, и, опасаясь его, стыдясь кривотолков, она приказывает затворить двери замка. Для Хосрова разбита парчовая палатка, высла­но угощение, с крепостной стены Ширин бросает рубины под копы­та Шабдиза, жемчугами осыпает голову Хосрова. Их долгий разговор, полный упреков, угроз, заносчивой гордости и любви, не приводит к миру. Ширин упрекает Хосрова: он веселился, когда Шапур работал пером, а Фархад киркой. Она горда, и вне брачных уз шах не получа­ет желаемого. Хосров в гневе едет прочь, по дороге жалуясь Шапуру. Он унижен. Шапур призывает к терпению. Ведь и Ширин измучена. Поистине она страдает оттого, что Хосров покинул ее. Ширин броса­ет свой замок и в рубище раба прибывает в лагерь Хосрова. Шапур с торжеством приводит ее в пышный шатер, а сам спешит к Хосрову,
231


который только что проснулся. Во сне он видел, что взял в руки горя­щий светильник. Истолковывая сон, Шапур предвещает Хосрову бла­женство с Ширин.
Хосров пирует и слушает музыкантов. В шатре появляется Ширин, повелительница Хосрова, и падает к его ногам, как рабыня. Ширин и Хосров влечет друг к другу, словно магнит и железо, и все же красавица неприступна. Шах велит звездочетам вычислить благо­приятный день для бракосочетания. Составляется гороскоп. Хосров привозит Ширин в Медаин, где празднуется свадьба. Ширин предла­гает Хосрову забыть вино, ведь отныне она для него — и чаша вина и виночерпий. Но он является в опочивальню пьяным до бесчувствия. Ширин посылает Хосрову престарелую родственницу, чтобы убедить­ся, что он способен отличить луну от тучи. Ужаснувшись, Хосров в мгновение ока трезвеет. Утром он разбужен поцелуем Ширин. Влюб­ленные наконец счастливы, они достигают пика желаний, а следую­щие ночь и день спят беспробудным сном. Красавицу Хумаюн Хосров отдает Шапуру, супругом Хумейлы стал Накиса, музыкант и знатный вельможа, Самантурк отдана Барбаду. Бузург-Умид сочетался браком с хотанской царевной. Шапур сверх того получил во владение все царство Мехин Бану. Хосров блаженствует, проводя время в объятиях Ширин. То он играет в нарды, сидя на золотом троне, то скачет на Шабдизе, то вкушает мед игры Барбада. Но жасминовая проседь уже появилась в темно-фиалковых волосах. Он задумывается о бренности сущего. Ширин, мудрая наставница, направляет Хосрова на путь справедливости и мудрости. Шах слушает притчи и поучения Бузург-Умида и раскаивается в своих деяниях. Он уже готов с легким серд­цем расстаться с коварным миром. Огорчения приносит Хосрову Шируйе, его непутевый и нечестивый сын от Мариам. Хосров уеди­няется в храме огня, трон захватывает Шируйе, Только Ширин до­пускается к узнику и утешает его. Шируйе смертельно ранит отца, Хосров умирает, истекая кровью и не решаясь смутить сон Ширин, спящей рядом. Ширин пробуждается и, увидев море крови, рыдает. Обмыв тело шаха камфорой и розовой водой, облачив его, она сама облачается во все новое. Отцеубийца сватается к Ширин, но, похоро­нив Хосрова, она поражает себя кинжалом в гробнице любимого.
М. И. Синельников
232


Лейли и Меджнун - Из «Хамсе» («Пятерицы»). Поэма (1181)
В Аравии живет удачливый, гостеприимный, щедрый к беднякам властитель племени Амир. Он «славен, словно халиф», но подобен «свече без света», ибо лишен потомства. Наконец Аллах внял его мо­литвам и одарил прекрасным сыном. Младенец доверен кормилице, а время вливает в растущего ребенка «молоко нежности». Кейс — так назвали мальчика, что значит по-арабски «Мерило таланта», преуспе­вает в учении. Вместе с мальчиками учатся несколько девочек. Одна из них рано прославилась умом, душевной чистотой, редкостной кра­сотой. Локоны ее, словно ночь, а имя — Лейли («Ночь»). Кейс, «по­хитив ее сердце, погубил свою душу». Любовь детей взаимна. Соученики учат арифметику, влюбленные тем временем сочиняют словарь любви. Любовь нельзя утаить. Кейс изнемогает от любви, а те, кто на ее дороге не споткнулся, прозвали его Меджнуном — «Безумцем». Страшась пересудов, родные скрыли Лейли от Меджнуна. Рыдая, он бродит по улицам и по базару. Стеная, поет сложенные им песни. А ему вслед все кричат: «Безумец! Безумец!» С утра Медж­нун уходит в пустыню, а ночью тайно пробирается к дому любимой, чтобы поцеловать запертую дверь. Однажды с несколькими верными друзьями Меджнун приходит к шатру любимой. Лейли снимает по­крывало, открывая лицо. Меджнун жалуется ей на злую судьбу. От страха перед кознями соперников они глядят друг на друга отчужден­но и не знают, что рок вскоре лишит их даже этого единственного взгляда.
Посоветовавшись со старейшинами племени, отец Меджнуна решил «украшение иноплеменников выкупить ценою сотни украше­ний». Во главе пышного каравана он торжественно едет к племени Лейли — сватать красавицу за своего сына. Но отец Лейли отвергает сватовство: Кейс знатен родом, но безумен, брак с безумцем не сулит добра. Родные и близкие увещевают Меджнуна, предлагают ему сотни прекрасных и богатых невест взамен Лейли. Но Меджнун бро­сает родной дом и в рубище с криком «Лейли! Лейли!» бежит по улицам, скитается в горах и в песках пустыни. Спасая сына, отец берет его с собою в хадж, надеясь, что поклонение Каабе поможет в
233


беде, однако Меджнун молится не о своем исцелении, но лишь о счастье Лейли. Его болезнь неизлечима.
Племя Лейли, возмущенное пересудами кочевников, «суесловием», от которого красавица «словно в жару», ожесточилось. Военный вождь племени обнажает меч. Смерть грозит Меджнуну. Отец ищет его в пустыне, чтобы спасти, и находит в каких-то развалинах — больного, одержимого злым духом. Он уводит Меджнуна домой, но безумец совершает побег, устремляясь лишь к желанному Неджду, родине Лейли, В пути он слагает новые газели.
Между тем Лейли в отчаянии. Незаметно для домашних, она взбирается на крышу дома и весь день смотрит на дорогу, надеясь, что придет Меджнун. Прохожие приветствуют ее стихами любимого. На стихи она отвечает стихами, словно бы «жасмин посылает весть кипарису». Однажды, гуляя по цветущему саду, Лейли слышит чей-то голос, поющий новую газель: «Меджнун страдает, а Лейли... В каком весеннем саду она гуляет?» Подруга, потрясенная рыданиями Лейли, обо всем рассказывает ее матери. Пытаясь спасти дочь, родители Лейли благожелательно принимают сватовство богатого юноши Ибн-Салама.
О горестях Меджнуна узнал и преисполнился состраданием к нему могущественный Науфал. Он пригласил несчастного странника к себе, обласкал, предложил помощь. Меджнун обещает взять себя в руки и терпеливо ждать. Он весел, пьет вино с новым другом и слы­вет мудрейшим в собрании мудрецов. Но текут дни, терпение исся­кает, и Меджнун говорит Науфалу, что если он не увидится с Лейли, то расстанется с жизнью. Тогда Науфал ведет отборное войско в бой и требует Лейли у ее племени, но одержать победу в кровопролитной битве ему не удалось. Не в силах слышать сетований упавшего духом Меджнуна, Науфал вновь собирает рать и наконец побеждает. Одна­ко и теперь отец Лейли готов предпочесть даже свое рабство и смерть дочери ее браку с сумасшедшим. И приближенные Науфала вынуждены согласиться со стариком. Науфал в печали уводит свое войско. Утративший надежду Меджнун исчезает. Он долго бродит в песках пустыни, наконец попадает к нищей старухе, которая водит его на веревке и собирает милостыню. В состоянии полного безумия Меджнун добирается до родных мест Лейли. Здесь родные нашли его
234


и, к великому своему отчаянию, убедились в том, что им «забыты и жилища и развалины», все стерлось в памяти, кроме имени Лейли.
С огромным выкупом, с редкостными дарами из Византии, Китая и Таифа, к отцу Лейли является посланец Ибн-Салама. Сыграли свадьбу, и Ибн-Салам увез Лейли в свой дом. Но когда счастливец попытался прикоснуться к новобрачной, получил пощечину. Лейли готова убить нелюбимого мужа и умереть. Влюбленный Ибн-Салам соглашается ограничиться «лицезрением ее». Меджнун узнает о заму­жестве Лейли, вестник рассказывает ему также о печали и целомуд­рии Лейли. Меджнун в смятении. Отец несчастного мечтает найти лекарство, которое исцелило бы сына. Вглядываясь в лицо пришедше­го к нему старца, Меджнун не узнает родного отца. Ведь забывший себя не сможет вспомнить других. Отец называет себя, плачет вместе с сыном и призывает его к мужеству и благоразумию, но Меджнун не внемлет ему. Отчаявшийся отец горестно прощается с обреченным безумцем. Вскоре Меджнун узнает о смерти отца от встречного, на­помнившего, что «и кроме Лейли, есть близкие». День и ночь Медж­нун плачет на могиле и просит прощения у «звезды, даровавшей свет». Отныне его друзьями стали дикие звери пустыни. Словно пас­тух со стадом, Меджнун шествует в толпе хищников и делит с ними приношения любопытных. Он шлет свои мольбы к небесам, к черто­гу Всевышнего, молится звездам. Вдруг он получает письмо от Лейли. Красавица вручила свое послание вестнику с горькими словами: «Я безумней тысячи Меджнунов». Меджнун читает послание, в котором Лейли говорит о своей жалости к мучающемуся из-за нее товарищу детских игр, заверяет в своей верности, целомудрии, оплакивает отца Меджнуна, как своего, призывает к терпению. Лейли пишет: «Не пе­чалься, что у тебя нет друзей, разве я тебе не друг?» Торопясь, Медж­нун пишет ответное письмо. Взглянула Лейли на послание Меджнуна и оросила его слезами. В письме теснятся слова любви и нетерпения, упреки и зависть к счастливцу Ибн-Саламу, который хотя бы видит лицо Лейли. «Бальзам не исцелит моей раны, — пишет Меджнун, — но, если ты здорова, нет печали».
Меджнуна в пустыне навещает его дядя Селим Амирит. Страшась обступивших племянника зверей, приветствует его издали. Он принес Меджнуну одежду и яства, но и халва и печенье достаются зверям.
235


Сам Меджнун питается только травами. Селим стремится угодить Меджнуну, рассказывает притчу, в которой восхваляется такой же от­шельник. Обрадованный пониманием, Меджнун просит рассказать о делах друзей, справляется о здоровье матери: «Как живет та птица со сломанными крыльями?.. Я жажду видеть ее благородное лицо». Чув­ствуя, что добровольный изгнанник любит мать, Селим приводит ее к Меджнуну. Но и слезные жалобы матери, перевязавшей раны сына и вымывшей ему голову, бессильны. «Оставь меня с моими горестя­ми!» — восклицает Меджнун и, упав, целует прах у ног матери. С плачем мать вернулась домой и простилась с бренным миром. Эту скорбную весть приносит ему сокрушенный Селим. Меджнун зары­дал, как струны чанга, и упал наземь, как стекло на камень. Он пла­чет на могилах родителей, близкие приводят его в чувство, пытаются задержать его в родном краю, но Меджнун со стонами убегает в горы. Жизнь, даже если бы она длилась тысячу лет, кажется ему мгновением, ведь «основа ее — гибель».
Словно змеиный хвост, тянется за Лейли вереница бедствий. Муж стережет ее и оплакивает свою участь. Старается приласкать Лейли, угодить ей, но она сурова и холодна. Старец, пришедший в дом, рас­сказывает о судьбе того, кто «кричит, словно глашатай, и бродит по оазисам», призывая любимую. Кипарисовый стан Лейли от ее рыда­ний стал «тростником». Отдав старцу свои жемчужные серьги, она посылает его за Меджнуном.
Странник лежит у подножия горы, его обступили звери, охраняя, словно сокровище. Увидев старца еще издали, Меджнун устремился к нему, «словно ребенок к молоку». Наконец ему обещано свидание в пальмовой роще. «Как может убежать жаждущий от Евфрата? Как может ветер бороться с амброй?» Меджнун сидит под пальмой в ус­ловленном месте и ждет Лейли. Лейли, сопровождаемая старцем, идет, но останавливается в десяти шагах от любимого. Она не любит мужа, но неспособна на измену. Просит Меджнуна почитать стихи, Меджнун запел для Лейли. Поет о том, что она кажется ему мира­жом, родником, который лишь грезится путнику, измученному жаж­дой. Уже нет веры в земное счастье... Вновь Меджнун устремляется в пустыню, а мрачная Лейли возвращается в свой шатер. Песни о не­счастной любви Меджнуна услышал изведавший возвышенное чувство
236


благородный юноша Салам Багдадский. Салам находит Меджнуна и предлагает ему свое служение. Он жаждет услышать песни Меджнуна и просит считать себя одним из прирученных зверей. Ласково при­ветствуя Салама, Меджнун старается образумить его. Уставший от самого себя ни с кем не уживется, кроме зверей. Салам молит не от­вергать его помощи. Меджнун снисходит к мольбам, но не в силах принять изысканное угощение. Салам утешает Меджнуна. Ведь он и сам пережил подобное чувство, но перегорел; «Когда проходит моло­дость, огненная печь остывает». Меджнун в ответ называет себя царем царей любви. Любовь — смысл всей его жизни, она необори­ма, Собеседник пристыженно умолкает. Несколько дней новые дру­зья странствуют вместе, но Салам не может жить без сна и хлеба, и вот он прощается с Меджнуном, отправляется в Багдад, «нагрузив па­мять множеством касид».
Лейли подобна кладу, который стережет змей. Она притворно ве­села с Ибн-Саламом, но рыдает в одиночестве и, обессилев, падает наземь.
Ибн-Салам заболел. Лекарь восстановил его силы, но Ибн-Салам не слушает советов целителя. Тело, изнуренное «первой болезнью, вторая болезнь передала ветру». Душа Ибн-Салама «избавилась от мирских мучений».
Опечаленная Лейли оплакивает его, хотя и обрела желанную сво­боду. Но, горюя об ушедшем, в душе она вспоминает любимого. По обычаю арабов Лейли осталась одна в своем шатре, ведь теперь она должна два года сидеть дома, не показывая лица никому. Она избави­лась от докучных посетителей, и, увы, теперь у нее есть законный повод для рыданий. Но оплакивает Лейли иное горе — разлуку с лю­бимым. Она молится: «Господи, соедини меня с моим светочем, от огня страданий которого я сгораю!»
В дни листопада с листьев стекают кровавые капли, «лицо сада» желтеет. Лейли заболела. Словно бы с высокого престола упала «в ко­лодец недуга». Она в одиночестве «наглоталась горя» и теперь готова расстаться с душой. Лейли знает одно: Меджнун придет к ее могиле. Прощаясь с матерью, умирающая оставляет Меджнуна на ее попече­ние.
Слезы Меджнуна над могилой Лейли неиссякаемы, словно бы ли-
237


вень хлынул из темных туч. Он кружится в безумной пляске и слага­ет стихи о вечной разлуке, Но «скоро, скоро, скоро» Аллах соединит его с ушедшей. Еще только два или три дня прожил Меджнун так, что «смерть лучше той жизни». Он умирает, обнимая могилу воз­любленной. Его истлевшие кости долго охраняют верные волки, Племя Меджнуна узнает о его кончине. Оплакав страдальцев, арабы хоронят его рядом с Лейли и разбивают цветник вокруг могил. Сюда приходят влюбленные, здесь страждущие исцеляются от недугов и пе­чалей.
М. И. Синельников


АНГЛИЙСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Беовульф (Beowulf) - Эпическая поэма (Vlll—lX вв.)
В Дании некогда правил король из славного рода Скильдингов по имени Хродгар. Он был особенно удачлив в войнах с соседями и, на­копив большие богатства, решил увековечить память о себе и своем правлении. Он надумал выстроить великолепную пиршественную залу для королевской дружины. Не жалел Хродгар ни сил, ни средств на постройку, и самые искусные мастера выстроили ему залу, равной которой не было на всем белом свете. Как только убранство дивной залы было завершено, Хродгар стал пировать в ней со своими воина­ми, и вся окрестность оглашалась звоном дорогих кубков и песнями королевских певцов. Но веселые празднества славного Хродгара дли­лись недолго, недолго лились рекою пенистое пиво и золотистый мед, недолго звучали веселые песни... Шум застолий короля Хродгара доле­тал до логова страшного громадного чудовища Гренделя, обитавшего неподалеку в зловонных болотах. Грендель ненавидел людей, и их ве­селье возбуждало в нем злобу... И вот однажды ночью это чудовище подкралось неслышно к зале Хродгара, где после долгого буйного пира расположились на отдых беспечные воины... Грендель схватил тридцать витязей и потащил в свое логово. Наутро вопли ужаса сме­нили клики веселья, и никто не знал, откуда нагрянуло страшное бед­ствие, куда девались Хродгаровы витязи. После долгих сокрушении и догадок беспечность взяла верх над опасениями и страхами, и Хрод-
241


rap со своими воинами вновь затеял пиры в дивной зале. И вновь на­грянула беда — чудовищный Грендель стал каждую ночь уносить по нескольку витязей. Скоро все уже догадались, что именно Грендель вторгается ночью в залу и похищает мирно спящих воинов, Никто не отважился вступить в единоборство с диким чудовищем. Хродгар на­прасно молил богов, чтобы они помогли ему избавиться от страшной напасти. Пиршества в зале прекратились, смолкло веселье, и только Грендель изредка забирался туда по ночам в поисках добычи, сея во­круг ужас,
Слух об этом страшном бедствии дошел до земли гаутов (в Южной Швеции), где правил достославный король Хигелак. И вот самый знаменитый витязь Хигелака, богатырь Беовульф, заявляет своему повелителю, что хочет помочь королю Хродгару и вступит в борьбу с чудовищным Гренделем. Несмотря на все попытки отгово­рить его от задуманного, Беовульф снаряжает корабль, выбирает че­тырнадцать отважнейших воинов из своей дружины и плывет к берегам Дании. Ободряемый счастливыми предзнаменованиями, Бео­вульф высаживается на сушу. Тотчас к пришельцам подъезжает бере­говой сторож, расспрашивает их о цели прибытия и торопится с докладом к королю Хродгару. Беовульф с товарищами тем временем надевают брони, разбирают оружие и по дороге, вымощенной пе­стрыми камнями, направляются к пиршественной зале короля Хродгара. И всякий, кто видит приплывших из-за моря воинов, дивится их крепкому сложению, причудливым шлемам, украшенным изобра­жениями вепрей, сверкающим кольчугам и широким мечам, тяже­лым копьям, которые богатыри несут с легкостью. Заморскую дружину встречает Вульфгар — один из приближенных короля Хродгара. Расспросив их, он докладывает королю — мол, прибыли важ­ные гости, предводитель называет себя Беовульфом. Хродгару это славное имя известно, он знает, что доблестный Беовульф силою равен тридцати могучим витязям, и король велит скорее звать гостей, надеясь, что с ними пришло и избавление от великой напасти. Вульф­гар передает приезжим гостям королевское приветствие и приглаше­ние на пир.
Беовульф с дружиной, составив копья в угол, сложив щиты и мечи, в одних шлемах и бронях следуют за Вульфгаром; только два воина остаются сторожить оружие. Беовульф приветствует Хродгара
242


поклоном и рассказывает, что вот, мол, я — родной племянник ко­роля гаутов Хигелака, прослышав о бедствиях, которые терпят датча­не от страшного Гренделя, приплыл сразиться с чудовищем. Но, решаясь на этот подвиг, Беовульф просит короля, чтобы только ему с товарищами дозволено было идти на чудовище; в случае же гибели Беовульфа — чтобы броня его (лучше которой нет на всем белом свете, ибо ковал ее вещий кузнец Вилунд) была отправлена королю Хигелаку. Хродгар благодарит Беовульфа за готовность помочь и по­дробно ему рассказывает, как Грендель забирался в его залу и сколько витязей загубил. Затем король приглашает Беовульфа и его спутников к общему пиршеству и предлагает подкрепиться медом. По велению короля тотчас очищена для гаутов скамья за столом, слуги потчуют их медом и пивом, и певец услаждает их слух веселой песней.
Видя, с какою честью Хродгар принимает чужаков, многие из дат­чан начинают смотреть на них с завистью и недовольством. Один из них, по имени Унферт, осмеливается даже обратиться к Беовульфу с дерзкими речами. Он припоминает безрассудное соревнование между Беовульфом и Брекой, их попытку одолеть волны грозного моря. Тогда Брека одержал верх в состязании, почему и страшно за жизнь Беовульфа, если тот останется на ночь в зале. Изумляя мудростью всех присутствующих, Беовульф отвечает на неразумные слова Унферта. Он объясняет, что плавание было задумано только ради защиты морских путей от чудовищ, а никакого состязания на самом деле не было. В свою очередь, желая испытать храбрость Унферта, Беовульф предлагает ему самому остаться на ночь в зале и держать оборону от Гренделя. Унферт умолкает и больше не смеет задираться, а в зале вновь воцаряются шум и веселье.
Долго бы еще продолжался пир, но король Хродгар напоминает, что гостям предстоит ночной бой, и все встают, прощаясь со смельча­ками, Расставаясь, Хродгар обещает Беовульфу, что он, если избавит датчан от тяжкой беды, может требовать все, чего ни захочет, и любое желание будет тотчас исполнено. Когда ушли люди Хродгара, Беовульф приказывает запереть двери крепкими засовами. Готовясь ко сну, он снимает доспехи и остается совсем безоружным, посколь­ку знает, что в битве с Гренделем никакое оружие не поможет и нужно надеяться только на собственную силу. Беовульф крепко засы­пает. Ровно в полночь к зале подкрадывается чудовищный Грендель,
243


мигом выбивает тяжелые засовы и жадно набрасывается на спящих гаутов. Вот схватил он одного из них, разорвал тело несчастного и глотает добычу огромными кусками. Расправившись с первым, Грендель уже готов пожрать и другого воина. Но тут мощная рука хватает его за лапищу, да так, что раздается хруст костей. Обезумев от стра­ха, Грендель хочет бежать, но не тут-то было, могучий Беовульф пры­гает с лавки и, не выпуская лапу чудовища, бросается на него. Начинается страшный бой. Все кругом трещит и рушится, проснув­шиеся воины в ужасе. Но Беовульф одерживает верх, он крепко схва­тил лапу Гренделя, не давая ему вывернуться. Наконец хрящи и жилы в плече чудища не выдерживают и рвутся, лапа чудовища оста­ется в руке Беовульфа, а Грендель вырывается из залы и бежит, исте­кая кровью, издыхать на свои болота.
Наутро ликованию нет конца. Все датские воины во главе с унфертом почтительно молчат, пока Беовульф спокойно рассказывает о ночной битве. Все столы перевернуты, стены забрызганы кровью чу­довища, а на полу валяется его страшная лапа. Благодарный король Хродгар, знаток старинных сказаний, складывает в память этой битвы песню. И начинается пир горой. Король с королевой подносят Беовульфу богатые дары — золото, драгоценное оружие и коней. Гремят заздравные песни, пиво и мед льются рекою. Наконец, отпраздновав победу, все спокойно располагаются на ночлег в дивной зале. И опять нагрянула беда. Чудовищная мать Гренделя является в полночь мстить за сына. Она врывается в залу, все спящие вскакивают с мест, от ис­пуга не успев даже одеться. Но и мать Гренделя перепугана таким количеством людей и, схватив одного лишь воина, мчится прочь. Утром горю нет предела — оказывается, погиб любимый советник Хродгара Эскер. Король обещает щедро наградить Беовульфа, слезно молит его погнаться за чудовищем на болота, куда до этого никто не отваживался ходить. И вот дружина во главе с Хродгаром и Беовульфом отправляется к гиблому болоту.
Спешившись, они подбираются к краю болота там, где отчетливей всего виден кровавый след. Рядом, на берегу, лежит голова бедного Эскера. Вода кишит морскими чудовищами, одного из них настигает стрела Беовульфа. Обратясь к Хродгару, Беовульф просит, если суждена ему гибель, переслать все дары королю Хигелаку. Затем, взяв древ­ний знаменитый меч, богатырь прыгает в омут, и волны скрывают
244


его. Целый день опускается Беовульф, и морские чудовища не могут причинить ему вреда, ибо на нем непробиваемые доспехи. Наконец богатырь достигает дна, и тотчас на него набрасывается мать Гренделя. Беовульф бьет ее мечом, но толстая чешуя не уступает обычной стали. Чудовище прыгает на Беовульфа, давит его всею своей тяжес­тью, и худо бы пришлось витязю, не вспомни он вовремя про огром­ный древний меч, выкованный еще великанами. Ловко вынырнув из-под чудовища, он хватает меч и изо всех сил рубит мать Гренделя по шее. Один удар решил дело, чудовище падает замертво к ногам Беовульфа. В качестве трофея Беовульф забирает с собою голову чудо­вища, хочет он взять и древний меч, но от меча осталась одна руко­ять, ибо истаял он, едва закончилась битва.
Товарищи Беовульфа уже отчаялись увидеть его живым, но тут он появляется из кровавых волн. Шумно и весело уселись в тот вечер гости за стол короля Хродгара, пировали далеко за полночь и легли спать, ничего теперь уже не опасаясь. На другой день гауты стали со­бираться домой. Щедро одарив каждого, король Хродгар сердечно распрощался с ними. По возвращении Беовульфа повсюду ждали почет и уважение, о его подвиге слагались песни, в его честь звенели кубки. Король Хигелак одарил его лучшим из своих мечей, землями и замком в пожизненное владение.
С тех пор прошло много лет. Король Хигелак с сыном пали в битве, и на престол пришлось сесть Беовульфу. Он мудро и счастливо правил своей страной, вдруг — новое бедствие. В его владениях посе­лился крылатый змей, который по ночам убивал людей и сжигал дома. Некогда один человек, преследуемый врагами, схоронил огром­ный клад. Дракон разыскал пещеру с сокровищами и триста лет ох­ранял их. Однажды несчастный изгнанник случайно забрел в пещеру, но из всех сокровищ взял себе только маленький кубок, чтобы уми­лостивить им своего неумолимого господина. Змей заметил пропажу, но похитителя не нашел и стал мстить всем людям, опустошая владе­ния Беовульфа. Прослышав об этом, Беовульф решает расправиться с драконом и защитить свою страну. Он уже немолод и чувствует, что кончина близка, но все-таки отправляется на змея, приказав выковать себе большой щит для обороны от драконова пламени. В проводники был взят тот самый злополучный скиталец.
Подойдя к пещере, Беовульф с дружиной видят огромный огнен-
245


ный поток, пересечь который невозможно. Тогда Беовульф начинает громко выкликать дракона, чтобы тот вылез наружу. Услышав челове­ческие голоса, дракон выползает, извергая струи страшного жара. Вид его так ужасен, что воины спасаются бегством, бросив своего владыку на волю судьбы, и лишь преданный Виглаф остается при короле, тщетно пытаясь удержать трусов. Виглаф обнажает меч и присоеди­няется к Беовульфу, бьющемуся с драконом. Могучая рука Беовульфа даже в старости слишком тяжела для меча, от удара по голове драко­на каленый меч разлетается на куски. И пока Беовульф пытается до­стать запасной меч, змей наносит ему смертельную рану. Собравшись с силами, Беовульф вновь бросается на дракона и с помощью Виглафа поражает его. С трудом прислонившись к скале, зная, что умирает, Беовульф просит Виглафа вынести наружу отнятые у змея сокровища, чтобы он мог полюбоваться на них перед смертью. Когда Виглаф воз­вращается, Беовульф уже впал в забытье. С трудом открыв глаза, он оглядывает сокровища.
Последнее повеление Беовульфа было таким: чтобы схоронили его на берегу моря и насыпали над ним большой курган, видный издале­ка мореходам. Свои доспехи Беовульф завещал Виглафу и умер. Виг­лаф созвал струсивших воинов, отчитал их. По всем правилам они возложили тело Беовульфа на погребальный костер, а затем возвели величавый курган на берегу моря. И моряки, издали направляя свои корабли на этот холм, говорят друг другу: «Вон высоко над прибоем виднеется могила Беовульфа. Честь и слава ему!»
Т. Н. Котрелев


Уильям Ленгленд (Willam Langland) ок. 1330 — ок. 1400
Видение о Петре Пахаре (The vision of Piers Plownan) - Поэма (ок. 1362)
В прологе рассказывается, как автор «надел <...> грубую одежду, как будто <...> был пастухом», и пошел бродить по «широкому свету, чтобы послушать о его чудесах». Притомившись, он лег отдохнуть на Мальвернских холмах, возле ручья, и вскоре заснул. И приснился ему чудный сон. Он взглянул на восток и увидел на возвышении башню, а под ней долину, на которой стояла тюрьма. Между ними прекрасное поле, полное народа.
Здесь были люди всякого сорта: одни выполняли тяжелую работу, ходя за плугом, другие «прожорливо истребляли ими произведенное», были здесь те, кто предавался молитве и покаянию, и те, кто лелеял свою гордыню. Были торговцы, менестрели, шуты, нищие, попрошайки. Особенное негодование автора вызывали паломники и нищенствующие монахи, обманом, ложным толкованием Евангелия дурачащие своих сограждан и опустошающие их кошельки. С сарказмом описывает он продавца индульгенций, который, показывая буллу с печатями епи-
247


скопа, отпускал все грехи, а доверчивые люди отдавали ему кольца, золото, брошки. Пришел туда король, которого «власть общин поста­вила <...> на царство», и вслед за ним его советчик — Здравый смысл. Вдруг появилось полчище крыс и мышей. После дискуссии о том, как обезвредить кота, они прислушались к совету мудрой мыши оставить эту затею, ведь если бы крысы имели полную волю, они не могли бы управлять собою.
Появляется прекрасная женщина. Она дает пояснение автору обо всем, им увиденном. Башня на возвышении — обитель Правды. Тюрьма в долине — замок Заботы, в нем живет Зло, отец Лжи. Пре­красная дама поучает автора, советует ему «не верить телу», не пить, не служить злату. Прослушав все полезные советы, автор интересует­ся: кто же эта дама? И она отвечает; «Святая Церковь я». Тогда он упал на колени и стал просить научить его, как спасти душу. Ответ был лаконичен: служить Правде. Ибо Правда «есть сокровище, самое испытанное на земле». Правда, Совесть и Любовь.
Автор со вниманием выслушал поучения Святой Церкви. И стал молить ее о милости — научить его распознавать Ложь. Леди ответи­ла: «Взгляни в левую сторону и посмотри, где стоят Ложь, Лесть и их многие товарищи». И увидел он роскошно и богато одетую женщину по имени Мид («Вознаграждение, мзда, но также взятка, подкуп, мздоимство» в переводе с английского). Мид готовится к свадьбе с «порождением врага рода человеческого». Ее жених — Ложь. Свита ее состоит из судебных заседателей и приставов, шерифов, судебных курьеров и маклеров, адвокатов и прочего продажного люда.
Лесть жалует жениху и невесте право быть принцами по гордости и презирать бедность, «клеветать и хвастать, лжесвидетельствовать, издеваться, браниться и т. д.». Графство жадности — лихоимство и скупость. И все в таком же роде. За эти дары они отдадут в конце года свои души сатане.
Однако вознегодовала Теология против этого брака. И настояла, чтобы Мид отправилась в Лондон удостовериться, «захочет ли закон присудить жить им вместе». Ложь, Лесть и Коварство спешат впере­ди всех, чтобы в Лондоне представить дело в ложном свете. Однако Правда их обогнал и сообщил об этом деле Совести. А Совесть доло­жила королю.
Король разгневан, он клянется, что приказал бы повесить этих не-
248


годяев, но «пусть право, как укажет закон, падет на них всех». Страх подслушал этот разговор и предупредил Ложь, и тот бежал к странст­вующим монахам. Коварству дали убежище купцы, а Лжец нашел пристанище у торговцев индульгенциями. А дева Мид была приведе­на к королю. Король приказал предоставить ей всякие удобства, при­совокупив, что сам будет разбирать ее дело. «И если она поступит согласно моему приговору, <...> я прощу ей эту вину».
К ней на поклон пришли все, кто жил в Вестминстере: шуты, ме­нестрели, клерки и исповедник, одетый нищенствующим монахом. Все обещали ей способствовать в ее деле — выйти замуж за того, за кого она хочет, вопреки «уловкам Совести». И всех Мид богато ода­рила.
Король объявил, что прощает Мид, и предложил вместо Лжи дру­гого жениха — Совесть. Но Совесть отказывается от такой невесты, перечисляя ее грехи: распутство, ложь, вероломство... Мид начала плакать и просила короля дать ей слово для оправдания. Она горячо защищалась, доказывая, что нужна всем. Король благосклонно выслу­шал лукавую обманщицу. Но Совесть не обманута сладкими речами. Он объясняет разницу между вознаграждением за честный труд и взяткой, стяжательством, приводит библейскую историю про Сеула, который позарился на взятку, за что на него и его потомков пал гнев Божий.
Король просит Совесть привести Разум, чтобы он правил царст­вом. Совесть отправляется в путь. Разум, узнав о приглашении, стал быстро собираться в дорогу. Он позвал Катона, своего слугу, и Тома и велел им: «Положи мое седло на Терпи, пока не придет мое время, / И подтяни его хорошенько подпругами из умных слов, / И надень на него тяжелую узду, чтобы он низко держал свою голову, / Ибо он дважды заржет, прежде чем будет там».
Разум с Совестью отправились к королю. Он встретил их ласково, посадил между собою и своим сыном, и они долго вели мудрые речи.
Пришел Мир и принес билль о насилии, разврате и разбое Не­правды. Неправда убоялся обвинений и стал просить Мудрость за большие деньги устроить ему мир с Миром. Но король клянется Христом и своей короной, что Неправда тяжко поплатится за свои деяния. Неправду заковывают в железо, чтоб он семь лет не видел своих ног.
249


Однако Мудрость и умный просят короля простить Неправду: «Лучше, чтоб возмещение уничтожило ущерб...» Король непреклонен, пока Разум не сжалится над Неправдой, а Покорность не поручится за него, Неправда будет сидеть в колодках. Все приветствовали это решение, признали Мид великой грешницей, а Кротость — имеющей право на господство. Король же твердо решил: «Пока продолжится наша жизнь, / будем жить вместе» с Разумом и Совестью.
Автор тем временем проснулся, тихонько уселся на землю и стал читать молитвы. И снова мирно заснул под свое бормотание. И снова он увидел сон. Разум говорит проповедь перед всем королевством. Он объясняет, что «моровые язвы были посланы исключительно за грехи, / А юго-западный ветер, видимо, за Гордость». И смертный грех в день суда погубит всех.
Горячими искренними словами он увлекал своих слушателей. Он призвал людей честно и добросовестно делать свое дело и искать Свя­тую Правду. И Гордость обещала предаться смирению. Невоздержан­ность поклялась «пить только с уткой воду, а обедать только один раз», Гнев чистосердечно рассказал, что из злых слов приготовлял пищу. И Покаяние сказало ему: а теперь покайся. Жадность, Ле­ность, Объедало — все покаялись в великих грехах своих и обещали встать на путь исправления. Сила речи Разума была так велика, что тысячи людей пожелали искать Правду. «Они взывали ко Христу и его Пречистой Матери, чтобы получить милость идти с ними искать Правду».
Но среди них не было человека, который бы знал дорогу к Прав­де. И они блуждали, как дикие звери. И встретили они пилигрима, что шел из Синая от Гроба Господня. И во многих местах он побы­вал в Вифлееме и Вавилоне.
И спросили его люди: «А знаешь ли ты святого мужа, которого люди называют Правдой?» И ответил пилигрим: «Нет, да поможет мне Бог!»
И тут выступил Петр Пахарь и сказал: «Я знаю его так же близ­ко, как ученый знает свои книги. Совесть и Здравый смысл проводи­ли меня к его жилищу».
И все стали просить Петра быть их проводником.
Пахарь согласился, но сначала, сказал он, мне нужно вспахать и засеять пол-акра земли у большой дороги.
250


«А что же мы будем делать все это время?» — спросила леди под вуалью. И Петр Пахарь всем нашел дело. Леди — зашивать мешок, женам и вдовам прясть шерсть и лен и учить этому ремеслу своих дочерей, а всем остальным — заботиться о нуждающихся и нагих. «Помогайте деятельно в работе тому, кто добывает вам пропита­ние», — заключил Петр.
Рыцарь горячо сочувствовал словам Петра. Петр обещал всю жизнь трудиться, а Рыцарь охранять его и Святую Церковь от всяко­го рода злых людей. Многие помогали Петру Пахарю в работе, но были и бездельники, которые пили пиво и распевали песни. Петр Пахарь пожаловался Рыцарю. Но они не послушали предостережения Рыцаря и все не унимались. Тогда Петр призвал Голод. Через некото­рое время бездельники стали бросаться на работу «как ястребы». Но лишь только по просьбе Пахаря Голод ушел, и наступило изобилие. Бездельники и расточители вновь стали отлынивать от работы.
Правда поспешила на помощь Петру Пахарю, она купила для него и для всех, кто ему помогал пахать и сеять, индульгенцию на вечные времена. А в индульгенции было написано: «И те, кто творил добро, пойдут в жизнь вечную. А кто зло — в огонь вечный».
Священник, прочитав индульгенцию, не захотел ее признать. Свя­щенник и Петр стали ожесточенно спорить. И автор проснулся от их крика и стал размышлять над своим сном, и решил, что «Делай добро превосходит индульгенцию / И что Делай добро в день суда будет принято с почетом...».
Всех христиан автор призвал к милосердию: «Делать такие дела, пока мы здесь находимся, / Дабы после нашей смерти Делай добро мог объявить / В день суда, что мы делали так, как он велел».
Е. В. Морозова


Джефри Чосер (Geoffrey Chaucer) 1340? - 1400
Кентерберийские рассказы (Canterbury Tales) - Сборник стихов и новелл (ок. 1380—1390)
Общий пролог
Весной, в апреле, когда земля просыпается от зимней спячки, со всех сторон Англии стекаются вереницы паломников в аббатство Кентер­бери поклониться мощам святого Фомы Бекета. Однажды в харчевне «Табард», в Соуерке, собралась довольно разношерстная компания паломников, которых объединяло одно: все они держали путь в Кен­тербери. Было их двадцать девять. Во время ужина многие из посто­яльцев успели познакомиться и разговориться. Гости были самых разных званий и рода занятий, что, впрочем, не мешало им поддер­живать непринужденную беседу. Среди них был и Рыцарь, известный всему миру своей доблестью и славными подвигами, которые он со­вершил в многочисленных битвах, и его сын, юный Сквайр, несмотря на свои молодые годы, успевший заслужить благосклонность своей возлюбленной, добыв себе славу как верный оруженосец в дальних
252


походах в чужие пределы, одетый в пестрый наряд. Вместе с рыца­рем ехал также Иомен, носивший зеленый камзол с капюшоном и вооруженный луком с длинными зеленоперыми стрелами, хороший стрелок, бывший, видимо, лесником. Вместе с ними была Аббатиса по имени Эглантина, смотревшая за знатными послушницами, крот­кая и опрятная. Каждому из сидящих за столом было приятно видеть ее чистое личико и милую улыбку. Она о чем-то беседовала с важным и толстым Монахом, который был монастырским ревизором. Страст­ный охотник и весельчак, он был против строгих, затворнических правил, любил покутить и держал борзых. На нем был роскошный плащ, и ехал он на гнедом коне. Рядом с ним за столом сидел Карме­лит, сборщик податей, преуспевший в своем искусстве как никто и умевший выжать последний грош даже у нищего, пообещав ему веч­ное блаженство на небесах. В бобровой шапке, с длинной бородой, сидел богатый Купец, почитаемый за свое умение сберегать доходы и ловко высчитывать курс. Прервав усердные занятия, верхом на замо­ренной кляче, в Кентербери ехал Студент, умудренный книгами и тративший на них последние деньги. Рядом с ним восседал Юрист, непревзойденный в знании законов и в умении их обходить. Богатст­во и слава его быстро умножались, равно как и количество богатых клиентов, часто обращавшихся к Юристу за помощью. Неподалеку в дорогом наряде сидел веселый Франклин, бывший образцовым шери­фом и собиравший пеню. Франклин любил вино и хороший стол, чем и славился в округе. Красильщик, Шапочник, Плотник, Обойщик и Ткач, одетые в солидные наряды цехового братства, все делали не спеша, с сознанием собственного достоинства и богатства. Они везли с собой Повара, мастера на все руки, чтобы тот готовил им во время долгого путешествия. За одним столом с ними сидел Шкипер. Он приехал из западного графства и был одет в грубый кафтан из пару­сины. Его вид выдавал в нем опытного моряка с «Маделены», знавше­го все течения и подводные камни, встречавшиеся на пути корабля. В малиновом с синим плаще рядом с ним сидел Доктор медицины, сравниться с которым в искусстве врачевания не могли даже лондон­ские врачи. Это был умнейший человек, ни разу не опозоривший себя неаккуратностью или мотовством. С ним болтала Батская ткачи­ха в дорожном плаще и с пребольшущей шляпой на голове. Она была глуха, что не мешало ей быть большой мастерицей в ткацком деле.
253


Пережив пятерых мужей и не меньшее количество любовников, она смиренно отправилась на богомолье, была разговорчива и весела. Не­подалеку за столом скромно сидел старенький Священник, лучше ко­торого не видел свет. Он был образцовым пастырем, помогал неимущим, был кроток и милосерден в общении с нищими и безжа­лостно справедлив к богатым грешникам. Брат его. Пахарь, ехал вместе с ним. Он немало потрудился на полях за свою жизнь и счи­тал долгом христианина свято слушаться заповедей и помогать людям, которые в этом нуждались. Напротив, на скамье, развалился Мельник — ражий детина, здоровый, как бык, с внушительной рыжей бородой и с бородавкой, поросшей жесткой щетиной, на носу. Кулачный боец, бабник, охальник и гуляка, он слыл отчаянным лгуном и вором. Сидевший рядом Эконом был удачлив во всех опе­рациях, за которые брался, и умел изрядно дурачить людей. Постри­женный, как священник, в синей сутане и на коне в яблоках из Норфолка в Кентербери ехал Мажордом. Умея вовремя украсть и по­дольститься, он был богаче своего хозяина, был скуп и неплохо разби­рался в своем деле. Пристав церковного суда весь заплыл жиром, и его маленькие глазки смотрели на всех чрезвычайно хитро. Никакая кислота не вытравила бы налета вековечной грязи на его бороде и не заглушила бы чесночную отрыжку, которую он заливал вином. Он умел быть полезным грешникам, если те платили, и вез с собой вмес­то щита огромный каравай ржаного хлеба. Рабски преданный ему, рядом ехал Продавец папских индульгенций. Безжизненные пряди редких, слипшихся волос окаймляли его чело, он пел и поучал пис­клявым голоском с амвона и вез с собой короб с индульгенциями, в продаже которых был на диво ловок.
Теперь все выше перечисленные весело сидели за накрытым все­возможной снедью столом и подкрепляли свои силы. Когда же ужин был окончен и гости стали расходиться, Хозяин таверны встал и, по­благодарив гостей за оказанную честь, осушил свой бокал. Затем он, смеясь, заметил, что путникам, должно быть, бывает иногда скучно, и предложил паломникам следующее: каждый за время долгой дороги должен будет рассказать выдуманную или взаправдашнюю историю, а кто расскажет интереснее всех, будет славно угощен на возвратном пути. В качестве судьи Хозяин предложил себя, предупредив, что тот, кто станет уклоняться от рассказа, будет сурово наказан. Паломники
254


с радостью согласились, ибо никто скучать не хотел, а Хозяин нравил­ся всем, даже самым угрюмым. И вот, перед тем как отправиться в дорогу, все стали тянуть жребий, кому же рассказывать первому. Жребий выпал Рыцарю, и конники, окружив его, приготовились вни­мательно слушать рассказ.
Рассказ Рыцаря
Некогда в Афинах правил славный владыка Тесей. Прославив себя многими победами, он наконец захватил Скифию, где жили амазон­ки, и женился на их повелительнице Ипполите. Когда он гордо стоял перед своей столицей, готовясь войти туда под звуки фанфар, к нему подошла процессия одетых в траур женщин. Тесей спросил у них, что случилось, и был немало разгневан, узнав, что это жены имени­тых фиванских воинов, тела которых гниют под солнцем, ибо новый правитель Фив, Креон, недавно захвативший этот город, не дает по­хоронить их, оставив на растерзание птицам. Тесей вскочил на коня и помчался со своим войском отомстить жестокому Креону, оставив в Афинах Ипполиту и ее красавицу сестру Эмилию. Войско осадило Фивы, злой Креон пал в битве, сраженный Тесеем, и справедливость была восстановлена. Среди павших воины Тесея нашли двух раненых витязей знатного рода. Тесей приказал отправить их в Афины и зато­чить там в башню, не согласившись взять за них выкупа. Юношей звали Арсита и Паламон. Прошло несколько лет. Однажды прекрас­ная Эмилия гуляла по саду, раскинувшемуся рядом с башней, где то­мились несчастные узники, и пела, словно соловей. В это время Паламон глядел в сад из зарешеченного окна темницы. Вдруг он уви­дел прекрасную Эмилию и чуть не потерял сознание, ибо понял, что влюблен. Проснувшийся от этого вскрика Арсита подумал, что его брат болен. Паламон объяснил ему, в чем его печаль, и Арсита решил взглянуть на Эмилию. Подойдя к бойнице, он увидел ее, гуляющую между розовых кустов, и почувствовал то же, что и Паламон. Тут на­чалась между ними страшная распря и драка. Один обвинял другого, каждый считал своим неоспоримым правом любить Эмилию, и неиз­вестно до чего бы дошло дело, не вспомни братья вовремя о своем положении. Осознав, что, как оно там все ни повернись, им все
255


равно никогда не выбраться из тюрьмы, Арсита и Паламон решили положиться на судьбу.
Как раз в это время в Афины погостить прибыл знатный воена­чальник Перитой, добрый приятель владыки Тесея. Ранее его связы­вали узы святой дружбы с молодым Арситой, и, узнав, что тот томится в башне, Перитой слезно молил Тесея отпустить его. Поко­лебавшись, Тесей дал наконец свое согласие, но с непреложным усло­вием, что, если Арсита еще раз появится на афинской земле, он ответит за это головой. Несчастный Арсита вынужден был бежать в Фивы, проклиная свою судьбу и завидуя Паламону, который остался в темнице и мог хоть иногда видеть Эмилию. Он не знал, что в это же время Паламон сетовал на него, уверенный, что счастье досталось его брату, а не ему, бедному узнику.
Так пролетел год-другой. Однажды, когда Арсита заснул беспокой­ным сном, к нему явился бог Меркурий и посоветовал не отчаивать­ся, а идти попытать счастья в Афины. Проснувшись, Арсита откинул сомнения и страхи и решил дерзнуть проникнуть в столицу, пере­одевшись бедняком и взяв с собой одного лишь приятеля. Муки серд­ца так исказили его черты, что никто не мог его узнать, и он был принят в услужение во дворец, назвавшись Филостратом. Он был на­столько учтив и смышлен, что слава о новом слуге долетела до ушей Тесея, он приблизил Филострата, сделав его своим личным помощни­ком и щедро одарив его. Так при дворе жил Арсита, в то время как его брат вот уже седьмой год томился в башне. Но как-то, в ночь на третье мая, друзья помогли ему бежать, и под покровом тьмы он за­таился в рощице в нескольких милях от города. Паламону надеяться было не на что, разве что отправиться в Фивы и молить своих собрать войско и идти войной на Тесея. Он не знал, что в эту же рощу, где он пережидал день, прискакал, отправившись на прогулку, Арсита. Паламон слышал, как Арсита жаловался на свою судьбу, превознося Эмилию, и, не вытерпев, выскочил на поляну. Увидев друг друга, бра­тья решили, что только один может остаться в живых и обладать правом на сердце сестры королевы. Тут начался такой бой, что каза­лось, будто сцепились в смертельной схватке дикие звери.
Шум битвы привлек внимание славного Тесея, который проезжал мимо той рощи со своей свитой. Увидев окровавленных рыцарей, он
256


узнал в них обманщика слугу и сбежавшего узника и решил покарать их смертью. Выслушав их объяснения, он уже было отдал приказ умертвить братьев, но, увидев слезы на глазах Ипполиты и Эмилии, тронутых злосчастной любовью двух юношей, сердце великодушного монарха смягчилось, и он приказал рыцарям сражаться за право же­ниться на прекрасной Эмилии здесь же через год, приведя с собой по сто бойцов каждый. Не было пределов ликованиям двух юношей и свиты великодушного Тесея, когда они услышали такой приговор.
Ровно через год рядом с рощей раскинулся огромный, богато изу­крашенный амфитеатр, где должен был состояться поединок. С трех сторон его высились храмы, возведенные в честь Марса, Венеры и Дианы. Когда появились первые воины, амфитеатр был уже полон. Во главе сотни витязей гордо шествовал Паламон вместе с великим фракийским военачальником Ликургом, С другой стороны пришел могучий Арсита. Рядом с ним — индийский Эметрий, великий влас­титель, а чуть позади — сто крепких, под стать друг другу бойцов. Они вознесли молитвы богам, каждый своему покровителю, Арси­та — Марсу, Паламон — Венере. Диане молилась красавица Эмилия, чтобы та послала ей в мужья того, кто любит сильней. Все получили с помощью таинственных знаков уверенность в том, что боги не оста­вят в беде своих подопечных. И вот состязание началось. Согласно правилам битва должна была продолжаться до тех пор, пока оба вое­начальника находятся внутри черты, ограничивающей ристалище. По­бежденного должны были отвести к вехам, что означало его поражение. Тесей дал знак, и зазвенели скрестившиеся мечи и копья. Кровь лилась рекой, падали раненые, поднимались те, кто покрепче, и никто не мог одержать победу. Но тут Паламона, который дрался как лев, окружили сразу двадцать воинов, и свирепый Ликург не смог ему помочь. Паламона схватили за руки, за ноги и отнесли за преде­лы поля, к вехам. Тут битва была остановлена... Победителем вышел Арсита, несмотря на усилия покровительствующей Паламону богини любви Венеры.
Радостный Арсита галопом поскакал навстречу возлюбленной, и вдруг из-под копыт его коня из глубины ада вырвалась мерзкая фурия. Конь со всего размаху упал на землю, придавив своего всадни­ка. Ужасу зрителей не было предела, окровавленного Арситу с про-
257


ломленной грудью срочно отнесли в палаты Тесея, который рвал на себе волосы от горя.
Проходят недели, Арсите все хуже и хуже. Эмилия не находит себе места от тоски и печали, плача дни напролет. Грудь Арситы полна гноем, раны воспалены. Чувствуя, что умирает, он призвал свою невесту и, поцеловав ее, завещал быть верной женой своему от­важному брату, которому он все простил, ибо нежно любил его. После этих слов Арсита смежил очи и душа его отлетела.
Долго горевала вся столица, оплакивая славного воина, долго не­утешно рыдали Паламон и Эмилия, но время, как известно, быстро залечивает раны. Арситу похоронили в той самой роще, где они встретились с Паламоном. Тесей, погоревав, призвал Паламона и ска­зал, что, видно, так распорядился рок, перед которым человек бесси­лен. Тут и сыграли пышную и веселую свадьбу Паламона и Эмилии, которые зажили счастливо, любя друг друга страстно и преданно, чтя наказ несчастного Арситы.
На этом Рыцарь закончил свой рассказ.
Рассказ Мельника
Как-то жил в Оксфорде плотник. Мастером он был на все руки и пользовался заслуженной репутацией умельца. Был он богат и пускал к себе в дом нахлебников. Среди них у него жил бедный студент, ко­торый неплохо разбирался в алхимии, помнил теоремы и частенько удивлял всех своими познаниями. За добрый нрав и приветливость все звали его Душка Николае. Плотникова жена приказала долго жить, и он, погоревав, женился снова на молодой чернобровой краса­вице Алисон. Она была настолько привлекательна и мила, что влюб­ленным в нее не было числа, и среди них конечно же оказался и наш студент. Ничего не подозревая, старый плотник был все же очень ревнив и приглядывал за своей молодой женой. Как-то раз, устроив невинную возню с Алисон, пока плотника не было дома. Душка Ни­колае, признавшись ей в своих чувствах, умолял подарить ему хотя бы один поцелуй. Алисон, которой тоже нравился милый студент, обещала его поцеловать, но только когда представится удобный слу­чай. Тогда-то Душка Николас и решил надуть старого плотника. Между тем по Алисон страдал еще и молодой церковный причетник
258


Авессалом. Когда он шел по церкви, размахивая кадилом, он смотрел только на Алисон и тяжело вздыхал. Он был ловкачом и развратни­ком и Алисон совсем не нравился, все мысли ее были обращены к Николасу.
Один раз, ночью, не вытерпев томленья, Авессалом взял гитару и решил пойти услаждать слух любимой грустными куплетами. Услыхав это мяуканье, плотник спросил у жены, что делает Авессалом под их забором, а та, презирая причетника, заявила, что такого вора она не боится. У Душки Николаса на любовном фронте дела обстояли куда как лучше. Сговорившись с Алисон, он взял запас воды и снеди на несколько дней и, запершись в своей комнате, никуда не выходил. Через два дня все забеспокоились, куда же пропал студент и не болен ли он. Плотник приказал пойти спросить его, но Николае никому не открывал. Тут уж добрый плотник совсем взволновался, ибо сердечно любил Душку Николаса, и велел выбить дверь. Он увидел сидящего на кровати Николаcf, который, не двигаясь, пристально глядел в небо. Плотник стал неистово трясти его, чтобы привести в чувство, ибо тот отказывался от еды и не промолвил ни единого слова. После эдакой встряски студент загробным голосом попросил оставить его наедине с плотником. Когда все это исполнили, Николаc нагнулся к уху плотника и, взяв с него страшную клятву молчать, поведал, что в понедельник (а было воскресенье) мир ждет страшный потоп, по­добно тому, какой был при Ное. Ведомый Божественным Промыс­лом, он, Николае, получил откровение спасти только трех человек — Плотника Джона, его жену Алисон и себя. В ужасе плотник лишился на мгновение дара речи. Студент наказал ему купить три большие бочки или бадьи и укрепить их на стропилах так, чтобы, когда на­чнется ливень, удобно было всплыть через заранее приготовленное от­верстие в крыше. Влезть в бочки надо было каждому по отдельности, чтобы в такой страшный час никого не искушал плотский соблазн. Напуганный до смерти плотник, послушав студента и свято веря в свое спасение, помчался закупать бадьи и снедь для долгого плаванья, не сказав никому ни слова.
И вот наступила роковая ночь. Компания тихонько забралась е бочки, и плотник принялся усердно молиться, как было велено, ожи­дая страшного ливня, и вскоре заснул крепким сном. Тогда любовни­ки бесшумно спустились, чтобы провести остаток ночи е
259


Плотниковой спальне. Между тем причетник Авессалом, заметив, что плотник не появляется целый день, и думая, что он в отлучке, побрел попытать счастья под окнами Алисон. Тщательно приготовив речь, Авессалом приник к окну и стал жалобным голосом умолять Алисон подарить ему хоть один поцелуй. Тогда жена плотника, лежа в объ­ятиях студента, решила пошутить над ним. Открыв окно и повернув­шись задницей, она выставила ее перед причетником, и тот, не разобрав в темноте, поцеловал ее, ужаснулся и вдобавок получил рамой по голове. Услышав звонкий смех Душки Николаса, Авессалом решил отомстить влюбленным. Отирая по дороге губы, он помчался к кузнецу, взяв у него раскаленный сошник. Кузнец Жервез отказать другу не посмел, и вот Авессалом уже опять у окна, с горячим со­шником в руке, молит Алисон выглянуть еще разок. Тут пошутить решил уже Николае, высунулся из окна и оглушительно пукнул прямо в Авессаломов нос. Тот только этого и ждал, припечатав зад­ницу Николаса сошником так, что слезла кожа. Душка Николае взвыл от боли и завопил: «Воды, скорей воды...» Проснувшийся от этого крика плотник подумал, что потоп уже начался, перерубил канат, на котором висела бочка, и... с оглушительным треском грох­нулся вниз. На шум сбежались соседи, прибежали Николае и Элисон. Все смеялись до упаду над бедным стариком, который ждал конца света и поплатился за это сломанной ногой. Вот как хитроумный школяр сумел обмануть старого плотника и соблазнить его жену.
Рассказ Врача
Тит Ливии повествует, что некогда в Риме жил знатный рыцарь по имени Виргинии, заслуживший всеобщую любовь своей щедрос­тью. Бог наградил его единственной дочерью, по красоте своей похо­дившей на богиню. Когда произошла эта история, девушке было уже пятнадцать лет. Она была прекрасна, как цветок, на диво разумна и чиста помыслами. Не было человека, который не восхищался бы ею, но она не подпускала к себе наглых кавалеров и не ходила на веселые пирушки, которые устраивали ее сверстники.
Однажды дочь Виргиния пошла вместе с матерью в храм, где де­вушку увидел судья округа Аппий и безумно восхотел ее. Зная, что к ней не подступиться, он решил действовать обманом. Он призвал
260


парня по имени Клавдий, отменного негодяя, и, щедро наградив его, рассказал ему все. Вместе они заключили подлый сговор, и, если все выйдет по задуманному, Клавдия ожидало хорошее вознаграждение. Предвкушая близкую победу, Аппий заседал через несколько дней в суде, когда туда вошел Клавдий и сказал, что хочет пожаловаться на некоего рыцаря по имени Виргинии, который украл у него рабыню и теперь выдает ее за свою дочь. Судья выслушал его и сказал, что без присутствия ответчика судебное дело не может быть решено. Призва­ли Виргиния, который, выслушав лживое обвинение, уже хотел было осадить лжеца, утверждавшего, что у него есть свидетели, как это по­добает рыцарю, но нетерпеливый судья не дал ему слова и вынес приговор, согласно которому Виргинии должен отдать Клавдию его «рабыню». Ошеломленный Виргинии пришел домой и все рассказал дочери. Затем он решил умертвить ее, чтобы избегнуть позора и над­ругательства. Дочь его, вся в слезах, попросила лишь дать ей время оплакать свою жизнь, поблагодарить Бога за то, что он избавил ее от позора. Затем Виргиний взял меч, отсек своей единственной дочери голову и понес этот кровавый дар в палату, где его с нетерпением ожидали судья и Клавдий. Они хотели казнить его там же, но тут народ ворвался в суд и освободил Виргиния. А похотливый судья был заточен в тюрьму, где и покончил с собой. Друг же его, Клавдий, был навсегда изгнан за пределы Рима.
Рассказ Эконома о вороне
Когда-то великий бог Феб, или иначе Апполон, жил среди людей. Он был красавец рыцарь, веселый и смелый, его разящих стрел боял­ся любой враг. Феб умел бесподобно играть на лире, арфе, лютне, а таким дивным голосом, как у него, не обладал никто на свете. По красоте и благородству никто не мог сравниться с великим богом. Жил Феб в просторном доме, где в красивейшей из комнат стояла золотая клетка. Там жила ворона. Таких теперь уже нет, та была ос­лепительно бела и пела звонким голосом, словно соловей. Феб очень ее любил, учил говорить, и вскоре ворона стала все понимать и в точ­ности подражать человеческим голосам. В той же хоромине жила прекрасная жена Феба. Он безумно любил ее, лелеял, как редкий цветок, дарил дорогие подарки и ревновал ее к любому. Он не при-
261


глашал в свой дом гостей, боясь, что кто-нибудь может соблазнить его жену, и держал ее взаперти, как птичку в золотой клетке. Но все бесполезно — сердце и все помыслы его любимой жены принадлежа­ли другому. Как-то раз Феб надолго отлучился, и любовник тут как тут. Вместе с Фебовой прекрасной женой они утоляют свою страсть в комнате с клеткой. Ворона видела все это и, верная своему хозяину, обиделась за него. Когда Феб вернулся и подошел к клетке, ворона за­каркала: «У-крал! У-крал! У-крал!..» Удивленный странной переменой голоса своей любимицы, Феб спросил у нее, что случилось. Грубыми, зловещими словами ворона рассказала ему, что, пока его не было, мерзавец любовник бесчестил здесь ложе с его женой. В ужасе от­шатнулся Феб, ярость захлестнула его, он взял свой лук и, до отказа оттянув тетиву, убил свою любимую жену.
После его стал глодать червь сожалений. Он разбил музыкальные инструменты, сломал свой лук и стрелы и в бешенстве накинулся на ворону, сказав ей с презрением: «Лживая тварь, зря я послушался твоих наветов, змеиный яд напитал твои речи, ибо убил я свою жену, которая передо мной невиновна. Из-за твоей клеветы я навеки ли­шился любимой супруги и услады очей. В наказанье за свое вранье ты больше не будешь белой, как жасмин, а станешь черной и уродливой, не запоешь больше, как соловей, но будешь зловеще каркать, предве­щая непогоду, и перестанут любить тебя люди». И грозный бог схва­тил завистливую птицу, ободрал с нее белоснежные перья и набросил на нее черную монашескую рясу, отнял дар речи, а затем вышвырнул на улицу. С тех пор все вороны черны, как смоль, и громко каркают, сетуя на свою далекую прародительницу. Людям не менее важно всегда взвешивать свои слова перед тем, как сказать что-либо, чтобы не разделить печальную участь белой вороны.
Т. Н. Котрелев


Томас Мэлори (Thomas Malory) ок. 1417-1471
Смерть Артура (Le morte Darthure) - Роман (1469, опубл. 1485)
Король Англии Утер Пендрагон влюбляется в Игрейну, жену герцога Корнуэльского, с которым он ведет войну. Знаменитый чародей и прорицатель Мерлин обещает помочь королю завоевать Игрейну при условии, что тот отдаст ему их дитя. Герцог погибает в схватке, а ба­роны, желая положить конец распре, убеждают короля взять Игрей­ну в жены. Когда королева разрешается от бремени, младенца тайно относят Мерлину, а тот нарекает его Артуром и отдает на воспита­ние барону Эктору.
После смерти короля Утера, чтобы предотвратить смуту, архиепи­скоп Кентерберийский по совету Мерлина призывает всех баронов в Лондон для избрания нового короля. Когда все сословия королевства собираются на молитву, во дворе храма чудесным образом появляется камень со стоящей на нем наковальней, под которой лежит обна­женный меч. Надпись на камне гласит, что король по праву рожде­ния — тот, кто вытащит меч из-под наковальни. Это удается только юному Артуру, который не знает, кто его настоящие родители.
263


Артур становится королем, но многие считают его недостойным править страной, ибо он слишком юн и низок по рождению. Мерлин рассказывает противникам Артура тайну его рождения, доказывая им, что юноша — законный сын Утера Пендрагона, и все же неко­торые бароны решают идти войной против юного короля. Но Артур побеждает всех своих противников.
В городе Карлионе Артур встречает жену короля Лота Оркнейско­го. Не зная, что она приходится ему сестрой со стороны его матери Игрейны, он разделяет с ней ложе, и она зачинает от него. Мерлин раскрывает юноше тайну его рождения и предрекает, что Артур и все его рыцари погибнут от руки Мордреда, сына Артура, которого он зачал со своей сестрой.
Вместо меча, который сломался в схватке с королем Пелинором, Артур получает от Владычицы Озера чудесный меч Эскалибур, что оз­начает «руби сталь». Мерлин объясняет Артуру, что ножны от этого меча сохранят его от ранений.
Артур приказывает доставить к нему всех младенцев, рожденных знатными дамами от знатных лордов в первый день мая, ибо Мерлин открыл ему, что в этот день родился Мордред. Всех младенцев сажа­ют на корабль и пускают в море, корабль разбивается, и спасается только Мордред.
Рыцарь Балин Свирепый заколдованным мечом убивает Владычицу Озера за то, что она погубила его мать. Артур изгоняет Балина. Этот меч становится причиной гибели Балина и его брата Балана. Мерлин предсказывает, что теперь завладеть заколдованным мечом не сможет никто, кроме Аанселота или его сына, Галахада, и что Ланселот этим мечом убьет Гавейна, который ему дороже всех на свете.
Артур берет себе в жены Гвиневеру, дочь короля Лодегранса, от которого получает в подарок Круглый Стол, за которым могут сидеть сто пятьдесят рыцарей. Король поручает Мерлину выбрать еще пять­десят рыцарей, ибо у него уже есть сто. Но тот нашел только сорок восемь: два места за столом остаются незанятыми. Артур повелевает своим рыцарям, чтобы они сражались только за правое дело и служи­ли всем образцом рыцарской доблести.
Мерлин влюбляется в Ниневу, одну из дев Владычицы Озера, и так ей докучает, что она запирает его в волшебной пещере под тяже­лым камнем, где он и умирает.
264


Сестра Артура, фея Моргана, хочет погубить брата. Она подменя­ет его меч, Эскалибур, и король едва не погибает в поединке с ее воз­любленным. Фея Моргана хочет, чтобы тот убил Артура и стал королем. Однако, несмотря на ее коварные планы, Артур остается жив и совершает славные подвиги.
Ко двору Артура прибывают послы из Рима с требованием дани императору Луцию. Артур решает идти на него войной. Высадившись в Нормандии, Артур убивает великана-людоеда, а затем одерживает победу над римлянами. Луций погибает. Артур вторгается в Аллеманию и в Италию и захватывает один город за другим. Римские сена­торы и кардиналы, устрашенные его победами, просят Артура короноваться, и сам папа коронует его императором. Четыре короле­вы, одна из которых — фея Моргана, находят под деревом спящего Ланселота. Фея Моргана насылает на него чары и увозит его в свой замок, чтобы он сам выбрал, какая из четырех дам станет его возлюб­ленной. Но он отвергает их, храня верность королеве Гвиневере, ко­торую втайне от всех любит. Дочь короля Багдемагуса вызволяет Аанселота из плена, и он совершает много славных подвигов.
Ко двору Артура прибывает юноша и, не открывая своего имени, просит у него пристанища на год. Он получает прозвище Бомейн, что означает «Прекрасные руки», и живет на кухне вместе со слугами. Через год ему привозят богатое снаряжение, и Бомейн просит короля отпустить его на защиту дамы, которую притесняет Красный Рыцарь. Ланселот посвящает Бомейна в рыцари, и тот открывает ему свое имя: он — Гарет Оркнейский, сын короля Лота и брат Гавейна, ко­торый, как и Ланселот, — один из рыцарей Круглого Стола. Бомейн совершает много славных подвигов, побеждает Красного Рыцаря и женится на леди Лионессе, — той даме, которая просила у него за­щиты.
Тристрама, сына короля Мелиодаса, который был владыкой стра­ны Лион, хочет отравить его мачеха, чтобы всеми землями после смерти Мелиодаса владели ее дети. Но ей это не удается, и король, узнав обо всем, приговаривает ее к сожжению. Тристрам упрашивает отца помиловать мачеху, тот уступает его просьбам, но отсылает сына на семь лет во Францию.
После возвращения из Франции Тристрам живет при дворе своего дяди, короля Марка Корнуэльского, и помогает ему в борьбе с его
265


врагами. Король Марк посвящает его в рыцари, и Тристрам бьется с рыцарем Мархольтом, братом королевы Ирландии, чтобы избавить Корнуэлл от дани. Он убивает Мархольта и отправляется в Ирлан­дию, ибо ему предсказали, что лишь там он сможет исцелиться от опасной раны, полученной в поединке.
Изольда Прекрасная, дочь ирландского короля Ангвисанса, исце­ляет его. Но вскоре Тристрам вынужден покинуть Ирландию, так как королева узнает, что это он убил ее брата Мархольта. Прощаясь с Тристрамом, Изольда обещает ему семь лет не выходить замуж, а рыцарь клянется, что отныне только она будет дамой его сердца.
Через некоторое время король Марк посылает Тристрама в Ир­ландию, чтобы тот посватал за него Изольду. Тристрам и Изольда от­плывают в Корнуэлл и случайно выпивают любовный напиток, который королева Ирландии хотела передать для короля Марка. Даже после свадьбы короля Марка с Изольдой между ней и Тристра­мом не прекращаются любовные свидания. Король Марк узнает об этом и хочет убить Тристрама, но тому удается спастись. По совету Изольды Тристрам отправляется в Бретань, чтобы дочь короля, Изо­льда Белорукая, исцелила его от опасной раны. Тристрам забывает свою прежнюю возлюбленную и венчается с Изольдой Белорукой, но после свадьбы вспоминает о ней и так сокрушается, что не прикаса­ется к своей жене, и та остается девственницей.
Изольда Прекрасная, узнав о женитьбе Тристрама, пишет ему го­рестные письма и призывает к себе. По пути к ней он совершает славные подвиги и спасает Артура, которого хочет погубить чародей­ка Аннаура, но не называет королю своего имени. Наконец Тристрам встречает Изольду при дворе короля Марка. Обнаружив письмо влюбленного в нее Кахидина, он теряет рассудок от ревности, скита­ется по лесам и делит пищу с пастухами. Король Марк дает приют несчастному, но лишь потому, что не узнает его. Когда Изольда Пре­красная узнает любимого, к нему возвращается разум. Но король Марк изгоняет Тристрама из страны на десять лет, и он странствует, совершая славные подвиги.
Тристрам и Ланселот бьются на поединке, не узнав друг друга. Но когда каждый из них называет свое имя, они с радостью уступают друг Другу победу и возвращаются ко двору Артура. Король Марк преследует Тристрама, чтобы отомстить ему, но Артур заставляет их
266


помириться, и они отбывают в Корнуэлл. Тристрам бьется с врагами короля Марка и побеждает, несмотря на то что король затаил на него злобу и по-прежнему хочет убить его. Зная о коварстве и мсти­тельности короля Марка, Тристрам все же не скрывает своей привя­занности к Изольде и делает все возможное, чтобы быть рядом с ней. Вскоре король Марк заманивает Тристрама в ловушку и держит его в заточении, пока его не освобождает Персивадь. Спасаясь от преда­тельских планов короля Марка, Тристрам и Изольда отплывают в Англию. Ланселот привозит их в свой замок «Веселая стража», где они живут, счастливые тем, что наконец могут ни от кого не скры­вать своей любви.
Ланселот отправляется на поиски приключений и встречает коро­ля Пелеса, властителя Нездешней Страны. Рыцарь узнает от него, что он, Пелес, ведет свой род от Иосифа Аримафейского, который был тайным учеником Господа нашего, Иисуса Христа, Король показывает Ланселоту Святой Грааль — драгоценную золотую чашу, и объясняет ему, что, когда это сокровище будет утрачено, Круглый Стол надолго распадется.
Из пророчества Пелесу известно, что его дочь Элейна должна ро­дить от Ланселота сына, Галахада, который спасет Нездешнюю Стра­ну и достигнет Святого Грааля. Пелес просит помощи у Брузены, великой ворожеи, ибо он знает, что Ланселот любит только Гвиневеру, супругу короля Артура, и ни за что не изменит ей. Брузена под­сыпает в вино Ланселоту колдовское зелье, и рыцарь проводит ночь с Элейной, принимая ее за Гвиневеру. Когда чары рассеиваются, Элей­на объясняет Ланселоту, что пошла на обман лишь потому, что долж­на была подчиниться пророчеству, которое открыл ей отец. Ланселот прощает ее.
У Элейны рождается младенец, которого нарекают Галахад. Когда король Артур устраивает празднество, на которое приглашает всех лордов и дам Англии, Элейна в сопровождении Брузены отправляется в замок Кмелот. Но Ланселот не обращает на нее внимания, и тогда Брузена обещает Элейне навести на него чары и устроить так, что он проведет с ней ночь. Королева Гвиневера ревнует Ланселота к пре­красной Элейне и требует, чтобы он пришел ночью к ней в спальню. Но Ланселот, бессильный против колдовства Брузены, оказывается на ложе Элейны. Королева, не зная, что ее возлюбленный околдован,
267


приказывает Элейне покинуть двор, а Ланселота обвиняет в коварст­ве и измене. Ланселот от горя теряет рассудок и скитается в диких лесах два года, питаясь чем придется.
Рыцарь Блиант узнает в безумце, который набросился на него в лесу и чуть не убил, прославленного Ланселота. Он привозит его в свой замок и заботится о нем, но держит его в цепях, так как рассу­док к Ланселоту не вернулся. Но после того, как однажды Ланселот, порвав их, спас Блианта от рук его врагов, тот снимает с него оковы.
Ланселот покидает замок Блианта и снова скитается по свету, он по-прежнему безумен и не помнит, кто он. Случай приводит его в замок Корбеник, где живет Элейна, которая узнает его. Король Пелес относит бесчувственного Ланселота в башню, где хранится священная чаша Святой Грааль, и рыцарь исцеляется. Он просит у короля Пеле­са позволения поселиться в его краях, и тот дарит ему остров, кото­рый Ланселот называет Островом Радости. Он живет там с Элейной в окружении прекрасных юных дам и рыцарей и требует, чтобы отны­не его называли Кавалер Мальфет, что означает «Рыцарь, совершив­ший поступок».
Ланселот устраивает на острове турнир, на который приезжают рыцари Круглого Стола. Узнав Ланселота, они умоляют его вернуться ко двору короля Артура. Артур и все рыцари рады возвращению Ланселота, и хотя все догадываются, из-за чего он впал в безумие, никто не говорит об этом прямо.
Ланселот по просьбе дамы, прибывшей ко двору Артура от коро­ля Пелеса, едет к нему и посвящает в рыцари Галахада, но он не знает, что это его сын. Когда Галахад приезжает в замок Артура Камелот, на свободном сиденье за Круглым Столом появляется надпись: «Это место сэра Галахада, Высокородного принца». А это сиденье на­зывалось Погибельным, ибо тот, кто садился на него, навлекал на себя несчастье.
Рыцарям Круглого Стола явлено чудо: по реке плывет камень с вонзенным в него мечом. А надпись на камне гласит, что вытащить меч сможет только лучший из рыцарей мира. На глазах всех рыцарей исполняется предсказание Мерлина: Галахад вытаскивает из камня меч, принадлежавший некогда Балину Свирепому. Королева Гвиневера, которой известно, кто отец Галахада, рассказывает своим при­дворным дамам, что юноша происходит от лучших рыцарских родов
268


мира: Ланселот, его отец, происходит в восьмом колене от Господа нашего Иисуса Христа, а Галахад — в девятом колене.
В день праздника Пятидесятницы, когда все собираются на вечер­нюю молитву, в зале чудесным образом появляется священная чаша Грааль, а на столе — изысканные яства и напитки. Гавейн дает кля­тву отправиться на подвиги во имя Святого Грааля. Все рыцари по­вторяют его клятву. Артур сокрушается, ибо предчувствует, что они уже никогда не соберутся вместе за Круглым Столом.
В Белом аббатстве Галахад добывает себе чудесный щит, который был сделан на тридцать втором году после Страстей Христовых. Ему рассказывают, что сам Иосиф Аримафейский своей кровью начертал на белом щите красный крест. Галахад, вооруженный чудесным мечом и щитом, совершает славные подвиги.
С Ланселотом наяву и п видениях происходят чудесные вещи. Оказавшись около старой часовни, в которую не может войти, он слышит голос, приказывающий ему удалиться от этих святых мест. Рыцарь сознает свою греховность и раскаивается, понимая, что его подвиги не угодны Богу. Он исповедуется отшельнику, и тот истолко­вывает ему слова, которые слышал рыцарь. Ланселот обещает отшель­нику воздерживаться от общения с Гвиневерой, и тот назначает ему покаяние.
Персиваль, отправившийся, как и прочие рыцари, на поиски Свя­того Грааля, встречает свою тетку. Она рассказывает ему, что Круг­лый Стол соорудил Мерлин как знак округлости мира, и человек, избранный в братство рыцарей Круглого Стола, должен считать это величайшей честью. Она также передает Персивалю пророчество Мерлина о Галахаде, который превзойдет своего отца, Ланселота. Персиваль отправляется искать Галахада и в пути переживает много чудесных приключений. Борясь с искушениями плоти, он рассекает себе мечом бедро и дает клятву больше не грешить.
Ланселот странствует в поисках Святого Грааля и проходит через многие испытания. Он узнает от отшельника, что Галахад — его сын. Затворница истолковывает рыцарю его видения; он слаб верой, поро­чен душой, и гордыня не дает ему отличать мирское от божеского, поэтому теперь, когда он взыскует Грааль, Богу не угодны его бран­ные подвиги.
Гавейну наскучило странствовать в поисках Грааля. Отшельник,
269


которому он и рыцарь Боре исповедуются в своих грехах, толкует Гавейну его сон: большинство рыцарей Круглого Стола отягощены гре­хами, и их гордыня не дает им приблизиться к святыне, ибо многие отправились на поиски Грааля, даже не покаявшись в грехах.
Персиваль и Борс встречают Галахада, и вместе совершают слав­ные подвиги во имя Святого Грааля. Галахад встречает своего отца, Ланселота. Они слышат голос, который предсказывает им, что они видятся в последний раз.
Ланселот попадает в чудесный замок. В одном из покоев он видит священную чашу в окружении ангелов, но некий голос воспрещает ему войти. Он пытается войти, но его как будто опаляет пламенное дыхание, и он двадцать пять дней лежит, словно мертвый. Ланселот встречает короля Пелеса, узнает от него, что Элейна умерла, и воз­вращается в Камелот, где находит Артура и Гвиневеру. Многие рыца­ри вернулись ко двору, но более половины погибли.
Галахад, Персиваль и Боре прибывают к королю Пелесу в замок Корбеник. В замке рыцарям явлены чудеса, и они становятся облада­телями священной чаши Грааль и серебряного престола. В городе Саррасе Галахад становится его королем. Ему предстает Иосиф Аримафейский, из рук которого рыцарь принимает святое причастие, и вскоре умирает. В минуту его смерти с неба протягивается рука и уносит священную чашу. С тех пор никто из людей не удостаивается увидеть Святой Грааль. Персиваль уходит к отшельникам, принимает духовный чин и через два года умирает.
При дворе Артура царит радость по поводу завершения подвига во имя Святого Грааля. Аанселот, помня свое обещание отшельнику, старается избегать общества королевы. Та возмущена и повелевает ему покинуть двор. Гавейн обвиняет королеву в том, что она хотела его отравить. Ланселот вступает за нее в поединок и оправдывает ко­ролеву. На турнире Ланселот получает опасную рану и отправляется к отшельнику, чтобы тот исцелил его.
Рыцарь Мелегант захватывает в плен королеву Гвиневеру, и Лансе­лот освобождает ее. Он проводит с ней ночь, а Мелегант обвиняет ее в измене. Ланселот бьется с Мелегантом и убивает его.
Агравейн, брат Гавейна, и Мордред, сын Артура, рассказывают Артуру о любовных свиданиях Ланселота и королевы, и он приказы­вает выследить их и захватить. Агравейн и двенадцать рыцарей пыта-
270


ются пленить Ланселота, но он убивает их, Артур просит Гавейна от­вести королеву на костер, но тот отказывается и скорбит, что она должна принять позорную смерть. Ланселот, убив многих рыцарей, спасает ее от казни, увозит в свой замок «Веселая стража». Некото­рые рыцари Артура примыкают к нему. Гавейн узнает, что Ланселот убил двоих его братьев, и дает слово отомстить убийце. Артур осаж­дает замок Ланселота, но папа римский повелевает им примириться. Ланселот возвращает королеву Артуру и уезжает во Францию. Следуя совету Гавейна, который хочет отомстить Ланселоту, Артур снова со­бирает войско и отправляется во Францию.
В отсутствие Артура его сын, Мордред, правит всей Англией. Он составляет письма, в которых говорится о смерти отца, коронуется и собирается жениться на королеве Гвиневере, но ей удается убежать. Войско Артура прибывает в Дувр, где Мордред пытается помешать рыцарям высадиться на берег. В схватке погибает Гавейн, Его дух яв­ляется королю и предостерегает от сражения, но из-за нелепой слу­чайности оно происходит. Мордред погибает, а Артур получает опасные раны. Предчувствуя близкую смерть, он велит бросить в воду свой меч Эскалибур, а сам садится в барку, где сидят прекрасные дамы и три королевы, и уплывает с ними. Наутро в часовне находят свежий могильный камень, и отшельник рассказывает, что несколько дам принесли ему мертвое тело и просили похоронить. Гвиневера, узнав о смерти Артура, постригается в монахини. Ланселот прибыва­ет в Англию, но когда находит Гвиневеру в монастыре, тоже прини­мает постриг. Вскоре оба они умирают. Епископ видит во сне Ланселота в окружении ангелов, которые поднимают его к небесам. Королем Англии становится Константин, сын Кадора, и с честью пра­вит королевством.
В. В. Рынкевич


Кристофер Марло (Christopher Marlowe) 1564-1593
Трагическая история доктора Фауста (The tragical history of doctor Faustus) - Трагедия (1588-1589, опубл. 1604)
На сцену выходит хор и рассказывает историю Фауста: он родился в германском городе Рода, учился в Виттенберге, получил докторскую степень. «Потом, исполнен дерзким самомненьем, / Он ринулся в за­претные высоты / На крыльях восковых; но тает воск — /И небо обрекло его на гибель».
Фауст в своем кабинете размышляет о том, что, как ни преуспел в земных науках, он всего лишь человек и власть его не беспредельна. Фауст разочаровался в философии. Медицина также не всесильна, она не может дать людям бессмертье, не может воскресить умерших. Юриспруденция полна противоречий, законы вздорны. Даже богосло­вие не дает ответа на мучающие Фауста вопросы. Лишь магические книги привлекают его. «Могущественный маг подобен Богу. / Итак, свой разум, Фауст, изощряй, / Стремясь божественной достигнуть власти». Добрый ангел уговаривает Фауста не читать проклятых книг, полных соблазнов, которые навлекут на Фауста гнев Господень. Злой
272


ангел, наоборот, подстрекает Фауста заняться магией и постичь все секреты природы: «Будь на земле, как в небесах Юпитер — / Влады­кой, повелителем стихий!» Фауст мечтает заставить духов служить себе и стать всемогущим. Его друзья Корнелий и Вальдес обещают посвятить его в тайны магической науки и научить заклинать духов. На его зов является Мефистофель. Фауст хочет, чтобы Мефистофель служил ему и исполнял все его желания, но Мефистофель подчиняет­ся одному Люциферу и может служить Фаусту только по приказу Люцифера. Фауст отрекается от Бога и признает верховным властели­ном Люцифера — владыку тьмы и повелителя духов. Мефистофель рассказывает Фаусту историю Люцифера: когда-то он был ангелом, но проявил гордыню и восстал на Господа, за это Бог его низринул с неба, и теперь он в аду. Те, кто вместе с ним восстали на Господа, также осуждены на адские муки. Фауст не понимает, как же сейчас Мефистофель вышел из сферы ада, но Мефистофель объясняет: «О нет, здесь ад, и я всегда в аду. / Иль думаешь, я, зревший лик Госпо­день, / Вкушавший радость вечную в раю, / Тысячекратным адом не терзаюсь, / Блаженство безвозвратно потеряв?» Но Фауст тверд в своем решении отринуть Бога. Он готов продать душу Люциферу за то, чтобы двадцать четыре года «жить, вкушая все блаженства» и иметь Мефистофеля своим слугой. Мефистофель отправляется к Лю­циферу за ответом, а Фауст тем временем мечтает о власти: он жаж­дет стать царем и подчинить себе весь мир.
Слуга Фауста Вагнер встречает шута и хочет, чтобы шут служил ему семь лет. Шут отказывается, но Вагнер вызывает двух дьяволов Балиола и Белчера и грозится, что, если шут откажется ему служить, дьяволы немедленно утащат его в ад. Он обещает научить шута пре­вращаться в собаку, в кота, в мышь или крысу — во все что угодно. Но шут если уж в кого и хочет превращаться, то в маленькую резвую блошку, чтобы прыгать, где ему хочется, и щекотать смазливых бабе­нок под юбками.
Фауст колеблется. Добрый ангел уговаривает его бросить занятия магией, раскаяться и возвратиться к Богу. Злой ангел внушает ему мысли о богатстве и славе. Возвращается Мефистофель и говорит, что Люцифер приказал ему служить Фаусту до гроба, если Фауст кровью напишет завещание и дарственную на свою душу и тело. Фауст согла­сен, он вонзает нож себе в руку, но кровь стынет у него в жилах, и
273


он не может писать. Мефистофель приносит жаровню, кровь Фауста согревается, и он пишет завещание, но тут на руке его появляется надпись «Homo, fuge» («Человек, спасайся»); Фауст не обращает на нее внимания. Чтобы развлечь Фауста, Мефистофель приводит дьяво­лов, которые дают Фаусту короны, богатые одежды и танцуют перед ним, затем удаляются. Фауст расспрашивает Мефистофеля про ад. Мефистофель объясняет: «Единым местом ад не ограничен, / Преде­лов нет ему; где мы, там ад; / И там, где ад, должны мы вечно быть». Фаусту не верится: Мефистофель разговаривает с ним, ходит по земле — и все это ад? Такой ад Фаусту не страшен. Он просит Мефистофеля дать ему в жены самую прекрасную девушку Германии. Мефистофель приводит к нему дьявола в женском обличье. Брак — это не для Фауста, Мефистофель предлагает каждое утро приводить к нему самых красивых куртизанок. Он вручает Фаусту книгу, где все написано: и как добывать богатство, и как вызывать духов, в ней опи­сано расположение и движение планет и перечислены все растения и травы.
Фауст проклинает Мефистофеля за то, что он лишал его небесных радостей. Добрый ангел советует Фаусту раскаяться и уповать на ми­лосердие Господне. Злой ангел говорит, что Бог не скалится над таким великим грешником, впрочем, он уверен, что Фауст и не рас­кается. У Фауста и правда не хватает духу раскаяться, и он заводит с Мефистофелем спор об астрологии, но когда он спрашивает, кто со­здал мир, Мефистофель не отвечает и напоминает Фаусту, что он про­клят. «Христос, мой искупитель! / Спаси мою страдающую душу!» — восклицает Фауст. Люцифер упрекает Фауста за то, что он нарушает слово и думает о Христе. Фауст клянется, что это больше не повто­рится. Люцифер показывает Фаусту семь смертных грехов в их под­линном обличье. Перед ним проходят Гордость, Алчность, Ярость, Зависть, Чревоугодие, Леность, Распутство. Фауст мечтает увидеть ад и вновь вернуться. Люцифер обещает показать ему ад, а пока дает книгу, чтобы Фауст прочел ее и научился принимать любой образ.
Хор рассказывает, что Фауст, желая познать тайны астрономии и географии, для начала отправляется в Рим, чтобы увидеть папу и при­нять участие в торжествах в честь святого Петра.
Фауст и Мефистофель в Риме. Мефистофель делает Фауста невиди­мым, и Фауст развлекается тем, что в трапезной, когда папа угощает
274


кардинала Лотарингского, выхватывает у него из рук блюда с яствами и съедает их. Святые отцы в недоумении, папа начинает креститься, и, когда он крестится в третий раз, Фауст дает ему пощечину. Мона­хи предают его проклятию.
Робин, конюх постоялого двора, где остановились Фауст с Мефис­тофелем, крадет у Фауста книгу. Он и его друг Ралф хотят научиться по ней творить чудеса и для начала крадут кубок у трактирщика, но тут вмешивается Мефистофель, чей дух они ненароком вызвали, они возвращают кубок и обещают больше никогда не красть магические книги. В наказание за дерзость Мефистофель обещает превратить одного из них в обезьяну, а другого — в собаку.
Хор рассказывает, что, посетив дворы монархов, Фауст после дол­гих странствий по небу и земле вернулся домой. Слава о его учености доходит до императора Карла Пятого, и тот приглашает его к себе во дворец и окружает почетом.
Император просит Фауста показать свое искусство и вызвать духов великих людей. Он мечтает увидеть Александра Великого и просит Фауста сделать так, чтобы Александр и его супруга восстали из могилы. Фауст объясняет, что тела давно усопших особ превратились в прах и он не может показать их императору, но он вызовет духов, которые примут образы Александра Великого и его супруги, и импе­ратор сможет их увидеть во цвете лет. Когда духи появляются, импе­ратор, чтобы удостовериться в их подлинности, проверяет, есть ли у супруги Александра родинка на шее, и, обнаружив ее, проникается к Фаусту еще большим уважением. Один из рыцарей сомневается в ис­кусстве Фауста, в наказание у него на голове вырастают рога, которые исчезают только тогда, когда рыцарь обещает впредь быть почтитель­нее с учеными. Время, отпущенное Фаусту, подходит к концу. Он возвращается в Виттенберг.
Лошадиный барышник за сорок монет покупает у Фауста коня, но Фауст предупреждает его, чтобы он ни в коем случае не въезжал на нем в воду. Лошадиный барышник думает, что Фауст хочет утаить от него какое-нибудь редкостное качество коня, и первым делом въезжает на нем в глубокий пруд. Едва доплыв до середины пруда, барышник обнаруживает, что конь исчез, а под ним вместо коня — охапка сена. Чудом не утонув, он приходит к Фаусту, чтобы потребо­вать свои деньги обратно. Мефистофель говорит барышнику, что
275


Фауст крепко спит. Барышник тащит Фауста за ногу и отрывает ее. Фауст просыпается, кричит и посылает Мефистофеля за констеблем. Барышник просит отпустить его и обещает заплатить за это еще сорок монет. Фауст доволен: нога на месте, а лишние сорок монет ему не повредят. Фауста приглашает герцог Ангальтский. Герцогиня просит достать ей среди зимы виноград, и Фауст тут же протягивает ей спелую гроздь. Все дивятся его искусству. Герцог щедро награжда­ет Фауста. Фауст бражничает со студентами. Под конец пирушки они просят его показать им Елену Троянскую. Фауст исполняет их про­сьбу. Когда студенты уходят, приходит Старик, который пытается вернуть Фауста на путь спасения, но безуспешно. Фауст хочет, чтобы прекрасная Елена стала его возлюбленной. По приказу Мефистофеля Елена предстает перед Фаустом, он целует ее.
Фауст прощается со студентами: он на пороге смерти и осужден вечно гореть в аду. Студенты советуют ему вспомнить о Боге и про­сить его о снисхождении, но Фауст понимает, что ему нет прощения, и рассказывает студентам, как продал душу дьяволу. Близок час рас­платы. Фауст просит студентов молиться за него. Студенты уходят. Фаусту осталось жить только один час. Он мечтает, чтобы полночь никогда не наступала, чтобы время остановилось, чтобы настал веч­ный день или хотя бы подольше не наступала полночь и он успел бы раскаяться и спастись. Но бьют часы, грохочет гром, сверкает мол­ния, и дьяволы уводят Фауста.
Хор призывает зрителей извлечь урок из трагической судьбы Фаус­та и не стремиться к познанию заповедных сфер науки, которые со­блазняют человека и учат его творить зло.
О. Э. Гринберг
Мальтийский еврей (The Jew of Malta) - Трагедия (1588, опубл. 1633)
В прологе Макиавелли говорит, что все считают его мертвым, но душа его перелетела через Альпы и он прибыл в Британию к друзьям. Он считает религию игрушкой и утверждает, что нет греха, а есть только глупость, что власть утверждается только силой, а закон, как у
276


Дракона, крепок только кровью. Макиавелли приехал, чтобы играть трагедию еврея, который разбогател, живя по его принципам, и про­сит зрителей оценить его по заслугам и не судить слишком строго.
Варавва, мальтийский еврей, сидит в своей конторе перед грудой золота и ждет прибытия кораблей с товарами. Он размышляет вслух о том, что все ненавидят его за удачу, но чтут за богатство: «Так пусть уж лучше / Все ненавидят богача-еврея, / Чем жалкого еврея-бедняка!» Он видит в христианах только злобу, ложь да гордыню, ко­торые не вяжутся с их учением, а те христиане, в ком есть совесть, живут в нищете. Он радуется, что евреи захватили больше богатств, чем христиане. Узнав, что к берегам Мальты подошел турецкий флот, Варавва не тревожится: ни мир, ни война его не трогают, ему важны лишь собственная жизнь, жизнь дочери да нажитое добро. Мальта давно уже платит дань туркам, и Варавва предполагает, что турки так увеличили ее, что мальтийцам нечем заплатить, поэтому турки соби­раются захватить город. Но Варавва принял меры предосторожности и спрятал свои сокровища, так что ему не страшен приход турок.
Сын турецкого султана Калимат и паши требуют уплаты дани за десять лет. Губернатор Мальты Фарнезе не знает, где взять столько денег, и совещается с приближенными. Они просят отсрочки, чтобы собрать деньги со всех жителей Мальты. Калимат дает им месяц от­срочки. Фарнезе решает собрать дань с евреев: каждому надлежит от­дать половину своего имущества; тот, кто откажется, будет немедленно окрещен, а тот, кто откажется и отдать половину имуще­ства и креститься, потеряет все свое добро.
Три еврея говорят, что охотно отдадут половину своего имущест­ва, Варавва возмущен их покорностью. Он готов отдать половину своих богатств, но только если указ распространяется на всех жите­лей Мальты, а не на одних евреев. В наказание за строптивость Вараввы Фарнезе отдает распоряжение забрать все его добро. Варавва обзывает христиан грабителями и говорит, что его вынуждают красть, чтобы вернуть награбленное. Рыцари предлагают губернатору отдать дом Вараввы под женский монастырь, и Фарнезе соглашается. Вара­вва упрекает их в жестокости и говорит, что они хотят отнять у него жизнь. Фарнезе возражает: «О нет, Варавва, пачкать руки кровью / Мы не хотим. Нам запрещает вера». Варавва проклинает подлых христиан, поступивших с ним так бесчеловечно. Другие евреи напо-
277


минают ему об Иове, но те богатства, которые утратил Иов, не идут ни в какое сравнение с тем, чего лишился Варавва. Оставшись один, Варавва смеется над доверчивыми глупцами: он человек предусмотри­тельный и надежно спрятал свои сокровища. Варавва успокаивает свою дочь Авигею, оскорбленную несправедливостью христианских властей. Он хранит свои богатства в тайнике, а поскольку дом ото­брали под монастьгрь и ни его, ни Авигею больше туда не пускают, он велит дочери попроситься в монастырь, а ночью отодвинуть поло­вицы и достать золото и драгоценные камни. Авигея делает вид, что поссорилась с отцом и хочет постричься в монахини. Монахи Джакомо и Бернардин просят аббатису принять Авигею в монастырь, и аб­батиса уводит ее в дом. Варавва притворяется, что проклинает дочь, обратившуюся в христианство. Дворянин Матиас, влюбленный в Ави­гею, горюет, узнав, что Авигея ушла в монастырь. Сын Фарнезе Лодовико, наслышанный о красоте Авигеи, мечтает ее увидеть. Наступает ночь. Варавва не спит, ожидая вестей от Авигеи, Наконец она появ­ляется. Ей удалось найти тайник, и она сбрасывает вниз мешки с со­кровищами. Варавва уносит их.
На Мальту прибывает вице-адмирал Испании Мартин дель Боско. Он привез пленных турок, греков и мавров и собирается продать их на Мальте. Фарнезе не дает на это согласия: мальтийцы в союзе с турками. Но Испания имеет права на Мальту и может помочь маль­тийцам избавиться от турецкого владычества. Фарнезе готов восстать против турок, если испанцы его поддержат, и решает не платить тур­кам дань. Он разрешает Мартину дель Боско продажу рабов.
Аодовико встречает Варавву и заговаривает с ним об алмазе, имея в виду Авигею. Варавва вслух обещает отдать ему алмаз, но сам хочет отомстить губернатору и погубить Лодовико. Матиас спрашивает Ва­равву, о чем тот говорил с Лодовико. Варавва успокаивает Матиаса: об алмазе, не об Авигее. Варавва покупает себе раба — Итамора — и расспрашивает его о прошлой жизни. Итамор рассказывает, сколько дурных дел он совершил. Варавва радуется, найдя в нем единомыш­ленника: «... мы оба негодяи, / Обрезаны и христиан клянем». Вара­вва приводит к себе Лодовико, прося Авигею быть с ним полюбезнее. Авигея любит Матиаса, но Варавва объясняет ей, что не собирается ее неволить и выдавать насильно замуж за Лодовико, просто для его планов необходимо, чтобы она была с ним ласкова. Матиасу он сооб-
278


щает, что Фарнезе задумал женить Лодовико на Авигее. Юноши, прежде бывшие друзьями, ссорятся. Авигея хочет помирить их, но Варавва посылает два ложных вызова на поединок: один — Лодовико от имени Матиаса, другой — Матиасу от имени Лодовико. Во время поединка юноши убивают друг друга. Мать Матиаса и отец Лодовико губернатор Фарнезе клянутся отомстить тому, кто их поссорил. Итамор рассказывает Авигее про козни ее отца. Авигея, узнав, как жес­ток был отец к ее возлюбленному, обращается в христианство — на сей раз искренне — и снова уходит в монастырь. Узнав об этом, Ва­равва боится, что дочь выдаст его, и решает отравить ее. Он подсыпа­ет в горшок с рисовой похлебкой яд и посылает его монахиням в подарок. Никому нельзя верить, даже собственной дочери, только Итамор верен ему, поэтому Варавва обещает сделать его своим на­следником. Итамор относит горшок в монастырь и ставит его у по­тайной двери.
Месяц отсрочки прошел, и на Мальту за данью прибывает турец­кий посол. Фарнезе отказывается платить, и посол грозит, что турец­кие пушки превратят Мальту в пустыню. Фарнезе призывает мальтийцев зарядить пушки и готовиться к битве. Монахи Джакомо и Бернардин рассказывают о том, что монахинь постигла неведомая хворь и они при смерти. Перед смертью Авигея на исповеди расска­зывает Бернардину о кознях Вараввы, но просит его сохранить тайну. Как только она испускает дух, монах спешит обвинить Варавву в зло­действе. Варавва притворяется, что раскаялся, говорит, что хочет креститься, и обещает отдать все свои богатства монастырю. Бернар­дин и Джакомо спорят, чей монашеский орден лучше, и каждый хочет перетянуть Варавву на свою сторону. В результате монахи ссо­рятся, оскорбляют друг друга и дерутся, В конце концов Бернардин уходит с Итамором, а Варавва остается с Джакомо. Ночью Варавва с Итамором душат Бернардина, потом прислоняют его труп к стене. Когда приходит Джакомо, он, думая, что Бернардин стоит у стены, чтобы не впустить его в дом, ударяет его палкой. Труп падает, и Джакомо видит, что Бернардин мертв. Итамор и Варавва обвиняют Джакомо в убийстве Бернардина. Они говорят, что не стоит им крес­титься, раз христианские монахи убивают друг друга.
Куртизанка Белламира хочет завладеть богатствами Вараввы. Для этого она решает соблазнить Итамора и пишет ему любовное пись-
279


мо. Итамор влюбляется в Белламиру и готов ради нее на все. Он пишет Варавве письмо, требуя у него триста крон и угрожая, что иначе он сознается во всех преступлениях. Слуга Белламиры отправ­ляется за деньгами, но приносит только десять крон. Итамор в ярос­ти пишет Варавве новое послание, где требует уже пятьсот крон. Варавва возмущен непочтительностью Итамора и решает отомстить за предательство. Варавва дает деньги, а сам переодевается, чтобы его не узнали, и идет следом за слугой Белламиры. Итамор пьянствует с Белламирой и ее слугой. Он рассказывает им, как они с Вараввой подстроили поединок Матиаса с Лодовико. К ним подходит переоде­тый французом-лютнистом Варавва в широкополой шляпе. Белламире нравится, как пахнут цветы на шляпе Вараввы, и он снимает букет со шляпы и преподносит ей. Но цветы отравлены — теперь и Беллами­ру, и ее слугу, и Итамора ждет смерть.
фарнезе и рыцари готовятся оборонять город от турок. К ним приходит Белламира и рассказывает, что в смерти Матиаса и Лодови­ко виноват Варавва и он же отравил свою дочь и монахинь. Стража приводит Варавву и Итамора. Итамор дает показания против Вара­ввы. Их уводят в тюрьму. Потом начальник стражи возвращается и объявляет о смерти куртизанки и ее слуги, а также Вараввы и Ита­мора. Стража несет Варавву как мертвого и бросает за городской сте­ной. Когда все уходят, он просыпается: он не умер, он просто выпил волшебный напиток — настой из мака с мандрагорой — и уснул. Кадимат с войском у стен Мальты. Варавва показывает туркам вход в город и готов служить турецкому султану. Калимат обещает назна­чить его губернатором Мальты. Калимат берет Фарнезе и рыцарей в плен и отдает их в распоряжение нового губернатора — Вараввы, ко­торый отправляет их всех в тюрьму. Он вызывает к себе фарнезе и спрашивает, какая награда его ждет, если он, захватив турок врас­плох, вернет Мальте свободу и будет милостив к христианам. Фарнезе обещает Варавве щедрое вознаграждение и пост губернатора. Варавва освобождает Фарнезе, и тот идет собирать деньги, чтобы вечером принести их Варавве. Варавва собирается пригласить Калимата на пир и там убить его. Фарнезе договаривается с рыцарями и Марти­ном дель Боско, что, услышав выстрел, они бросятся к нему на по­мощь — только так все они смогут спастись от рабства. Когда Фарнезе приносит ему собранные сто тысяч, Варавва рассказывает,
280


что в монастыре, куда придут турецкие войска, спрятаны пушки и бочки с порохом, которые взорвутся, обрушив на головы турок град камней. Что же касается Калимата со свитой, то, когда они взойдут на галерею, Фарнезе перерубит канат и пол галереи обрушится, а все, кто будет там в это время, провалятся в подвалы. Когда Калимат приходит на пир, Варавва приглашает его наверх, на галерею, но, прежде чем Калимат туда поднимется, раздается выстрел, и Фарнезе перерубает канат — Варавва падает в котел, стоящий в подполе. Фар­незе показывает Калимату, какая ему была подстроена ловушка. Перед смертью Варавва признается, что хотел умертвить всех; и хрис­тиан, и язычников. Варавву никому не жаль, и он гибнет в кипящем котле. Фарнезе берет Калимата в плен. Из-за Вараввы монастырь взо­рван и все турецкие солдаты перебиты. Фарнезе собирается держать Калимата у себя до тех пор, пока его отец не возместит всех разру­шений, причиненных Мальте. Отныне Мальта свободна и никому не покорится.
О. Э. Гринберг


Уильям Шекспир (Williame Shakespeare) 1564-1616
Ричард III (Richard III) - Историческая хроника (1592)
Когда родился Ричард, бушевал ураган, крушивший деревья. Предве­щая безвременье, кричала сова и плакал филин, выли псы, зловеще каркал ворон и стрекотали сороки. В тяжелейших родах появился на свет бесформенный комок, от которого в ужасе отшатнулась собст­венная мать. Младенец был горбат, кривобок, с ногами разной длины. Зато с зубами — чтобы грызть и терзать людей, как злобно скажут ему впоследствии. Он рос с клеймом урода, терпя унижения и на­смешки. В лицо ему бросали слова «богомерзкий» и «безобразный», а от его вида начинали лаять собаки. Сын Плантагенета, при старших братьях он фактически был лишен надежд на престол и обречен до­вольствоваться ролью знатного шута. Однако он оказался наделен мо­гучей волей, честолюбием, талантом политика и змеиным коварством. Ему довелось жить в эпоху кровавых войн, междоусобных распрей, когда шла беспощадная борьба за трон между Йорками и Ланкастерами, и в этой стихии вероломства, предательства и изощренной жестокости он быстро овладел всеми тонкостями придворных ин-
282


триг. С активным участием Ричарда его старший брат Эдуард стал королем Эдуардом IV, одержав победу над Ланкастерами, Для дости­жения этой цели Ричард, герцог Глостер, убил вместе с братьями спо­движника Ланкастеров вельможу Уорика, прикончил наследника престола принца Эдуарда и затем в Тауэре лично заколол пленного короля Генриха VI, хладнокровно заметив над его трупом: «Сперва тебе, потом другим черед. / Пусть низок я, но ввысь мой путь ведет». Король Эдуард, который восклицал в конце предыдущей хро­ники: «Греми, труба! Прощайте, все невзгоды! / Счастливые нас ожидают годы!» — и не подозревал, какие дьявольские замыслы зреют в душе его родного брата.
Действие начинается через три месяца после коронования Эдуар­да. Ричард презрительно говорит о том, что суровые дни борьбы сме­нились праздностью, развратом и скукой. Он называет свой «мирный» век тщедушным, пышным и болтливым и заявляет, что проклинает ленивые забавы. Всю мощь своей натуры он решает обра­тить на неуклонное продвижение к единоличной власти. «Решился стать я подлецом...» Первые шаги к этому уже сделаны, С помощью наветов Ричард добивается того, что король перестает доверять брату Георгу, герцогу Кларенсу, и отправляет его в тюрьму — как бы для его же безопасности. Встретив Кларенса, которого под стражей ведут в Тауэр, Ричард лицемерно сочувствует ему, а сам в душе ликует. От лорда-камергера Хестингса он узнает другую радостную для него весть: король болен и врачи серьезно опасаются за его жизнь. Сказа­лась тяга Эдуарда к пагубным развлечениям, истощавшим «царствен­ное тело». Итак, устранение обоих братьев становится реальностью.
Ричард тем временем приступает к почти невероятной задаче: он мечтает жениться на Анне Уорик — дочери Уорика и вдове принца Эдуарда, которых он сам же убил. Он встречает Анну, когда та в глу­боком трауре сопровождает гроб короля Генриха VI, и немедля начи­нает прямой разговор с ней. Эта беседа поразительна как пример стремительного завоевания женского сердца единственным оружи­ем — словом. В начале, разговора Анна ненавидит и проклинает Глостера, обзывает его колдуном, подлецом и палачом, плюет ему в лицо в ответ на вкрадчивые речи. Ричард терпит все ее оскорбления, име­нует Анну ангелом и святой и выдвигает в свое оправдание единст­венный довод: он совершил все убийства только из любви к ней. То
283


лестью, то остроумными увертками он парирует все ее упреки. Она говорит, что даже звери испытывают жалость. Ричард соглашается, что ему жалость неведома, — стало быть, он не зверь. Она обвиняет его в убийстве мужа, который был «ласков, чист и милосерден», Ри­чард замечает, что в таком случае ему приличней быть на небесах. В результате он неопровержимо доказывает Анне, что причина гибели мужа — ее собственная красота. Наконец, он обнажает грудь и тре­бует, чтобы Анна убила его, если не желает простить. Анна роняет меч, постепенно смягчается, слушает Ричарда уже без прежнего со­дрогания и напоследок принимает от него кольцо, давая тем самым надежду на их брак...
Когда Анна удаляется, возбужденный Ричард не может прийти в себя от легкости одержанной над ней победы: «Как! Я, убивший мужа и отца, / Я ею овладел в час горшей злобы... / Против меня был бог, и суд, и совесть, / И не было друзей, чтоб мне помочь. / Один лишь дьявол да притворный вид... / И все ж она моя... Ха-ха!» И он в очередной раз убеждается в своей безграничной способности влиять на людей и подчинять их своей воле.
Далее Ричард, не дрогнув, осуществляет свой план убийства зато­ченного в Тауэр Кларенса: тайно нанимает двух головорезов и подсы­лает их в тюрьму. Простакам-вельможам Бекингему, Стенли, Хестингсу и другим он при этом внушает, что арест Кларенса — про­иски королевы Елизаветы и ее родни, с которыми сам враждует. Лишь перед смертью Кларенс узнает от убийцы, что виновник его ги­бели — Глостер.
Больной король Эдуард в предчувствии скорой смерти собирает придворных и просит представителей двух враждующих лагерей — окружения короля и окружения королевы — заключить мир и по­клясться в дальнейшей терпимости друг к другу. Пэры обмениваются обещаниями и рукопожатиями. Не хватает лишь Глостера. Но вот появляется и он сам. Узнав о перемирии, Ричард пылко заверяет, что ненавидит вражду, что в Англии у него врагов не больше, чем у ново­рожденного младенца, что он просит прощения у всех благородных лордов, если кого-то невзначай обидел, и тому подобное. Радостная Елизавета обращается к королю с просьбой в честь торжественного дня немедленно освободить Кларенса. Ричард сухо возражает ей: вер­нуть Кларенса нельзя, ибо «все знают — благородный герцог умер!».
284


Наступает минута общего потрясения. Король допытывается, кто отдал приказ об умерщвлении брата, однако никто не может ему от­ветить. Эдуард горько сокрушается о случившемся и с трудом доби­рается до спальни. Ричард тихо обращает внимание Бекингема, как побледнели родные королевы, намекая, что в случившемся виновны именно они.
Не перенеся удара, король вскоре умирает. Королева Елизавета, мать короля герцогиня Йоркская, дети Кларенса — все они горько оплакивают двух умерших. Ричард присоединяется к ним со скорб­ными словами сочувствия. Теперь по закону трон должен наследовать одиннадцатилетний Эдуард, сын Елизаветы и покойного короля. Вель­можи посылают за ним в Ледло свиту.
В этой ситуации родные королевы — дядя и сводные братья на­следника — представляют для Ричарда угрозу. И он отдает приказ перехватить их по дороге за принцем и заключить под стражу в Памфретском замке. Гонец сообщает эту весть королеве, которая на­чинает метаться в смертном страхе за детей. Герцогиня Йоркская проклинает дни смут, когда победители, одолев врагов, немедленно вступают в бой друг с другом, «на брата брат и кровь на кровь род­ную...».
Придворные встречаются с маленьким принцем Уэльским. Тот ведет себя с трогательным достоинством истинного монарха. Его огорчает, что он пока не видит Елизавету, дядю по материнской линии и своего восьмилетнего брата Йорка. Ричард поясняет мальчи­ку, что родные его матери лживы и таят в сердце яд. Глостеру, свое­му опекуну, принц полностью доверяет и со вздохом принимает его слова. Он спрашивает дядю, где будет жить до коронации. Ричард от­вечает, что «советовал бы» временно пожить в Тауэре, пока принц не изберет себе иное приятное жилище. Мальчик вздрагивает, но затем покорно соглашается с волей дяди. Приходит маленький Йорк — на­смешливый и проницательный, который досаждает Ричарду язвитель­ными шутками. Наконец обоих мальчиков сопровождают в Тауэр.
Ричард, Бекингем и их третий союзник Кетсби уже тайно догово­рились возвести на престол Глостера. Надо заручиться еще поддерж­кой лорда Хестингса. К нему подсылают Кетсби. Разбудив Хестингса среди ночи, тот сообщает, что их общие враги — родственники ко­ролевы — нынче будут казнены. Это приводит лорда в восторг. Одна-
285


ко идея коронования Ричарда в обход маленького Эдуарда вызывает у Хестингса возмущение: «...чтоб за Ричарда я голос подал, / наследни­ка прямого обездолил, / — нет, богом я клянусь, скорей умру!» Не­дальновидный вельможа уверен в собственной безопасности, а между тем Ричард уготовил смерть любому, кто посмеет воспрепятствовать ему на пути к короне.
В Памфрете совершается казнь родственников королевы. А в Тауэре в это время заседает государственный совет, обязанный назначить день коронации. Сам Ричард появляется на совете с опозданием. Он уже знает, что Хестингс отказался участвовать в сговоре, и быстро распоряжается взять его под стражу и отрубить ему голову. Он заяв­ляет даже, что не сядет обедать, пока ему не принесут голову преда­теля. В позднем прозрении Хестингс проклинает «кровавого Ричарда» и покорно идет на плаху.
После его ухода Ричард начинает плакать, сокрушаясь из-за люд­ской неверности, сообщает членам совета, что Хестингс был самым скрытным и лукавым изменником, что он был вынужден решиться на столь крутую меру в интересах Англии. Лживый Бекингем с готов­ностью вторит этим словам.
Теперь предстоит окончательно подготовить общественное мне­ние, чем снова занимается Бекингем. По указанию Глостера он рас­пространяет слухи, что принцы — незаконные дети Эдуарда, что сам его брак с Елизаветой тоже незаконен, подводит различные иные ос­нования для воцарения на английском престоле Ричарда. Толпа горо­жан остается глухой к этим речам, однако мэр Лондона и другие вельможи соглашаются на то, что следует просить Ричарда стать ко­ролем.
Наступает высший момент торжества: делегация знатных горожан приходит к тирану, чтобы молить его о милости принять корону. Этот эпизод отрежиссирован Ричардом с дьявольским искусством. Он обставляет дело так, что просители находят его не где-нибудь, а в мо­настыре, где он в окружении святых отцов углублен в молитвы. Узнав о делегации, он не сразу выходит к ней, а, появившись в обществе двух епископов, разыгрывает роль простодушного и далекого от зем­ной суеты человека, который боится «ига власти» больше всего на свете и мечтает только о покое. Его ханжеские речи восхитительны в своем утонченном лицемерии. Он долго упорствует, заставляя при-
286


шедших говорить о том, как он добр, нежен сердцем и необходим для счастья Англии. Когда же, наконец, отчаявшиеся сломить его не­желание стать королем горожане удаляются, он как бы нехотя про­сит их вернуться. «Да будет мне щитом насилье ваше / от грязной клеветы и от бесчестья», — предусмотрительно предупреждает он.
угодливый Бекингем спешит поздравить нового короля Англии — Ричарда III.
И после достижения заветной цели кровавая цепь не может быть разорвана. Напротив, по страшной логике вещей Ричарду требуются новые жертвы для упрочения положения — ибо он сам осознает, сколь оно непрочно и незаконно: «Мой трон — на хрупком хруста­ле». Он освобождается от Анны Уорик, которая недолгое время была с ним в браке — несчастливом и тягостном. Недаром сам Ричард за­метил как-то, что ему неведомо присущее всем смертным чувство любви. Теперь он отдает распоряжение запереть жену и распустить слух о ее болезни. Сам он намерен, изведя Анну, жениться на дочери покойного короля Эдуарда, своего брата. Однако прежде ему надо совершить еще одно злодейство — самое чудовищное.
Ричард испытывает Бекингема, напоминая ему, что жив еще в Тауэре маленький Эдуард. Но даже этот вельможный лакей холодеет от страшного намека. Тогда король разыскивает алчного придворного Тиррела, которому поручает убить обоих принцев. Тот нанимает двух кровожадных стервецов, которые проникают по пропуску Ричарда в Тауэр и душат сонных детей, а позже сами плачут от содеянного.
Ричард с мрачным удовлетворением принимает весть о смерти принцев. Но она не приносит ему желанного покоя. Под властью кровавого тирана начинаются волнения в стране. Со стороны Фран­ции выступает с флотом могущественный Ричмонд, соперник Ричарда в борьбе за право владеть престолом. Ричард взбешен, полон ярости и готовности дать бой всем врагам. Между тем самые надежные его сторонники уже или казнены — как Хестингс, или попали в опалу — как Бекингем, или тайно изменили ему — как ужаснувшийся от его страшной сути Стенли...
Последний, пятый акт начинается с очередной казни — на этот раз Бекингема. Несчастный признает, что верил Ричарду больше всех и за это теперь жестоко наказан.
Дальнейшие сцены разворачиваются непосредственно на поле сра-
287


жений. Здесь расположились противостоящие полки — Ричмонда и Ричарда, Предводители проводят ночь в своих шатрах. Они одновре­менно засыпают — и во сне им поочередно являются духи казнен­ных тираном людей. Эдуард, Кларенс, Генрих VI, Анна Уорик, маленькие принцы, родные королевы, Хестингс и Бекингем — каж­дый из них перед решающим боем обращает к Ричарду свое прокля­тие, заканчивая его одинаковым грозным рефреном: «Меч вырони, отчайся и умри!» И те же самые духи безвинно казненных желают Ричмонду уверенности и победы.
Ричмонд просыпается, полный сил и бодрости. Его соперник про­буждается в холодном поту, терзаемый — кажется, впервые в жизни — муками совести, в адрес которой разражается злобными проклятьями. «У совести моей сто языков, / все разные рассказыва­ют сказки, / но каждый подлецом меня зовет...» Клятвопреступник, тиран, потерявший счет убийствам, он не готов к раскаянью. Он и любит и ненавидит сам себя, но гордыня, убежденность в собствен­ном превосходстве над всеми пересиливают прочие эмоции. В пос­ледних эпизодах Ричард являет себя как воин, а не трус. На заре он выходит к войскам и обращается к ним с блестящей, полной злого сарказма речью. Он напоминает, что бороться предстоит «со стадом плутов, беглецов, бродяг, / с бретонской сволочью и жалкой гни­лью...». Призывает к решительности: «Да не смутят пустые сны наш дух: / ведь совесть — слово, созданное трусом, / чтоб сильных напу­гать и остеречь. / Кулак нам — совесть, / и закон нам — меч./ Со­мкнитесь, смело на врага вперед, / не в рай, так в ад наш тесный строй войдет». Впервые он откровенно говорит о том, что считаться стоит только с силой, а не с нравственными понятиями или с зако­ном. И в этом высшем цинизме он, может быть, наиболее страшен и вместе с тем притягателен.
Исход боя решает поведение Стенли, который в последний мо­мент переходит со своими полками на сторону Ричмонда. В этом тя­желом, кровопролитном сражении сам король показывает чудеса храбрости. Когда под ним убивают коня и Кетсби предлагает спас­тись бегством, Ричард без колебаний отказывается. «Раб, свою жизнь поставил я и буду стоять, покуда кончится игра». Его последняя реп­лика полна, боевого азарта: «Коня, коня! Венец мой за коня!»
В поединке с Ричмондом он гибнет.
288


Ричмонд становится новым королем Англии. С его воцарением начинается правление династии Тюдоров. Война Белой и Алой Розы, терзавшая страну тридцать лет, закончена.
В. А. Сагалова
Укрощение строптивой (The Taming of the Shrew) - Комедия (1594, опубл. 1623)
Медник Кристофер Слай засыпает пьяным сном у порога трактира. С охоты возвращается лорд с егерями и слугами и, обнаружив спящего, решает сыграть с ним шутку. Его слуги относят Слая в роскошную постель, моют в душистой воде, переодевают в дорогое платье. Когда Слай просыпается, ему говорят, что он — благородный лорд, кото­рый был охвачен безумием и проспал пятнадцать лет, причем ему снилось, что он медник. Сначала Слай настаивает, что он «разносчик по происхождению, чесальщик по образованию, медвежатник по превратностям судьбы, а по теперешнему ремеслу — медник», но постепенно позволяет убедить себя, что он действительно важная персона и женат на очаровательной леди (на самом деле это переоде­тый паж лорда). Лорд сердечно приглашает в свой замок бродячую актерскую труппу, посвящает ее членов в план розыгрыша, а затем просит их сыграть веселую комедию, якобы для того чтобы помочь мнимому аристократу избавиться от болезни.
Люченцио, сын богатого пизанца Винченцио, приезжает в Падую, где собирается посвятить себя занятиям философией. Его доверенный слуга Транио считает, что при всей преданности Аристотелю «Овиди­ем нельзя пренебрегать». На площади появляется богатый падуанский дворянин Баптиста в сопровождении дочерей — старшей, вздорной и дерзкой Катарины, и младшей — тихой и кроткой Бьянки. Здесь же находятся и два жениха Бьянки: Гортензио и молодящийся старик Гремио (оба — жители Падуи). Баптиста объявляет им, что не вы­даст Бьянку замуж, пока не найдет мужа для старшей дочери. Он просит помочь найти для Бьянки учителей музыки и поэзии, чтобы бедняжка не скучала в вынужденном затворничестве. Гортензио и
289


Гремио решают временно забыть о своем соперничестве, чтобы найти мужа для Катарины. Это задача не из легких, поскольку «сам черт не сладит с нею, так зловредна» и «при всем богатстве ее отца никто не согласится жениться на ведьме из пекла». Люченцио с первого взгля­да влюбляется в кроткую красавицу и решает проникнуть в ее дом под видом учителя. Транио, в свою очередь, должен изображать свое­го господина и посвататься к Бьянке через ее отца.
Еще один дворянин приезжает в Падую из Вероны. Это Петруччо — старый друг Гортензио. Он без обиняков признается, что при­ехал в Падую, «чтоб преуспеть и выгодно жениться». Гортензио в шутку предлагает ему Катарину — ведь она красива и приданое за ней дадут богатое. Петруччо тут же решает идти свататься. Предуп­реждения обеспокоенного друга о дурном нраве невесты, ее сварли­вости и упрямстве не трогают молодого веронца: «Да разве слух мой к шуму не привык? / Да разве не слыхал я львов рычанья?» Гортен­зио и Гремио согласны оплатить расходы Петруччо, связанные со сва­товством. Все отправляются в дом Баптисты. Гортензио просит друга представить его как учителя музыки. Гремио собирается рекомендо­вать в качестве учителя поэзии переодетого Люченцио, который лице­мерно обещает поддержать сватовство рекомендателя. Транио в костюме Люченцио также объявляет себя претендентом на руку Бьянки.
В доме Баптисты Катарина придирается к плаксивой сестре и даже колотит ее. Появившийся в компании Гортензио и всех осталь­ных Петруччо сразу же заявляет, что жаждет увидеть Катарину, которая-де «умна, скромна, приветлива, красива и славится любезным обхожденьем». Он представляет Гортензио в качестве учителя музыки Личио, а Гремио рекомендует Люченцио как молодого ученого по имени Камбио. Петруччо уверяет Баптисту, что завоюет любовь Ката­рины, ведь «она строптива, но и он упрям». Его не устрашает даже то, что Катарина сломала лютню об голову мнимого учителя в ответ на невинное замечание. При первой встрече с Катариной Петруччо жестко и насмешливо парирует все ее выходки... И получает пощечи­ну, которую вынужден стерпеть: дворянин не может ударить женщи­ну. Все же он говорит: «Рожден я, чтобы укротить тебя / И сделать кошечкой из дикой кошки». Петруччо отправляется в Венецию за свадебными подарками, прощаясь с Катариной словами: «Целуй же,
290


Кет, меня без опасенья! Играем свадьбу в это воскресенье!» Гремио и изображающий Люченцио Транио вступают в борьбу за руку Бьянки. Баптиста решает отдать дочь тому, кто назначит ей большее наследст­во после своей смерти («вдовью часть»). Транио выигрывает, но Бап­тиста хочет, чтобы обещания были лично подтверждены Винченцио, отцом Люченцио, который является истинным хозяином капитала.
Под ревнивым взором Гортензио Люченцио в образе ученого Кам­био объясняется Бьянке в любви, якобы проводя урок латыни. Де­вушка не остается равнодушна к уроку. Гортензио пытается объясниться при помощи гамм, но его ухаживания отвергнуты. В воскресенье Петруччо с оскорбительным опозданием приезжает на свою свадьбу. Он восседает на заезженной кляче, у которой хворей больше, чем волос в хвосте. Одет он в невообразимые лохмотья, кото­рые ни за что не желает сменить на приличную одежду. Во время венчания он ведет себя как дикарь: дает пинка священнику, выплес­кивает вино в лицо пономарю, хватает Катарину за шею и звонко чмокает в губы. После церемонии, несмотря на просьбы тестя, Пет­руччо не остается на свадебный пир и сразу увозит Катарину, невзи­рая на ее протесты, со словами: «Теперь она имущество мое: / Мой дом, амбар, хозяйственная утварь, / Мой конь, осел, мой вол — все, что угодно».
Гремио, слуга Петруччо, является в загородный дом своего хозяи­на и сообщает остальным слугам, что сейчас приедут молодые. Он рассказывает о множестве неприятных приключений по пути из Падуи: лошадь Катарины оступилась, бедняжка свалилась в грязь, а муж, вместо того чтобы помочь ей, бросился лупить слугу — самого рассказчика. Причем так усердствовал, что Катарине пришлось шле­пать по грязи, чтобы его оттащить. Тем временем лошади сбежали. Появившись в доме, Петруччо продолжает безобразничать: он приди­рается к слугам, сбрасывает на пол якобы подгоревшее мясо и всю посуду, разоряет приготовленную постель, так что измученная путе­шествием Катарина остается без ужина и без сна. В безумном пове­дении Петруччо есть, однако, своя логика: он уподобляет себя сокольничему, который лишает птицу сна и пищи, чтобы быстрей приручить ее. «Вот способ укротить строптивый нрав. / Кто знает лучший, пусть расскажет смело — /И сделает для всех благое дело».
В Падуе Гортензио становится свидетелем нежной сцены между
291


Бьянкой и Люченцио. Он решает оставить Бьянку и жениться на бо­гатой вдове, давно любящей его. «Отныне в женщинах ценить начну / Не красоту, а преданное сердце». Слуги Люченцио встречают на улице старого учителя из Мантуи, которого с одобрения хозяина ре­шают представить Баптисте как Винченцио. Они морочат голову до­верчивому старику, сообщая ему о начавшейся войне и приказе герцога Падуанского казнить всех захваченных мантуанцев. Транио, разыгрывая из себя Люченцио, соглашается «спасти» напуганного учителя, выдав его за своего отца, который как раз должен приехать, чтобы подтвердить брачный договор.
Тем временем бедной Катарине по-прежнему не дают ни есть, ни спать, да еще и дразнят при этом. Петруччо с бранью выгоняет из дому портного, принесшего платье, необычайно понравившееся Ката­рине. То же происходит с галантерейщиком, принесшим модную шляпку. Потихоньку Петруччо говорит ремесленникам, что им за­платят за все. Наконец молодые, сопровождаемые гостившим у них Гортензио, отправляются в Падую навестить Баптисту. По дороге Петруччо продолжает привередничать: он то объявляет солнце луною и заставляет жену подтвердить его слова, угрожая иначе тут же вер­нуться домой, то говорит, что встреченный ими по дороге старец — прелестная девица, и предлагает Катарине эту «девицу» поцеловать. У бедняжки уже нет сил сопротивляться. Старцем оказывается не кто иной, как Винченцио, направляющийся в Падую проведать сына. Петруччо обнимает его, объясняет, что находится с ним в свойстве, т. к. Бьянка, сестра его жены, наверное уже обвенчана с Люченцио, и предлагает проводить к нужному дому,
Петруччо, Катарина, Винченцио и слуги подъезжают к дому Лю­ченцио. Старик предлагает свояку зайти в дом, чтобы вместе выпить, и стучит в дверь. Из окна высовывается учитель, уже вошедший во вкус роли, и с апломбом гонит «самозванца». Поднимается невероят­ная кутерьма. Слуги врут самым правдоподобным и забавным обра­зом. Узнав, что Транио выдает себя за его сына, Винченцио в ужасе: он подозревает слугу в убийстве господина и требует заключить его вместе с пособниками в тюрьму. Вместо этого в тюрьму по требова­нию Баптисты волокут его самого — как обманщика. Суматоха кон­чается, когда на площадь выходят настоящий Люченцио и Бьянка, которые только что тайно обвенчались. Люченцио устраивает пир, во
292


время которого Петруччо бьется об заклад на сто крон с Люченцио и Гортензио, уже женившимся на вдове, что его жена самая послушная из трех. Его поднимают на смех, однако и некогда кроткая Бьянка и влюбленная вдова отказываются прийти по просьбе мужей. Только Катарина приходит по первому же приказу Петруччо. Потрясенный Баптиста увеличивает приданое Катарины на двадцать тысяч крон — «другая дочь — приданое другое!». По приказу мужа Катарина при­водит строптивых жен и читает им наставление: «Как подданный обязан государю, / Так женщина — супругу своему <...> Теперь я вижу, / Что не копьем — соломинкой мы бьемся / И только слабос­тью своей сильны. / Чужую роль играть мы не должны».
И. А. Быстрова
Ромео и Джульетта (Romeo and Juliet) - Трагедия (1595)
Автор предпослал своей знаменитой трагедии пролог, в котором из­ложил использованный им бродячий сюжет эпохи итальянского Ре­нессанса: «Две равно уважаемых семьи / В Вероне, где встречают нас событья, / Ведут междоусобные бои / И не хотят унять кровопролитья. / Друг друга любят дети главарей, / Но им судьба подстраивает козни, / И гибель их у гробовых дверей / Кладет конец непримири­мой розни...»
Действие трагедии охватывает пять дней одной недели, в течение которых происходит роковая череда событий.
Первый акт начинается с потасовки слуг, которые принадлежат к двум враждующим семьям — Монтекки и Капулетти. Неясно, что послужило причиной вражды, очевидно лишь, что она давняя и не­примиримая, втягивающая в водоворот страстей и молодых, и ста­рых. К слугам быстро присоединяются знатные представители двух домов, а затем и сами их главы. На залитой июльским солнцем пло­щади закипает настоящий бой. Горожанам, уставшим от розни, с трудом удается разнять дерущихся. Наконец прибывает верховный
293


правитель Вероны — князь, который приказывает прекратить столк­новение под страхом смерти, и сердито удаляется.
На площади появляется Ромео, сын Монтекки. Он уже знает о недавней свалке, но мысли его заняты другим. Как и положено в его возрасте, он влюблен и страдает. Предмет его неразделенной страс­ти — некая неприступная красавица Розалина. В разговоре с при­ятелем Бенволио он делится своими переживаниями. Бенволио добродушно советует обратить взор на прочих девушек и посмеивает­ся над возражениями друга.
В это время Капулетти наносит визит родственник князя граф Парис, который просит руки единственной дочери хозяев. Джульетте еще не исполнилось и четырнадцати, но отец соглашается на предло­жение. Парис знатен, богат, красив, и о лучшем женихе нельзя меч­тать. Капулетти приглашает Париса на ежегодный бал, который они дают в этот вечер. Хозяйка отправляется в покои дочери, чтобы пре­дупредить Джульетту о сватовстве. Втроем — Джульетта, мать и кор­милица, вырастившая девочку, — они живо обсуждают новость. Джульетта пока безмятежна и послушна родительской воле.
На пышный бал-карнавал в доме Капулетти под масками прони­кают несколько молодых людей из вражеского лагеря — в том числе Бенволио, Меркуцио и Ромео. Все они горячи, остры на язык и ищут приключений. Особенно насмешлив и речист Меркуцио — ближай­ший друг Ромео. Сам Ромео охвачен на пороге дома Капулетти странной тревогой. «Добра не жду. Неведомое что-то, / Что спря­тано пока еще во тьме, / Но зародится с нынешнего бала, / Без­временно укоротит мне жизнь / Виной каких-то странных обстоятельств. / Но тот, кто направляет мой корабль, / уж поднял парус...»
В толчее бала, среди случайных фраз, которыми обмениваются хо­зяева, гости и слуги, взгляды Ромео и Джульетты впервые пересека­ются, и, подобно ослепительной молнии, их поражает любовь.
Мир для обоих моментально преображается. Для Ромео с этого мгновенья не существует прошлых привязанностей: «Любил ли я хоть раз до этих пор? / О нет, то были ложные богини. / Я истинной красы не знал отныне...» Когда он произносит эти слова, его по голо­су узнает двоюродный брат Джульетты Тибальт, немедленно хватаю­щийся за шпагу. Хозяева упрашивают его не поднимать шум на
294


празднике. Они замечают, что Ромео известен благородством и нет беды, даже если он побывал на балу. Уязвленный Тибальт затаивает обиду.
Ромео тем временем удается обменяться с Джульеттой нескольки­ми репликами. Он в костюме монаха, и за капюшоном она не видит его лица. Когда девушка выскальзывает из зала на зов матери, Ромео от кормилицы узнает, что она — дочь хозяев. Через несколько минут Джульетта делает такое же открытие — через ту же кормилицу она выясняет, что Ромео — сын их заклятого врага! «Я воплощенье нена­вистной силы / Некстати по незнанью полюбила».
Бенволио и Меркуцио уходят с бала, не дождавшись друга. Ромео в это время неслышно перелезает через стену и прячется в густом саду Калулетти. Чутье приводит его к балкону Джульетты, и он, за­мирая, слышит, как она произносит его имя. Не выдержав, юноша отзывается. Разговор двух влюбленных начинается с робких восклица­ний и вопросов, а заканчивается клятвой в любви и решением немед­ля соединить свои судьбы. «Мне не подвластно то, чем я владею. / Моя любовь без дна, а доброта — как ширь морская. / Чем я боль­ше трачу, тем становлюсь безбрежней и богаче» — так говорит Джу­льетта о поразившем ее чувстве. «Святая ночь, святая ночь... / Так непомерно счастье...» — вторит ей Ромео. С этого момента Ромео и Джульетта действуют с необычайной твердостью, отвагой и вместе с тем осторожностью, полностью подчиняясь поглотившей их любви. Из их поступков непроизвольно уходит детскость, они вдруг преобра­жаются в умудренных высшим опытом людей.
Их поверенными становятся монах брат Лоренцо, духовник Ромео, и кормилица, наперсница Джульетты. Лоренцо соглашается тайно обвенчать их — он надеется, что союз юных Монтекки и Капулетти послужит миру между двумя семьями. В келье брата Лорен­цо совершается обряд бракосочетания. Влюбленные переполнены счастьем.
Но в Вероне по-прежнему жаркое лето, и «в жилах закипает кровь от зноя». Особенно у тех, кто и без того вспыльчив как порох и ищет повода показать свою храбрость. Меркуцио коротает время на площади и спорит с Бенволио, кто из них больше любит ссоры. Когда появляется задира Тибальт с приятелями, становится ясно, что без стычки не обойтись.
295


Обмен едкими колкостями прерван приходом Ромео. «Отстаньте! Вот мне нужный человек, — заявляет Тибальт и продолжает: — Ромео, сущность чувств моих к тебе вся выразима в слове: ты мерза­вец». Однако гордец Ромео не хватается в ответ за шпагу, он лишь говорит Тибальту, что тот заблуждается. Ведь после венчанья с Джу­льеттой он считает Тибальта своим родственником, почти братом! Но никто этого еще не знает. А Тибальт продолжает издевательства, пока не вмешивается взбешенный Меркуцио: «Трусливая, презренная по­корность! / Я кровью должен смыть ее позор!» Они дерутся на шпа­гах. Ромео в ужасе от происходящего бросается между ними, и в эту минуту Тибальт из-под его руки ловко наносит удар Меркуцио, а затем быстро скрывается со своими сообщниками. Меркуцио умира­ет на руках у Ромео. Последние слова, которые он шепчет: «Чума возьми семейства ваши оба!»
Ромео потрясен. Он потерял лучшего друга. Мало того, он пони­мает, что тот погиб из-за него, что Меркуцио был предан им, Ромео, когда защищал его честь... «Благодаря тебе, Джульетта, становлюсь я слишком мягок...» — бормочет Ромео в порыве раскаянья, горечи и ярости. В этот миг на площади вновь появляется Тибальт. Обнажив шпагу, Ромео налетает на него в «огненнооком гневе». Они бьются молча и исступленно. Через несколько секунд Тибальт падает мерт­вым. Бенволио в страхе велит Ромео срочно бежать. Он говорит, что смерть Тибальта на поединке будет расценена как убийство и Ромео грозит казнь. Ромео уходит, подавленный всем происшедшим, а пло­щадь заполняют возмущенные горожане. После объяснений Бенволио князь выносит приговор: отныне Ромео осужден на изгнанье — в противном случае его ждет смерть.
Джульетта узнает о страшной новости от кормилицы. Сердце ее сжимается от смертной тоски. Скорбя о гибели брата, она тем не менее непреклонна в оправдании Ромео. «Супруга ль осуждать мне? / Бедный муж, где доброе тебе услышать слово, / Когда его не скажет и жена на третьем часе брака...»
Ромео в этот миг мрачно выслушивает советы брата Лоренцо. Тот убеждает юношу скрыться, подчинившись закону, пока ему не будет даровано прощение. Он обещает регулярно посылать Ромео письма. Ромео в отчаянье, изгнанье для него — та же смерть. Он изнывает от тоски по Джульетте. Лишь несколько часов удается провести им
296


вместе, когда ночью он тайком пробирается в ее комнату. Трели жа­воронка на рассвете извещают влюбленных, что им пора расставаться. Они никак не могут оторваться друг от друга, бледные, терзаемые предстоящей разлукой и тревожными предчувствиями. Наконец Джульетта сама уговаривает Ромео уйти, страшась за его жизнь.
Вошедшая в спальню дочери леди Калулетти застает Джульетту в слезах и объясняет это горем из-за смерти Тибальта. Известие, кото­рое сообщает мать, заставляет Джульетту похолодеть: граф Парис то­ропит со свадьбой, и отец уже принял решение о венчанье на следующий день. Девушка молит родителей обождать, но те непре­клонны. Или немедленная свадьба с Парисом — или «тебе тогда я больше не отец». Кормилица после ухода родителей уговаривает Джу­льетту не переживать: «Твой новый брак затмит своими выгодами первый...» «Аминь!» — замечает в ответ Джульетта. С этой минуты в кормилице она видит уже не друга, а врага. Остается единственный человек, кому еще может она доверять, — брат Лоренцо. «И если не поможет мне монах, / Есть средство умереть в моих руках».
«Всему конец! Надежды больше нет!» — безжизненно говорит Джульетта, когда остается наедине с монахом. В отличие от кормили­цы Аоренцо не утешает ее — он понимает отчаянное положение де­вушки. Всем сердцем сочувствуя ей и Ромео, он предлагает единственный путь к спасению. Ей надо притвориться покорной воле отца, готовиться к свадьбе, а вечером принять чудодейственный рас­твор. После этого она должна погрузиться в состояние, напоминаю­щее смерть, которое продлится ровно сорок два часа. За этот срок Джульетту погребут в фамильном склепе. Лоренцо же даст знать обо всем Ромео, тот прибудет к моменту ее пробуждения, и они смогут исчезнуть до лучшей поры... «Вот выход, если ты не оробеешь / Или не спутаешь чего-нибудь», — заключает монах, не утаивая опасности этого тайного плана. «Дай склянку мне! Не говори о страхе», — об­рывает его Джульетта. Окрыленная новой надеждой, она уходит с флаконом раствора.
В доме Капулетти готовятся к свадьбе. Родители счастливы, что дочь больше не упрямится. Кормилица и мать нежно прощаются с ней перед сном. Джульетта остается одна. Перед решающим поступ­ком ее охватывает страх. Что, если монах обманул ее? Или эликсир не подействует? Или действие будет иным, чем он обещал? Что, если
297


она проснется раньше времени? Или еще хуже — останется жива, но потеряет рассудок от страха? И все-таки, не колеблясь, она выши­вает флакон до дна.
Утром дом оглашает истошный вопль кормилицы: «Джульетта по­мерла! Она скончалась!» Дом охватывает смятение и ужас. Сомнений быть не может — Джульетта мертва. Она лежит в постели в свадеб­ном наряде, окоченевшая, без кровинки в лице. Парис, как все про­чие, подавлен страшной вестью. Музыканты, приглашенные играть на свадьбе, еще неловко топчутся, ожидая приказов, но несчастная семья уже погружается в безутешный траур. Пришедший Лоренцо произ­носит слова сочувствия близким и напоминает, что покойницу пора нести на кладбище.
...«Я видел сон: ко мне жена явилась. / А я был мертв и, мерт­вый, наблюдал. / И вдруг от жарких губ ее я ожил...» — Ромео, ко­торый скрывается в Мантуе, еще не подозревает, каким пророческим окажется это видение. Пока он ничего не ведает о случившемся в Вероне, а лишь, сжигаемый нетерпением, ждет вестей от монаха. Вмес­то посыльного появляется слуга Ромео Балтазар. Юноша кидается к нему с расспросами и — о горе! — узнает ужасную весть о смерти Джульетты. Он отдает команду запрягать лошадей и обещает: «Джу­льетта, мы сегодня будем вместе». У местного аптекаря он требует самого страшного и скорого яда и за пятьдесят дукатов получает по­рошок — «в любую жидкость всыпьте, / И будь в вас силы за двадцатерых, / Один глоток уложит вас мгновенно».
В это самое время брат Лоренцо переживает не меньший ужас. К нему возвращается монах, которого Лоренцо посылал в Мантую с тайным письмом. Оказывается, роковая случайность не позволила вы­полнить поручение: монах был заперт в доме по случаю чумного ка­рантина, так как его товарищ перед тем ухаживал за больными.
Последняя сцена происходит в гробнице семьи Калулетти. Здесь, рядом с Тибальтом, только что положили в усыпальнице мертвую Джульетту. Задержавшийся у гроба невесты Парис забрасывает Джу­льетту цветами. Услышав шорох, он прячется. Появляется Ромео со слугой. Он отдает Балтазару письмо к отцу и отсылает его, а сам ломом открывает склеп. В этот момент Парис выступает из укрытия. Он преграждает Ромео путь, грозит ему арестом и казнью. Ромео просит его уйти добром и «не искушать безумного». Парис настаива-
298


ет на аресте. Начинается поединок. Паж Париса в страхе бросается за помощью. Парис гибнет от шпаги Ромео и перед смертью просит внести его в склеп к Джульетте. Ромео наконец остается один перед гробом Джульетты, Он поражен, что в гробу она выглядит как живая и так же прекрасна. Проклиная злые силы, унесшие это совершен­нейшее из земных созданий, он целует Джульетту в последний раз и со словами «Пью за тебя, любовь!» выпивает яд.
Лоренцо опаздывает на какой-то миг, но он уже не в силах ожи­вить юношу. Он поспевает как раз к пробуждению Джульетты. Уви­дев монаха, она немедленно спрашивает, где ее супруг, и заверяет, что все отлично помнит и чувствует себя бодрой и здоровой. Лорен­цо, боясь сказать ей страшную правду, торопит ее покинуть склеп. Джульетта не слышит его слов. Увидев мертвого Ромео, она думает лишь о том, как скорее умереть самой. Она досадует, что Ромео один выпил весь яд. Зато рядом с ним лежит кинжал. Пора. Тем более что снаружи уже слышны голоса сторожей. И девушка вонзает себе в грудь кинжал.
Вошедшие в усыпальницу нашли мертвых Париса и Ромео, а рядом с ними еще теплую Джульетту. Давший волю слезам Лоренцо поведал трагическую историю влюбленных. Монтекки и Капулетти, забыв о старых распрях, протянули руки друг Другу, безутешно опла­кивая мертвых детей. Решено было поставить на их могилах по золо­той статуе.
Но, как верно заметил князь, все равно повесть о Ромео и Джу­льетте останется печальнейшей на свете...
В. А. Сагалова
Сон в летнюю ночь (A Midsummer Night Dream) - Комедия (1595)
Действие происходит в Афинах. Правитель Афин носит имя Тесея, одного из популярнейших героев античных преданий о покорении греками воинственного племени женщин — амазонок. На царице этого племени, Ипполите, и женится Тесей. Пьеса, видимо, была со-
299


здана для спектакля по случаю свадьбы каких-то высокопоставленных лиц.
Идут приготовления к свадьбе герцога Тесея и царицы амазонок Ипполиты, которая должна состояться в ночь полнолуния. Ко дворцу герцога является разгневанный Эгей, отец Гермии, который обвиняет Лизандра в том, что он околдовал его дочь и коварно заставил ее по­любить его, в то время как она уже обещана Деметрию. Гермия при­знается в любви к Лизандру. Герцог объявляет, что по афинским законам она должна подчиниться воле отца. Он дает девушке отсроч­ку, но в день новолуния ей придется «или умереть / За нарушение отцовской воли, / Иль обвенчаться с тем, кого он выбрал, / Иль дать навек у алтаря Дианы / Обет безбрачья и суровой жизни». Влюблен­ные договариваются вместе бежать из Афин и встретиться следующей ночью в ближайшем лесу. Они открывают свой план подруге Гермии Елене, которая когда-то была возлюбленной Деметрия и до сих пор любит его страстно. Надеясь на его благодарность, она собирается рассказать Деметрию о планах влюбленных. Тем временем компания простоватых мастеровых готовится к постановке интермедии по слу­чаю свадьбы герцога. Режиссер, плотник Питер Пигва, выбрал подхо­дящее произведение: «Прежалостная комедия и весьма жестокая кончина Пирама и Фисбы». Ткач Ник Основа согласен сыграть роль Пирама, как, впрочем, и большинство других ролей. Починщику раз­дувальных мехов Френсису Дудке дается роль Фисбы (во времена Шекспира женщины на сцену не допускались). Портной Робин За­морыш будет матерью Фисбы, а медник Том Рыло — отцом Пирама. Роль Льва поручают столяру Миляге: у него «память туга на учение», а для этой роли нужно только рычать. Пигва просит всех вызубрить роли наизусть и завтра вечером прийти в лес к герцогскому дубу на репетицию.
В лесу поблизости от Афин царь фей и эльфов Оберон и его жена царица Титания ссорятся из-за ребенка, которого Титания усынови­ла, а Оберон хочет забрать себе, чтобы сделать пажом. Титания отка­зывается подчиниться воле мужа и уходит вместе с эльфами. Оберон просит озорного эльфа Пэка (Доброго Малого Робина) принести ему маленький цветок, на который упала стрела Купидона, после того как он промахнулся «в царящую на Западе Весталку» (намек на королеву Елизавету). Если веки спящего смазать соком этого цветка, то, про-
300


снувшись, он влюбится в первое живое существо, которое увидит. Оберон хочет таким образом заставить Титанию влюбиться в какое-нибудь дикое животное и забыть о мальчике. Пэк улетает на поиски цветка, а Оберон становится невидимым свидетелем разговора между Еленой и Деметрием, который разыскивает в лесу Гермию и Лизандра и с презрением отвергает свою прежнюю возлюбленную. Когда Пэк возвращается с цветком, Оберон поручает ему разыскать Деметрия, которого описывает как «надменного повесу» в афинских одеж­дах, и смазать ему глаза, но так, чтобы во время пробуждения с ним рядом оказалась влюбленная в него красавица. Обнаружив спящую Титанию, Оберон выжимает сок цветка на ее веки. Лизандр и Гермия заблудились в лесу и тоже прилегли отдохнуть, по просьбе Гермии — подальше Друг от друга, поскольку «для юноши с девицей стыд людской / Не допускает близости...». Пэк, приняв Лизандра за Деметрия, капает сок ему на глаза. Появляется Елена, от которой убежал Деметрий, и остановившись отдохнуть, будит Лизандра, кото­рый тут же в нее влюбляется. Елена считает, что он насмехается над ней, и убегает, а Лизандр, бросив Гермию, устремляется за Еленой.
Рядом с местом, где спит Титания, собралась на репетицию ком­пания мастеровых. По предложению Основы, который очень озабо­чен тем, чтобы, упаси Бог, не напугать дам-зрительниц, к пьесе пишут два пролога — первый о том, что Пирам вовсе не убивает себя и никакой он на самом деле не Пирам, а ткач Основа, а вто­рой — что и Лев совсем не лев, а столяр Миляга. Шалун Пэк, кото­рый с интересом наблюдает за репетицией, заколдовывает Основу: теперь у ткача ослиная голова. Дружки, приняв Основу за оборотня, в страхе разбегаются. В это время просыпается Титания и, взглянув на Основу, говорит: «Твой образ пленяет взор <...> Тебя люблю я. Следуй же за мной!» Титания призывает четырех эльфов — Горчич­ное Зерно, Душистый Горошек, Паутинку и Мотылька — и приказы­вает им служить «своему милому». Оберон в восторге выслушивает рассказ Пэка о том, как Титания влюбилась в чудовище, но весьма недоволен, узнав, что эльф брызнул волшебным соком в глаза Лизанд­ра, а не Деметрия. Оберон усыпляет Деметрия и исправляет ошибку Пэка, который по приказу своего властелина заманивает Елену по­ближе к спящему Деметрию. Едва проснувшись, Деметрий начинает клясться в любви той, которую Недавно с презрением отвергал. Елена
301


же убеждена, что оба молодых человека, Лизандр и Деметрий, над ней издеваются: «Пустых насмешек слушать нету силы!» К тому же она считает, что Гермия с ними заодно, и горько корит подругу за коварство. Потрясенная грубыми оскорблениями Лизандра, Гермия обвиняет Елену в том, что она обмаящица и воровка, укравшая у нее сердце Лизандра. Слово за слово — и она уже пытается выцарапать Елене глаза. Молодые люди — теперь соперники, добивающиеся любви Елены, — удаляются, чтобы в поединке решить, кто из них имеет больше прав. Пэк в восторге от всей этой путаницы, но Оберон приказывает ему завести обоих дуэлянтов поглубже в лес, подра­жая их голосам, и сбить их с пути, «чтоб им никак друг друга не найти». Когда Лизандр в изнеможении сваливается с ног и засыпает, Пэк выжимает на его веки сок растения — противоядия любовному цветку. Елена и Деметрий также усыплены неподалеку друг от друга.
Увидев Титанию, уснувшую рядом с Основой, Оберон, который к этому времени уже заполучил понравившегося ему ребенка, жалеет ее и дотрагивается до ее глаз цветком-противоядием. Царица фей просыпается со словами: «Мой Оберон! Что может нам присниться! / Мне снилось, что влюбилась я в осла!» Пэк по приказу Оберона возвращает Основе его собственную голову. Повелители эльфов улета­ют. В лесу появляются охотящиеся Тесей, Ипполита и Эгей, Они на­ходят спящих молодых людей и будят их. Уже свободный от действия любовного зелья, но все еще ошеломленный Лизандр объяс­няет, что они с Гермией бежали в лес от суровости афинских зако­нов, Деметрий же признается, что «Страсть, цель и радость глаз теперь / Не Гермия, а милая Елена». Тесей объявляет, что еще две пары будут сегодня венчаться вместе с ними и Ипполитой, после чего удаляется вместе со свитой. Проснувшийся Основа отправляется в дом Пигвы, где его с нетерпением ждут друзья. Он дает актерам пос­ледние наставления: «Фисба пусть наденет чистое белье», а Лев пусть не вздумает обрезать ногти — они должны выглядывать из-под шкуры, как когти.
Тезей дивится странному рассказу влюбленных. «Безумные, любовники, поэты — / Все из фантазий созданы одних», — говорит он. Распорядитель увеселений Филострат представляет ему список развле­чений. Герцог выбирает пьесу мастеровых: «Не может никогда быть слишком плохо, / Что преданность смиренно предлагает». Под иро-
302


нические комментарии зрителей Пигва читает пролог. Рыло объясня­ет, что он — Стена, через которую переговариваются Пирам и Фисба, и потому измазан известкой. Когда Основа-Пирам ищет щель в Стене, чтобы взглянуть на возлюбленную, Рыло услужливо растопы­ривает пальцы. Появляется Лев и в стихах объясняет, что он не на­стоящий. «Какое кроткое животное, — восхищается Тесей, — и какое рассудительное!» Самодеятельные актеры безбожно перевира­ют текст и говорят массу глупостей, чем изрядно потешают своих знатных зрителей. Наконец пьеса закончена. Все расходятся — уже полночь, волшебный час для влюбленных. Появляется Пэк, он и ос­тальные эльфы сначала поют и танцуют, а потом по распоряжению Оберона и Титании разлетаются по дворцу, чтобы благословить по­стели новобрачных. Пэк обращается к зрителям: «Коль я не смог вас позабавить, / Легко вам будет все исправить: / Представьте, будто вы заснули / И перед вами сны мелькнули».
И. А. Быстрова
Венецианский купец (The Merchant of Venice) - Комедия (1596 ?, опубл. 1600)
Венецианского купца Антонио томит беспричинная печаль. Его дру­зья, Саларино и Саланио, пытаются объяснить ее беспокойством за корабли с товарами или несчастной любовью. Но Антонио отвергает оба объяснения. В сопровождении Грациано и Лоренцо появляется родич и ближайший друг Антонио — Бассанио. Саларино и Саланио уходят. Балагур Грациано пытается развеселить Антонио, когда же это не удается («Мир — сцена, где у каждого есть роль, — говорит Антонио, — моя — грустна»), Грациано удаляется вместе с Лоренцо. Наедине со своим другом Бассанио признается, что, ведя беспечный образ жизни, остался совершенно без средств и вынужден опять про­сить у Антонио денег, чтобы отправиться в Бельмонт, поместье Пор­ции, богатой наследницы, в красоту и добродетели которой он страстно влюблен и в успехе сватовства к которой уверен. Наличных
303


денег у Антонио нет, но он предлагает другу найти кредит на его, Антонио, имя.
Тем временем в Бельмонте Порция жалуется своей служанке Нериссе («Черненькая»), что по завещанию отца не может ни выбрать, ни отвергнуть жениха сама. Ее мужем станет тот, кто угадает, выби­рая из трех ларцов — золотого, серебряного и свинцового, в каком находится ее портрет. Нерисса начинает перечислять многочисленных женихов — Порция ядовито высмеивает каждого. Только о Бассанио, ученом и воине, когда-то навестившем ее отца, она вспоминает с нежностью.
В Венеции Бассанио просит купца Шейлока ссудить ему три тыся­чи дукатов на три месяца под поручительство Антонио. Шейлок знает, что все состояние поручителя вверено морю. В разговоре с по­явившимся Антонио, которого он люто ненавидит за презрение к своему народу и к своему занятию — ростовщичеству, Шейлок напо­минает о бесчисленных оскорблениях, которым Антонио подвергал его. Но поскольку сам Антонио дает взаймы без процентов, Шейлок, желая снискать его дружбу, тоже даст ему ссуду без процентов, лишь под шуточный залог — фунт мяса Антонио, который Шейлок в каче­стве неустойки может вырезать из любой части тела купца. Антонио в восторге от шутки и доброты ростовщика. Бассанио полон дурных предчувствий и просит не заключать сделки. Шейлок заверяет, что от подобного залога ему все равно не будет никакой пользы, а Антонио напоминает, что его суда придут задолго до срока платежа.
В дом Порции прибывает принц Марокканский, чтобы выбрать один из ларцов. Он дает, как требуют условия испытания, клятву: в случае неудачи не свататься больше ни к одной из женщин.
В Венеции слуга Шейлока Ланчелот Гоббо, беспрерывно балагуря, убеждает сам себя сбежать от хозяина. Встретив своего слепого отца, он долго разыгрывает его, затем посвящает в свое намерение нанять­ся в слуги к Бассанио, известному своей щедростью. Бассанио согла­шается принять Ланчелота на службу. Соглашается он и на просьбу Грациано взять его с собою в Бельмонт. В доме Шейлока Ланчелот прощается с дочерью бывшего хозяина — Джессикой. Они обмени­ваются шутками. Джессика стыдится своего отца. Ланчелот берется тайно передать возлюбленному Джессики Аоренцо письмо с планом
304


побега из дома. Переодевшись пажом и прихватив с собой деньги и драгоценности отца, Джессика убегает с Лоренцо при помощи его друзей — Грациано и Саларино. Бассанио и Грациано спешат от­плыть с попутным ветром в Бельмонт.
В Бельмонте принц Марокканский выбирает золотую шкатулку — драгоценный перл, по его мнению, не может быть заключен в иной оправе — с надписью: «Со мной получишь то, что многие желают». Но в ней не портрет возлюбленной, а череп и назидательные стихи. Принц вынужден удалиться.
В Венеции Саларино и Саланио потешаются над яростью Шейлока, узнавшего, что дочь обокрала его и сбежала с христианином. «О дочь моя! Мои дукаты! Дочь / Сбежала с христианином! Пропали / Дукаты христианские! Где суд?» — стенает Шейлок. Одновременно они обсуждают вслух, что один из кораблей Антонио затонул в Ла-Манше.
В Бельмонт является новый претендент — принц Арагонский. Он выбирает серебряный ларец с надписью: «Со мной получишь то, чего ты заслужил». В нем изображение дурацкой рожи и насмешливые стихи. Принц уходит. Слуга сообщает о прибытии молодого венеци­анца и присланных им богатых подарках. Нерисса надеется, что это Бассанио.
Саларино и Саланио обсуждают новые убытки Антонио, благород­ством и добротой которого оба восхищаются. Когда появляется Шей­лок, они сначала издеваются над его потерями, затем выражают уверенность, что, если Антонио и просрочит вексель, ростовщик не потребует его мяса: на что оно годится? В ответ Шейлок произносит:
«Он меня опозорил, <...> препятствовал моим делам, охлаждал моих друзей, разгорячал моих врагов; а какая у него для этого была причина? Та, что я жид. Да разве у жида нет глаз? <...> Если нас уколоть — разве у нас не идет кровь? <...> Если нас отравить — разве мы не умираем? А если нас оскорбляют — разве мы не долж­ны мстить? <...> Вы нас учите гнусности, — я ее исполню...»
Саларино и Саларио уходят. Появляется еврей Тубал, которого Шейлок посылал на поиски дочери. Но найти ее Тубал не смог. Он только пересказывает слухи о мотовстве Джессики. Шейлок в ужасе от убытков. Узнав, что дочь обменяла перстень, подаренный ему по­койной женой, на обезьяну, Шейлок шлет Джессике проклятье.
305


Единственно, что его утешает, — слухи об убытках Антонио, на кото­ром он твердо намерен выместить свой гнев и горе.
В Бельмонте Порция уговаривает Бассанио помедлить с выбором, она боится потерять его в случае ошибки. Бассанио же хочет немед­ленно испытать судьбу. Обмениваясь остроумными репликами, моло­дые люди признаются друг другу в любви. Вносят ларцы. Бассанио отвергает золото и серебро — внешний блеск обманчив. Он выбирает свинцовый ларец с надписью: «Со мной ты все отдашь, рискнув всем, что имеешь» — в нем портрет Порции и стихотворное поздравление. Порция и Бассанио готовятся к свадьбе, так же как и полюбившие друг друга Нерисса и Грациано. Порция вручает жениху перстень и берет с него клятву хранить его как залог взаимной любви. Такой же подарок делает нареченному Нерисса. Появляются Лоренцо с Джессикой и посланец, который привез письмо от Антонио. Купец сооб­щает, что все его корабли погибли, он разорен, вексель ростовщику просрочен, Шейлок требует выплаты чудовищной неустойки. Анто­нио просит друга не винить себя в его несчастьях, но приехать пови­даться с ним перед смертью. Порция настаивает, чтобы жених немедленно отправился на помощь Другу, предложив Шейлоку за его жизнь любые деньги. Бассанио и Грациано отправляются в Венецию.
В Венеции Шейлок упивается мыслью о мести — ведь закон на его стороне. Антонио понимает, что закон не может быть нарушен, он готов к неизбежной смерти и мечтает только о том, чтобы пови­дать Бассанио.
В Бельмонте Порция поручает свое поместье Лоренцо, а сама вместе со служанкой удаляется якобы в монастырь для молитвы. На самом деле она собирается в Венецию. Слугу она отправляет в Падую к своему кузену доктору права Белларио, который должен снабдить ее бумагами и мужским платьем. Ланчелот подсмеивается над Джессикой и принятием христианства. Лоренцо, Джессика и Ланчелот об­мениваются шутливыми репликами, стремясь превзойти друг друга в остроумии.
Шейлок наслаждается своим триумфом в суде. Призывы дожа к милосердию, предложения Бассанио оплатить долг в двойном разме­ре — ничто не смягчает его жестокости. В ответ на упреки он ссыла­ется на закон и в свою очередь упрекает христиан за то, что у них существует рабство. Дож просит ввести доктора Белларио, с которым
306


хочет посоветоваться перед вынесением решения. Бассанио и Антонио пытаются подбодрить друг друга. Каждый готов пожертвовать собой. Шейлок точит нож. Входит писец. Это переодетая Нерисса. В переданном ею письме Белларио, ссылаясь на нездоровье, рекоменду­ет дожу для ведения процесса своего юного, но необычайно ученого коллегу — доктора Бальтазара из Рима. Доктор — это конечно же переодетая Порция. Она сначала пытается умилостивить Шейлока, но, получив отказ, признает, что закон на стороне ростовщика. Шей­лок превозносит мудрость юного судьи. Антонио прощается с другом. Бассанио в отчаянии. Он готов пожертвовать всем, даже горячо лю­бимой супругой, лишь бы это спасло Антонио. Грациано готов к тому же. Шейлок осуждает непрочность христианских браков. Он готов приступить к своему омерзительному делу. В последний момент «судья» останавливает его, напоминая, что он должен взять только мясо купца, не пролив при этом ни капли крови, к тому же ровно фунт — ни больше ни меньше. При нарушении этих условий его ждет по закону жестокая кара, Шейлок соглашается на выплату тройной суммы долга — судья отказывает: в векселе об этом ни слова, еврей уже отказался от денег перед судом. Шейлок соглашает­ся на выплату одного лишь долга — опять отказ. Мало того, по вене­цианским законам за покушение на гражданина республики Шейлок должен отдать ему половину своего достояния, вторая идет как штраф в казну, жизнь же преступника зависит от милости дожа. Шейлок отказывается просить милости. И все же ему сохраняют жизнь, а реквизицию заменяют штрафом. Великодушный Антонио отказывается от положенной ему половины с условием, что после смерти Шейлока она будет завещана Лоренцо. Однако Шейлок дол­жен немедленно принять христианство и завещать все свое имущест­во дочери и зятю. Шейлок в отчаянии соглашается на все. В качестве награды мнимые судейские выманивают у своих одураченных мужей перстни.
Аунной ночью в Бельмонте Лоренцо и Джессика, готовясь к воз­вращению хозяев, приказывают музыкантам играть в саду.
Порция, Нерисса, их мужья, Грациано, Антонио сходятся в ноч­ном саду. После обмена любезностями выясняется, что молодые мужья утратили дареные перстни. Жены настаивают, что залоги их любви были отданы женщинам, мужья клянутся, что это не так, оп-
307


равдываются изо всех сил — все напрасно. Продолжая розыгрыш, женщины обещают разделить постель с судьей и его писцом, лишь бы вернуть свои подарки. Потом сообщают, что это уже произошло, и показывают перстни. Мужья в ужасе. Порция и Нерисса призна­ются в розыгрыше. Порция вручает Антонио попавшее ей в руки письмо, в котором сообщается, что все его суда целы. Нерисса пере­дает Лоренцо и Джессике акт, которым Шейлок отказывает им все свои богатства. Все идут в дом, чтобы там узнать подробности при­ключений Порции и Нериссы.
И. А. Быстрова
Виндзорские насмешницы (The Merry Hives of Hindsor)
Комедия (1597, опубл. 1602)
В этой пьесе снова появляются толстый рыцарь Фальстаф и некото­рые другие комедийные персонажи «Генриха IV» — судья Шеллоу, напыщенный драчун Пистоль, озорной паж Фальстафа пьяница Бардольф. Действие происходит в городе Виндзоре и носит откровенно фарсовый характер.
Перед домом Пейджа, богатого виндзорского горожанина, беседу­ют судья Шеллоу, его придурковатый и робкий племянник Слендер и сэр Хью Эванс, пастор, уроженец Уэльса. Судья коверкает латынь, а Эванс — английский язык. Шеллоу кипит гневом — его оскорбил сэр Джон Фальстаф. Судья хочет жаловаться на обидчика в королев­ский Совет, пастор уговаривает его кончить дело миром и пытается сменить тему разговора, предлагая судье устроить свадьбу племянника с дочерью Пейджа. «Это лучшая девушка на свете! — говорит он. — Семьсот фунтов стерлингов чистыми деньгами и много фамильного золота и серебра...» Шеллоу готов зайти для сватовства в дом к Пейджу, хотя там и находится сэр Джон. Пейдж приглашает джентльме­нов в дом. Он обменивается неуклюжими любезностями с судьей и желает примирить судью с Фальстафом. Появляется сам толстый ры­царь, как всегда в окружении прихлебателей. Они потешаются над
308


судьей и его племянником. Радушный хозяин зовет всех обедать. Его дочь Анна заговаривает со Слендером, но тот теряется и несет сущую околесицу. Эванс посылает Симпла, слугу Слендера, с письмом к мис­сис Куикли, живущей в услужении у врача — француза Каюса. В письме — просьба замолвить Анне словечко за Слендера.
В гостинице «Подвязка» сэр Джон жалуется хозяину на бездене­жье. Он вынужден распустить «свою свиту». Хозяин испытывает иро­ническую симпатию к старому гуляке. Он готов взять в слуги Бардольфа, поручить ему цедить и разливать вино. Бардольф очень до­волен. Пистоль и Ним балагурят со своим покровителем, но отказы­ваются выполнить его поручение. Оно и в самом деле весьма сомнительного свойства. Фальстаф с присущим ему самомнением решил, что в него влюблены жены двух почтенных виндзорских горо­жан — Пейджа и Форда. Но его привлекают не сами дамы (обе уже не первой молодости), а возможность с их помощью запустить руку в кошельки их мужей. «Одна будет для меня Ост-Индией, другая Вест-Индией...» Он пишет письма обеим и приказывает Пистолю и Ниму отнести их адресатам. Но приживалы артачатся. «Как! Сводни­ком мне стать? Я — честный воин. / Клянусь мечом и тысячей чер­тей», — восклицает в свойственной ему пышной манере Пистоль. Ним также не хочет ввязываться в сомнительную затею. Фальстаф от­правляет с письмами пажа и гонит обоих мошенников. Те оскорбле­ны и решают выдать сэра Джона Пейджу и Форду. А уж те пусть сами с ним расправятся.
В доме доктора Каюса Симпл передает миссис Куикли письмо от Эванса. Бойкая служанка уверяет его, что обязательно поможет Слендеру. Неожиданно возвращается сам доктор. Симпла прячут в чулан, чтобы не прогневить вспыльчивого француза. Однако Симпл все же попадается. Каюс узнает о характере исполняемого Симплом поруче­ния. Доктор, безбожно коверкая английский язык, требует бумагу и быстренько пишет пастору вызов на поединок. Он ведь сам имеет виды на Анну. Миссис Куикли заверяет хозяина, что девушка без ума от него. Когда Симпл и доктор уходят, к миссис Куикли является еще один посетитель. Это молодой дворянин Фентон, влюбленный в Анну. Куикли и ему обещает помочь добиться благосклонности люби­мой и охотно берет деньги.
Миссис Пейдж читает письмо Фальстафа. Она так возмущена рас-
309


путством старого повесы, что готова внести в парламент билль об ис­треблении мужского пола. Ее возмущение еще увеличивается, когда появляется миссис Форд и показывает такое же точно письмо, но ад­ресованное ей. Подруги зло вышучивают сэра Джона, его внешность и поведение. Они решают проучить жирного волокиту, а для этого подать ему кое-какие надежды и подольше водить за нос. Тем време­нем Пистоль и Ним рассказывают мужьям достойных дам о замыс­лах сэра Джона относительно их жен и кошельков. Рассудительный мистер Пейдж целиком доверяет своей подруге. Но мистер Форд ревнив, и его гложет сомнение. Появляется хозяин гостиницы в со­провождении судьи Шеллоу. Шеллоу приглашает обоих джентльме­нов пойти посмотреть на дуэль между доктором Каюсом и сэром Хью. Дело в том, что веселый хозяин «Подвязки» должен быть на ней секундантом. Он уже назначил для дуэли место — каждому из противников свое. Форд просит хозяина представить его Фальстафу как мистера Брука. «Под именем Брука, как под маской, я выведаю все у самого Фальстафа», — говорит он.
Миссис Куикли является к сэру Джону в гостиницу с поручением от миссис Форд. Она сообщает ветреному толстяку, что между деся­тью и одиннадцатью этим утром Форда не будет дома, и его жена ждет сэра Джона в гости. Когда миссис Куикли уходит, к рыцарю яв­ляется новый посетитель — мистер Брук. Он угощает сэра Джона хе­ресом и без труда узнает о назначенном свидании. Форд в ярости и клянется мстить.
Тем временем доктор Каюс уже час ожидает в поле своего про­тивника. Он взбешен и осыпает отсутствующего пастора бранью на чудовищно исковерканном английском языке. Появившийся хозяин «Подвязки» увлекает горячего медика к Лягушачьему болоту.
Сэр Хью на поле у болота ждет доктора. Наконец тот появляется в сопровождении хозяина и всех приглашенных на «потеху». Против­ники осыпают друг друга комичными упреками. Хозяин признается, что все подстроил, чтобы примирить их. Излившие гнев в брани дуэ­лянты согласны на мировую. Мистер Форд встречает всю компанию, когда она отправляется на обед к Анне Пейдж. Сам Пейдж обещает поддержать сватовство Слендера, но его жена склонна выдать дочь за Каюса. О Фентоне же оба и слышать не хотят: он беден, он водил компанию с беспутным принцем Гарри, он слишком знатен, нако-
310

<<

стр. 2
(всего 6)

СОДЕРЖАНИЕ

>>