<<

стр. 4
(всего 6)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

В предгорьях Чистилища мне довелось общаться с тенями жертв насильственной смерти. Многие из них были изрядными грешника­ми, но, прощаясь с жизнью, успели искренне покаяться и потому не попали в Ад. То-то досада для дьявола, лишившегося добычи! Он, впрочем, нашел как отыграться: не обретя власти над душою раскаяв­шегося погибшего грешника, надругался над его убитым телом.
Неподалеку от всего этого мы увидели царственно-величественную тень Сорделло. Он и Вергилий, узнав друг в друге поэтов-земляков (мантуанцев), братски обнялись. Вот пример тебе, Италия, грязный бордель, где напрочь порваны узы братства! Особенно ты, моя Фло­ренция, хороша, ничего не скажешь... Очнись, посмотри на себя...
Сорделло согласен быть нашим проводником к Чистилищу. Это для него большая честь — помочь высокочтимому Вергилию. Степен­но беседуя, мы подошли к цветущей ароматной долине, где, готовясь к ночлегу, расположились тени высокопоставленных особ — европей­ских государей. Мы издали наблюдали за ними, слушая их согласное пение.
Настал вечерний час, когда желанья влекут отплывших обратно, к любимым, и вспоминаешь горький миг прощанья; когда владеет пе­чаль пилигримом и слышит он, как перезвон далекий плачет навзрыд о дне невозвратимом... В долину отдыха земных властителей заполз было коварный змей соблазна, но прилетевшие ангелы изгнали его.
Я прилег на траву, заснул и во сне был перенесен к вратам Чисти­лища. Охранявший их ангел семь раз начертал на моем лбу одну и ту же букву — первую в слове «грех» (семь смертных грехов; эти буквы будут поочередно стерты с моего лба по мере восхождения на чисти­лищную гору). Мы вошли во второе царство загробья, ворота закры­лись за нами.
Началось восхождение. Мы в первом круге Чистилища, где иску-
504


пают свой грех гордецы. В посрамление гордыни здесь воздвигнуты изваяния, воплощающие идею высокого подвига — смирения. А вот и тени очищающихся гордецов: при жизни несгибаемые, здесь они в наказание за свой грех гнутся под тяжестью наваленных на них ка­менных глыб.
«Отче наш...» — эту молитву пели согбенные гордецы. Среди них — художник-миниатюрист Одериз, при жизни кичившийся своей громкой славой. Теперь, говорит, осознал, что кичиться нечем:
все равны перед лицом смерти — и ветхий старец, и пролепетавший «ням-ням» младенец, а слава приходит и уходит. Чем раньше это поймешь и найдешь в себе силы обуздать свою гордыню, смирить­ся, — тем лучше.
Под ногами у нас барельефы с запечатленными сюжетами нака­занной гордыни: низверженные с небес Люцифер и Бриарей, царь Саул, Олоферн и другие. Заканчивается наше пребывание в первом круге. Явившийся ангел стер с моего лба одну из семи букв — в знак того, что грех гордыни мною преодолен. Вергилий улыбнулся мне,
Поднялись во второй круг. Здесь завистники, они временно ослеп­лены, их бывшие «завидущими» глаза ничего не видят. Вот женщина, из зависти желавшая зла своим землякам и радовавшаяся их неуда­чам... В этом круге я после смерти буду очищаться недолго, ибо редко и мало кому завидовал. Зато в пройденном круге гордецов — навер­ное, долго.
Вот они, ослепленные грешники, чью кровь когда-то сжигала за­висть. В тишине громоподобно прозвучали слова первого завистни­ка — Каина: «Меня убьет тот, кто встретит!» В страхе я приник к Вергилию, и мудрый вождь сказал мне горькие слова о том, что выс­ший вечный свет недоступен завистникам, увлеченным земными при­манками.
Миновали второй круг. Снова нам явился ангел, и вот на моем лбу остались лишь пять букв, от которых предстоит избавиться в дальнейшем. Мы в третьем круге. Перед нашими взорами пронеслось жестокое видение человеческой ярости (толпа забила каменьями кроткого юношу). В этом круге очищаются одержимые гневом.
Даже в потемках Ада не было такой черной мглы, как в этом круге, где смиряется ярость гневных. Один из них, ломбардец Марко, разговорился со мной и высказал мысль о том, что нельзя все проис­ходящее на свете понимать как следствие деятельности высших не-
505


бесных сил: это значило бы отрицать свободу человеческой воли и снимать с человека ответственность за содеянное им.
Читатель, тебе случалось бродить в горах туманным вечером, когда и солнца почти не видно? Вот так и мы... Я почувствовал прикосно­вение ангельского крыла к моему лбу — стерта еще одна буква. Мы поднялись в круг четвертый, освещаемые последним лучом заката. Здесь очищаются ленивые, чья любовь к благу была медлительной.
Ленивцы здесь должны стремительно бегать, не допуская никако­го потворства своему прижизненному греху. Пусть вдохновляются примерами пресвятой девы Марии, которой приходилось, как извест­но, спешить, или Цезаря с его поразительной расторопностью. Про­бежали мимо нас, скрылись. Спать хочется. Сплю и вижу сон...
Приснилась омерзительная баба, на моих глазах превратившаяся в красавицу, которая тут же была посрамлена и превращена в еще худ­шую уродину (вот она, мнимая привлекательность порока!). Исчезла еще одна буква с моего лба: я, значит, победил такой порок, как лень. Поднимаемся в круг пятый — к скупцам и расточителям.
Скупость, алчность, жадность к золоту — отвратительные пороки. Расплавленное золото когда-то влили в глотку одному одержимому жадностью: пей на здоровье! Мне неуютно в окружении скупцов, а тут еще случилось землетрясение. Отчего? По своему невежеству не знаю...
Оказалось, трясение горы вызвано ликованием по поводу того, что одна из душ очистилась и готова к восхождению: это римский поэт Стаций, поклонник Вергилия, обрадовавшийся тому, что отныне будет сопровождать нас в пути к чистилищной вершине.
С моего лба стерта еще одна буква, обозначавшая грех скупости. Кстати, разве Стаций, томившийся в пятом круге, был скуп? Напро­тив, расточителен, но эти две крайности караются совокупно. Теперь мы в круге шестом, где очищаются чревоугодники. Здесь нехудо бы помнить о том, что христианским подвижникам не было свойственно обжорство.
Бывшим чревоугодникам суждены муки голода: отощали, кожа да кости. Среди них я обнаружил своего покойного друга и земляка Форезе. Поговорили о своем, поругали Флоренцию, Форезе осуждающе отозвался о распутных дамах этого города. Я рассказал приятелю о
506


Вергилии и о своих надеждах увидеть в загробном мире любимую мою Беатриче.
С одним из чревоугодников, бывшим поэтом старой школы, у меня произошел разговор о литературе. Он признал, что мои едино­мышленники, сторонники «нового сладостного стиля», достигли в лю­бовной поэзии гораздо большего, нежели сам он и близкие к нему мастера. Между тем стерта предпоследняя литера с моего лба, и мне открыт путь в высший, седьмой круг Чистилища.
А я все вспоминаю худых, голодных чревоугодников: как это они так отощали? Ведь это тени, а не тела, им и голодать-то не пристало бы. Вергилии пояснил: тени, хоть и бесплотны, точь-в-точь повторяют очертания подразумеваемых тел (которые исхудали бы без пищи). Здесь же, в седьмом круге, очищаются палимые огнем сладострастни­ки. Они горят, поют и восславляют примеры воздержания и цело­мудрия.
Охваченные пламенем сладострастники разделились на две груп­пы: предававшиеся однополой любви и не знавшие меры в двуполых соитиях. Среди последних — поэты Гвидо Гвиницелли и провансалец Арнальд, изысканно приветствовавший нас на своем наречии.
А теперь нам самим надо пройти сквозь стену огня. Я испугался, но мой наставник сказал, что это путь к Беатриче (к Земному Раю, расположенному на вершине чистилищной горы). И вот мы втроем (Стаций с нами) идем, палимые пламенем. Прошли, идем дальше, вечереет, остановились на отдых, я поспал; а когда проснулся, Верги­лии обратился ко мне с последним словом напутствия и одобрения, Все, отныне он замолчит...
Мы в Земном Раю, в цветущей, оглашаемой щебетом птиц роще. Я увидел прекрасную донну, поющую и собирающую цветы. Она рас­сказала, что здесь был золотой век, блюлась невинность, но потом, среди этих цветов и плодов, было погублено в грехе счастье первых людей. Услышав такое, я посмотрел на Вергилия и Стация: оба бла­женно улыбались.
О Ева! Тут было так хорошо, ты ж все погубила своим дерзаньем! Мимо нас плывут живые огни, под ними шествуют праведные стар­цы в белоснежных одеждах, увенчанные розами и лилиями, танцуют чудесные красавицы. Я не мог наглядеться на эту изумительную кар­тину. И вдруг я увидел ее — ту, которую люблю. Потрясенный, я
507


сделал невольное движение, как бы стремясь прижаться к Вергилию. Но он исчез, мой отец и спаситель! Я зарыдал. «Данте, Вергилий не вернется. Но плакать тебе придется не по нему. Вглядись в меня, это я, Беатриче! А ты как попал сюда?» — гневно спросила она. Тут некий голос спросил ее, почему она так строга ко мне. Ответила, что я, прельщенный приманкой наслаждений, был неверен ей после ее смерти. Признаю ли я свою вину? О да, меня душат слезы стыда и раскаяния, я опустил голову. «Подними бороду!» — резко сказала она, не веля отводить от нее глаза. Я лишился чувств, а очнулся погруженным в Лету — реку, дарующую забвение совершенных грехов. Беатриче, взгляни же теперь на того, кто так предан тебе и так стре­мился к тебе. После десятилетней разлуки я глядел ей в очи, и зрение мое на время померкло от их ослепительного блеска. Прозрев, я уви­дел много прекрасного в Земном Раю, но вдруг на смену всему этому пришли жестокие видения: чудовища, поругание святыни, распутство.
Беатриче глубоко скорбела, понимая, сколько дурного кроется -в этих явленных нам видениях, но выразила уверенность в том, что силы добра в конечном счете победят зло. Мы подошли к реке Эвное, попив из которой укрепляешь память о совершенном тобою добре. Я и Стаций омылись в этой реке. Глоток ее сладчайшей воды влил в меня новые силы. Теперь я чист и достоин подняться на звезды.
РАЙ
Из Земного Рая мы с Беатриче вдвоем полетим в Небесный, в не­доступные уразумению смертных высоты. Я и не заметил, как взлете­ли, воззрившись на солнце. Неужели я, оставаясь живым, способен на это? Впрочем, Беатриче этому не удивилась: очистившийся человек духовен, а не отягощенный грехами дух легче эфира.
Друзья, давайте здесь расстанемся — не читайте дальше: пропаде­те в бескрайности непостижимого! Но если вы неутолимо алчете ду­ховной пищи — тогда вперед, за мной! Мы в первом небе Рая — в небе Луны, которую Беатриче назвала первою звездою; погрузились в ее недра, хотя и трудно представить себе силу, способную вместить одно замкнутое тело (каковым я являюсь) в другое замкнутое тело (в Луну),
508


В недрах Луны нам встретились души монахинь, похищенных из монастырей и насильно выданных замуж. Не по своей вине, но они не сдержали данного при пострижении обета девственности, и поэто­му им недоступны более высокие небеса. Жалеют ли об этом? О нет! Жалеть значило бы не соглашаться с высшей праведной волей.
А все-таки недоумеваю: чем же они виноваты, покорясь насилию? Почему им не подняться выше сферы Луны? Винить надо не жертву, а насильника! Но Беатриче пояснила, что и жертва несет известную ответственность за учиненное над нею насилие, если, сопротивляясь, не проявила героической стойкости.
Неисполнение обета, утверждает Беатриче, практически невозмес­тимо добрыми делами (слишком уж много надо их сделать, искупая вину). Мы полетели на второе небо Рая — к Меркурию. Здесь обита­ют души честолюбивых праведников. Это уже не тени в отличие от предшествующих обитателей загробного мира, а светы: сияют и лу­чатся. Один из них вспыхнул особенно ярко, радуясь общению со мною. Оказалось, это римский император, законодатель Юстиниан. Он сознает, что пребывание в сфере Меркурия (и не выше) — пре­дел для него, ибо честолюбцы, делая добрые дела ради собственной славы (то есть любя прежде всего себя), упускали луч истинной любви к божеству.
Свет Юстиниана слился с хороводом огней — других праведных душ, Я задумался, и ход моих мыслей привел меня к вопросу: зачем Богу-Отцу было жертвовать сыном? Можно же было просто так, вер­ховною волей, простить людям грех Адама! Беатриче пояснила: выс­шая справедливость требовала, чтобы человечество само искупило свою вину. Оно на это неспособно, и пришлось оплодотворить зем­ную женщину, чтобы сын (Христос), совместив в себе человеческое с божеским, смог это сделать.
Мы перелетели на третье небо — к Венере, где блаженствуют души любвеобильных, сияющие в огненных недрах этой звезды. Один из этих духов-светов — венгерский король Карл Мартелл, который, заговорив со мной, высказал мысль, что человек может реализовать свои способности, лишь действуя на поприще, отвечающем потреб­ностям его натуры: плохо, если прирожденный воин станет священ­ником...
509


Сладостно сияние других любвеобильных душ. Сколько здесь бла­женного света, небесного смеха! А внизу (в Аду) безотрадно и угрю­мо густели тени... Один из светов заговорил со мной (трубадур Фолько) — осудил церковные власти, своекорыстных пап и кардина­лов. Флоренция — город дьявола. Но ничего, верит он, скоро станет лучше.
Четвертая звезда — Солнце, обиталище мудрецов. Вот сияет дух великого богослова Фомы Аквинского. Он радостно приветствовал меня, показал мне других мудрецов. Их согласное пение напомнило мне церковный благовест.
Фома рассказал мне о Франциске Ассизском — втором (после Христа) супруге Нищеты. Это по его примеру монахи, в том числе его ближайшие ученики, стали ходить босыми. Он прожил святую жизнь и умер — голый человек на голой земле — в лоне Нищеты.
Не только я, но и светы — духи мудрецов — слушали речь Фомы, прекратив петь и кружиться в танце. Затем слово взял францисканец Бонавентура. В ответ на хвалу своему учителю, возданную домини­канцем Фомой, он восславил учителя Фомы — Доминика, земледель­ца и слугу Христова. Кто теперь продолжил его дело? Достойных нет.
И опять слово взял Фома. Он рассуждает о великих достоинствах царя Соломона: тот попросил себе у Бога ума, мудрости — не для решения богословских вопросов, а чтобы разумно править народом, то есть царской мудрости, каковая и была ему дарована. Люди, не су­дите друг о друге поспешно! Этот занят добрым делом, тот — злым, но вдруг первый падет, а второй восстанет?
Что будет с обитателями Солнца в судный день, когда духи обре­тут плоть? Они настолько ярки и духовны, что трудно представить их материализованными. Закончено наше пребывание здесь, мы приле­тели к пятому небу — на Марс, где сверкающие духи воителей за веру расположились в форме креста и звучит сладостный гимн.
Один из светочей, образующих этот дивный крест, не выходя за его пределы, подвигся книзу, ближе ко мне. Это дух моего доблест­ного прапрадеда, воина Каччагвиды. Приветствовал меня и восхвалил то славное время, в которое он жил на земле и которое — увы! — миновало, сменившись худшим временем.
Я горжусь своим предком, своим происхождением (оказывается, не только на суетной земле можно испытывать такое чувство, но и в
510


Раю!). Каччагвида рассказал мне о себе и о своих предках, родивших­ся во Флоренции, чей герб — белая лилия — ныне окрашен кровью.
Я хочу узнать у него, ясновидца, о своей дальнейшей судьбе. Что меня ждет впереди? Он ответил, что я буду изгнан из Флоренции, в безотрадных скитаниях познаю горечь чужого хлеба и крутизну чужих лестниц. К моей чести, я не буду якшаться с нечистыми поли­тическими группировками, но сам себе стану партией. В конце же концов противники мои будут посрамлены, а меня ждет триумф.
Каччагвида и Беатриче ободрили меня. Закончено пребывание на Марсе. Теперь — с пятого неба на шестое, с красного Марса на белый Юпитер, где витают души справедливых. Их светы складыва­ются в буквы, в буквы — сначала в призыв к справедливости, а затем в фигуру орла, символ правосудной имперской власти, неведомой, грешной, исстрадавшейся земле, но утвержденной на небесах.
Этот величественный орел вступил со мной в разговор. Он называ­ет себя «я», а мне слышится «мы» (справедливая власть коллегиаль­на!). Ему понятно то, что сам я никак не могу понять: почему Рай открыт только для христиан? Чем же плох добродетельный индус, вовсе не знающий Христа? Так и не пойму. А и то правда, — при­знает орел, — что дурной христианин хуже славного перса или эфио­па,
Орел олицетворяет идею справедливости, и у него не когти и не клюв главное, а всезрящее око, составленное из самых достойных светов-духов. Зрачок — душа царя и псалмопевца Давида, в ресницах сияют души дохристианских праведников (а ведь я только что оп­лошно рассуждал о Рае «только для христиан»? Вот так-то давать волю сомнениям!).
Мы вознеслись к седьмому небу — на Сатурн. Это обитель созер­цателей. Беатриче стала еще красивее и ярче. Она не улыбалась мне — иначе бы вообще испепелила меня и ослепила. Блаженные духи созерцателей безмолвствовали, не пели — иначе бы оглушили меня. Об этом мне сказал священный светоч — богослов Пьетро Дамьяно.
Дух Бенедикта, по имени которого назван один из монашеских орденов, гневно осудил современных своекорыстных монахов. Выслу­шав его, мы устремились к восьмому небу, к созвездию Близнецов,
511


под которым я родился, впервые увидел солнце и вдохнул воздух Тос­каны. С его высоты я взглянул вниз, и взор мой, пройдя сквозь семь посещенных нами райских сфер, упал на смехотворно маленький земной шарик, эту горстку праха со всеми ее реками и горными кру­чами.
В восьмом небе пылают тысячи огней — это торжествующие духи великих праведников. Упоенное ими, зрение мое усилилось, и теперь даже улыбка Беатриче не ослепит меня. Она дивно улыбнулась мне и вновь побудила меня обратить взоры к светозарным духам, запевшим гимн царице небес — святой деве Марии.
Беатриче попросила апостолов побеседовать со мной. Насколько я проник в таинства священных истин? Апостол Петр спросил меня о сущности веры. Мой ответ: вера — довод в пользу незримого; смерт­ные не могут своими глазами увидеть то, что открывается здесь, в Раю, — но да уверуют они в чудо, не имея наглядных доказательств его истинности. Петр остался доволен моим ответом.
Увижу ли я, автор священной поэмы, родину? Увенчаюсь ли лав­рами там, где меня крестили? Апостол Иаков задал мне вопрос о сущности надежды. Мой ответ: надежда — ожидание будущей заслу­женной и дарованной Богом славы. Обрадованный Иаков озарился.
На очереди вопрос о любви. Его мне задал апостол Иоанн. Отве­чая, я не забыл сказать и о том, что любовь обращает нас к Богу, к слову правды. Все возликовали. Экзамен (что такое Вера, Надежда, Любовь?) успешно завершился. Я увидел лучащуюся душу праотца нашего Адама, недолго жившего в Земном Раю, изгнанного оттуда на землю; после смерти долго томившегося в Лимбе; затем перемещен­ного сюда.
Четыре света пылают передо мной: три апостола и Адам. Вдруг Петр побагровел и воскликнул: «Земной захвачен трон мой, трон мой, трон мой!» Петру ненавистен его преемник — римский папа. А нам пора уже расставаться с восьмым небом и возноситься в девятое, верховное и кристальное. С неземной радостью, смеясь, Беатриче метнула меня в стремительно вращающуюся сферу и вознеслась сама.
Первое, что я увидел в сфере девятого неба, — это ослепительная точка, символ божества. Вокруг нее вращаются огни — девять кон­центрических ангельских кругов. Ближайшие к божеству и потому меньшие — серафимы и херувимы, наиболее отдаленные и обшир-
512


ные — архангелы и просто ангелы. На земле привыкли думать, что великое больше малого, но здесь, как видно, все наоборот.
Ангелы, рассказала мне Беатриче, ровесники мироздания. Их стремительное вращение — источник всего того движения, которое совершается во Вселенной. Поторопившиеся отпасть от их сонма были низвержены в Ад, а оставшиеся до сих пор упоенно кружатся в Раю, и не нужно им мыслить, хотеть, помнить: они вполне удовлетворены!
Вознесение в Эмпирей — высшую область Вселенной — послед­нее. Я опять воззрился на ту, чья возрастающая в Раю красота подни­мала меня от высей к высям. Нас окружает чистый свет. Повсюду искры и цветы — это ангелы и блаженные души. Они сливаются в некую сияющую реку, а потом обретают форму огромной райской розы.
Созерцая розу и постигая общий план Рая, я о чем-то хотел спро­сить Беатриче, но увидел не ее, а ясноокого старца в белом. Он ука­зал наверх. Гляжу — в недосягаемой вышине светится она, и я воззвал к ней: «О донна, оставившая след в Аду, даруя мне помощь! Во всем, что вижу, сознаю твое благо. За тобой я шел от рабства к свободе. Храни меня и впредь, чтобы дух мой достойным тебя осво­бодился от плоти!» Взглянула на меня с улыбкой и повернулась к веч­ной святыне. Всё.
Старец в белом — святой Бернард. Отныне он мой наставник. Мы продолжаем с ним созерцать розу Эмпирея. В ней сияют и души непорочных младенцев. Это понятно, но почему и в Аду были кое-где души младенцев — не могут же они быть порочными в отличие от этих? Богу виднее, какие потенции — добрые или дурные — в какой младенческой душе заложены. Так пояснил Бернард и начал молить­ся.
Бернард молился деве Марии за меня — чтобы помогла мне. Потом дал мне знак, чтобы я посмотрел наверх. Всмотревшись, вижу верховный и ярчайший свет. При этом не ослеп, но обрел высшую истину. Созерцаю божество в его светозарном триединстве. И влечет меня к нему Любовь, что движет и солнце и звезды.
А. А. Илюшин


Джованни Боккаччо (Giovanni Boccacio) 1313-1375
Фьяметта (La Fiammetta) - Повесть (1343, опубл. 1472)
Это история любви, рассказанная героиней по имени Фьяметта, об­ращенная в первую очередь к влюбленным женщинам, у которых молодая дама ищет сочувствия и понимания.
Прекрасная Фьяметта, красота которой пленяла всех, проводила в непрерывном празднике жизнь; любящий супруг, богатство, почет и уважение — все это даровала ей судьба. Однажды, накануне большо­го торжества, Фьяметте приснился страшный сон, будто она гуляет в погожий солнечный день по лугу, плетет венки, и вдруг ядовитая змея жалит ее под левую грудь; тут же меркнет свет, раздается гром — и наступает пробуждение. В ужасе наша героиня хватается за укушенное место, но, найдя его невредимым, успокаивается. В этот день в храме во время праздничной службы Фьяметта впервые по-настоящему влюбляется, и ее избранник Панфило отвечает взаим­ностью на ее внезапно вспыхнувшее чувство. Наступает пора блажен­ства и наслаждения. «Скоро весь мир стал мне нипочем, казалось, что головой я достигаю неба», — признается Фьяметта.
514


Идиллию нарушает неожиданное известие, полученное от отца Панфило. Вдовый старец просит сына приехать к нему во Флоренцию и стать опорой и утешением в конце жизни, так как все братья Панфило умерли и несчастный отец остался один. Фьяметта, безутешная в своем горе, пытается удержать возлюбленного, взывая к его жалости: «Неуже­ли, предпочтя жалость к старому отцу законной жалости ко мне, ты бу­дешь причиной моей смерти?» Но юноша не хочет навлечь на себя жестокие упреки и бесчестье, поэтому он отправляется в путь, обещая вернуться месяца через три-четыре. При прощании Фьяметта лишается чувств, и ее, полуживую от горя, пытается утешить служанка своим рас­сказом о том, как Панфило рыдал и со слезами целовал лицо госпожи и умолял помочь своей возлюбленной.
Фьяметта, самая верная из влюбленных женщин, ждет возвра­щения любимого с покорнейшей верой, но вместе с тем в ее сердце за­крадывается ревность. Известно, что Флоренция славится прелестными женщинами, умеющими завлекать в свои сети. Что, если Панфило уже попался в них? Фьяметта, страдая, гонит от себя эти мысли. Каждое утро она поднимается на вышку дома и оттуда наблюдает за солнцем, и чем оно выше, тем ближе кажется ей срок возвращения Панфило. Фьяметта постоянно мысленно беседует с возлюбленным, перечитывает его письма, перебирает принадлежащие ему вещи, а иногда зовет служанку и разговаривает с ней о нем. На смену днев­ным утешениям приходят ночные. Кто бы поверил, что любовь может научить астрологии? По изменению положения луны Фьямет­та определенно могла сказать, какая часть ночи прошла, и непонятно, что было отраднее: наблюдать, как течет время, или, будучи занятой другим делом, увидеть, что оно уже прошло. Когда приблизился срок обещанного Панфило возвращения, влюбленная решила, что ей стоит немного повеселиться, чтобы вернулась несколько стертая скорбью красота. Приготовлены роскошные наряды и драгоценные укра­шения — так рыцарь к будущей битве готовит нужные ему доспехи.
Но возлюбленного все нет. Фьяметта придумывает оправдания: может быть, отец упросил его остаться подольше. Или что-то случи­лось в пути. Но больше всего Фьяметту терзала ревность. «Ни одно мирское явление не вечно. Новое всегда больше нравится, нежели ви­денное, и всегда человек сильнее желает того, чего не имеет, чем того,
515


чем обладает». Так в надежде и в отчаянии прошел месяц. Однажды, во время встречи с монахинями, Фьяметта познакомилась с флорен­тийским купцом. Одна из монахинь, молодая, красивая, благородного происхождения, спросила купца, не знает ли он Панфило. Получив утвердительный ответ, она стала расспрашивать подробнее, и тут Фьяметта узнала, что Панфило женился. Причем монахиня при этом известии покраснела, опустила глаза, и видно было, что она едва сдер­живает слезы. Потрясенная Фьяметта все же не теряет надежды, она хочет верить, что это отец заставил жениться Панфило, но он про­должает любить ее одну. Но смотреть на небо ей больше не хочется, так как она уже не уверена в возвращении любимого. В порыве гнева сожжены письма и испорчены многие его вещи. Некогда прекрасное лицо Фьяметты побледнело, дивная красота померкла, и это наводит уныние на весь дом, дает повод к различным толкам.
Муж, с тревогой наблюдавший за переменами, происходящими с Фьяметтой, предлагает ей поездку на воды, исцеляющие от всевоз­можных недугов. Кроме того, те места славятся веселым времяпровождением и изысканным обществом. Фьяметта готова исполнить волю супруга, и они отправляются в путь. Но спасения от любовной лихорадки не существует, тем более что именно в этих местах Фья­метта не раз бывала с Панфило, поэтому нахлынувшие воспоминания лишь бередят рану. Фьяметта принимает участие в различных увесе­лениях, с притворным умилением наблюдает за влюбленными пара­ми, но это служит лишь источником новых мук. Доктора и супруг, видя ее бледность, сочли недуг неисцелимым и рекомендовали ей вер­нуться в город, что она и сделала.
Нашей героине случается сидеть в кругу женщин, ведущих беседы о любви, и, жадно прислушиваясь к этим рассказам, она понимает, что не было и нет столь пламенной, столь скрытной, столь горестной любви, как у нее. Она обращается к Судьбе с мольбами и просьбами помочь ей, защитить от ударов: «Жестокая, сжалься надо мною;
смотри, я до того дошла, что стала притчей во языцех там, где преж­де славили мою красу».
Прошел год с той поры, как Панфило покинул Фьяметту. Неожи­данно из Флоренции возвращается слуга Фьяметты, который расска­зывает, что женился вовсе не Панфило, а его отец, Панфило же влюбился в одну из флорентийских красавиц. Фьяметта, будучи не в
516


силах перенести измену, пытается покончить с собой. К счастью, ста­рая кормилица угадывает намерение своей питомицы и вовремя ос­танавливает ее при попытке броситься с башни. От безысходного горя Фьяметта тяжело заболевает. Мужу объясняют, что отчаяние жены вызвано смертью любимого брата.
В какой-то момент появляется проблеск надежды: кормилица со­общает, что встретила на набережной флорентийского юношу, кото­рый будто бы знает Панфило и уверяет, что тот должен вот-вот вернуться. Надежда воскрешает Фьяметту, но радость напрасна. Вско­ре выясняется, что сведения ложные, кормилица ошиблась. Фьяметта впадает в прежнюю тоску. Порою она пытается сыскать утешение в сопоставлении своих любовных мук с муками знаменитых ревнивиц древности, как Федра, Гекуба, Клеопатра, Иокаста и другие, но нахо­дит, что ее муки во сто крат горше.
Н. Б. Виноградова
Фьезоланские нимфы (Nimfale Fiesolano) - Поэма (1343-1346, опубл. 1477)
В центре поэтического повествования находится трогательная любов­ная история пастуха и охотника Африко и нимфы Мензолы.
Мы узнаем, что в незапамятные времена во Фьезоле женщины особо чтили богиню Диану, которая покровительствовала целомуд­рию. Многие родители после рождения детей, кто по обету, а кто в благодарность, отдавали их Диане. Богиня охотно принимала всех в свои леса и рощи. У фьезоланских холмов образовалось девственное содружество, «все там тогда прозванием нимфы величались / И с луком и со стрелами являлись». Богиня часто собирает нимф у свет­лого ручья или в лесной тени и подолгу беседует с ними о священном девственном обете, об охоте, ловле — излюбленных их занятиях. Диана была мудрой опорой дев, но находиться рядом с ними всегда не могла, так как имела много разных забот — «для всей земли ста­ралась / Дать от обид мужских она покров». Поэтому, уходя, она ос­тавляла с нимфами свою наместницу, которой те беспрекословно Подчинялись.
517


Однажды в мае богиня приходит держать совет среди своего во­инского стана. Она уже в который раз напоминает нимфам, что рядом с ними не должно быть мужчин и каждая обязана себя блюс­ти, «та ж, кто обольстится, / Та жизни от руки моей лишится». Де­вушки потрясены угрозами Дианы, но еще больше потрясен юноша Африке, случайный свидетель этого совета. Его взор прикован к одной из нимф, он любуется ее красотой и чувствует в своем сердце огонь любви. Но Диане пора в путь, нимфы следуют за ней, и их вне­запное исчезновение обрекает влюбленного на страдания. Единствен­ное, что он успевает узнать, это имя своей возлюбленной — Мензола. Ночью во сне юноше является Венера и благословляет его на поиски прекрасной нимфы, обещая ему свою помощь и поддержку. Обод­ренный сновидением, влюбленный, едва рассветает, отправляется в горы. Но день проходит напрасно, Мензолы нет, и огорченный Африко возвращается домой. Отец, догадываясь о причине печали сына, рассказывает ему семейное предание. Оказывается, дед юноши погиб от руки Дианы. Богиня-девственница застала его на берегу реки с одной из своих нимф и, разъяренная, пронзила стрелой сердца обоих, а кровь их превратила в чудный источник, сливающийся с рекой. Отец пытается освободить Африко от чар прекрасной нимфы, но уже поздно: юноша страстно влюблен и не склонен к отступлению. Он проводит все свое время у фьезоланских холмов, надеясь на долго­жданную встречу, и вскоре мечте его суждено сбыться. Но Мензола сурова: едва завидев юношу, она мечет в него копье, которое, к счас­тью, вонзается в крепкий дуб. Нимфа же неожиданно скрывается в лесной чаще. Африко безуспешно пытается ее отыскать. Он в страда­ниях проводит свои дни, ничто не радует его, он отказывается от пищи, с красивого лица исчезает юношеский румянец. Однажды пе­чальный Африко пас свое стадо и, склонившись над ручьем, беседовал с собственным отражением. Он клял свою судьбу, и слезы рекою ли­лись у него из глаз: «А я, как хворост на огне, сгораю, / И нет спасе­ния мне, нет мукам краю». Но вдруг юноша вспоминает о Венере, обещавшей помочь ему, и решает почтить богиню жертвоприноше­нием, веря в ее благосклонность. Одну овечку из стада он делит на две части (одну часть за себя, другую за Мензолу) и возлагает на кос­тер. Затем встает на колени и с мольбой обращается к богине любви — он просит, чтобы Мензола ответила взаимностью на его
518


чувство. Слова его услышаны, ибо овца в огне поднялась «и часть одна с другой соединилась». Увиденное чудо вселяет в юношу надеж­ду, и он, повеселевший и успокоившийся, погружается в сон. Венера, вновь явившись ему во сне, советует Африко переодеться в женское платье и обманным путем проникнуть к нимфам.
Наутро, вспомнив, что у матери хранится красивый наряд, Афри­ко переодевается в него и отправляется в путь. Ему удается под видом девушки войти в доверие к нимфам, он ласково беседует с ними, а потом они все вместе направляются к ручью. Нимфы разде­ваются и заходят в воду, Африко же, после долгих колебаний, тоже следует их примеру. Раздается отчаянный визг, и девушки бросаются врассыпную. А Африко, торжествуя, сжимает в объятиях рыдающую от ужаса Мензолу. Девичество ее против воли похищено, и несчаст­ная призывает смерть, не желая принимать ее от руки Дианы. Афри­ко, не переставая утешать и ласкать возлюбленную, рассказывает ей о своей любви, обещает счастливую жизнь вдвоем и уговаривает ее не бояться Дианиного гнева. Тихо уплывает печаль из сердца Мензолы, и на смену ей приходит любовь. Влюбленные договариваются встречать­ся у этого же ручья каждый вечер, ибо уже не мыслят жизни друг без друга. Но нимфа, едва оставшись одна, вновь вспоминает о своем позоре и проводит всю ночь в слезах. Африко с нетерпением ждет ее вечером у ручья, но возлюбленная не приходит. Воображение рисует ему разные картины, он терзается, горюет и решает подождать до следующего вечера. Но проходят день, неделя, месяц, а Африко так и не видит дорогого лица любимой. Наступает второй месяц, влюблен­ный доведен до отчаяния и, придя на место обещанной встречи, об­ращается к реке с просьбой носить отныне его имя, и вонзает себе в грудь копье. С тех пор люди в память о юноше, погибшем от любви, стали называть реку Африко.
А что же Мензола? Она, умея лицемерить, смогла убедить подруг, что сразила юношу стрелой и спасла свою честь. И с каждым днем она становилась все спокойнее и тверже. Но от премудрой нимфы Синедеккьи Мензола узнает, что зачала, и решает поселиться отдель­но от всех в пещере, надеясь на поддержку Синедеккьи. Меж тем во Фьезоле прибывает Диана, она интересуется у нимф, где ее любимица Мензола, и слышит, что ее давно уже в горах не видно и, может быть, она больна. Богиня в сопровождении трех нимф спускается к
519


пещере. У Мензолы уже родился сын, и она играет с ним у реки. Диана в гневе превращает Мензолу в реку, которую нарекают ее именем, а сына разрешает отдать родителям Африко. Они в нем души не чают, растят младенца с любовью и заботой.
Проходит восемнадцать лет. Прунео (так назвали внука младен­ца) становится прекрасным юношей. В те времена в Европе появился Атлант и основал город Фьезоле. Всех окрестных жителей он пригла­сил в свой новый город. Прунео за свои исключительные способности и ум избран правителем, народ его полюбил, и он «весь край, радея постоянно, /Из дикости к порядку обратил». Атлант нашел ему не­весту, и род Африко продолжился в десяти сыновьях Прунео. Но в город приходит беда. Римляне разрушают фьезоле, его покидают все жители за исключением потомков Африко, которые там же постро­или себе дома и в них укрылись. Вскоре наступает мир и возникает новый город — Флоренция. Род Африко прибыл туда и был радушно принят местным населением. Его окружили любовью, почетом и ува­жением, члены рода породнились с известными флорентийцами и превратились в коренных жителей.
Заключительные строфы поэмы в форме традиционного обраще­ния к всесильному владыке Амуру звучали настоящим гимном любви, преображающей жизнь и человека,
Н. Б. Виноградова
Декамерон (II Decameron) - Книга новелл (1350—1353, опубл. 1471)
Первый день Декамерона,
«в продолжение коею, после того как автор сообщит, по какому поводу собрались и о чем. говорили между собою лица, которые будут действовать дальше, собравшиеся в день правления Пампинеи толкуют о том, что каждому больше по душе»
В 1348 г. Флоренцию «посетила губительная чума», погибло сто тысяч человек, хотя до этого никто и не предполагал, что в городе столько жителей. Распались родственные и дружеские связи, слуги отказыва-
520


лись служить господам, мертвых не хоронили, а сваливали в ямы, вы­рытые на церковных кладбищах.
И вот в самый разгар беды, когда город почти опустел, в храме Санта Мария Новелла после божественной литургии встретились семь молодых женщин от восемнадцати до двадцати восьми лет, «свя­занные между собой дружбой, соседством, родством», «рассудитель­ные, родовитые, красивые, благонравные, пленительные в своей скромности», все в приличествующих «мрачной године траурных одеждах». Не сообщая во избежание кривотолков их истинных имен, атвор называет их Пампинеей, Фьяметтой, Филоменой, Эмилией, Лауреттой, Нейфилой и Элиссой — в соответствии с их душевными ка­чествами.
Напомнив, сколь многих юношей и девушек унесла страшная чума, Пампинея предлагает «благопристойным образом удалиться в загородные имения и заполнить досуг всякого рода развлечениями». Покинув город, где люди в ожидании своего смертного часа преда­лись похоти и разврату, они оградят себя от неприятных пережива­ний, притом что сами будут вести себя нравственно и достойно. Во Флоренции их ничто не держит: все их близкие погибли.
Дамы одобряют мысль Пампинеи, и Филомена предлагает пригла­сить с собою мужчин, ибо женщине трудно жить своим умом и сове­ты мужчины ей крайне необходимы. Ей возражает Элисса: дескать, в это время трудно сыскать надежных спутников — близкие частью умерли, частью разъехались кто куда, а обращаться к чужим непри­лично. Она предлагает искать иной путь к спасению.
Во время этого разговора в церковь входят трое молодых лю­дей — Панфило, Филострато и Дионео, все миловидные и благовос­питанные, младшему из которых не менее двадцати пяти лет. В числе оказавшихся в церкви дам есть и их возлюбленные, остальные состо­ят с ними в родстве. Пампинея тут же предлагает пригласить именно их.
Нейфила, залившись краской смущения, высказывается в том смысле, что юноши хороши и умны, но влюблены в некоторых при­сутствующих дам, и это может бросить тень на их общество. Фило­мена же возражает, что главное — честно жить, а остальное приложится.
521


Молодые люди рады приглашению; условившись обо всем, девуш­ки и юноши в сопровождении служанок и слуг на следующее же утро оставляют город. Они прибывают в живописную местность, где стоит прекрасный дворец, и располагаются там. Слово берет Дионео, самый веселый и остроумный, предлагая развлекаться как кому угод­но. Его поддерживает Пампинея, которая предлагает, чтобы кто-то был у них за главного и думал об устройстве их жизни и увеселениях. А чтобы каждый познал и заботы, и радости, связанные с главенст­вом, и чтобы никому не было завидно, следует возлагать это почетное бремя по очереди на каждого. Первого «повелителя» они изберут все вместе, а последующих каждый раз перед вечерней будет назначать тот, кто в этот день был повелителем. Все единодушно избирают Пампинею, и Филомена возлагает ей на голову лавровый венок, кото­рый на протяжении последующих дней служит знаком «главенства и королевской власти».
Отдав слугам необходимые распоряжения и попросив всех воздер­живаться от сообщения неприятных новостей, Пампинея позволяет всем разойтись; после изысканно сервированного завтрака все прини­маются петь, танцевать и играть на музыкальных инструментах, а затем ложатся отдохнуть. В три часа, поднявшись ото сна, все соби­раются в тенистом уголке сада, и Пампинея предлагает посвятить время рассказам, «ибо один рассказчик способен занять всех слушате­лей», позволяя в первый день рассказывать «о том, что каждому боль­ше по душе». Дионео испрашивает для себя права каждый раз рассказывать историю по своему выбору, чтобы позабавить общество, уставшее от излишнего умствования, и это право получает.
Первая новелла Первого дня (рассказ Панфило)
Часто, не решаясь напрямую обратиться к Богу, люди обращаются к святым заступникам, которые при жизни соблюдали божественную волю и на небесах пребывают со Всевышним. Однако порой бывает, что люди, введенные в заблуждение молвою, избирают себе такого за­ступника перед лицом Всемогущего, который Им же осужден на веч­ную муку. О таком «заступнике» и рассказывается в новелле.
522


Главный герой — мессер Чеппарелло из Прато, нотариус. Богатый и именитый купец Мушьятто Францези, получив дворянство, переез­жает из Парижа в Тоскану вместе с братом французского короля Карлом Безземельным, которого вызывает туда пала Бонифаций. Ему требуется человек, чтобы взыскать долг с бургундцев, славящихся не­сговорчивостью, злонравием и нечестностью, который мог бы проти­вопоставить их коварству свое, и выбор его падает на мессера Чеппарелло, которого во Франции называют Шалелето. Тот промыш­ляет изготовлением фальшивых документов и лжесвидетельствует; он склочник, скандалист, убийца, богохульник, пьяница, содомит, вор, грабитель, шулер и злостный игрок в кости. «Худшего человека, чем он, может быть, и не родилось». В благодарность за службу Мушьятто обещает замолвить за Шапелето слово во дворце и выдать изрядную часть суммы, которую тот взыщет.
Поскольку дел у Шапелето нет, средства кончаются, а покрови­тель его покидает, он «в силу необходимости» соглашается — отправ­ляется в Бургундию, где его никто не знает, и поселяется у выходцев из Флоренции, братьев-ростовщиков.
Внезапно он заболевает, и братья, чувствуя, что конец его близок, обсуждают, как им быть. Выгнать на улицу больного старика нельзя, а между тем он может отказаться от исповеди, и тогда его нельзя будет похоронить по-христиански. Если же он исповедуется, то вскроются такие грехи, которые ни один священник не отпустит, и результат будет тот же. Это может сильно озлобить местных жите­лей, не одобряющих их промысел, и привести к погрому.
Мессер Шапелето слышит разговор братьев и обещает наилучшим образом устроить и их, и свои дела.
К умирающему приводят славящегося «святой жизнью» старца, и Шапелето приступает к исповеди. На вопрос, когда он в последний раз исповедовался, Шапелето, который не исповедовался никогда, со­общает, что делает это каждую неделю и каждый раз кается во всех грехах, совершенных с рождения. Он и на этот раз настаивает на ге­неральной исповеди. Старец спрашивает, не грешил ли он с женщи­нами, и Шапелето отвечает: «Я такой же точно девственник, каким вышел из чрева матери». По поводу чревоугодия нотариус признает­ся: его грех состоял в том, что во время поста пил воду с таким же
523


наслаждением, как пьяница вино, и с аппетитом вкушал постную пищу. Говоря о грехе сребролюбия, Шапелето заявляет, что значи­тельную часть своего богатого наследства пожертвовал на бедных, а затем, занимаясь торговлей, постоянно делился с неимущими. Он признается, что часто гневался, глядя, как люди «ежедневно чинят непотребства, не соблюдая заповедей Господних, и суда Божьего не боятся». Он кается, что злословил, говоря о соседе, то и дело избивав­шем жену; однажды не пересчитал сразу денег, вырученных за товар, а оказалось, их больше, чем нужно; не сумев найти их владельца, он употребил излишек на богоугодные дела.
Еще два несущественных греха Шапелето использует как предлог прочесть наставление святому отцу, а затем принимается плакать и сообщает, что однажды обругал мать. Видя его искреннее раскаяние, монах верит ему, отпускает все грехи и признает его за святого, предлагая похоронить в своем монастыре.
Слушая из-за стены исповедь Шапелето, братья давятся смехом, заключая, что «ничто не в состоянии исправить порочный его нрав: «злодеем прожил всю свою жизнь, злодеем и умирает».
Гроб с телом покойного переносят в монастырскую церковь, где духовник расписывает прихожанам его святость, а когда его хоронят в склепе, туда со всех сторон спешат паломники. Называют его свя­той Шалелето и «утверждают, что Господь через него явил уже много чудес и продолжает ежедневно являть их всем, кто с верою прибегает к нему».
Вторая новелла Первого дня (рассказ Нейфилы)
В Париже проживает богатый купец Джаннотто ди Чивиньи, че­ловек добрый, честный и справедливый, который общается с купцом-иудеем по имени Абрам и весьма сокрушается, что душа столь достойного человека из-за неправой веры погибнет. Он начинает уго­варивать Абрама перейти в христианство, доказывая, что вера хрис­тианская в силу своей святости процветает и все шире распространяется, а его, Абрама, вера, оскудевает и сходит на нет. Вначале Абрам не соглашается, но затем, внемля увещеваниям друга,
524


обещает стать христианином, но лишь после того, как посетит Рим и понаблюдает жизнь наместника Бога на земле и его кардиналов.
Такое решение ввергает Джаннотто, знакомого с нравами папско­го двора, в уныние, и он пытается отговорить Абрама от поездки, од­нако тот настаивает на своем. В Риме он убеждается, что при папском дворе процветают откровенное распутство, алчность, чревоу­годие, корыстолюбие, зависть, гордыня и еще худшие пороки. Воз­вратившись в Париж, он объявляет о своем намерении креститься, приводя следующий довод: папа, все кардиналы, прелаты и придвор­ные «стремятся стереть с лица земли веру христианскую, и делают это они необычайно старательно, <...> хитроумно и <...> искусно», а между тем вера эта все больше распространяется — значит, ее верно поддерживает Дух Святой. Джаннотто становится его крест­ным отцом и дает ему имя Джованни.
Третья новелла Первого дня (рассказ Филомены)
Рассказ должен послужить иллюстрацией той мысли, «что глу­пость часто выводит людей из блаженного состояния и низвергает в пучину зол, тогда как разум вызволяет мудрого из пучины бедствий и дарует ему совершенный и ненарушимый покой».
Действие происходит при дворе Саладина, султана вавилонского, славного своими победами над христианскими и сарацинскими коро­лями, какового казну истощили частые войны и чрезмерная роскошь. В попытке раздобыть денег он решает прибегнуть к помощи еврея Мельхиседека, ростовщика, и хитростью получить от него необходи­мую сумму.
Призвав еврея, он спрашивает, какой закон тот почитает за ис­тинный: иудейский, сарацинский или христианский. Мудрый еврей, дабы не попасть впросак, рассказывает притчу.
Один человек обладал дорогим перстнем и, желая сохранить его в семье, повелел, чтобы тот из сыновей, который получит перстень, считался его наследником, а остальные почитали бы его за старшего в роду. Так и повелось в той семье. Наконец перстень перешел к чело­веку, который всех трех своих сыновей любил одинаково и никому
525


не мог отдать предпочтения. Чтобы никого не обижать, он заказал две копии перстня и перед смертью, втайне от остальных, каждому сыну вручил по перстню. После кончины отца все трое притязали на наследство и почет, в доказательство предъявляя перстень, но никто не мог определить, какой же перстень подлинный, и вопрос о насле­довании так и остался открытым. То же самое можно сказать и о трех законах, которые Бог-Отец дал трем народам: каждый из них почитает себя наследником, обладателем и исполнителем истинного закона, но кто на самом деле им владеет — этот вопрос открыт.
Поняв, что еврей с честью избежал западни, Саладин открыто просит его о помощи, а затем, сполна взятую сумму возвратив, при­ближает к себе и предоставляет высокий и почетный пост.
Второй день Декамерона.
«В день правления Филомены предлагаются вниманию рассказы о том, как для людей, подвергавшихся многоразличным испытаниям, в конце концов, сверх всякого ожидания, все хорошо кончалось»
Первая новелла Второго дня (рассказ Нейфилы)
Мораль: «Нередко тот, кто пытается насмехаться над другими, особливо над предметами священными, смеется себе же во вред и сам же бывает осмеян».
После смерти немец из Тревизо по имени Арриго признан свя­тым, и к его мощам, перенесенным в собор, приводят за исцелением калек, слепцов и больных. В это время в Тревизо из Флоренции при­езжают три лицедея: Стекки, Мартеллино и Маркезе, и им хочется поглядеть на мощи святого.
Чтоб пробиться сквозь толпу, Мартеллино притворяется калекой, которого друзья ведут к мощам. В соборе его кладут на мощи, и он делает вид, будто исцелился — разгибает искривленные руки и ноги, — но внезапно его узнает некий флорентиец, который всем раскрывает его обман. Его начинают немилосердно избивать, и тогда Маркезе, чтобы спасти друга, объявляет стражникам, что тот будто бы срезал у него кошелек. Мартеллино хватают и ведут к градоправи­телю, где кое-кто из присутствовавших в соборе наговаривает на
526


него, что он и у них срезал кошельки. За дело принимается суровый и жестокий судья. Под пыткой Мартеллино соглашается повиниться, но с тем условием, что каждый из жалобщиков укажет, где и когда у него срезали кошелек. Все называют разное время, между тем как Мартеллино только что приехал в этот город. Он пытается строить на этом свою защиту, но судья ничего и слышать не хочет и собирается вздернуть его на виселицу.
Тем временем друзья Мартеллино обращаются за заступничеством к человеку, который пользуется доверием градоправителя. Вызвав Мартеллино к себе и посмеявшись над этим приключением, градо­правитель отпускает всех троих восвояси.
Третий день Декамерона.
«В день правления Нейфилы предлагаются вниманию рассказы о том, как люди благодаря хитроумию своему добивались того, о чем они страстно мечтали, или же вновь обретали утраченное»
Восьмая новелла Третьего дня (рассказ Лауретты)
Жену богатого крестьянина Ферондо любит некий аббат. Он обе­щает ей избавить ее мужа от ревности, а в награду просит разреше­ния обладать ею, уверяя ее, что «святость от того не умаляется, ибо она пребывает в душе», а он собирается совершить грех плотский. Женщина соглашается.
Аббат поит Ферондо сонным порошком, и он якобы умирает. Его хоронят в склепе, откуда аббат с одним доверенным монахом пере­носят его в подземелье. Ферондо, который считает, что попал в чис­тилище, ежедневно подвергается порке якобы за проявленную при жизни ревность, а аббат тем временем развлекается с его женой. Так проходит десять месяцев, и вдруг аббат узнает, что его любовница бе­ременна. Тогда он решает выпустить ее мужа. Монах сообщает Фе­рондо, что вскоре тот воскреснет и станет отцом ребенка. Вновь усыпив его, аббат с монахом возвращают его в склеп, где тот просы­пается и начинает звать на помощь. Все признают, что он воскрес, отчего вера в святость аббата увеличивается, а Ферондо излечивается от ревности.
527


Четвертый день Декамерона.
«В день правления Филострато предлагаются вниманию рассказы о несчастной любви»
Первая новелла Четвертого дня (рассказ Фьяметты)
Гисмонда, дочь принца Салернского Танкреда, рано становится вдо­вой и, возвратившись в дом отца, не спешит выходить замуж, а при­сматривает себе достойного возлюбленного. Выбор ее падает на Гвискардо, юношу низкого происхождения, но благородного поведения, слугу в доме отца. Мечтая о тайном свидании, Гисмонда передает ему записку, в которой назначает встречу в заброшенной пещере и объясня­ет, как туда попасть. Сама она проходит туда по старинной потайной лестнице. Встретившись в пещере, любовники проходят к ней в спаль­ню, где и проводят время. Так они встречаются несколько раз.
Однажды Танкред заходит к дочери, когда та гуляет в саду, и, ожидая ее, случайно засыпает. Не заметив его, Гисмонда приводит в комнату Гвискардо, и Танкред становится свидетелем их любовных утех. Незаметно выбравшись из комнаты, он велит слугам схватить Гвискардо и заточить его в одной из комнат дворца.
На другой день он идет к дочери и, обвинив ее в том, что она от­далась молодчику «самого темного происхождения», предлагает ей сказать что-либо в свою защиту. Женщина гордая, она решает ни о чем отца не просить, а покончить счеты с жизнью, ибо уверена, что возлюбленного ее уже нет в живых. Она искренне признается в своей любви, объясняя ее достоинствами Гвискардо и требованиями плоти, и обвиняет отца в том, что, находясь во власти предрассудков, он уп­рекает ее не столько в грехопадении, сколько в связи с человеком не­благородным. Она утверждает, что истинное благородство не в происхождении, а в поступках, и даже бедность указывает лишь на отсутствие средств, но не благородства. Принимая всю вину на себя, она просит отца поступить с ней так же, как он поступил с Гвискар­до, в противном случае обещает наложить на себя руки.
Танкред не верит, что дочь способна осуществить угрозу, и, вынув сердце из груди убитого Гвискардо, посылает его Гисмонде в золотом кубке. Гисмонда обращается к сердцу возлюбленного со словами, что недруг подарил ему гробницу, достойную его доблести. Омыв сердце
528


слезами и прижав его к груди, она наливает в кубок яд и до капли выпивает отраву. Раскаявшийся Танкред исполняет последнюю волю дочери и хоронит любовников в одной гробнице.
Пятый день Декамерона.
«В день правления Фьяметты предлагаются вниманию рассказы о том, как влюбленным после мытарств и злоключений в конце концов улыбалось счастье»
Пятая новелла Пятого дня (рассказ Нейфилы)
Гвидотто из Кремоны воспитывает приемную дочь Агнесу; после смерти он поручает ее заботам своего друга, Джакомино из Павии, который переезжает с девочкой в Фаэнцу. Там к ней сватаются двое юношей; Джанноле ди Северино и Мингино ди Минголе. Им отка­зывают, и они решают похитить девушку силой, для чего вступают в сговор со слугами Джакомино. Однажды Джакомино отлучается ве­чером из дому. Юноши пробираются туда, и между ними завязыва­ется драка. На шум сбегаются стражники и отводят их в тюрьму.
Наутро родные просят Джакомино не подавать на безрассудных юнцов жалобу. Тот соглашается, заявляя, что девушка — уроженка Фаэнцы, но он не знает, чья она дочь. Ему известно лишь, в каком доме во время разграбления города войсками императора Фридриха была обнаружена девочка. По шраму над левым ухом отец Джанноле Бернабуччо узнает в Агнесе дочь. Правитель города выпускает обоих юношей из тюрьмы, мирит их между собой и выдает Агнесу замуж за Мингино.
Шестой день Декамерона.
«В день правления Элиссы предлагаются вниманию рассказы о том, как люди, уязвленные чьей-либо шуткой, платили тем же или быстрыми и находчивыми ответами предотвращали утрату, опасность и бесчестье»
Первая новелла Шестого дня (рассказ Филомены)
Однажды знатная флорентийка донна Оретта, жена Джери Спины, гуляла в своем имении с дамами и мужчинами, приглашен­ными к ней на обед, а поскольку до того места, куда они собирались
529


идти пешком, было далеко, один из ее спутников предложил: «По­звольте, донна Оретта, рассказать вам презанимательную повесть, и вы не заметите, как дойдете, будто почти все время ехали на коне». Однако рассказчик был настолько неумел и так безнадежно испортил историю, что донна Оретта испытала от этого физическое недомога­ние. «Мессер! Ваш конь очень уж спотыкается. Будьте любезны, спус­тите меня», — с очаровательною улыбкою молвила дама. Спутник «сразу уловил намек, обернул его в шутку, сам первый засмеялся и поспешил перейти на другие темы», так и не закончив начатой по­вести.
Седьмой день Декамерона.
«В день правления Дионео предлагаются вниманию рассказы о тех штуках, какие во имя любви или же ради своего спасения вытворяли со своими догадливыми и недогадливыми мужьями жены»
Седьмая новелла Седьмого дня (рассказ Филомены)
Молодой житель Парижа Лодовико, сын разбогатевшего на тор­говле флорентийского дворянина, служит при дворе французского ко­роля и однажды от рыцарей, посетивших святые места, слышит о красоте донны Беатриче, жены Эгано де Галуцци из Болоньи. Заочно влюбившись в нее, он просит отца отпустить его в паломничество, а сам тайно приезжает в Болонью. Увидев донну Беатриче, он с перво­го взгляда влюбляется в нее и решает остаться в Болонье, пока не до­бьется взаимности, для чего под именем Аникино поступает на службу к Эгано и вскоре входит у того в доверие.
Как-то раз, когда Эгано уезжает на охоту, Аникино открывает Бе­атриче свои чувства. Беатриче отвечает ему взаимностью и приглаша­ет ночью проникнуть к ней в комнату. Поскольку он знает, с какой стороны кровати она спит, она предлагает дотронуться до нее, если она будет спать, и тогда сбудутся все его мечты.
Ночью, почувствовав прикосновение Аникино, Беатриче хватает его за руку и начинает так ворочаться в постели, что просыпается Эгано. Аникино, опасаясь ловушки, пытается вырваться, но Беатриче крепко его держит, между тем рассказывая мужу, что его якобы самый верный слуга Аникино назначил ей свидание в полночь в саду.
530


Предлагая мужу испытать верность слуги, она заставляет его наря­диться в ее платье и выйти в сад, что он и делает.
Сполна насладившись любовником, Беатриче отправляет его в сад с огромной дубиной, чтобы он как следует взгрел Эгано. Аникино об­рушивается на хозяина со словами: «Так ты сюда пришла, воображая, что я собирался и собираюсь обмануть моего господина?»
Насилу вырвавшись, Эгано прибегает к жене и рассказывает, что Аникино, оказывается, собирался ее испытать. «Он так тебе предан, что его нельзя не любить и не уважать», — говорит жена. Так Эгано убеждается, какие у него преданные слуга и жена, и благодаря этому случаю Беатриче и Аникино еще много раз предаются любовным уте­хам.
Восьмой день Декамерона.
«В день правления Лауретты предлагаются вниманию рассказы о том, какие штуки ежедневно вытворяют женщина с мужчиной, мужчина с женщиной и мужчина с мужчиной»
Десятая новелла Восьмого дня (рассказ Дионео)
В Палермо, как и в других портовых городах, существует порядок, по которому приезжающие в город купцы сдают товары на хранение в склад, именуемый таможней. Таможенники выделяют для товара особое помещение и вписывают товар с указанием ценности в тамо­женную книгу, благодаря чему женщины нечестного поведения легко узнают о средствах купца, чтобы затем заманить его в любовные сети и обчистить до нитки.
Как-то в Палермо по поручению хозяев с большим количеством тканей прибывает флорентиец по имени Никколо да Чиньяно по прозвищу Салабаэтто. Сдав товар на склад, он идет погулять по горо­ду, и на него обращает внимание осведомленная о его финансовом положении некая донна Янкофьоре. Через сводню она назначает юноше свидание и, когда тот приходит, всячески его ублажает. Они несколько раз встречаются, она дарит ему подарки, ничего не требуя взамен, и наконец узнает, что он продал товар. Тогда она еще ласко­вее принимает его, затем выходит из комнаты и возвращается в сле­зах, рассказывая, что ее брат требует немедленно прислать ему тысячу флоринов, иначе ему отрубят голову. Веря, что перед ним бо­гатая и порядочная женщина, которая вернет долг, он отдает ей
531


пятьсот флоринов, вырученных за ткани. Получив деньги, Янкофьоре тут же теряет к нему интерес, и Салабаэтто понимает, что его обма­нули.
Чтобы скрыться от преследования хозяев, требующих деньги, он уезжает в Неаполь, где все рассказывает казначею императрицы Кон­стантинопольской и другу своей семьи Пьетро делло Каниджано, ко­торый предлагает ему некий план действий.
Упаковав множество тюков и купив бочек двадцать из-под олив­кового масла, Салабаэтто возвращается в Палермо, где сдает товары на склад, объявляя таможенникам, что не будет трогать эту партию до прибытия следующей. Пронюхав, что прибывший товар стоит не меньше двух тысяч флоринов, а ожидаемый — больше трех, Янко­фьоре посылает за купцом.
Салабаэтто делает вид, что рад приглашению, и подтверждает слухи о ценности своих товаров. Чтобы завоевать доверие юно­ши, она возвращает ему долг, и он с удовольствием проводит с ней время.
Как-то раз он приходит к ней удрученный и говорит, что должен откупиться от корсаров, захвативших вторую партию товара, иначе товар увезут в Монако. Янкофьоре предлагает ему взять деньги у зна­комого ростовщика под большие проценты, и Салабаэтто понимает, что она собирается ссудить ему собственные деньги. Он соглашается, обещая обеспечить уплату долга товаром на складе, который немед­ленно переведет на имя заимодавца. На следующий день доверенный маклер Янкофьоре выдает Салабаэтто тысячу флоринов, и тот, рас­платившись с долгами, отбывает в Феррару.
Убедившись, что Салабаэтто в Палермо нет, Янкофьоре велит маклеру взломать склад — в бочках оказывается морская вода, а в тюках — пакля. Оставшись в дураках, она понимает, что «как аук­нется, так и откликнется».
Девятый день Декамерона.
«В день правления Эмилии каждый рассказывает о чем угодно и о чем ему больше нравится»
Третья новелла Девятого дня (рассказ Филострато)
Тетка оставляет живописцу Каландрино в наследство двести лир, и он собирается купить имение, словно не понимает, что «купленной
532


на эту сумму земли хватит только на то, чтобы шарики из нее ле­пить». Его же приятели Бруно и Буффальмакко хотят деньги эти со­вместно прокутить и подсылают к нему Нелло, который говорит Каландрино, что тот плохо выглядит. То же самое подтверждают ока­завшиеся тут же Буффальмакко и Бруно. По их совету Каландрино ложится в постель и посылает доктору мочу для анализа. Доктор Си­моне, которого приятели успели предупредить, сообщает Каландрино, что он забеременел. Не стесняясь доктора, Каландрино кричит на жену: «Это все из-за того, что ты непременно хочешь быть сверху!» Доктор обещает перепуганному Каландрино избавить его от беремен­ности за шесть упитанных каплунов и пять лир мелочью. Приятели от души пируют, а через три дня врач говорит Каландрино, что он здоров. Каландрино превозносит достоинства доктора Симоне, и лишь жена его догадывается, что все это было подстроено.
Десятый день Декамерона.
«В день правления Панфило предлагаются вниманию рассказы о людях, которые проявили щедрость и великодушие как в сердечных, так равно и в иных делах»
Десятая новелла Десятого дня (рассказ Дионео)
Молодого Гвальтьери, старшего в роде маркизов Салуццких, под­данные уговаривают жениться, чтобы продолжить род, и даже пред­лагают подыскать ему невесту, но он соглашается жениться лишь по своему выбору. Он женится на бедной крестьянской девушке по имени Гризельда, предупреждая ее, что ей во всем придется ему угождать; она не должна на него ни за что гневаться и должна во всем слушаться его. Девушка оказывается обаятельной и учтивой, она послушна и предупредительна к мужу, ласкова с подданными, и все ее любят, признавая ее высокие добродетели.
Между тем Гвальтьери решает испытать терпение Гризельды и уп­рекает ее в том, что она родила не сына, а дочь, чем крайне возмути­ла придворных, и без того якобы недовольных ее низким происхождением. Несколько дней спустя он подсылает к ней слугу, который объявляет, что у него приказ умертвить ее дочь. Слуга при­носит девочку Гвальтьери, а тот отправляет ее на воспитание родст­веннице в Болонью, попросив никому не открывать, чья это дочь.
533


Через некоторое время Гризельда рождает сына, которого муж тоже забирает у нее, а потом заявляет ей, что по настоянию поддан­ных вынужден жениться на другой, а ее изгнать. Она безропотно от­дает сына, которого отправляют на воспитание туда же, куда и дочь.
Некоторое время спустя Гвальтьери показывает всем подложные письма, в которых папа якобы разрешает ему расстаться с Гризельдой и жениться на другой, и Гризельда покорно, в одной сорочке, возвращается в родительский дом. Гвальтьери же распускает слухи, будто женится на дочери графа Панаго, и посылает за Гризельдой, чтобы она, как прислуга, навела в доме порядок к приезду гостей. Когда прибывает «невеста» — а Гвальтьери решил выдать за невесту собственную дочь, — Гризельда радушно встречает ее,
Убедившись, что терпение Гризельды неистощимо, растроганный тем, что она говорит только хорошее о девушке, которая должна за­менить ее на супружеском ложе, он признается, что просто устроил Гризельде проверку, и объявляет, что его мнимая невеста и ее брат — их собственные дети. Он приближает к себе отца Гризельды, хлебопашца Джаннуколе, который с тех пор живет в его доме, как подобает тестю маркиза. Дочери Гвальтьери подыскивает завидную партию, а супругу свою Гризельду необычайно высоко чтит и живет с ней долго и счастливо. «Отсюда следствие, что и в убогих хижинах обитают небесные созданья, зато в царских чертогах встречаются су­щества, коим больше подошло бы пасти свиней, нежели повелевать людьми».
Е. Б. Туева
Ворон (Corbaccio) - Поэма (1Э54-1355?, опубл. 1487)
Название произведения символично: ворон — это птица, выклевы­вающая глаза и мозг, то есть ослепляющая и лишающая разума. О такой любви мы и узнаем из рассказа главного героя.
Итак, отвергнутому влюбленному снится сон. Он оказывается ночью один в мрачной долине и встречает там духа, который преду-
534


преждает его о том, что вход в сию долину открыт для каждого, кого влекут сюда сладострастие и безрассудство, но уйти отсюда нелегко, для этого потребуются и разум и мужество. Наш герой интересуется, как называется столь необычное место, в котором он очутился, и слышит в ответ: есть несколько вариантов названия этой долины — Лабиринт любви, Очарованный дол, Свинарник Венеры; а обитатели этих мест — несчастные, некогда состоявшие при Дворе Любви, но отринутые ею и сосланные сюда в изгнание. Дух обещает помочь влюбленному выбраться из лабиринта, если тот будет с ним открове­нен и расскажет историю своей любви. Мы узнаем следующее.
За несколько месяцев до описываемых событий наш герой, соро­калетний философ, тонкий знаток и ценитель поэзии, беседовал со своим приятелем. Речь зашла о выдающихся женщинах. Вначале были упомянуты героини древности, затем собеседники перешли к современницам. Приятель начал восхвалять одну знакомую даму, перечисляя ее достоинства, и пока он разглагольствовал, наш рассказ­чик думал про себя: «Счастливец тот, кому благосклонная Фортуна подарит любовь столь совершенной дамы». Втайне приняв решение попытать счастья на этом поприще, он стал расспрашивать, как ее имя, какого она звания, где живет, и на все вопросы получил исчер­пывающие ответы. Расставшись с приятелем, герой сразу же направ­ляется туда, где надеется ее встретить. Ослепленный красотой той, про которую раньше он только слышал, философ понимает, что попал в сети любви, и решается признаться в своем чувстве. Он пишет письмо и получает ответную записку, суть и форма которой не оставляют сомнений в том, что его приятель, столь горячо расхвали­вавший природный ум и изысканное красноречие незнакомки, либо сам обманывается в них, либо же хочет обмануть нашего героя. Од­нако пламя, бушевавшее в груди влюбленного, вовсе от этого не по­гасло, он понимает, что цель записки — подтолкнуть его на новые письма, которые он тут же и пишет. Но ответа — ни письменного, ни устного — так и не получает.
Удивленный дух перебивает рассказчика: «Если дело дальше не пошло, почему же ты вчера заливался слезами и с такой глубокой скорбью призывал смерть?» Несчастный отвечает, что на грань отчая­ния привели его две причины. Во-первых, он осознал, как глупо вел
535


себя, с ходу поверив, будто женщина может обладать столь высокими достоинствами, и, запутавшись в сетях любви, подарил ей свободу и подчинил рассудок, а без этого душа его стала рабой. Во-вторых, об­манутый влюбленный разочаровался в своей возлюбленной, когда узнал, что она открыла другим его любовь, и за это он счел ее самой жестокой и коварной из женщин. Одному из своих многочисленных любовников она показала письма нашего героя, глумясь над ним как над рогоносцем. Любовник распустил сплетни по всей Флоренции, и вскоре несчастный философ стал в городе посмешищем. Дух внима­тельно выслушал и в ответ изложил свою точку зрения. «Я хорошо понял, — сказал он, — как и в кого ты влюбился и что привело тебя в такое отчаяние. А теперь назову два обстоятельства, которые можно привести тебе в укор: твой возраст и род твоих занятий. Они-то и должны были научить тебя осмотрительности и предостеречь от любовных соблазнов. Тебе следовало бы знать, что любовь иссушает душу, сбивает с пути рассудок, отнимает память, губит способности». Все это я испытал на себе, — продолжил он. — Моя вторая жена, хорошо усвоив искусство обмана, вошла в мой дом под видом крот­кой голубки, но вскоре превратилась в змею. Безжалостно притесняя родных, заправляя чуть ли не всеми моими делами и прибирая к рукам доходы, внесла она в дом не мир и покой, а раздор и беду. Од­нажды неожиданно я увидел в нашем доме ее любовника и понял, что он, увы, не единственный. С каждым днем все больше приходи­лось мне терпеть от этой распутницы, которой нипочем были мои укоры, и в сердце моем скопилось столько мук и терзаний, что оно не выдержало. Эта коварная женщина обрадовалась моей смерти;
она поселилась рядом с церковью, чтобы скрыться подальше от чужих глаз, и дала волю своей ненасытной похоти. Вот портрет той, в которую ты был влюблен. Случилось так, что я посетил ваш мир как раз на следующую ночь после того, как ты написал своей даме первое письмо. Было уже за полночь, когда я зашел в спальню и увидел ее веселящейся с любовником. Она читала вслух письмо, издеваясь над каждым твоим словом. Вот как потешалась над тобой сия мудрая дама со своим недоумком любовником. Но ты должен понять, что женщина эта не исключение среди других. Все они исполнены ковар­ства, страстное желание властвовать переполняет их, никто не срав-
536


нится по злобности и подозрительности с женским полом. И теперь я хочу, чтобы ты отомстил этой недостойной женщине за обиду, что принесет пользу как тебе, так и ей».
Потрясенный герой пытается узнать, почему дух именно этого че­ловека, которого он никогда не знал при жизни, откликнулся на его страдания. На этот вопрос дух отвечает: «Вина, за которую мне велено осудить тебя ради твоего же блага, частично лежит и на мне, так как женщина эта некогда была моей, и никто не мог бы знать всей ее подноготной и поведать тебе об этом так, как я. Вот почему я пришел лечить тебя от болезни».
Герой проснулся, стал размышлять об увиденном и услышанном и принял решение навек расстаться с пагубной любовью.
Н. Б. Виноградова


Франко Саккетги (Franco Sacchetti) ок. 1330—1400
Триста новелл (11 Trecentonovelle) (1390-е)
В предисловии к своей книге автор признается, что написал ее, сле­дуя «примеру превосходного флорентийского поэта, мессера Джованни Боккаччо». «Я, флорентиец Франко Саккетги, человек невежественный и грубый, задался мыслью написать предлагаемую вам книгу, собрав в ней рассказы о всех тех необыкновенных случаях, которые, будь то в старину или ныне, имели место, а также о неко­торых таких, которые я сам наблюдал и коим был свидетелем, и даже о кое-каких, в которых участвовал сам». В новеллах действуют как реально существовавшие, так и вымышленные лица, часто это очередное воплощение какого-нибудь «бродячего сюжета» или нраво­учительная история.
В новелле четвертой мессер Барнабо, властитель миланский, чело­век жестокий, но не лишенный чувства справедливости, разгневался однажды на аббата, недостаточно хорошо содержавшего порученных его попечению двух легавых собак. Мессер Барнабо потребовал упла­ты четырех тысяч флоринов, но, когда аббат взмолился о пощаде, со-
538


гласился простить ему долг при условии, что тот ответит на четыре следующих вопроса: далеко ли до неба; сколько воды в море; что де­лается в аду и сколько стоит он сам, мессер Барнабо. Аббат, чтобы выиграть время, попросил отсрочки, и мессер Барнабо, взяв с него обещание вернуться, отпустил его до следующего дня. По дороге аббат встречает мельника, который, видя, как тот огорчен, спрашива­ет, в чем дело. Выслушав рассказ аббата, мельник решает помочь ему, для чего меняется с ним одеждой, и, сбрив бороду, является к мессе­ру Барнабо. Переодетый мельник утверждает, что до неба 36 миллио­нов 854 тысячи 72,5 мили и 22 шага, а на вопрос, как он это докажет, рекомендует проверить, и если он ошибся, пусть его пове­сят. Воды в море 25 982 миллиона коний*, 7 бочек, 12 кружек и 2 стакана, во всяком случае, по его расчетам. В аду же, по утвержде­нию мельника, «режут, четвертуют, хватают крюками и вешают», со­всем как на земле. При этом мельник ссылается на Данте и предлагает обратиться к нему для проверки. Цену мессера Барнабо мельник определяет в 29 динариев, а разгневанному мизерностью суммы Барнабо объясняет, что это на один сребреник меньше, чем оценен был Иисус Христос. Догадавшись, что перед ним не аббат, мессер Барнабо выясняет правду. Выслушав рассказ мельника, он велит ему и впредь оставаться аббатом, а аббата назначает мельни­ком.
Герой шестой новеллы, маркиз Альдобрандино, властитель Ферра­ры, хочет иметь какую-нибудь редкую птицу, чтобы держать ее в клетке. С этой просьбой он обращается к некоему флорентийцу Бассо де ла Пенна, содержавшему в Ферраре гостиницу. Бассо де ла Пенна стар, небольшого роста, пользуется репутацией человека неза­урядного и большого шутника. Бассо обещает маркизу выполнить его просьбу. Вернувшись в гостиницу, он зовет плотника и заказывает ему клетку, большую и крепкую, «чтобы она годилась для осла», если Бассо вдруг придет в голову посадить его туда. Как только клетка го­това, Бассо входит в нее и велит носильщику отнести себя к маркизу. Маркиз, увидя Бассо в клетке, спрашивает, что это должно значить. Бассо отвечает, что, раздумывая над просьбой маркиза, понял, на-
* Кония — старинная мера, равная = 500 бочкам.
539


сколько он сам редкий человек, и решил подарить маркизу себя в ка­честве самой необычной птицы в мире. Маркиз велит слугам поста­вить клетку на широкий подоконник и качнуть ее. Бассо восклицает: «Маркиз, я пришел сюда петь, а вы хотите, чтобы я плакал». Маркиз, продержав Бассо целый день на окне, вечером отпускает его, и тот возвращается в свою гостиницу. С той поры маркиз проникается симпатией к Бассо, часто приглашает его к своему столу, нередко приказывает ему петь в клетке и шутит с ним.
В восьмой новелле действует Данте Алигьери. Именно к нему об­ращается за советом некий весьма ученый, но очень тощий и мало­рослый генуэзец, который специально приехал для этого в Равенну, Просьба же его состоит в следующем: он влюблен в одну даму, кото­рая ни разу не удостоила его даже взглядом. Данте мог предложить ему только один выход: дождаться, пока возлюбленная им дама забе­ременеет, так как известно, что в таком состоянии у женщин бывают различные причуды, и возможно, у нее появится склонность к своему робкому и некрасивому поклоннику. Генуэзец был уязвлен, но понял, что его вопрос не заслуживает другого ответа. Данте и генуэзец ста­новятся друзьями. Генуэзец человек умный, но не философ, иначе, мысленно взглянув на себя, мог бы понять, «что красивая женщина, даже самая благопристойная, желает, чтобы тот, кого она любит, имел внешность человека, а не летучей мыши».
В восемьдесят четвертой новелле Саккетти изображает любовный треугольник: жена сьенского живописца Мино заводит себе любовни­ка и принимает его дома, воспользовавшись отсутствием мужа. Не­ожиданно возвращается Мино, так как один из родственников рассказал ему о позоре, которым покрывает его жена.
Услышав стук в дверь и видя мужа, жена прячет любовника в мастерской. Мино главным образом раскрашивал распятия, преиму­щественно резные, поэтому неверная жена советует любовнику лечь на одно из плоских распятий, раскинув руки, и накрывает его холс­том, чтобы он в потемках был неотличим от других резных распятий. Мино безуспешно ищет любовника. Рано утром он приходит в мас­терскую и, заметив высунувшиеся из-под холста два пальца ноги, до­гадывается, что именно там лежит человек. Мино выбирает из инструментов, которыми пользуется, вырезая распятия, топорик и приближается к любовнику, чтобы «отрубить у него то главное, что
540


привело его в дом». Молодой человек, поняв намерения Мино, соска­кивает со своего места и убегает, крича: «Не шути топором!» Жен­щине без труда удается переправить любовнику одежду, а когда Мино хочет избить ее, она сама расправляется с ним так, что ему приходится рассказывать соседям, будто на него свалилось распятие. Мино мирится с женой, а про себя думает: «Если жена хочет быть дурной, то все люди на свете не смогут сделать ее хорошей».
В новелле сто тридцать шестой между несколькими флорентий­скими художниками во время трапезы разгорается спор, кто лучший живописец после Джотто. Каждый из художников называет какое-нибудь имя, но все вместе сходятся на том, что мастерство это «упало и падает с каждым днем». Им возражает маэстро Альберто, мастерски высекавший из мрамора. Никогда еще, говорит Альберто, «человеческое искусство не было на такой высоте, как сегодня, в осо­бенности же в живописи, а еще более в изготовлении изображений из живого человеческого тела». Собеседники встречают речь Альберто смехом, а он подробно объясняет, что имеет в виду: «Я считаю, что лучшим мастером, который когда-либо писал и создавал, был наш Господь Бог, но мне кажется, что многие разглядели в созданных им фигурах большие недостатки и в настоящее время исправляют их. Кто же эти современные художники, занимающиеся исправлением? Это флорентийские женщины», И далее Альберто поясняет, что толь­ко женщины (никакому художнику это не под силу) могут смуглую девицу, подштукатурив там и здесь, сделать «белее лебедя». А если женщина бледна и желта, с помощью краски превратить ее в розу. («Ни один живописец, не исключая Джотто, не мог бы наложить краски лучше их».) Женщины могут привести в порядок «ослиные челюсти», приподнять с помощью ваты покатые плечи, «флорентий­ские женщины — лучшие мастера кисти и резца из всех когда-либо существовавших на свете, ибо совершенно ясно видно, что они доде­лывают то, чего недоделала природа». Когда Альберто обращается к собравшимся, желая узнать их мнение, все в один голос восклицают:
«Да здравствует мессер, который так хорошо рассудил!»
В новелле двести шестнадцатой действует другой маэстро Альбер­то, «родом из Германии». Однажды этот достойнейший и святой че­ловек, проходя через Ломбардские области, останавливается в поселке на реке По, у некоего бедного человека, державшего гостиницу.
541


Войдя в дом, чтобы поужинать и переночевать, маэстро Альберто видит множество сетей для ловли рыбы и множество девочек. Распросив хозяина, Альберто узнает, что это его дочери, а рыбной лов­лей он добывает себе пропитание.
На следующий день, перед тем как покинуть гостиницу, маэстро Альберто мастерит из дерева рыбу и отдает ее хозяину. Маэстро Аль­берто велит привязывать ее к сетям на время ловли, чтобы улов был большим. И действительно, благодарный хозяин вскоре убеждается, что подарок маэстро Альберто приводит к нему в сети огромное ко­личество рыбы. Он скоро становится богатым человеком. Но однаж­ды веревочка обрывается, и вода уносит рыбу вниз по реке. Хозяин безуспешно ищет деревянную рыбу, потом пытается ловить без нее, но улов оказывается ничтожным. Он решает добраться до Германии, найти маэстро Альберто и попросить его снова сделать такую же рыбу. Оказавшись у него, хозяин гостиницы становится перед ним на колени и умоляет из жалости к нему и к его дочерям сделать другую рыбу, «дабы к нему вернулась та милость, которую он даровал ему раньше».
Но маэстро Альберто, глядя на него с печалью, отвечает: «Сын мой, я охотно сделал бы то, о чем ты меня просишь, но я не могу этого сделать, ибо должен разъяснить тебе, что, когда я делал данную тебе мною затем рыбу, небо и все планеты были расположены в тот час так, чтобы сообщить ей эту силу...» А такая минута, по словам маэстро Альберто, может теперь случиться не раньше чем через трид­цать шесть тысяч лет.
Хозяин гостиницы заливается слезами и жалеет, что не привязы­вал рыбу железной проволокой — тогда бы она не потерялась. Маэ­стро Альберто утешает его: «Дорогой мой сын, успокойся, потому что ты не первый не сумел удержать счастье, которое Бог послал тебе; таких людей было много, и они не только не сумели распоря­диться и воспользоваться тем коротким временем, которым восполь­зовался ты, но не сумели даже поймать минуту, когда она им представилась».
После долгих разговоров и утешений хозяин гостиницы возвраща­ется к своей трудной жизни, но часто поглядывает вниз по течению реки По в надежде увидеть потерянную рыбу.
«Так поступает судьба: она часто кажется веселой взору того, кто
542


умеет ее поймать, и часто тот, кто ловко умеет ее схватить, остается в одной рубашке». Иные хватают ее, но могут удержать лишь недол­го, как наш хозяин гостиницы. И вряд ли кому удается вновь обрес­ти счастье, если только он не может подождать тридцать шесть тысяч лет, как сказал маэстро Альберто. И это вполне согласуется с тем, что уже отмечено некоторыми философами, а именно: «что через трид­цать шесть тысяч лет свет вернется в то положение, в котором он на­ходится в настоящее время».
В. С. Кулагина-Ярцева


Никколо Макиавелли (Niccolo Machiavelli) 1459-1527
Мандрагора (Mandragora) - Комедия (1518, опубл. 1524)
Действие происходит во Флоренции. Завязкой служит беседа Калли­мако со своим слугой Сиро, обращенная, по сути, к зрителям. Юноша объясняет, почему вернулся в родной город из Парижа, куда его увезли в десятилетнем возрасте. В дружеской компании французы и итальянцы затеяли спор, чьи женщины красивее. И один флорен­тиец заявил, что мадонна Лукреция, жена мессера Нича Кальфуччи, прелестью своей затмевает всех дам. Желая проверить это, Каллимако отправился во Флоренцию и обнаружил, что земляк ничуть не покри­вил душой — Лукреция оказалась даже прекраснее, чем он ожидал. Но теперь Каллимако испытывает неслыханные муки: влюбившись до безумия, он обречен томиться неутоленной страстью, поскольку со­вратить добродетельную Лукрецию невозможно. Остается только одна надежда: за дело взялся хитрец Лигурио —тот самый, что всег­да является к обеду и постоянно клянчит деньги.
Лигурио жаждет угодить Каллимако. Поговорив с мужем Лукре­ции, он убеждается в двух вещах: во-первых, мессер Нича необыкно-
544


венно глуп, во-вторых, очень хочет иметь детишек, которых Бог все никак не дает. Нича уже советовался со многими докторами — все в один голос рекомендуют съездить с женой на воды, что совсем не по душе домоседу Нича. Сама же Лукреция дала обет отстоять сорок ранних обеден, но выдержала только двадцать — какой-то жирный священник стал приставать к ней, и с тех пор у нее сильно испортил­ся характер. Лигурио обещает познакомить Нича со знаменитейшим врачом, недавно прибывшим во Флоренцию из Парижа, — по про­текции Лигурио тот, быть может, и согласится помочь.
Каллимако в роли доктора производит на мессера Нича неизгла­димое впечатление: он великолепно изъясняется по-латыни и в отли­чие от прочих врачей демонстрирует профессиональный подход к делу: требует принести мочу женщины, дабы выяснить, в состоянии ли она иметь детей. К великой радости Нича, вердикт выносится бла­гоприятный: его супруга непременно понесет, если выпьет настойку мандрагоры. Это вернейшее средство, к которому прибегали фран­цузские короли и герцоги, но есть у него один недостаток — первая ночь смертельно опасна для мужчины. Лигурио предлагает выход:
нужно схватить на улице какого-нибудь бродягу и подложить в по­стель к Лукреции — тогда вредное действие мандрагоры скажется на нем. Нича горестно вздыхает: нет, жена никогда не согласится, ведь эту набожную дуру пришлось уламывать даже для того, чтобы полу­чить мочу. Однако Лигурио уверен в успехе: в этом святом деле про­сто обязаны помочь мать Лукреции Сострата и ее духовник фра Тимотео. Сострата с энтузиазмом уговаривает дочь — ради ребенка можно потерпеть, да и речь-то идет о сущем пустяке. Лукреция при­ходит в ужас: провести ночь с незнакомым мужчиной, которому при­дется заплатить за это жизнью, — как можно решиться на такое? В любом случае она не пойдет на это без согласия святого отца.
Тогда Нича и Лигурио отправляются к фра Тимотео. Для начала Лигурио запускает пробный шар: одна монашка, родственница мессе­ра Кальфуччи, по случайности забеременела — нельзя ли дать бед­няжке такого отвара, чтобы она выкинула? Фра Тимотео охотно соглашается помочь богатому человеку — по его словам, Господь одобряет все, что приносит пользу людям. Отлучившись на минутку, Лигурио возвращается с известием, что надобность в отваре отпала, ибо девица выкинула сама — однако есть возможность совершить
545


другое доброе дело, осчастливив мессера Нича и его жену. Фра Тимотео быстро прикидывает, что сулит ему затея, благодаря которой можно ждать щедрой награды и от любовника, и от мужа — причем оба будут ему благодарны по гроб жизни. Остается только уговорить Лукрецию. И фра Тимотео без особого труда справляется со своей за­дачей. Лукреция добра и простодушна: монах уверяет ее, что бродяга, возможно, не умрет, но раз опасность такая существует, нужно побе­речь мужа. А прелюбодеянием это «таинство» никак нельзя назвать, ибо совершится оно во благо семьи и по приказу супруга, которому должно повиноваться. Грешит не плоть, а воля — во имя продолже­ния рода дочери Лота некогда совокупились с собственным отцом, и никто их за это не осудил. Лукреция не слишком охотно соглашается с доводами духовника, а Сострата обещает зятю, что сама уложит дочь в постель.
Лигурио спешит с радостной вестью к Каллимако, и тот велит Сиро отнести мессеру Нича пресловутую настойку мандрагоры — сладкое вино с пряностями. Но тут возникает затруднение: Каллима­ко обязан схватить первого попавшегося оборванца на глазах тупицы мужа — уклониться никак нельзя, ибо Нича может заподозрить не­ладное. Хитроумный паразит мгновенно находит выход: в роли Кал­лимако выступит фра Тимотео, а сам юноша, нацепив накладной нос и скривив на сторону рот, станет прогуливаться возле дома Лукре­ции. Все происходит в полном соответствии с планом: увидев пере­одетого монаха, Нича восторгается умением Каллимако менять внешность и голос — Лигурио советует положить в рот восковой шарик, но для начала дает навозный. Пока Нича отплевывается, на улицу выходит Каллимако в драном плаще и с лютней в руках — за­говорщики, вооруженные паролем «Святой рогач», набрасываются на него и волокут в дом под радостные восклицания мужа.
На следующий день фра Тимотео, которому не терпится узнать, чем завершилось дело, узнает, что все счастливы. Нича с гордостью повествует о своей предусмотрительности: он самолично раздел и ос­мотрел уродливого бродягу, который оказался совершенно здоров и на удивление хорошо сложен. Убедившись, что жена и «заместитель» не отлынивают от своих обязанностей, он всю ночь беседовал с Состратой о будущем ребеночке — конечно, это будет мальчик. А обо­рванца пришлось чуть не пинками поднимать с постели; но, в
546


общем-то, обреченного юношу отчасти даже жаль. Со своей стороны Каллимако рассказывает Лигурио, что Лукреция прекрасно поняла разницу между старым мужем и молодым любовником. Он ей во всем признался, и она увидела в этом Божье знамение — подобное могло произойти только по соизволению небес, поэтому начатое сле­дует непременно продолжить. Беседу прерывает появление мессера Нича: он рассыпается в благодарностях великому доктору, а затем оба они вместе с Лукрецией и Состратой отправляются к фра Тимотео — благодетелю семьи. Супруг «знакомит» свою половину с Каллимако и приказывает окружить этого человека всяческим вниманием как лучшего друга дома. Покорная воле мужа Лукреция заявляет, что Каллимако будет их кумом, ибо без его помощи она никогда бы не понесла ребенка. А довольный монах предлагает всей честной компании вознести молитву за удачное завершение доброго дела.
Е. Д. Мурашкинцева


Джованфранческо Страпарола да Караваджо (Giovanfrancesco Straparola da Caravaggio) ок. 1480 — после 1557
Приятные ночи (Le Piacevoli Notti) - Собрание новелл (1550—1553)
Епископ небольшого города Аоди после смерти родственника, милан­ского герцога Франческо Сфорца, становится одним из претендентов на герцогский престол. Однако превратности бурного времени и не­нависть врагов вынуждают его покинуть Милан и обосноваться в своей епископской резиденции в Лоди; но и там, поблизости от Ми­лана, родственники-соперники не оставляют епископа в покое. Тогда он вместе с дочерью, молодой прекрасной вдовой Лукрецией Гонзага, отбывает в Венецию. Здесь, на острове Мурано, отец с дочерью арен­дуют великолепное палаццо; в этом палаццо вокруг синьоры Лукре­ции вскоре собирается самое изысканное общество: красивые, образованные, приятные в обхождении девицы и ни в чем не усту­пающие им кавалеры.
В разгаре грандиозный венецианский карнавал. Дабы сделать вре­мяпрепровождение еще более приятным, прекрасная Лукреция пред­лагает следующее: пусть каждый вечер после танцев пять девиц,
548


определенных жребием, рассказывают гостям занимательные новеллы и сказки, сопровождая их хитроумными загадками.
Девицы, окружавшие Лукрецию, оказались на редкость бойкими и способными рассказчицами, и потому смогли доставить слушателям превеликое удовольствие своими историями, в равной мере увлека­тельными и поучительными. Вот только некоторые из них.
Жил некогда в Генуе дворянин по имени Райнальдо Скалья. Видя, что жизнь его клонится к закату, Райнальдо призвал единственного своего сына Салардо и велел ему навсегда сохранить в памяти три на­ставления и никогда ни за что не отклоняться от них. Наставления же были таковы: сколь бы сильную любовь ни питал Салардо к жене, он никоим образом не должен открывать ей ни одной своей тайны;
ни под каким видом не воспитывать как своего сына и делать наслед­ником состояния ребенка, рожденного не от него; ни в коем случае не отдавать себя во власть государя, единодержавно правящего стра­ной.
Не прошло и года после смерти отца, как Салардо взял в жены Теодору, дочь одного из первейших генуэзских дворян. Как ни люби­ли супруги друг друга, Бог не благословил их потомством, и поэтому они решили воспитать как собственного ребенка сына бедной вдовы, прозывавшегося Постумьо. По прошествии известного времени Са­лардо покинул Геную и поселился в Монферрато, где очень быстро преуспел и стал ближайшим другом здешнего маркиза. Среди радос­тей и роскоши придворной жизни Салардо пришел к выводу, что его отец на старости лет просто выжил из ума: ведь, нарушив отцовские наставления, он не только нечего не потерял, но, напротив, многое приобрел. Насмехаясь над памятью отца, нечестивый сын задумал на­рушить и третье наставление, а заодно и увериться в преданности Теодоры.
Салардо выкрал любимого охотничьего сокола маркиза, отнес его своему другу Франсоэ и попросил спрятать до поры. Возвратясь домой, он убил одного из собственных соколов и велел жене пригото­вить его на ужин; ей он сказал, что это убитый им сокол маркиза. Покорная Теодора исполнила приказание мужа, однако за столом от­казалась притронуться к птице, за что Салардо наградил ее хорошей затрещиной. Наутро, встав спозаранку вся в слезах от понесенной обиды, Теодора поспешила во дворец и рассказала маркизу о злодея-
549


нии мужа. Маркиз воспылал гневом и повелел немедленно повесить Салардо, а имущество его поделить на три части: одну — вдове, вто­рую — сыну, а третью — палачу. Находчивый Постумьо вызвался собственноручно повесить отца, дабы все имущество осталось в семье;
Теодоре его сообразительность пришлась по душе. Салардо, который горько и искренне раскаялся в своей сыновней непочтительности, уже стоял на эшафоте с петлей на шее, когда Франсоэ доставил мар­кизу неопровержимое доказательство невиновности друга. Маркиз простил Салардо и велел было вместо него повесить Постумьо, одна­ко Салардо уговорил господина отпустить негодяя на все четыре сто­роны, а в возмещение за имущество, коим тот хотел завладеть, вручил едва не стянувшуюся на его шее петлю. О Постумьо никто больше ничего не слыхал, Теодора укрылась в монастыре и в скором времени умерла там, а Салардо возвратился в Геную, где безмятежно прожил еще многие годы, раздав большую часть своего состояния на угодные Богу дела.
Другая история произошла в Венеции. Жил в этом славном горо­де торговец по имени Димитрио. Свою молодую жену Полисену он содержал в невиданной для их сословия роскоши, а все потому, что очень любил ее. Димитрио часто надолго отлучался из дому по торго­вым делам, смазливая же и балованная бабенка в его отсутствие стала путаться с одним священником. Кто знает, как долго продолжались бы их шашни, если бы не Мануссо, кум и друг Димитрио. Дом Мануссо стоял прямо напротив дома незадачливого торговца, и в один прекрасный вечер он увидел, как священник украдкой прошмыгнул в дверь и как они с хозяйкой занялись тем, что и словами-то называть неудобно.
Когда Димитрио возвратился в Венецию, Мануссо рассказал ему о том, что знал. Димитрио усомнился в правдивости слов друга, однако тот подсказал ему способ, как самому во всем убедиться. И вот как-то раз Димитрио сказал Полисене, что отбывает на Кипр, а сам тай­ком пробрался из гавани в дом Мануссо. Попозже вечером он вырядился нищим, вымазал лицо грязью и постучался в дверь собст­венного дома, моля не дать ему замерзнуть в ненастную ночь. Сердо­больная служанка пустила нищего и отвела ему для ночлега комнату, соседнюю со спальней Полисены. От сомнений Димитрио не оста-
550


лось и следа, и рано утром он выскользнул из дома, никем не заме­ченный.
умывшись и переодевшись, он снова постучался в дверь собствен­ного дома, в ответ на недоумение жены объяснив, что, мол, плохая погода вынудила его вернуться с дороги. Полисена едва успела спря­тать священника в сундук с платьями, где тот и притаился, дрожа от страха. Димитрио послал служанку позвать к обеду братьев Полисены, сам же никуда из дому не отлучался. Шурины с радостью от­кликнулись на приглашение Димитрио. После обеда хозяин стал расписывать, в какой роскоши и довольстве он содержит их сестру, а в доказательство велел Полисене показать братьям все свои бесчис­ленные драгоценности и наряды. Та, сама не своя, один за другим от­крывала сундуки, пока наконец вместе с платьями на свет божий не был извлечен священник. Братья Полисены хотели было заколоть его, но Димитрио убедил их в том, что убивать духовную особу, да к тому же когда она в одном белье, нехорошо. Жену он велел шуринам увес­ти прочь. По дороге домой они не сдержали праведного гнева. При­били бедняжку насмерть.
Узнав о кончине супруги, Димитрио подумал о служанке — она была красавица, добрая и пухленькая. Она стала его обожаемой женой и обладательницей нарядов и драгоценностей покойной Поли­сены.
Окончив историю о Димитрио и Полисене, Ариадна, как было договорено, загадала загадку: «Три добрых друга как-то пировали / За яствами уставленным столом, <...> / И вот слуга приносит им в фи­нале / Трех голубей на блюде дорогом. / Всяк своего, не тратясь на слова, / Прибрал, и все-таки осталось два».
Как такое могло быть? Это еще не самая хитроумная из тех зага­док, что рассказчицы предлагали собравшимся, но и она поставила их в тупик. А разгадка такова: просто одного из приятелей звали Всяк.
А вот что приключилось как-то на острове Капрая. На этом ост­рове неподалеку от королевского дворца жила бедная вдова с сыном по имени Пьетро, а по прозвищу Дурак. Пьетро был рыбаком, но рыбаком никудышным, и поэтому они с матерью вечно голодали. Как-то раз Дураку повезло и он вытащил из воды большого тунца, который вдруг взмолился человеческим голосом, дескать, отпусти меня, Пьетро, от живого меня тебе больше проку будет, чем от жа-
551


реного. Сжалился Пьетро и тут же был вознагражден — наловил столько рыбы, сколько никогда в жизни не видывал. Когда он возвра­щался домой с добычей, королевская дочка, Лучана, по своему обык­новению, стала зло потешаться над ним. Не стерпел Дурак, побежал на берег, позвал тунца и велел сделать так, чтобы Лучана заберемене­ла. Прошел положенный срок, и девочка, которой едва исполнилось двенадцать лет, родила очаровательного младенца. Затеяли следствие:
во дворец под страхом смерти собрали всех островитян мужского пола старше тринадцати лет. Ко всеобщему удивлению, младенец признал отцом именно Пьетро Дурака.
Король не в силах был перенести такого позора. Он велел поса­дить Лучану, Пьетро и младенца в просмоленную бочку и бросить в море. Дурак ничуть не испугался и, сидя в бочке, рассказал Лучане о волшебном тунце и о том, откуда взялся младенец. Потом он позвал тунца и приказал слушаться Лучану как его самого. Она же первым делом повелела тунцу выкинуть бочку на берег. Выйдя из бочки и ог­лядевшись по сторонам, Лучана пожелала, чтобы на берегу был возве­ден роскошнейший в мире дворец, а Пьетро из грязнули и дурачка превратился в самого красивого и самого мудрого человека на свете. Все ее желания исполнились в мгновение ока.
Король и королева тем временем не могли себе простить, что так жестоко обошлись с дочерью и внуком, и, дабы облегчить душевные муки, отправились в Иерусалим. По пути они завидели прекрасный дворец на острове и велели корабельщикам пристать к берегу. Велика же была их радость, когда они нашли живыми-невредимыми внука и дочь, которая рассказала им всю приключившуюся с ней и Пьетро чудесную историю. Все они потом жили долго и счастливо, а когда король умер, Пьетро стал править его королевством.
В Богемии, начала свою историю следующая рассказчица, жила бедная вдова. Умирая, она оставила в наследство троим сыновьям лишь квашню, доску для разделки хлеба и кошку. Кошка досталась самому младшему — Константино Счастливчику. Пригорюнился Константино: что проку от кошки, когда живот к спине от голода липнет? Но тут кошка сказала, что о пропитании она сама позабо­тится. Кошка побежала в поле, поймала зайца и с добычей отправи­лась в королевский дворец. Во дворце ее провели к королю, которому она преподнесла зайца от имени своего господина Константино, до-
552


брейшего, красивейшего и могущественнейшего человека на свете. Из уважения к славному господину Константине король пригласил гостью к столу, а та, насытившись сама, ловко тайком набила полную суму яствами для хозяина.
Потом кошка еще не раз ходила во дворец с разными подношеними, но вскоре ей это наскучило, и она попросила хозяина полнос­тью довериться ей, пообещав, что в короткое время сделает его богачом. И вот в один прекрасный день она привела Константино на берег реки к самому королевскому дворцу, раздела донага, столкнула в воду и закричала, что мессер Константино тонет. На крик прибе­жали придворные, вытащили Константино из воды, дали красивую одежду и отвели к королю. Ему кошка поведала историю о том, как ее господин направлялся во дворец с богатыми дарами, но разбойни­ки, прознав об этом, ограбили и чуть не убили его. Король всячески обласкал гостя и даже выдал за него свою дочь Элизетту. После свадь­бы снарядили богатый караван с приданым и под надежной охраной отправили в дом новобрачного. Дома конечно же никакого не было, но кошка все устроила и обо всем позаботилась. Она побежала впе­ред и кого ни встречала по дороге, всем под страхом смерти прика­зывала отвечать, что все вокруг принадлежит мессеру Константине Счастливому. Достигнув великолепного замка и обнаружив там мало­численный гарнизон, кошка сказала солдатам, что с минуты на мину­ту на них должно напасть несметное войско, и что жизнь они могут сохранить единственным способом — назвать своим господином мес­сера Константине. Так они и сделали. Молодые с удобством располо­жились в замке, настоящий владелец которого, как вскоре стало известно, скончался на чужбине, не оставив потомства. Когда же умер отец Элизетты, Константино, как зять покойного, по праву занял богемский престол.
Много еще сказок и историй было рассказано во дворце прекрас­ной Лукреции на острове Мурано за тринадцать карнавальных ночей. На исходе же тринадцатой ночи над Венецией разнесся колокольный звон, который возвещал конец карнавала и начало Великого поста, призывая благочестивых христиан оставить увеселения ради молитвы и покаяния.
Д. А. Карельский
553


Лодовико Ариосто (Lodovico Ariosto) 1474-1533
Комедия о сундуке (La Cassaria; другой перевод — «Шкатулка») (1508)
Действие первой в Италии «ученой» комедии происходит на острове Метеллино, в неопределенные «античные» времена, В стихотворном прологе декларируется, что современные авторы вполне могут потя­гаться с древними в мастерстве, хотя итальянский язык пока уступает в благозвучии греческому и латыни.
Пьеса начинается с того, что юноша Эрофило приказывает своим рабам отправляться к Филострато и негодует на упрямство Неббья, которому явно не хочется покидать дом. Причины этой коллизии раскрываются в диалоге слуг. Неббья рассказывает Джанде, что у жи­вущего по соседству сводника Лукрано есть две прелестные девицы: в одну из них по уши влюбился Эрофило, а в другую — сын местного бассама (правителя) Каридоро. Торговец заломил цену в надежде со­рвать большой куш с богатых молодых людей, однако те целиком за­висят от своих отцов. Но вот старик Крисоболо уехал на несколько дней, поручив охрану имущества верному домоправителю, и Эрофило
554


воспользовался случаем: спровадил на время всех рабов, кроме мо­шенника Вольпино, своего подручного, ключи же отобрал, пустив в ход палку. Теперь влюбленный юнец запустит руку в отцовское добро, а потом свалит вину на злосчастного Неббья. В ответ на эти сетования Джанда советует не перечить хозяйскому сынку, законно­му наследнику богатства и рабов.
В следующей сцене происходит встреча Эулалии и Кориски с Эрофило и Каридоро. Девушки осыпают юношей упреками — на клятвы и вздохи они щедры, но ничего не делают, чтобы вызволить из нево­ли своих возлюбленных. Молодые люди жалуются на скупость отцов, но обещают действовать решительно. Каридоро подзадоривает Эрофило: если бы его отец отлучился хоть на день, он бы давно обчистил кладовые. Эрофило заявляет, что ради Эулалии готов на все и сегодня же освободит ее при помощи Вольпино. Влюбленные расходятся, за­видев Аукрано. Торговец живым товаром прикидывает, как вытянуть побольше денег за девиц. Очень кстати подвернулся корабль, который завтра или послезавтра отплывает в Сирию. Лукрано при свидетелях договорился с капитаном, чтобы тот взял его на борт со всеми домо­чадцами и добром, — узнав об этом, Эрофило раскошелится.
Далее главная роль принадлежит Вольпино и Фульчо — слугам молодых влюбленных. Вольпино излагает свой план: Эрофило должен похитить из отцовской комнаты сундучок, изукрашенный золотом, и тут же заявить о пропаже бассаму. Тем временем приятель Вольпино, переодетый купцом, вручит эту дорогую вещицу своднику в качестве залога за Эулалию. Когда нагрянет стража, Лукрано станет отпирать­ся, но кто же ему поверит? Любой девице красная цена — пятьдесят дукатов, сундук же стоит не меньше тысячи. Сводника наверняка по­садят в тюрьму, а затем повесят или даже четвертуют — ко всеобще­му удовольствию. После некоторых колебаний Эрофило соглашается, и на сцену выходит еще один слуга — Траппола. Его наряжают в одежду Крисоболо, вручают сундучок и отправляют к Лукрано. Дого­вор совершается быстро, и Тралпола уводит из дома сводника Эула­лию.
В это время по улице шествует подвыпившая компания: рабам Эрофило очень понравилось в доме Филострато, где сытно кормят и щедро поят. Только Неббья продолжает ворчать, предчувствуя, что дело добром не кончится и все неприятности посыплются на его го-
555


лову. Увидев Эулалию с Траппола и смекнув, что сводник продал ее, все дружно решают услужить молодому хозяину и без труда отбива­ют девушку, наставив Траппола синяков. Вольпино приходит в отчая­ние: залог остался у сводника, а Эулалия похищена неизвестными разбойниками. Вольпино просит Эрофило прежде всего вызволить сундук, но все напрасно — безутешный юноша, забыв обо всем, бро­сается на поиски возлюбленной. Лукрано же торжествует: за ничтож­ную девку ему отдали сундук филигранной работы, да к тому же набитый золотой парчой! Раньше сводник готовился к отъезду только для вида, но теперь эта уловка ему пригодится — на рассвете он по­кинет Метеллино навсегда, оставив с носом глупого купца.
Вольпино попадает в ловушку. Хитроумный замысел обернулся против него самого, и в довершение всех несчастий домой возвраща­ется Крисоболо. Старик пребывает в тревоге, справедливо полагая, что от расточительного сына и продувных слуг ничего хорошего ждать нельзя. Вольпино подтверждает худшие его подозрения: осел Неббья недоглядел за хозяйской комнатой, и оттуда вынесли сундук с парчой. Но дело еще можно поправить, поскольку кражу, судя по всему, совершил сосед-сводник. Крисоболо тут же посылает слугу к бассаму Критоне, своему лучшему Другу. Обыск приносит блистатель­ные результаты: сундук обнаружен в доме Лукрано. Вольпино уже готов перевести дух, но/его подстерегает новая беда: он совсем забыл, что в доме по-прежнему сидит Траппола в хозяйском кафтане. Ста­рик с первого взгляда узнает свое платье. Траппола хватают как вора. Вольпино опознает его — это всем известный немой, который может объясняться только знаками. Сметливый Траппола начинает размахи­вать руками, а Вольпино переводит: одежду Крисоболо подарил не­счастному один из слуг — высокий, поджарый, с большим носом и седой головой. Под это описание идеально подходит Неббья, но тут Крисоболо вспоминает, как пойманный с поличным сводник кричал, будто бы сундук вручил ему некий купец в богатой одежде. Под угро­зой виселицы Траппола обретает дар речи и признается, что отдал сундук в залог за девушку по приказу Эрофило и наущению Вольпи­но. Разъяренный Крисоболо приказывает заковать Вольпино в канда­лы, а сыну грозит отцовским проклятием.
Теперь за дело берется Фульчо, которому не терпится доказать, что в хитрости он не уступит никому — даже Вольпино. Для начала
556


слуга Каридоро спешит к Лукрано с дружеским советом уносить как можно скорее ноги — украденный сундук найден при свидетелях, и бассам уже распорядился вздернуть вора. Нагнав на сводника страху, Фульчо отправляется к Эрофило с рассказом о том, что произошло дальше. Лукрано стал умолять о спасении, и Фульчо, поломавшись не­которое время, отвел беднягу к Каридоро, Тот не сразу поддался на уговоры, и Фульчо шепнул своднику, что следует послать за Кориской — в ее присутствии сын бассама станет сговорчивее. Все слади­лось отлично: остается выручить из беды Вольпино и раздобыть денег для Лукрано, который хочет бежать, но не может, ибо остался без гроша. Фульчо идет к Крисоболо с известием, что Эрофило впутался в крайне неприятную историю, однако бассам Критоне готов по друж­бе закрыть глаза на это дело, если Лукрано не станет подавать жало­бу. умилостливить сводника просто — надо лишь заплатить ему за девицу Эулалию, из-за которой разгорелся сыр-бор. Старый скупец, скрепя сердце, расстается с кругленькой суммой и соглашается, чтобы в переговорах со сводником участвовал Вольпино — увы, нет в доме второго такого хитреца, а недотепу сынка любой обведет вокруг пальца!
В конце пьесы Фульчо с полным основанием именует себя полко­водцем-триумфатором: враги повержены и посрамлены без всякого кровопролития. Избавленный от наказания Вольпино горячо благода­рит соратника. Эрофило ликует: благодаря Фульчо он получил не только Эулалию, но и деньги на ее содержание. А герой дня предла­гает зрителям разойтись по домам — Лукрано собирается улепеты­вать, и свидетели ему совершенно не нужны.
Е. Д. Мурашкинцева
Неистовый Роланд (Orlando furioso) - Поэма (1516-1532)
Это необычная поэма — поэма-продолжение. Она начинается почти с полуслова, подхватывая чужой сюжет. Начало ее написал поэт Маттео Боярдо — ни много ни мало шестьдесят девять песен под загла­вием «Влюбленный Роланд». Ариосто добавил к ним еще сорок семь
557


своих, а под конец подумывал о том, чтобы продолжать и дальше. Ге­роев в ней не счесть, у каждого свои приключения, сюжетные нити сплетаются в настоящую паутину, и Ариосто с особенным удовольст­вием обрывает каждое повествование в самый напряженный момент, чтобы сказать: а теперь посмотрим, что делает такой-то...
Главный герой поэмы, Роланд, знаком европейскому читателю уже четыреста или пятьсот лет. За это время сказания о нем сильно переменились.
Во-первых, иным стал фон. В «Песне о Роланде» событием была небольшая война в Пиренеях между Карлом Великим и его испан­ским соседом — у Боярдо и Ариосто это всесветная война между христианским и мусульманским миром, где на Карла Великого идет император Африки Аграмант, а с ним короли и испанский, и татар­ский, и черкесский, и несчетные другие, а в миллионном их войс­ке — два героя, каких свет не видел: огромный и дикий Родомонт и благородный рыцарственный Руджьер, о котором еще будет речь. К моменту начала поэмы Ариосто басурманы одолевают, и полчище их стоит уже под самым Парижем.
Во-вторых, иным стал герой. В «Песне о Роланде» он — рыцарь как рыцарь, только самый сильный, честный и доблестный. У Боярдо и Ариосто он вдобавок к этому, с одной стороны, исполин неслыхан­ной силы, способный голыми руками быка разорвать пополам, а с другой стороны, страстный влюбленный, способный от любви поте­рять рассудок в буквальном смысле слова, — оттого поэма и называ­ется «Неистовый Роланд», Предмет его любви — Анджелика, принцесса из Катая (Китая), прекрасная и легкомысленная, вскру­жившая голову всему рыцарству на белом свете; у Боярдо из-за нее пылала война по всей Азии, у Ариосто она только что бежала из плена Карла Великого, и Роланд от этого пришел в такое отчаяние, что бросил государя и друзей в осажденном Париже и поехал по миру искать Анджелику.
В-третьих, иными стали спутники героя. Главные среди них — два его двоюродных брата: удалой Астольф, добрый и легкомысленный авантюрист, и благородный Ринальд, верный паладин Карла, вопло­щение всех рыцарских доблестей. Ринальд тоже влюблен и тоже в Анджелику, но любовь его — злополучная. Есть в Арденнском лесу на севере Франции два волшебных источника — ключ Любви и ключ
558


Безлюбовья; кто попьет из первого, почувствует любовь, кто из второ­го — отвращение. И Ринальд и Анджелика испили из того и из дру­гого, только не в лад: сперва Анджелика преследовала своей любовью Ринальда, а он от нее убегал, потом Ринальд стал гоняться за Анджеликой, а она спасалась от него. Но Карлу Великому он служит верно, и Карл из Парижа посылает его за помощью в соседнюю Англию.
У этого Ринальда есть сестра Брадаманта — тоже красавица, тоже воительница, и такая, что когда она в латах, то никто не подумает, будто это женщина, а не мужчина. Влюблена, конечно, и она, и эта любовь в поэме — главная. Влюблена она в супостата, в того самого Руджьера, который лучший из сарацинских рыцарей. Брак их предре­шен судьбою, потому что от потомков Руджьера и Брадаманты пой­дет знатный род князей Эсте, которые будут править в Ферраре, на родине Ариосто, и которым он посвятит свою поэму. Руджьер и Бра­даманта встретились когда-то в бою, долго рубились, дивясь силе и отваге друг друга, а когда устали, остановились и сняли шлемы, то по­любили друг друга с первого взгляда. Но на пути к их соединению много препятствий.
Руджьер — сын от тайного брака христианского рыцаря с сара­цинской принцессой. Его воспитывает в Африке волшебник и черно­книжник Атлант. Атлант знает, что его питомец примет крещение, родит славных потомков, но потом погибнет, и поэтому старается нипочем не пускать своего любимца к христианам. У него в горах замок, полный призраков: когда к замку подъезжает рыцарь, Атлант показывает ему призрак его возлюбленной, тот бросается в ворота ей навстречу и надолго остается в плену, тщетно отыскивая свою даму в пустых горницах и переходах. Но у Брадаманты есть волшебный перстень, и эти чары на нее не действуют. Тогда Атлант сажает Руд­жьера на своего крылатого коня — гиппогрифа, и тот уносит его на другой край света, к другой волшебнице-чернокнижнице — Альцине. Та встречает его в облике юной красавицы, и Руджьер впадает в со­блазн: долгие месяцы он живет на ее чудо-острове в роскоши и неге, наслаждаясь ее любовью, и только вмешательство мудрой феи, пеку­щейся о будущем роде Эсте, возвращает его на путь добродетели. Чары распадаются, красавица Альцина предстает в подлинном образе порока, гнусном и безобразном, и раскаявшийся Руджьер на том же гиппогрифе летит обратно на запад. Тщетно, здесь опять его подсте-
559


регает любящий Атлант и залучает в свой призрачный замок. И плен­ный Руджьер мечется по его залам в поисках Брадаманты, а рядом пленная Брадаманта мечется по тем же залам в поисках Руджьера, но друг друга они не видят.
Пока Брадаманта и Атлант борются за судьбу Руджьера; пока Ринальд плывет за помощью в Англию и из Англии, а по дороге спасает даму Гиневру, лживо обвиненную в бесчестии; пока Роланд рыщет в поисках Анджелики, а по дороге спасает даму Изабеллу, схваченную разбойниками, и даму Олимпию, брошенную вероломным любовни­ком на необитаемом острове, а потом распятую на скале в жертву морскому чудовищу, — тем временем король Аграмант со своими полчищами окружает Париж и готовится к приступу, а благочести­вый император Карл взывает о помощи к Господу. И Господь прика­зывает архангелу Михаилу: «Лети вниз, найди Безмолвие и найди Распрю: пусть Безмолвие даст Ринальду с англичанами внезапно гря­нуть с тылу на сарацин и пусть Распря нападет на сарацинский стан и посеет там рознь и смуту, и враги правой веры обессилеют!» Летит архистратиг, ищет, но не там их находит, где искал: Распрю с Ленью, Алчностью и Завистью — средь монахов в монастырях, а Безмол­вие — меж разбойников, предателей и тайных убийц. А уж грянул приступ, уж клокочет брань вкруг всех стен, полыхает пламя, уж во­рвался в город Родомонт и один крушит всех, прорубаясь от ворот до ворот, льется кровь, летят в воздух руки, плечи, головы. Но Безмолвие ведет к Парижу Ринальда с подмогою — и приступ отбит, и лишь ночь спасает сарацин от поражения. А Распря, чуть пробился Родо­монт из города к своим, шепчет ему слух, что любезная его дама Доралиса изменила ему со вторым по силе сарацинским богатырем Мандрикардом — и Родомонт вмиг бросает своих и мчится искать обидчика, кляня женский род, гнусный, коварный и вероломный.
Был в сарацинском стане юный воин по имени Медор. Царь его пал в битве; и когда ночь опустилась на поле боя, вышел Медор с то­варищем, чтобы под луною найти его тело среди трупов и похоро­нить с честью. Их заметили, бросились в погоню, Медор ранен, товарищ его убит, и истечь бы Медору кровью в чаще леса, не явись нежданная спасительница. Это та, с которой началась война, — Анджелика, тайными тропами пробиравшаяся в свой дальний Катай. Случилось чудо: тщеславная, легкомысленная, гнушавшаяся королями
560


и лучшими рыцарями, она пожалела Медора, полюбила его, унесла его в сельскую хижину, и, пока не исцелилась его рана, они жили там, любя друг друга, как пастух с пастушкою. И Медор, не веря своему счастью, вырезывал ножом на коре деревьев их имена и слова благодарности небу за их любовь. Когда Медор окреп, они продолжа­ют свой путь в Катай, исчезая за горизонтом поэмы, — а надписи, вырезанные на деревьях, остаются. Они-то и стали роковыми: мы в самой середине поэмы — начинается неистовство Роланда.
Роланд, в поисках Анджелики объехав пол-Европы, попадает в эту самую рощу, читает на деревьях эти самые письмена и видит, что Анджелика полюбила другого. Сперва он не верит своим глазам, потом мыслям, потом немеет, потом рыдает, потом хватается за меч, рубит деревья с письменами, рубит скалы по сторонам, — «и настало то самое неистовство, что не видано, и не взвидеть страшней». Он отшвыривает оружие, срывает панцирь, рвет на себе платье; голый, косматый, бежит он по лесам, голыми руками вырывая дубы, утоляя голод сырой медвежатиной, встречных за ноги раздирая пополам, в одиночку сокрушая целые полки. Так — по Франции, так — по Ис­пании, так — через пролив, так — по Африке; и ужасный слух о его судьбе долетает уже и до Карпова двора. А Карлу нелегко, хоть Рас­пря и посеяла рознь в сарацинском стане, хоть Родомонт и перессо­рился с Мандрикардом, и с другим, и с третьим богатырем, но басурманская рать по-прежнему под Парижем, а у нехристей новые непобедимые воины. Во-первых, это подоспевший неведомо откуда Руджьер — хоть он и любит Брадаманту, но сеньор его — африкан­ский Аграмант, и он должен служить свою вассальную службу. Во-вторых же, это богатырша Марфиза, гроза всего Востока, никогда не снимающая панциря и давшая клятву побить трех сильнейших в мире царей. Без Роланда христианам с ними не справиться; как найти его, как вернуть ему рассудок?
Тут-то и является веселый искатель приключений Астольф, кото­рому все нипочем. Ему везет: у него волшебное копье, само всех сши­бающее с седла, у него волшебный рог, обращающий в паническое бегство всякого встречного; у него даже толстая книга с азбучным указателем, как бороться с какими силами и чарами. Когда-то его за­несло на край света к соблазнительнице Альцине, и тогда его вызво­лил Руджьер. Оттуда он поскакал на родину через всю Азию. По
561


дороге он победил чудо-великана, которого как ни разрубишь, он вновь срастется: Астольф отсек ему голову и поскакал прочь, выщи­пывая на ней волосок за волоском, а безголовое тело бежало, разма­хивая кулаками, следом; когда выщипнул он тот волос, в котором была великанова жизнь, тело рухнуло и злодей погиб. По дороге он подружился с лихой Марфизою; побывал на берегу амазонок, где каждый пришлый должен за один день и одну ночь десятерых побить на турнире, а десятерых удоволить в постели; вызволил из их плена славных христианских рыцарей. По дороге он попал даже в Атлантов замок, но и тот не выстоял против его чудного рога: стены развея­лись, Атлант погиб, пленники спаслись, а Руджьер и Брадаманта (по­мните?) увидели наконец друг друга, бросились в объятия, поклялись в верности и разъехались: она — в замок к брату своему Ринальду, а он — в сарацинский стан, дослужить свою службу Аграманту, а потом принять крещение и жениться на милой. Гиппогрифа же, крылатого Атлантова коня, Астольф взял себе и полетел над миром, поглядывая вниз.
Этому беспечному чудаку и довелось спасти Роланда, а для этого сперва попасть в ад и в рай. Из-под облаков он видит эфиопское царство, а в нем царя, которого морят голодом, расхватывая пищу, хищные гарпии — точь-в-точь как в древнем мифе об аргонавтах. Со своим волшебным рогом он прогоняет гарпий прочь, загоняет их в темный ад, а по случаю выслушивает там рассказ одной красавицы, которая была немилосердна к своим поклонникам и вот теперь муча­ется в аду. Благодарный эфиопский царь показывает Астольфу высо­кую гору над своим царством: там земной рай, а в нем сидит апостол Иоанн и, по слову Божию, ждет второго пришествия. Астольф взле­тает туда, апостол радостно его привечает, рассказывает ему и о буду­щих судьбах, и о князьях Эсте, и о поэтах, которые их прославят, и о том, как иные обижают поэтов своей скупостью, — «а. мне это не­безразлично, я ведь сам писатель, написал Евангелие и Откровение». Что же до Роландова рассудка, то он находится на Луне: там, как на Земле, есть горы и долы, и в одном из долов — всё, что потеряно на свете людьми, «от беды ли, от давности ли, от глупости ли». Там тщетная слава монархов, там бесплодные моления влюбленных, лесть льстецов, недолгая милость князей, красота красавиц и ум узников. ум — вещь легкая, будто пар, и поэтому он замкнут в сосудиках, а
562


на них написано, в котором чей. Там они и находят сосуд с надпи­сью «ум Роланда», и другой, поменьше, — «ум Астольфа»; удивился Астольф, вдохнул свой ум и почувствовал, что стал умен, а был не очень. И, восславив благодетельного апостола, не забыв взять с собою ум Роланда, рыцарь верхом на гиппогрифе устремляется обратно на Землю.
А на Земле уже многое переменилось.
Во-первых, рыцари, освобожденные Астольфом на его восточных путях, доскакали уже до Парижа, присоединились к Ринальду, он с их помощью ударил по сарацинам (гром до неба, кровь потоками, головы — с плеч, руки-ноги, отрубленные, — россыпью), отразил их от Парижа, и победа стала вновь клониться на христианскую сторо­ну. Правда, бьется Ринальд вполсилы, потому что душой его владеет прежняя безответная страсть по Анджелике. Он уже пускается ис­кать ее — но тут начинается аллегория. В Арденнском лесу на него набрасывается чудище Ревность: тысяча очей, тысяча ушей, змеиная пасть, тело кольцами. А на помощь ему встает рыцарь Презрение:
светлый шлем, огненная палица, а за спиною — ключ Безлюбовья, исцеляющий от неразумных страстей. Ринальд пьет, забывает любов­ное безумие и вновь готов на праведный бой.
Во-вторых, Брадаманта, прослышав, что ее Руджьер бьется среди сарацин рядом с некой воительницей по имени Марфиза, загорается ревностью и скачет сразиться и с ним и с ней. В темном лесу у неве­домой могилы начинают рубиться Брадаманта и Марфиза, одна дру­гой отважнее, а Руджьер тщетно их разнимает. И тут вдруг из могилы раздается голос — голос мертвого волшебника Атланта: «Прочь ревность! Руджьер и Марфиза, вы — брат и сестра, ваш отец — христианский рыцарь; пока жив был, я хранил вас от Хрис­товой веры, но теперь, верно, конец моим трудам». Все проясняется, Руджьерова сестра и Руджьерова подруга заключают друг друга в объ­ятия, Марфиза принимает святое крещение и призывает к тому же Руджьера, но тот медлит — за ним еще последний долг царю Аргаманту. Тот, отчаявшись победить в сражении, хочет решить исход войны поединком: сильнейший против сильнейшего, Руджьер против Ринальда. Расчищено место, принесены клятвы, начинается бой, серд­це Брадаманты разрывается между братом и возлюбленным, но тут, как когда-то в «Илиаде» и «Энеиде», чей-то удар нарушает переми-
563


рие, начинается общее побоище, христиане одолевают, и Аграмант с немногими своими приспешниками спасается на корабли, чтобы плыть в свою заморскую столицу — Бизерту, что возле Туниса. Он не знает, что под Бизертою ждет его самый страшный враг.
Астольф, слетев с райской горы, собирает войско и спешит по суше и морю ударить с тыла на Аграмантову Бизерту; с ним другие паладины, спасшиеся из Аграмантова плена, — а навстречу им безум­ный Роланд, дикий, голый — не подойдешь, не схватишь. Навалились впятером, накинули аркан, растянули, связали, снесли к морю, вымы­ли, и поднес Астольф к его носу сосуд с Роландовым умом. Лишь вдохнул он, прояснились его глаза и речи, и уже он прежний Роланд, и уже свободен от зловредной любви. Подплывают Карловы корабли, христиане идут приступом на Бизерту, город взят — горы трупов и пламя до небес. Аграмант с двумя друзьями спасаются по морю, Ро­ланд с двумя друзьями их преследуют; на маленьком средиземном острове происходит последний тройной поединок, Аграмант гибнет, Роланд — победитель, войне конец.
Но поэме еще не конец. Руджьер принял святое крещение, он приходит к Карлову двору, он просит руки Брадаманты. Но старый отец Брадаманты против: у Руджьера славное имя, но ни кола ни двора, и он лучше выдаст Брадаманту за принца Леона, наследника Греческой империи. В смертном горе Руджьер едет прочь — поме­риться силами с соперником. На Дунае принц Леон воюет с булгара­ми; Руджьер приходит на помощь булгарам, совершает чудеса ратных подвигов, сам Леон любуется неведомым героем на поле боя. Греки хитростью залучают Руджьера в плен, выдают императору, бросают в подземную темницу, — благородный Леон спасает его от верной ги­бели, воздает ему честь и тайно держит при себе. «Я обязан тебе жизнью, — говорит потрясенный Руджьер, — и отдам ее за тебя в любой миг».
Это не пустые слова. Брадаманта объявляет, что она выйдет лишь за того, кто осилит ее в поединке. Леон грустен: против Брадаманты он не выстоит. И тогда он обращается к Руджьеру: «Поезжай со мной, выйди в поле в моих латах, победи для меня Брадаманту». И Руджьер не выдает себя, он говорит: «Да». На большом поле, пред лицом Карла и всех паладинов, долгий день длится брачный бой: Бра­даманта рвется поразить ненавистного жениха, осыпает его тысячей
564


ударов. Руджьер метко отбивает все до единого, но ни одного не на­носит сам, чтобы даже нечаянно не поранить возлюбленную. Зрители дивятся, Карл объявляет гостя победителем, Леон в тайном шатре об­нимает Руджьера. «Я обязан тебе счастьем, — говорит он, — и отдам тебе все что хочешь в любой миг».
А Руджьеру жизнь не мила: он отдает и коня и латы, а сам уходит в чашу леса умирать от горя. Он и умер бы, не вмешайся добрая фея, пекущаяся о будущем доме Эсте. Аеон находит Руджьера, Руджьер открывается Аеону, благородство соперничает с благородством, Леон отрекается от Брадаманты, правда и любовь торжествуют, Карл и его рыцари рукоплещут. От булгар приходят послы: они просят своего спасителя себе на царство; теперь даже отец Брадаманты не скажет, будто у Руджьера ни кола ни двора. Справляется свадьба, праздник, пиры, турниры, брачный шатер расшит картинами во славу будущих Эсте, но и это еще не развязка.
В последний день является тот, о ком мы почти забыли: Родомонт. По обету он год и день не брал оружия в руки, а теперь при­скакал бросить вызов бывшему соратнику своему Руджьеру: «Ты изменник своему королю, ты христианин, ты недостоин зваться ры­царем». Начинается последний поединок. Конный бой — древки в щепья, щепья до облаков. Пеший бой — кровь сквозь латы, мечи вдребезги, бойцы стиснулись железными руками, оба замерли, и вот Родомонт падает наземь, и кинжал Руджьера — в его забрале. И, как в «Энеиде», к адским берегам «отлетает с хулою его душа, столь когда-то гордая и надменная».
М. Л. Гаспаров


Пьетро Аретино (Pietro Aretino) 1492-1556
Комедия о придворных нравах (La Cortigiana) (1554)
В прологе Иностранец допытывается у Дворянина, кто сочинил коме­дию, которую вот-вот будут разыгрывать: называется несколько имен (в числе других Аламанни, Ариосто, Бембо, Тассо), а затем Дворя­нин объявляет, что пьесу написал Пьетро Аретино. В ней рассказыва­ется о двух проделках, совершенных в Риме, — а этот город живет на иной манер, нежели Афины, — поэтому комический стиль древ­них авторов не вполне соблюден.
На сцену тут же выходят мессер Мако и его слуга. С первых слов становится ясно: сиенский юноша настолько глуп, что его только ле­нивый не обманет. Он с ходу сообщает художнику Андреа о своей заветной цели сделаться кардиналом и договориться с королем Фран­ции (с папой, уточняет более практичный слуга). Андреа советует для начала превратиться в придворного, ведь мессер Мако явно дела­ет честь своему отечеству (уроженцы Сиены считались туповатыми). Воодушевленный Мако приказывает купить книжку о придворных у
566


уличного разносчика (слуга приносит сочинение о турках) и загляды­вается на красотку в окне: не иначе это герцогиня Римская — надо ею заняться, когда будут освоены придворные манеры.
Появляются слуги Параболано — этот знатный синьор томится от любви, и именно ему суждено стать жертвой второй проделки. Стремянный Россо от души честит своего господина за скупость, самодовольство и лицемерие. Валерио с фламминио порицают хозяи­на за доверие к проходимцу Россо. Свои качества Россо сразу же и демонстрирует: сговорившись о продаже миног, он сообщает причет­чику собора Святого Петра, что в рыбака вселились бесы, — не успев порадоваться тому, как ловко обжулил покупателя, бедняга попадает в лапы церковников.
Мастер Андреа приступает к обучению Мако. усвоить придвор­ные манеры нелегко: нужно уметь сквернословить, быть завистливым и развратным, злоязычным и неблагодарным. Первое действие завер­шается воплями рыбака, которого едва не убили, изгоняя бесов: не­счастный проклинает Рим, а также всех, кто в нем живет, кто его любит и кто в него верит.
В следующих трех действиях интрига развивается в чередовании сценок из римской жизни. Мастер Андреа объясняет Мако, что Рим — подлинный бардак, фламминио делится наболевшим со ста­риком Семпронио: в прежние времена служить было одно удовольст­вие, ибо за это полагалась достойная награда, а теперь все готовы сожрать друг друга. В ответ Семпронио замечает, что сейчас лучше находиться в аду, чем при дворе.
Подслушав, как Параболано повторяет во сне имя Ливии, Россо спешит к Альвидже — своднице, готовой совратить само целомудрие. Альвиджа пребывает в горести: приговорили к сожжению ее настав­ницу, безобидную старушку, которая виновата только в том, что от­равила кума, утопила в реке младенца и свернула шею рогачу, зато в канун Рождества она всегда вела себя безупречно, а в Великий пост ничего себе не позволяла. Выразив сочувствие в этой тяжкой утрате, Россо предлагает заняться делом: Альвиджа вполне может выдать себя за кормилицу Ливии и уверить хозяина, будто красотка сохнет по нему. Валерио также хочет помочь Параболано и советует отпра­вить нежное послание предмету страсти: нынешние женщины впус­кают любовников прямо в дверь, чуть ли не с ведома мужа — нравы
567


в Италии пали настолько, что даже родные братья и сестры спарива­ются друг с другом без зазрения совести.
У мастера Андреа свои радости: мессер Мако влюбился в знатную даму — Камиллу и строчит уморительные стихи. Сиенского дурачка наверняка ждет неслыханный успех при дворе, ибо он не просто бол­ван, а болван на двадцать четыре карата. Сговорившись с приятелем Дзоппино, художник уверяет Мако, будто Камилла изнемогает от страсти к нему, но соглашается принять его только в одежде носиль­щика. Мако охотно меняется платьем со слугой, а нарядившийся ис­панцем Дзоппино кричит, что по городу объявлено о розыске шпиона Мако, который прибыл из Сиены без паспорта, — губерна­тор приказал оскопить этого негодяя. Под хохот шутников Мако уди­рает во все лопатки.
Россо приводит к хозяину Альвиджу. Сводня без труда вымогает у влюбленного ожерелье и расписывает, как томится по нему Ливия — бедняжка с нетерпением ждет ночи, ибо твердо решила либо пере­стать мучиться, либо умереть. Разговор прерывает появление Мако в одежде носильщика: узнав о его злоключениях, Параболано клянется отомстить бездельнику Андреа. Альвиджа поражается легковерию знатного синьора, -а Россо объясняет, что этот самовлюбленный осел искренне верит, будто любая женщина должна за ним бегать. Аль­виджа решает подсунуть ему вместо Ливии жену булочника Арколано — лакомый кусочек, пальчики оближешь! Россо уверяет, что у господ вкуса меньше, чем у покойников, — все с радостью глотают!
Честные слуги Валерио и Фламминио ведут горестную беседу о со­временных нравах. Фламминио заявляет, что решил оставить Рим — притон бесчестия и разврата. Жить нужно в Венеции — это святой город, настоящий земной рай, убежище разума, благородства и та­ланта. Недаром лишь там по заслугам оценили божественного Пьетро Аретино и кудесника Тициана.
Россо сообщает Параболано, что для свидания все готово, однако стыдливая Ливия умоляет поработать с ней в темноте — известное дело, все женщины поначалу ломаются, а потом готовы отдаться хоть на площади Святого Петра. Альвиджа в преддверии бурной ночи спе­шит повидаться с исповедником и узнает, к великой своей радости, что наставница также успела спасти душу: если старушку и впрямь
568


сожгут, она будет Альвидже хорошей заступницей на том свете, как была на этом.
Мастер Андреа объясняет, что Мако сглупил, удрав в самый не­подходящий момент, — ведь прелестная Камилла с нетерпением ждала его! Утомленный слишком долгим обучением, Мако просит переплавить его в придворного поскорее, и Андреа с готовностью ведет подопечного к магистру Меркурио. Мошенники скармливают сиенцу слабительные пилюли и сажают в котел.
Россо просит Альвиджу о маленькой услуге — напакостить ябед­нику Валерио. Сводня жалуется Параболано, что негодяй Валерио предупредил брата Ливии — отчаянного головореза, который уже успел укокошить четыре десятка стражников и пятерых приставов. Но ради такого знатного синьора она готова на все — пусть братец Ливии прикончит ее, по крайней мере, можно будет забыть о ни­щете! Параболано тут же вручает Альвидже алмаз, а изумленного Ва­лерио прогоняет из дома пинками. Альвиджа тем временем сговаривается с Тоньей. Булочница радуется возможности насолить мужу-пьянчужке, а Арколано, почуяв неладное, решает проследить за ретивой женой.
В ожидании вестей от сводни Россо не теряет времени даром: столкнувшись с жидом-старьевщиком, приценивается к атласному жилету и тут же сплавляет незадачливого торговца в руки стражни­ков. Затем расторопный слуга извещает Параболано, что в семь с чет­вертью его ждут в доме добродетельной мадонны Альвиджи — дело сладилось ко всеобщему удовольствию.
Мессера Мако едва не выворачивает наизнанку от пилюль, но он так доволен операцией, что желает разбить котел — из опасения, как бы другие не воспользовались. Когда же ему подносят вогнутое зерка­ло, он приходит в ужас — и успокаивается, только взглянув в обык­новенное зеркало. Заявив, что хочет стать не только кардиналом, но и папой, мессер Мако начинает ломиться в дом приглянувшейся ему красотки, которая, разумеется, не посмеет отказать придворному ка­валеру.
В пятом действии все сюжетные линии сходятся. Безутешный Ва­лерио клянет столичные нравы: стоило хозяину проявить немилость, как челядь показала свое истинное лицо — каждый наперебой стара­ется оскорбить и унизить. Тонья, облачаясь в одежду мужа, предается
569


горьким размышлениям о женской доле: сколько приходится терпеть от никудышных и ревнивых мужей! Мастер Андреа и Дзоппино, желая слегка проучить Мако, врываются в дом красотки под видом испанских солдат — бедный сиенец выскакивает из окна в нижнем белье и в очередной раз спасается бегством. Арколано, лишившись штанов, с проклятиями напяливает платье жены и встает в засаду у моста.
Альвиджа приглашает Параболано .к своей голубке — бедняжка так боится брата, что явилась в мужской одежде. Параболано устрем­ляется к возлюбленной, а Россо с Альвиджей с наслаждением пере­мывают ему кости. Затем Россо начинает жаловаться на скудную жизнь в Риме — жаль, что испанцы не стерли этот мерзкий город с лица земли! Услышав вопли Параболано, разглядевшего наконец свою ненаглядную, сводня и мошенник бросаются наутек. Первой хватают Альвиджу, та валит все на Россо, а Тонья твердит, что ее затащили сюда силком. Верный Валерио предлагает хозяину самому рассказать об этой ловкой проделке — тогда над ним будут меньше смеяться. Излечившийся от любви Параболано следует здравому совету и для начала утихомиривает взбешенного Арколано, который жаждет рас­правиться с неверной женой. Следом за обманутым булочником на сцену врывается мессер Мако в одном белье, а за ним бежит мастер Андреа с одеждой в руках. Художник клянется, что он вовсе не испа­нец — напротив, ему удалось убить грабителей и отобрать похищен­ное. Тут же появляется Россо, за которым гонятся рыбак и жид. Слуга молит прощения у Параболано, а тот заявляет, что у прекрас­ной комедии не должно быть трагического конца: поэтому мессер Мако должен помириться с Андреа, а булочник — признать Тонью верной и добродетельной супругой. Россо заслуживает милости за не­обыкновенную хитрость, но ему следует расплатиться с рыбаком и жидом. Неугомонная Альвиджа обещает раздобыть для доброго си­ньора такую милашку, которой Ливия и в подметки не годится. Параболано со смехом отвергает услуги сводни и приглашает всю компанию на ужин, чтобы вместе насладиться этим беспримерным фарсом.
Е. Д. Мурашкинцева
570


Философ (II Filosofo) - Комедия (1546)
В прологе автор сообщает, что увидел во сне и побасенку о перуджинце Андреуччо (персонаже пятой новеллы второго дня в «Декаме­роне» Боккаччо — его именем Аретино в шутку наградил своего героя), и историю лжефилософа, вздумавшего хвастаться рогами, но наказанного за пренебрежение к женскому полу, Вот уже вышли на сцену две кумушки — настало время проверить, обратился ли сон в явь.
Обе сюжетные линии развиваются в пьесе параллельно и никак не связаны друг с другом. Первая начинается женской болтовней: Бетта рассказывает, что сдала комнату скупщику драгоценных камней из Перуджи, зовут его Бокаччо, и денег у него куры не клюют. В ответ Меа восклицает, что это ее бывший хозяин, очень славный чело­век, — она выросла в его доме!
Вторая сюжетная линия открывается спором Полидоро с Радиккьо: господин толкует о небесном лике своей желанной, тогда как лакей превозносит здоровых, румяных служанок — будь его воля, он бы всех их произвел в графини. Завидев философа, Полидоро спешит удалиться. Платаристотель делится с Сальвадальо мыслями о женской природе: эти скудоумные создания источают мерзость и злобу — во­истину мудрецу не следовало бы жениться. Хихикающий в кулак слуга возражает, что его господину стыдиться нечего, поскольку суп­руга служит ему всего лишь грелкой. Теща философа мона Папа бесе­дует с товаркой о бесчинствах мужчин: нет на земле более паскудного племени — покрыться бы им моровой язвой, сгнить от свища, попасть в руки палачу, угодить в адское пекло!
Меа простодушно выкладывает блуднице Туллии все, что знает о своем земляке: о его жене Санте, сынишке Ренцо и отце, у которого в Риме незаконный ребенок от красавицы Берты — отец Бокаччо вручил ей половинку монеты папской чеканки, а вторую отдал сыну. Туллия, решив поживиться деньгами богатого перуджинца, немедлен­но отправляет служанку Лизу к Бетте с наказом заманить Бокаччо в гости.
Жена философа Тесса поручает горничной Непителле пригласить
571


на вечер Полидоро, своего любовника. Непителла охотно исполняет поручение, ибо с нерадивыми мужьями церемониться нечего. Радиккьо, пользуясь случаем, заигрывает со служанкой: пока господа тешат­ся, они могли бы сотворить славный салатик, ведь ее имя означает «мята», а его — «цикорий».
Лиза расхваливает Бокаччо прелести своей хозяйки. Туллия, едва увидев «братца», заливается горючими слезами, проявляет живой ин­терес к невестке Санте и племяннику Ренцо, а затем обещает предъ­явить половинку монеты — жаль, что добрый палаша уже покинул этот мир!
Платаристотель обсуждает с Сальвалальо проблему первосущности, первоинтеллекта и первоидеи, но ученый спор прерывается с по­явлением взбешенной Тессы.
Размякший Бокаччо остается ночевать у «сестры». Нанятые Туллией стражники пытаются схватить его по ложному обвинению в убийстве. Перуджинец в одной сорочке прыгает в окно и провалива­ется в нужник. На мольбы отворить дверь Туллия отвечает презри­тельным отказом, а сутенер Каччадьяволи грозится оторвать Бокаччо голову. Только двое воров проявляют сострадание к несчастному и зовут с собой на дело — хорошо бы ограбить одного покойничка, но для начала следует смыть дерьмо. Бокаччо опускают на веревке в ко­лодец, и в этот момент появляются запыхавшиеся стражники. По­явление испарившегося беглеца путает их, и они с воплями разбегаются.
Платаристотель отрывается от размышлений об эрогенности пла­нет. Подслушав, о чем шушукаются служанка с женой, он узнал, что Тесса спуталась с Полидоро. Философ хочет устроить любовникам ло­вушку, дабы вразумить тешу, которая всегда и во всем защищает свою ненаглядную дочурку, а зятя клеймит.
Притаившиеся воры помогают Бокаччо выбраться из колодца. Затем дружная компания отправляется в церковь Святой Анфисы, где покоится епископ в драгоценном одеянии. Приподняв плиту, воры требуют, чтобы в могилу лез новичок, — когда же тот передает им ризу с посохом, вышибают подпорку. Бокаччо вопит диким голо­сом, и сообщники уже предвкушают, как бравого перуджинца вздер­нут, когда на крики сбежится стража,
572


Радиккьо, подстерегающий Непителлу, слышит радостное бормо­тание Платаристотеля, который сумел-таки заманить Полидоро в свой кабинет и торопится обрадовать этим известием мону Палу. Слуга тут же предупреждает Тессу. У предусмотрительной супруги имеется второй ключ: она приказывает Непителле выпустить любов­ника, а вместо него привести осла. Освобожденный Полидоро кля­нется не пропускать отныне ни единой утрени, а на свидания ходить только со светильником. Тем временем торжествующий Платаристотель, подняв с постели тещу, ведет ее к своему дому. Сальвалальо угодливо поддакивает каждому слову хозяина, именуя его светочем премудрости, но мона Папа за словом в карман не лезет, величая зятя ослом. Тесса бестрепетно выходит на зов мужа, а в переулке как бы случайно показывается Полидоро, мурлыча песенку о любви. Тесса решительно отпирает дверь кабинета: при виде осла Платаристотель бледнеет, а мона Папа проклинает злую судьбу — с каким негодяем пришлось породниться! Тесса же объявляет, что ни секунды не задер­жится в доме, где ей пришлось пережить столько унижений: из стыд­ливости она таила беду свою от родни, но теперь может во всем признаться — этот душегуб, возомнивший себя философом, не жела­ет должным образом исполнять супружеские обязанности! Мать и дочь гордо удаляются, а Платаристотелю остается лишь проклинать свое невезение. Провожая домой Полидоро, который едва держится на ногах, Радиккьо наставительно говорит, что от знатных дамочек беды не оберешься — любовь служанок куда лучше и надежнее.
К гробнице епископа направляется очередная троица грабите­лей — на сей раз в рясах. Судьба им благоприятствует: церковные врата открыты, а возле могилы валяется подпорка. Подбадривая друг друга, взломщики приступают к делу, но тут из-под плиты вырастает призрак, и они бросаются врассыпную. Бокаччо возносит хвалу небе­сам и клянется немедленно дать тягу из этого города. На его счастье, мимо проходят Бетта и Меа; он рассказывает им, как по милости Туллии едва не умер тремя смертями — сначала среди навозных жуков, потом среди рыб, а напоследок среди червей. Кумушки уводят Бокаччо мыться, и на этом история злополучного перуджинца завер­шается.
Платаристотель приходит к здравому выводу, что смиренномудрие
573


достойно мыслителя: в конце концов, желание порождается приро­дой женщин, а не похотливостью их мыслей — пусть же Сальвалальо уговорит Тессу вернуться домой. Мать с дочерью смягчаются, услы­шав, что Платаристотель раскаивается и признает свою вину. фило­соф сравнивает Тессу с Платоновым «Пиром» и Аристотелевой «Политикой», а затем объявляет, что сегодня ночью приступит к за­чатию наследника. Мона Папа плачет от умиления, Тесса рыдает от радости, члены семьи получают приглашение на новую свадьбу. При­рода торжествует во всем: оставшись наедине со служанкой моны Папы, Сальвалальо идет на штурм девичьей добродетели.
Е. Д. Мурашкинцева


Бенвенуто Чедлини (Benvenuto Cellini) 1500-1571
Жизнь Бенвенуто, сына маэстро Джованни Челлини, флорентийца, написанная им самим во Флоренции (La vita di Benvenuto, di maestro Giovanni Cellini, Florentine, scritta par lui medesimo in Firenze) - Мемуары (1558—1565, опубл. 1728)
Мемуары Бенвенуто Челлини написаны от первого лица. По мнению прославленного ювелира и ваятеля, каждый человек, совершивший нечто доблестное, обязан поведать о себе миру, — но приступать к этому благому делу следует только после сорока лет. Бенвенуто взялся за перо на пятьдесят девятом году жизни, причем твердо решил по­вествовать лишь о том, что имеет отношение к нему самому. (Чита­телю записок нужно помнить, что Бенвенуто обладал редкой способностью коверкать как имена собственные, так и географичес­кие названия.)
Первая книга посвящена периоду с 1500 по 1539 г. Бенвенуто со­общает, что родился в простой, но знатной семье. В стародавние вре­мена под началом Юлия Цезаря служил храбрейший военачальник по имени Фиорино из Челлино. Когда на реке Арно был заложен город,
575


Цезарь решил назвать его Флоренцией, желая воздать честь соратни­ку, которого выделял среди всех прочих. Род Челлини имел множест­во владений, а в Равенне даже замок. Предки самого Бенвенуто жили в Валь д'Амбра, словно вельможи. Однажды им пришлось отправить во Флоренцию юношу Кристофано, поскольку тот затеял распрю с соседями. Его сын Андреа стал весьма сведущ в зодческом деле и обу­чил этому ремеслу детей. Особенно преуспел в нем Джованни — отец Бенвенуто. Джованни мог бы выбрать себе девушку с богатым приданым, но женился по любви — на мадонне Элизабетте Граначчи. Восемнадцать лет у них не было детей, а затем родилась девочка. Добрый Джованни сына уже не ждал, и, когда мадонна Элизабетта разрешилась от бремени младенцем мужского пола, счастливый отец нарек его «Желанным» (Бенвенуто). Знамения предрекали, что маль­чика ждет великое будущее. Ему было всего три года, когда он пой­мал огромного скорпиона и чудом остался жив. В пять лет он разглядел в пламени очага зверька, похожего на ящерицу, и отец объ­яснил, что это саламандра, которая на его памяти еще никому вживе не являлась. А к пятнадцатилетнему возрасту он свершил столько изумительных деяний, что за недостатком места о них лучше умол­чать.
Джованни Челлини был прославлен многими искусствами, но более всего любил играть на флейте и старался приохотить к этому старшего сына. Бенвенуто же ненавидел проклятую музыку и брался за инструмент, только чтобы не огорчать доброго отца. Поступив в обучение к золотых дел мастеру Антонио ди Сандро, он превзошел всех прочих юношей в цехе и стал хорошо зарабатывать трудами сво­ими. Случилось так, что сестры обидели его, тайком отдав новые камзол и плащ младшему братишке, — и Бенвенуто с досады ушел из Флоренции в Пизу, но и там продолжал усердно работать. Потом перебрался в Рим, дабы изучать древности, и сделал несколько очень красивых вещиц, стараясь во всем следовать канонам божественного Микеланджело Буонарроти, от которых никогда не отступал. Вернув­шись по настоятельной просьбе отца во Флоренцию, он поразил всех своим искусством, но нашлись завистники, которые стали всячески его оговаривать. Бенвенуто не сдержался: ударил одного из них кула­ком в висок, а поскольку тот все не унимался и лез в драку, отмах­нулся от него кинжалом, не причинив особого вреда. Родичи этого
576


Герардо тут же побежали жаловаться в Совет восьми — Бенвенуто безвинно приговорили к изгнанию, и пришлось снова отправляться в Рим. Одна знатная дама заказала ему оправу для алмазной лилии. А его товарищ Луканьоло — способный ювелир, но рода низкого и подлого — вырезал в это время вазу и хвастался, что получит много золотых монет. Однако Бенвенуто во всем опередил спесивого дере­венщину: за безделку ему заплатили куда щедрее, чем за большую вещь, а когда он сам взялся делать вазу для одного епископа, то пре­взошел Луканьоло и в этом искусстве. Пала Климент, едва увидев вазу, воспылал к Бенвенуто большой любовью. Еще большую славу принесли ему серебряные кувшинчики, которые он выковал для зна­менитого хирурга Якомо да Карпи: показывая их, тот рассказывал байки, будто они работы древних мастеров. Это маленькое дельце принесло Бенвенуто большую славу, хотя в деньгах он не слишком много выгадал.
После страшной моровой язвы оставшиеся в живых начали лю­бить Друг друга — так образовалось в Риме содружество ваятелей, живописцев, ювелиров. И великий Микеланджело из Сиены во всеус­лышание хвалил Бенвенуто за даровитость — особенно понравилась ему медаль, где был изображен Геркулес, разрывающий пасть льву. Но тут началась война, и содружество распалось. Испанцы под води­тельством Бурбона подступили к Риму. Пала Климент в страхе бежал в замок Святого Ангела, и Бенвенуто последовал за ним. Во время осады он был приставлен к пушкам и свершил много подвигов: одним метким выстрелом убил Бурбона, а вторым ранил принца Оранского. Случилось так, что при отдаче свалилась вниз бочка с кам­нями и едва не зашибла кардинала Фарнезе, Бенвенуто с трудом уда­лось доказать свою невиновность, хотя было бы много лучше, если бы он тогда же избавился от этого кардинала. Пала Климент так доверял своему ювелиру, что поручил переплавить золотые тиары, дабы спас­ти их от алчности испанцев. Когда Бенвенуто приехал наконец во Флоренцию, там тоже была чума, и отец велел ему спасаться в Мантуе. По возвращении он узнал, что все родные его умерли — оста­лись только младший брат и одна из сестер. Брат, ставший великим воином, служил у флорентийского герцога Лессандро. В случайной стычке его ранили пулей из аркебузы, и он скончался на руках у Бен­венуто, который выследил убийцу и должным образом отомстил.
577
Папа тем временем двинулся на Флоренцию войной, и друзья уго­ворили Бенвенуто покинуть город, дабы не ссориться с его святейше­ством. Поначалу все шло прекрасно, и Бенвенуто была дарована должность булавоносца, приносившая двести скудо в год. Но когда он попросил должность в семьсот скудо, вмешались завистники, особен­но же усердствовал миланец Помпео, пытавшийся перебить у Бенве­нуто заказанную папой чашу. Враги подсунули папе никудышного ювелира Тоббию, и тому было поручено готовить подарок для фран­цузского короля. Однажды Бенвенуто ненароком зашиб своего при­ятеля, а Помпео тут же побежал к папе с известием, будто убит Тоббия. Разгневанный пала распорядился схватить и повесить Бенве­нуто, так что пришлось скрываться в Неаполе, пока все не разъясни­лось. Климент раскаялся в своей несправедливости, но все равно занемог и вскоре умер, а папой избрали кардинала Фарнезе. Бенвену­то совершенно случайно встретился с Помпео, которого вовсе не хотел убивать, но так уж получилось. Клеветники пытались натравить на него нового папу, но тот сказал, что подобные художники, единст­венные в своем роде, суду законов не подлежат. Впрочем, Бенвенуто счел за лучшее на время удалиться во Флоренцию, где герцог Лессандро его никак не хотел отпускать, угрожая даже смертью, — однако сам пал жертвой убийцы, а новым герцогом стал Козимо, сын вели­кого Джованни де Медичи. Вернувшись в Рим, Бенвенуто обнаружил, что завистники добились своего — папа, хоть и даровал ему помило­вание за убийство Помпео, сердцем от него отвратился. Между тем Бенвенуто был уже так прославлен, что его позвал к себе на службу французский король.
Вместе с верными учениками Бенвенуто отправился в Париж, где получил аудиенцию у монарха. Тем, однако, дело и кончилось: зло­козненность врагов и военные действия сделали пребывание во Фран­ции невозможным. Бенвенуто вернулся в Рим и получил множество заказов. Ему пришлось прогнать за безделье одного работника родом из Перуджи, и тот задумал отомстить: нашептал папе, будто бы Бен­венуто похитил драгоценные камни во время осады замка Святого Ангела и имеет теперь состояние в восемьдесят тысяч дукатов. Жад­ность Паголо да Фарнезе и его сына Пьера Луиджи не знала границ: они приказали заточить Бенвенуто в темницу, а когда обвинение рас­сыпалось, задумали его непременно уморить. Король Франциск, узнав
578


об этой несправедливости, стал хлопотать через кардинала феррарского, чтобы Бенвенуто отпустили к нему на службу. Кастеллан замка, человек благородный и добрый, отнесся к узнику с величайшим участи­ем: дал возможность свободно гулять по замку и заниматься любимым искусством. В каземате содержался один монах. Воспользовавшись оп­лошностью Бенвенуто, он выкрал у него воск, чтобы изготовить ключи и сбежать. Бенвенуто клялся всеми святыми, что не повинен в злокозненности монаха, но кастеллан так озлился, что почти потерял рассудок. Бенвенуто стал готовиться к побегу и, устроив все наилуч­шим образом, спустился вниз на сплетенной из простыней веревке. К несчастью, стена вокруг замка оказалась слишком высокой, и он, со­рвавшись, сломал себе ногу. Вдова герцога Лессандро, помня его вели­кие труды, согласилась дать ему приют, но коварные враги не отступились и вновь препроводили Бенвенуто в узилище, невзирая на обещание папы пощадить его. Кастеллан, совершенно свихнувшись, подверг его таким неслыханным мукам, что он уже прощался с жиз­нью, но тут кардинал феррарский добился от папы согласия освобо­дить безвинно осужденного. В темнице Бенвенуто написал поэму о своих страданиях — этим «капитоло» и завершается первая книга мемуаров.
Во второй книге Бенвенуто рассказывает о своем пребывании при дворе Франциска I и флорентийского герцога Козимо. Отдохнув не­много после тягостей заключения, Бенвенуто поехал к кардиналу феррарскому, взяв с собой любимых учеников — Асканио, Паголо-римлянина и Паголо-флорентийца. По дороге один почтовый смотри­тель вздумал затеять ссору, и Бенвенуто лишь для острастки наставил на него пищаль, но отскочившая рикошетом пуля убила наглеца на месте, а его сыновья, пытаясь отомстить, слегка ранили Паголо-римлянина. Узнав об этом, кардинал феррарский возблагодарил небеса, :ибо обещал французскому королю непременно привезти Бенвенуто. В Париж они добрались без приключений.
Король принял Бенвенуто чрезвычайно милостиво, и это возбудило зависть у кардинала, который стал исподтишка строить козни. Он сказал Бенвенуто, будто король хочет положить ему жалованье в триста скудо, хотя за такие деньги не стоило и выезжать из Рима. Обманутый в своих ожиданиях, Бенвенуто простился с учениками, а те плакали и просили его не оставлять их, но он твердо решил вер-
579


нуться на родину. Однако вслед за ним послали гонца, и кардинал объявил, что платить ему будут семьсот скудо в год — столько же, сколько получал живописец Леонардо да Винчи. Повидавшись с коро­лем, Бенвенуто выговорил по сто скудо каждому из учеников, а также попросил отдать ему замок Маленький Нель для мастерской. Король охотно согласился, поскольку обитавшие в замке люди даром ели свой хлеб. Бенвенуто пришлось прогнать этих бездельников, зато мастерская получилась на славу, и можно было сразу же взяться за королевский заказ — статую серебряного Юпитера.
В скором времени король со своим двором явился смотреть рабо­ту, и все дивились чудесному искусству Бенвенуто. А еще задумал Бенвенуто сделать для короля солонку изумительной красоты и вели­колепную резную дверь, краше которой эти французы не видывали. К несчастью, ему не пришло в голову добиться расположения госпо­жи де Тамп, имевшей большое влияние на монарха, и та затаила на него злобу. А людишки, которых он изгнал из замка, возбудили про­тив него тяжбу и так ему досадили, что он подстерег их с кинжалом и научил уму-разуму, однако никого не убил. В довершение всех бед Паголо Миччери, флорентийский ученик, вступил в блуд с натурщи­цей Катериной, пришлось избить потаскушку до синяков, хотя она еще нужна была для работы. Изменника Паголо Бенвенуто заставил жениться на этой французской шлюхе, а потом каждый день вызывал ее к себе, чтобы рисовать и лепить, а заодно предавался с ней плот­ской утехе в отместку рогоносцу-мужу. Между тем кардинал феррарский подговорил короля не платить денег Бенвенуто; добрый король не устоял перед искушением, потому что император двигался с вой­ском на Париж и казна опустела. Госпожа де Тамп также продолжа­ла строить козни, и Бенвенуто с болью в сердце решил временно отлучиться в Италию, оставив мастерскую на Асканио и Паголо-римлянина. Королю нашептали, будто он увез с собой три драгоценные вазы, что и сделать-то было невозможно, поскольку закон это воспре­щает, поэтому Бенвенуто по первому же требованию отдал эти вазы предателю Асканио.
В 1545 г. Бенвенуто приехал во Флоренцию — единственно для того, чтобы помочь родной сестре и ее шести дочуркам. Герцог при­нялся расточать ласки, упрашивая его остаться и обещая неслыхан­ные милости. Бенвенуто согласился и горько об этом пожалел. Для
580


мастерской выделили ему жалкий домишко, который пришлось ла­тать на ходу. Придворный ваятель Бандинелло всячески восхвалял свои достоинства, хотя скверные его поделки могли вызвать только усмешку, — зато Бенвенуто превзошел самого себя, отлив из бронзы статую Персея. Это было творение столь прекрасное, что люди не ус­тавали ему дивиться, и Бенвенуто попросил у герцога за работу десять тысяч скудо, а тот с большим скрипом дал всего лишь три. Много раз вспоминал Бенвенуто великодушного и щедрого короля, с которым так легкомысленно расстался, но поправить уже ничего было нельзя, ибо коварные ученики сделали все, чтобы он не смог вернуться. Гер­цогиня, поначалу защищавшая Бенвенуто перед мужем, страшно рас­сердилась, когда герцог по его совету отказался дать денег на приглянувшийся ей жемчуг, — Бенвенуто пострадал исключительно за свою честность, ибо не смог утаить от герцога, что камни эти по­купать не стоит. В результате новый большой заказ получил бездар­ный Бандинелло, которому отдали мрамор для статуи Нептуна. Со всех сторон посыпались на Бенвенуто беды: человек по прозвищу Збиетта обманул его в договоре по продаже мызы, а жена этого Збиетты подсыпала, ему в подливку сулемы, так что он едва остался жив, хотя и не сумел изобличить злодеев. Королева французская, навестив­шая свою родную Флоренцию, хотела было пригласить его в Париж, чтобы он изваял надгробие для ее покойного мужа, — но герцог этому воспрепятствовал. Началась моровая язва, от которой умер принц — лучший из всех Медичи. Лишь когда слезы высохли, Бенве­нуто поехал в Пизу. (На этой фразе обрывается вторая книга мемуа­ров.)
Е. Д. Мурашкинцева


Торквато Тассо (Torquato Tasso) 1544-1595
Освобожденный Иерусалим (La Gerusalemme Liberata) - Поэма (1575)
Господь Вседержитель со своего небесного престола обратил всевидя­щий взор на Сирию, где станом стояло крестоносное воинство. Уже шестой год воины Христовы ратоборствовали на Востоке, многие го­рода и царства покорились им, но Святой Град Иерусалим все еще пребывал оплотом неверных. Читая в человеческих сердцах как в рас­крытой книге, Он узрел, что из множества славных вождей лишь ве­ликий Готфрид Бульонский в полной мере достоин повести крестоносцев на священный подвиг освобождения Гроба Господня. Архангел Гавриил понес Готфриду эту весть, и тот благоговейно при­нял Божию волю.
Когда Готфрид созвал вождей франков и поведал, что Бог избрал его начальником над ними всеми, в собрании поднялся ропот, ибо многие вожди не уступали Готфриду ни в знатности рода, ни в под­вигах на поле брани. Но тут ему в поддержку возвысил голос Петр Пустынник, и все до последнего вняли словам вдохновителя и чтимо­го советчика воинов, а наутро следующего дня могучая рать, в коей
582


под знаменем Готфрида Бульонского сплотился цвет рыцарства всей Европы, выступила в поход. Восток затрепетал.
И вот уже крестоносцы разбили лагерь в Эммаусе, в виду иеруса­лимских стен. Здесь к ним в шатры явились послы царя Египта и предложили за богатый выкуп отступиться от Святого Града. Выслу­шав от Готфрида решительный отказ, один из них отправился восвоя­си, второй же, черкесский витязь Аргант, горя желанием поскорее обнажить меч против врагов Пророка, поскакал в Иерусалим.
Иерусалимом в ту пору правил царь Аладин, вассал египетского царя и злобный притеснитель христиан. Когда крестоносцы пошли на приступ, войско Аладина встретило их у городских стен, и завязалась жестокая битва, в которой без числа пало нехристей, но и отважных рыцарей полегло немало. Особенно тяжкий урон понесли крестонос­цы от могучего Арганта и великой девы-воительницы Клоринды, при­бывшей из Персии на подмогу Аладину. С Клориндою в бою сошелся несравненный Танкред и ударом копья разнес ей шлем, но, узрев прекрасный лик и золотые косы, сраженный любовью, опустил свой меч.
Храбрейший и прекраснейший из рыцарей Европы, сын Италии Ринальд был уже на городской стене, когда Готфрид отдал войску приказ возвращаться в лагерь, ибо не настало еще время пасть Святому Граду.
Видя, что оплот врагов Господних едва не пал, царь преисподней созвал своих бесчисленных слуг — бесов, фурий, химер, языческих богов — и приказал всей темной силой обрушиться на крестоносцев. Слугой дьявола средь прочих был маг Идраот, царь Дамаска. Он по­велел дочери своей Армиде, затмившей красотою всех дев Востока, идти в стан Готфрида и, употребив все женское искусство, внести разлад в ряды воинов Христовых.
Армида явилась во стан франков, и ни один из них, кроме Готф­рида и Танкреда, не в силах был устоять перед чарами ее красы. На­звавшись принцессой Дамасской, силою и обманом лишенной престола, Армида умоляла вождя крестоносцев дать ей малый отряд отборных рыцарей, дабы с ними свергнуть узурпатора; в обмен она сулила Готфриду союз Дамаска и всяческую помощь. В конце концов Готфрид велел по жребию избрать десятерых храбрецов, но едва зашла речь о том, кто возглавит отряд, предводитель норвежцев Гернанд по наущению беса затеял ссору с Ринальдом и пал от его меча; несравненный Ринальд принужден был отправиться в изгнание.
583


Обезоруженных любовью рыцарей Армида повела не на Дамаск, а в мрачный замок, стоявший на берегу Мертвого моря, в водах кото­рого не тонут ни железо, ни камень. В стенах замка, Армида раскры­ла подлинное свое лицо, предложив пленникам либо отречься от Христа и выступить против франков, либо погибнуть; лишь один из рыцарей, презренный Рамбальд, избрал жизнь. Остальных она в кан­далах и под надежной охраной отправила царю Египта.
Крестоносцы тем временем вели регулярную осаду, обносили Ие­русалим валом, строили машины для штурма, а жители города укреп­ляли стены. Наскучив бездельем, гордый сын Кавказа Аргант выехал в поле, готовый биться со всяким, кто примет его вызов. Первым на Арганта ринулся отважный Отгон, но скоро был повержен невер­ным,
Тогда настал черед Танкреда. Два героя сошлись, как некогда Аякс и Гектор у стен Илиона. Жестокий бой длился до самой ночи, так и не выявив победителя, и, когда герольды прервали поединок, изра­ненные бойцы сговорились на рассвете продолжить его.
За поединком с городских стен с замиранием сердца следила Эрминия, дочь Антиохийского царя. Некогда она была пленницей Тан­креда, но благородный Танкред дал принцессе свободу, Эрминии нежеланную, ибо она пылала неодолимой любовью к пленившему ее. Искусная в лекарстве Эрминия вознамерилась проникнуть в стан крестоносцев, дабы излечить раны рыцаря. Для этого она обрезала свои дивные волосы и облачилась в доспех Клоринды, но на подсту­пах к стану ее обнаружили сторожевые и бросились за ней в погоню. Танкред же, возомнив, что то была любезная его сердцу воительница, из-за него подвергшая жизнь опасности, и желая спасти ее от пресле­дователей, тоже пустился вслед за Эрминией. Ее он не догнал и, сбившись с пути, обманом был завлечен в заколдованный замок Армиды, где сделался ее пленником.
Меж тем настало утро и никто не вышел навстречу Арганту. Чер­кесский витязь принялся поносить трусость франков, но ни один из них не отваживался принять вызов, пока наконец вперед не выехал Раймонд, тулузский граф. Когда победа была уже почти в руках Рай­монда, царь тьмы соблазнил лучшего сарацинского лучника выпустить в рыцаря стрелу и сам направил ее полет. Стрела вонзилась в сочлененье лат, но ангел-хранитель спас Раймонда от верной гибели.
584


Видя, как коварно нарушены законы поединка, крестоносцы ри­нулись на неверных. Ярость их была столь велика, что они едва было не смяли врага и не ворвались в Иерусалим. Но не этот день был оп­ределен Господом для взятия Святого Града, поэтому Он попустил адскому воинству прийти на подмогу неверным и сдержать напор христиан.
Темные силы не оставили замысла сокрушить крестоносцев. Вдох­новленный фурией Алекто, султан Солиман с войском кочевников-арабов ночью внезапно напал на лагерь франков. И он бы одержал победу, когда б Господь не послал архангела Михаила, дабы тот лишил неверных помощи ада. Крестоносцы воспряли духом, сомкну­ли ряды, а тут еще весьма ко времени подоспели рыцари, освобож­денные Ринальдом из Армидиного плена. Арабы бежали, бежал и могучий солиман, в битве лишивший жизни многих христианских воинов.
Настал день, и Петр Пустынник благословил Готфрида идти на приступ. Отслужив молебен, крестоносцы под прикрытием осадных машин обступили стены Иерусалима, Неверные яростно сопротивля­лись, Клоринда сеяла смерть в рядах христиан своими стрелами, одной из которых был ранен в ногу сам Готфрид. Ангел Божий исце­лил вождя, и тот снова вышел на поле боя, но опустившаяся ночная тьма вынудил ч его дать приказ к отступлению.
Ночью Аргант с Клориндою сделали вылазку к стану франков и подожгли осадные машины смесью, изготовленной магом Исменом. Когда они отступали, преследуемые крестоносцами, защитники горо­да захлопнули ворота, в темноте не заметив, что Клоринда осталась снаружи. Тут с нею в бой вступил Танкред, но воительница была в незнакомых ему доспехах, и рыцарь признал возлюбленную, только нанеся ей смертельный удар. Воспитанная в мусульманской вере, Клоринда знала, однако, что родители ее — христианские властители Эфиопии и что по воле матери ей надлежало бы принять крещение еще в младенчестве. Смертельно раненная, она попросила своего убийцу свершить над ней это таинство и дух испустила уже христи­анкою.
Дабы кресточосцы не смогли построить новые машины, Исмен впустил сонм бесов в единственный в округе лес. Ни один из рыца­рей не дерзнул войти в заколдованную чащу, за исключением Танкреда, но и тому не под силу было развеять зловещие чары мага.
585


Уныние царило в стане крестоносного воинства, когда Готфриду во сне открылось, что только Ринальд одолеет колдовство и что лишь перед ним дрогнут наконец защитники Иерусалима. В свое время Армида поклялась жестоко отомстить Ринальду, отбившему у нее пленных рыцарей, но едва увидела его, как воспылала неодолимой любовью. Юношу ее красота тоже поразила в самое сердце, и Арми­да перенеслась с возлюбленным на далекие зачарованные Счастливые острова. К этим-то островам и направились за Ринальдом двое рыца­рей: датчанин Карл и Убальд. С помощью доброго волшебника им удалось попасть за океан, воды которого прежде бороздил только улисс. Преодолев множество опасностей и соблазнов, послы Готфрида нашли Ринальда забывшим обо всем средь радостей любви. Но стоило Ринальду увидеть боевой доспех, как он вспомнил о священ­ном долге и без колебаний последовал за Карлом с Убальдом. Взбе­шенная же Армида помчалась в стан царя египетского, который с набранной по всему Востоку ратью шел на помощь Аладину. Вдох­новляя восточных витязей, Армида посулила стать женой тому, кто в бою сразит Ринальда.
И вот Готфрид дает приказ к последнему приступу. В кровавой схватке христиане смяли неверных, из коих самый страшный — не­победимый Аргант — пал от руки Танкреда. Крестоносцы вошли в Святой Град, а Аладин с остатками войска укрылся в Давидовой башне, когда на горизонте поднялись тучи пыли — то шло к Иеруса­лиму египетское войско.
И снова началась битва, жестокая, ибо рать неверных была силь­на. В один из самых тяжелых для христиан моментов к ней на под­могу вывел воинов из Давидовой башни Аладин, но все было тщетно. С Божией помощью крестоносцы взяли верх, нехристи бежали. Царь египетский стал пленником Готфрида, но тот отпустил его, не желая слышать о богатом выкупе, ибо не торговать он пришел с Востоком, но воевать.
Рассеяв рать неверных, Готфрид со сподвижниками вошел в осво­божденный город и, даже не сняв залитых кровью лат, преклонил ко­лена пред Гробом Господним.
Д. А. Карельский


КИТАЙСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Автор пересказов И. С. Смирнов

Неизвестный автор
Яньский наследник Дань - Древние повести (I — VI вв.)
Дань, престолонаследник царства Янь, жил заложником в стране Цинь. Тамошний князь глумился над ним, не отпускал домой. Оскор­бленный Дань задумал отомстить обидчику. Вырвавшись наконец из плена, он принялся сзывать храбрейших воинов для похода на влады­ку Цинь. Но планам наследника Даня противился его наставник. Он советовал не нападать на Цинь в одиночку, а привлечь союзников.
«Сердце не может ждать!» — воскликнул наследник. Тогда на­ставник представил своему повелителю знаменитого мудреца Тянь Гуана, которого приняли при дворе со всем возможным почетом. Три месяца мудрец обдумывал, как помочь Даню, а потом посоветовал из всех храбрецов царства выбрать некоего Цзин Кэ, способного совер­шить великое дело мести. Наследник принял совет, а мудреца попро­сил сохранить все в тайне. Тот, оскорбленный недоверием, покончил с собой — заглотнул язык и умер.
Когда Цзин Кэ узнал, что призван исполнить, он разработал спе­циальный план: преподнести правителю Цинь голову его врага и чер­теж еще не завоеванной им земли, а потом убить злодея. С тем и отправился в Цинь.
589


План его почти удался. Когда он уже занес кинжал, чтобы пока­рать циньского князя, и перечислил все его вины, тот смиренно по­просил дозволения перед смертью послушать цитру. Наложница запела, князь вырвался и бросился прочь. Цзин Кэ метнул кинжал, но промахнулся. Зато князь выхватил меч и отсек злоумышленнику обе руки. Как говорится, и за повелителя не отомстил, и подвига не со­вершил.


Бань Гу
Старинные истории о ханьском У-ди — государе Воинственном - Древние повести (I—VI вв.)
Как-то предсказатель напророчил будущей супруге ханьского импера­тора великую судьбу. Она и вправду родила сына, ставшего государем У-ди.
С детских лет мальчик отличался ясным умом, умел привлечь к себе сердца. Поначалу наследником считался сын наложницы Ли, но на стороне У-ди выступила его теща, сестра императора, и вскоре он был объявлен преемником царствующего государя, а в четырнадцать лет воссел на престол.
Император У-ди страстно интересовался учением о бессмертии, волшебствами и чародейством. Со всех сторон ко двору стекались маги и кудесники. Еще любил он тайные путешествия по стране. Не раз при этом попадал в истории: то разбойники напали, то старик, владелец дорожного подворья, замыслил нападение, и только благо­родная наложница спасла императора, за что и была пожалована вы­сочайшей наградой. Первому сановнику государя даже пришлось с собой покончить, чтобы отвадить У-ди от подобных приключений.
Государь был весьма любознателен и собирал редкие книги, чудес­ных зверей и прочие диковины, а придворные поэты воспевали все
591


это в стихах. Да и сам император не гнушался поэзией. Любил он и достойнейших людей привечать при дворе. Правда, и казнил их за малейшую провинность. Цзи Ань пытался образумить государя, но тот не внял советам. Цзи Ань умер с горя.
Мечтая продлить свои дни, У-ди встречался с богиней Запада Сиванму, в садах которой росли персики долголетия. Кроме того, по со­вету магов содержал во дворце тысячи наложниц, ибо верил, что слияние с женщиной дарует бессмертие.
Однажды, объезжая свои владения, государь узрел красавицу, ко­торая в положенный срок родила ему наследника и вскоре умерла, От гроба ее струился чудесный аромат — наложница не была земной женщиной.
Но как ни старался У-ди достичь бессмертия, в положенный срок он скончался и был захоронен. Говорят, что и после смерти он наве­щал своих наложниц и делил с ними ложе. Долго еще случались вся­кие благовестные знамения. Верно, покойный император сделался небожителем.


Чэнь Сюанью
Жизнеописание Жэнь - Из прозы эпохи Тан (VII — Х вв.)
Эту историю слышал я от одного из ее участников, княжеского внука Иня, и запомнил ее почти дословно.
Был у Иня родственник, муж. его двоюродной сестры. Звали его Чжэн. Очень он был охоч до вина и женщин.
Как-то отправились друзья на пирушку. Чжэн внезапно вспомнил о неотложном деле и пустился верхом на осле в южный квартал сто­лицы, пообещав вскоре нагнать приятеля. По пути он повстречал трех женщин, одна из которых оказалась настоящей красавицей. За­вязалось знакомство, и спустя время Чжэн уже пировал с новой по­другой у нее дома. После бурной ночи он заглянул в ближайшую харчевню и проведал, что спознался с лисицей, которая завлекает мужчин. Однако любовь оказалась сильнее страха, и Чжэн искал новой встречи с красавицей. Наконец он добился, что они стали жить вместе. Тут-то Инь и заинтересовался новой сожительницей друга. Потрясенный ее красотой, он домогался ее любви, но та не ус­тупила. Инь помогал другу и его возлюбленной деньгами, провизией, а красавица нередко устраивала его сердечные дела. Пользуясь ее со­ветами, сумел разбогатеть и Чжэн.
593


Однажды Чжэну потребовалось отправиться в далекие края по делам службы. Он возмечтал взять с собой Жэнь. Как та ни сопро­тивлялась, он все-таки настоял на своем. В пути она гордо гарцевала верхом. Когда они проезжали берегом реки, из зарослей выскочила свора собак. Жэнь упала на землю, обернулась лисицей и пустилась наутек. Собаки настигли лису и растерзали. Чжэн и его друг Инь были безутешны. Жаль, что Чжэн, человек недалекий, мало интересо­вался характером жены — то-то узнал бы о законах перевоплощений да о чудесах!


Ли Гунцзо 770-850
Правитель Нанькэ - Из прозы эпохи Тан (VII — Х вв.)
Фэнь Чуньюй прославился как отважный воин. Был он щедр, госте­приимен, но строптив. Да и вином не гнушался. Потому и разжало­вали его с должности заместителя командующего войсками области Хуайнань. А ему все нипочем: поселился в собственном доме, что возле старого-престарого ясеня, и запил пуще прежнего.
Раз его в сильном подпитии двое друзей уложили спать на веран­де. Тут и привиделось Чуньюю, что прибыли за ним гонцы звать к правителю страны Хуайнань.
Встретили его там с невиданным почетом. Навстречу вышел пер­вый советник и проводил к повелителю. Тот предложил Чуньюю свою дочь в жены. Вскоре и свадьбу сыграли. Среди многочисленной челяди оказались и два стародавних приятеля Чуньюя, а повелитель в разговоре однажды упомянул о его отце, сгинувшем много лет назад в землях северных варваров. Оказалось, тот — среди подданных вла­дыки страны Хуайнань. Свидеться с ним нельзя, а письмо написать можно. Отец не замедлил с ответом. Всем интересовался и сулил сыну встречу в будущем, даже точный год называл.
595


Так или иначе, а сделался Чуньюй правителем области Нанькэ, а два его друга — главными помощниками правителя. Двадцать лет уп­равлял он областью, народ его процветал. Но тут случилась война со страной Таньло. Войско возглавил храбрый друг Чаньюя, но был раз­бит,'занемог и умер. Потом смерть настигла супругу Чаньюя, с кото­рой он прижил пятерых детей. Управлять в Нанькэ остался второй друг, а Чуньюй повез тело жены в столицу, где и совершили обряд похорон. Еще много лет Чуньюй продолжал верой и правдой служить владыке, но тот внезапно заподозрил, что от зятя исходит опасность для страны Хуайнань. А тут еще некий сановник потребовал во избе­жание беды перенести столицу в другое место. Тогда и повелел вла­дыка Чуньюю отправляться домой, родных проведать, а удивленному зятю объяснил, что пора ему в мир смертных вернуться.
Очнулся Чуньюй на веранде собственного дома и понял, что все это был только сон. И рассказал друзьям о происшедшем. Потом повел их к старому ясеню. За дуплом обнаружился широченный ход, в котором виднелись горы земли — точь-в-точь городские укрепле­ния и дворцы, где сновали бесчисленные муравьи. Среди них два больших, которым прислуживали муравьи-крохи. Отыскался и холм, где жену Чуньюя схоронили. Словом, все со сном совпало.
А ночью налетела буря, и поутру в дупле муравьев не оказалось. Верно, и впрямь свою столицу в другое место перенесли.
Разузнал он о своих друзьях, помогавших ему в Нанькэ. Один умер от болезней в соседней деревушке, другой находился при смер­ти. Пораженный всем случившимся, Чуньюй отказался от женщин и вина, увлекся мудростью отшельников. А умер точно в тот год, в ко­торый была ему отцом встреча назначена.


Шэнь Цзицзи VIII в.
Волшебное изголовье (Записки о случившемся в изголовье) - Из прозы эпохи Тан (VII — Х вв.)
В стародавние времена некий даосский монах, старец Люй, постиг­ший тайну бессмертия, повстречался на постоялом дворе с юношей по имени Лу. Они разговорились, и юноша принялся жаловаться на свою злосчастную судьбу: он-де учился столько лет, а все прозябает без великого поприща. Тут его стал одолевать сон, и старец предло­жил ему свое изголовье из зеленого нефрита с отверстиями по бокам. Не успел юноша голову приклонить, как, озарившись светом, отверс­тия начали расширяться, и, войдя внутрь, юноша очутился возле соб­ственного дома.
Вскоре он женился, стал день ото дня богатеть, а потом и в чи­новничьей карьере преуспел. Сам император его выдвигал. Управляя областью Шэнь, Лу облагодетельствовал местных земледельцев ороси­тельным каналом. Позднее он возвысился до губернатора столичного округа.
Тут в стране случилась военная смута. Однако и на поле брани Лу был удачлив и разбил врага. Император щедро наградил его чинами и
597


титулами. Однако завистники не дремали. Государю донесли, что Лу замыслил измену, и высочайшим повелением его велено было заклю­чить в темницу. Горько пожалел тогда Лу о своем юношеском стрем­лении на службу!
Не раз еще подстерегали его превратности карьеры, но всякий раз он снова возвышался, пока не одряхлел. Решился он уже сам просить государя об отставке, только тот отказал. Тут Лу и умер.
...Ив тот же миг проснулся на волшебном изголовье юноша. Те­перь он знал тщету своих мечтаний, и богатства, потерь и удач. По­благодарил юноша старца и с поклоном удалился.


Юань Чжэнь 779-831
Жизнеописание Ин-ин - Из прозы эпохи Тан (VII—X вв.)
Не так уж и давно жил студент по имени Чжан, юноша редких до­стоинств, с утонченной душой. Ему уже и тридцать три года сравня­лось, а у него еще не было возлюбленной. Когда друзья дивились его скромности, он говорил в ответ, что просто не встретил покуда ту, которая ответит на его чувства.
Однажды в городе Пу он случайно повстречался со своей дальней родственницей. Оказалось, что та с сыном и дочерью бежала от сол­датского бунта, случившегося в их краях, и укрылась в Пу. Чжан сумел через друзей сделать так, чтобы возле дома несчастных беглецов выставили охрану — его родственники боялись потерять свое добро. В благодарность тетушка устроила для Чжана прием, на котором представила своих детей.
Девушке только семнадцать весен минуло. Была она так необык­новенно хороша, добронравна, что и в скромной одежде, без пышной прически ранила сердце молодого человека. Долго думал Чжан, как открыть ей свои чувства, и решил довериться служанке Хун-нян, но та пришла в смущение и только что-то про сватовство лепетала.
599


А Чжан при мысли о том, как долго протянется сватовство, прямо-таки с ума сходил. Тогда по совету служанки он написал де­вушке стихи. Вскоре пришел ответ, который показался влюбленному приглашением на свидание. Ночью он прокрался в покой девушки, но встретил с ее стороны резкую отповедь.
Несколько дней он ходил как убитый. Но как-то ночью Ин-ин (таково было прозвание девушки) сама пришла к нему, и с той поры они предавались тайной любви. Ин-ин, хотя и была само совершен­ство, держалась скромно, редко молвила слово и даже на цитре сты­дилась играть,
Пришло время Чжану ехать в столицу. Ин-ин не упрекала воз­любленного, только впервые взяла при нем цитру и сыграла скорб­ную мелодию, а потом разрыдалась и убежала.
На экзаменах в столице Чжан потерпел неудачу, но домой решил не возвращаться. Он написал возлюбленной письмо и получил ответ. Ин-ин писала о своей вечной любви и великом позоре. Она не надея­лась на встречу и посылала Чжану в память о себе яшмовый браслет, ибо яшма тверда и чиста, а браслет не имеет ни начала, ни конца;
бамбуковую ступку, хранившую следы ее слез, и моток спутанного шелка — знак ее смятенных чувств.
Письмо Ин-ин стало известно кое-кому из друзей Чжана. Они расспрашивали его о случившемся, и он объяснял, что женщины от века служили источником бедствий. У него, мол, не хватило бы добродетели, чтобы одолеть губительные чары, вот он и поборол свое чувство.
Ин-ин выдали замуж, женился и Чжан. Последний привет от нее был в стихах и заканчивался строками: «Любовь, что вы мне подари­ли, / Отдайте молодой жене».


Ли Фуянь IX в.
Гуляка и волшебник - Из прозы эпохи Тан (VII—Х вв.)
Молодой повеса и мот, забросив дела семьи, в разгульных тратах не Знал удержу. Пустил все достояние по ветру, и никто из родни не за­хотел его приютить. Оголодавший, слонялся он по городу, жалуясь и стеная.
Вдруг перед ним возник неизвестный старец и предложил столько денег, сколько тому потребно на безбедную жизнь. Смущенный Ду Цзычунь (а так величали нашего повесу) назвал невеликую сумму, но старец настоял на трех миллионах. Их хватило на двухлетний разгул, а потом Ду опять пошел по миру.
И вновь перед ним предстал старец и снова дал денег — теперь уже десять миллионов. Все благие намерения изменить жизнь враз улетучились, соблазны одолели гуляку, и через два года денег как не бывало.
В третий раз беспутный повеса дал старцу страшную клятву не растратить деньги попусту и получил двадцать миллионов. Благодетель назначил ему встречу через год. Он и вправду остепенился, устроил
601


семейные дела, одарил бедных родственников, обженил братьев, выдал замуж сестер. Так пролетел год.
Встретился Ду со старцем. Они вместе направились в чертоги, ко­торые не могли принадлежать простым смертным. В огромном котле готовилась пилюля бессмертия. Старец, сбросив мирские одеяния, оказался в желтой одежде священнослужителя. Потом взял три пи­люли из белого камня, растворил их в вине и дал выпить Ду Цзычуню. Усадил того на тигровую шкуру и предупредил, что, какие бы жуткие картины ни открылись его взору, он не смеет произнести ни слова, ибо все это будет только наваждение, морок.
Едва старец исчез, как на Цзычуня налетели сотни воинов с обна­женными клинками, которые под угрозой смерти требовали, чтобы тот назвал свое имя. Было страшно, но Цзычунь молчал.
Явились свирепые тигры, львы, гадюки и скорпионы, грозившие его сожрать, ужалить, но Цзычунь безмолвствовал. Затем хлынул ли­вень, грянул гром, засверкали молнии. Казалось, небо рухнет, но Цзычунь не дрогнул. Потом его окружили служители ада — демоны со злобными мордами, и принялись пугать, водрузив перед Цзычунем кипящий котел. Тогда они взялись за его жену, которая молила мужа о пощаде. Ду Цзычунь безмолвствовал. Ее разрубили на куски. Молча­ние. Тогда убили и Цзычуня.
Его низвергли в преисподнюю и снова подвергли ужасающим пыткам. Но, помня слова даоса, Цзычунь и тут смолчал. Владыка пре­исподней повелел ему вновь родиться, но не мужчиной, а женщиной.
Цзычунь родился девочкой, выросшей в редкую красавицу. Но никто не слыхал от нее ни единого слова. Она вышла замуж и родила сына. Муж не верил, что жена его нема. Он задумал заставить ее за­говорить. Но та молчала. Тогда в ярости он схватил ребенка и хватил его головой о камень. Позабыв о запрете, мать, не помня себя, закри­чала отчаянным криком.
Крик еще не замер, как Цзычунь сидел опять на тигровой шкуре, а перед ним стоял старец-даос. Он с грустью признал, что его подо­печный сумел отрешиться от всего земного, кроме любви, а значит, ему не бывать бессмертным, а придется и дальше жить человеком.
Цзычунь вернулся к людям, но очень сожалел о нарушенной кля­тве. Однако старец-даос больше никогда ему не встретился.
602


Бо Синцзянь ?-862
Повесть о красавице Ли - Из прозы эпохи Тан (VII— Х вв.)
В стародавние времена подрастал в семье знатного сановника сын, юноша необычайных дарований. Отец гордился им.
Пришла пора отправляться на государственные экзамены в столи­цу. Юноша въехал в Чанъань через ворота квартала увеселений и тот­час заприметил возле одного из домов красавицу. Похоже, и та отметила молодца. От людей наш герой узнал, что девица Ли жадна и коварна, но все-таки свел с ней знакомство. И она его прямо окол­довала. Поселились они вместе. Юноша забросил друзей, занятия, знай по театральным представлениям да по пирушкам расхаживал. Сначала иссякли деньги. Потом пришлось продать лошадей, экипаж, а там и слугам черед пришел.
Красавица, видя, что возлюбленный обнищал, задумала коварный план. Заманила его в дом якобы своей тетки, а сама улизнула под предлогом внезапной болезни матери. Юноша искал ее, но безуспеш­но. Понял, что его попросту надули. От горя он стал чахнуть, и люди, видя, как близок он к смерти, свезли его в похоронное бюро.
Однако заботами служащих похоронного бюро несчастный посте-
603


пенно пришел в себя и принялся помогать хозяину. Особенно преус­пел он в пении погребальных плачей, стал известен в городе. Вскоре его даже соперничающая похоронная контора сманила, а когда между конкурентами устроили состязание, именно юноша своим пе­нием принес победу новому хозяину.
На беду, отец, оказавшийся по делам в столице, узнал в исполни­теле похоронных песнопений собственного сына и в гневе избил его плетьми до полусмерти. Товарищи пытались его выхаживать, но отча­ялись: едва живой юноша бродил по городу, прося подаяние. Случай­но набрел он на дом своей возлюбленной. Ужаснувшись содеянному, красавица принялась его выхаживать и преуспела. Тогда задумала она вновь приохотить юношу к наукам. Два года изо дня в день заставля­ла она его заниматься, прежде чем вернулись его былые знания. Еще год ушел на доведение их до блеска. Экзамены юноша сдал так, что слава о нем прогремела по всей стране. Но красавица Ли не успокои­лась. Она заставила возлюбленного трудиться еще усерднее. Наконец, на столичных экзаменах он оказался лучшим и получил высокий госу­дарственный пост.
Отправляясь вместе с красавицей Ли к новому месту службы, он повстречал собственного отца, который, восхищенный успехами сына, простил ему все прегрешения. Более того, узнав о том, какую роль сыграла в жизни юноши его возлюбленная, отец настоял на скорей­шей их женитьбе. Красавица стала поистине образцовой супругой, а среди их потомков во множестве встречаем мы достойнейших уче­ных и государственных мужей.


Лэ Ши
Ян Гуйфэй - Новеллы Х — ХIII вв. Эпоха Сун
Девочка по имени Ян рано осиротела. Царствующий император Сюаньцзун почтил ее своей благосклонностью, возвел в звание «гуйфэй» («драгоценной наложницы») и щедро одарил. Дождь милостей про­лился и на все семейство Ян, сестра и братья приобрели небывалую 'власть.
Постепенно император перестал посещать прочих дворцовых на­ложниц. Дни и ночи он проводил с Ян Гуйфэй, ублажая ее представлениями искусных танцоров, музыкантов, жонглеров, фокусников, канатоходцев. Привязанность императора крепла, росло и влияние семьи Ян, с ними уже никто не мог соперничать, Подаркам не было числа.
Несколько раз император за разные провинности пытался отда­лить от себя Ян Гуйфэй, но так тосковал без нее, что тотчас возвра­щал ее во дворец.
Безмятежно текли годы великой любви, пока один из императорских полководцев, Ань Лушань, не поднял мятеж. Тут-то и выясни­лось, как ненавидел народ семейство Ян, сравнявшееся по могуществу И богатству с самим государем. В войсках зрело недовольство. Верные
605


императору солдаты сначала расправились с министром из семьи Ян, убив заодно и его сына и прочих родичей. Потом от императора по­требовали и жизни Ян Гуйфэй. Только когда бунтовщики увидали мертвое тело ненавистной наложницы, они утихомирились.
Остаток дней император безутешно тосковал по возлюбленной. Все во дворце напоминало о ней. По его велению даос-чародей от­правился в загробный мир, где повстречался с Ян Гуйфэй. Он пообе­щал ей скорое свидание с императором. И в самом деле, вскоре государь скончался и в новой жизни навсегда соединился с драгоцен­ной подругой.
Пятнадцать тысяч люнет - Новеллы Х — ХIII вв. Эпоха Сун
Еще в древности заметили люди, что жизнь полна превратностей и каждый поступок может повлечь самые неожиданные последствия. Так, некий ученый, преуспевший на столичных экзаменах, сообщая об этом в письме к жене, необдуманно пошутил, что, мол, заскучал в одиночестве и взял наложницу. Жена пошутила в ответ: заскучала и вышла замуж. Их письма попали в чужие руки, все было понято все­рьез, дошло до императора — и ученый лишился высокого поста. Вот вам и шутка! Но наша история о другом.
Некоему Лю не благоприятствовала судьба. С каждым днем дела его шли все хуже: он совсем обеднел. От первой жены, госпожи Ван, детей у него не было. Еще до того как совсем разориться, взял он в дом вторую жену. Все трое жили в любви и согласии и надеялись на лучшие времена.
Раз на дне рождения тестя, отца первой жены, заговорили о бед­ственном положении семьи. Тесть одолжил зятю пятнадцать связок монет, с тем чтобы тот открыл торговлю, а дочери велел оставаться в родительском доме, покуда у мужа дела не наладятся. Взял Лю деньги и отправился ко второй жене, которая дом сторожила.
По дороге завернул к знакомому посоветоваться, как лучше день­гами распорядиться, и выпил лишнего. Явился домой под хмельком, а на вопрос второй жены возьми да и брякни: мол, продал тебя одно­му человеку, вот и задаток получил. Сказал и уснул. А вторая жена
606


решила отправиться к своим родителям, чтобы там покупателя под­жидать. Но ночью одной идти боязно, вот она и переночевала у сосе­да-старика, а утром пустилась в путь.
Тем временем в дом спящего мужа забрел некий игрок, проиграв­шийся в прах. Он мечтал что-нибудь украсть, а тут такая груда денег. Но муж проснулся, хотел крик поднять, только вор схватил топор да и порешил несчастного.
Тело нашли. В убийстве заподозрили вторую жену, которую схва­тили по дороге к родителям. На беду, у ее случайного попутчика, ко­торый шелк продал, в котомке обнаружили ровным счетом пятнадцать связок монет. Судья не захотел вникнуть в дело, все сви­детельствовало против подозреваемых. Их казнили.
Между тем первая жена год носила траур, а потом решила пере­селиться в отчий дом. По дороге она попала в лапы разбойников и, чтобы избежать расправы, согласилась стать женой их предводителя. Жили они счастливо, жена уговорила мужа бросить ужасное ремесло и заняться торговлей. Тот согласился. А однажды признался жене в душегубстве. Из его рассказа женщина поняла, что именно он убийца ее первого мужа. Поспешила она в город к судье и все ему открыла. Разбойника схватили. Он во всем сознался. Когда на лобном месте го­лова его скатилась с плеч, вдова принесла ее в жертву своему первому мужу, его второй жене и ее безвинному попутчику.
Вот какие бедствия повлекла за собой случайная шутка!


Лю Фу XI-XII вв.
Из «Суждений о нравственном, у зеленых ворот» - Новеллы Х — ХIII вв. Эпоха Сун
Записки о Сяолянь
Один могущественный человек по прозванию Ли-ланчжун купил как-то по случаю девочку-рабыню тринадцати лет. Оказалось, что ни к музыке, ни к домашней работе она не склонна, так что решил он вернуть ее прежней хозяйке. Девочка умолила не делать этого, обе­щала отблагодарить и со временем не только обучилась пению и тан­цам, но и сделалась необыкновенной красавицей.
Скоро меж ними возникла страстная любовь.
Как-то среди ночи красавица незаметно исчезла прямо из опочи­вальни. Ли разгневался, заподозрив тайное любовное свидание. Когда девица явилась утром, он набросился на нее с упреками. Пришлось сознаться, что она не из мира людей, но и не нечисть. В последний день каждой луны должна она представать перед посланцем бога земли. Ли не поверил и в следующий раз задержал деву. Та все равно улизнула, но, возвратившись, показала ему иссеченную спину — ее наказали за опоздание. С тех пор Ли больше не гневался.
608


Вскоре выяснилось, что дева — искусный лекарь и прорицатель. Когда Ли собрался однажды уехать на год по делам службы, она предсказала смерть его жены, раздоры с чиновниками и отставку. Он уговаривал ее ехать вместе, но та объяснила, что не имеет права отлу­чаться из здешних мест.
Все случилось, как предсказала красавица. Ли вернулся, и они за­жили вместе. Раз Сяолянь поведала, что в прошлом рождении она осквернила себя гнусными наветами, лукавством, оговором, уморила хозяйку, соблазнила хозяина и была в наказание обречена превра­титься в лису. Нынче она раскаялась и умоляет Ли после ее скорой смерти выйти за ворота, повстречать охотника на лис и купить у него ту, у которой длинный пурпурный волос в ушах. Эту лису нужно схо­ронить по людскому обряду.
Все случилось, как сказала Сяолянь. Но и Ли свое обещание ис­полнил. С той поры место, где захоронил он свою возлюбленную, зо­вется Лисья гора.
Ван Се — мореход
Некогда юноша по имени Ван Се из богатой семьи, промышлявшей морской торговлей, снарядил корабль и отплыл с товаром в дальние страны. Плыли уже с месяц, когда разыгрался жестокий шторм. Скоро корабль раскололся надвое. Спастись из всей команды удалось одному Ван Се.
Три дня носило его по морю, пока не прибило к земле. Вылез на берег, а навстречу старик со старухой, одетые во все черное. К удив­лению Вана, они признали в нем хозяина и господина, расспросили о происшедшем, накормили, обогрели.
Через месяц его представили местному государю.
Прошло еще время, и Ван Се женился на красавице, дочери ста­рика со старухой. Жили они дружно. От жены узнал, что страна здешняя зовется царством Черных одежд, но почему родители назы­вают Ван Се хозяином, жена рассказывать ему не стала — мол, сам обо всем узнает.
Заметил Ван Се, что супруга его с каждым днем делается печаль­нее, скорую их разлуку предсказывает. И вправду — пришло госуда­рево повеление о возвращении гостя домой. На прощание
609


безутешная жена подарила ему волшебное снадобье, способное ожив­лять мертвых, а государь прислал кошму из птичьего пуха.
Завернулся Ван Се в кошму. Велели ему смежить веки и до самого дома глаз не открывать, чтобы в морскую пучину не рухнуть. Потом окропили водой из местного озера, и только посвист ветра да грохот водяных валов долетали до слуха Ван Се.
Потом все стихло. Он был дома.
Глянул, а на стрехе две ласточки печально посвистывают. Тут-то и понял, что жил в стране ласточек. Домашние подступили с расспро­сами. Он все им поведал. Заметил, что нигде не видно любимого сына. Оказалось, с полмесяца, как умер. Тогда приказал Ван Се от­крыть гроб, приложил волшебную пилюлю — дар жены-ласточки. Мальчик враз ожил.
Настала осень. Собрались ласточки улетать. Привязал Ван Се к хвосту одной из них письмо, а весной получил тем же путем ответ. Но больше ласточки никогда не прилетали.
История эта сделалась известна. Даже место, где жил Ван Се, на­звали переулком Ласточек.
Чжан Хао - (Под цветами вступает в брак с девицей Ли)
Чжан Хао происходил из семьи богатой и знатной, да и сам был уче­ности необычайной. Завидный жених! Только он о свадьбе и не по­мышлял. Устроил у себя в усадьбе дивный сад, встречался с друзьями.
Раз по весне увидал необыкновенную красавицу. Оказалась ба­рышней из усадьбы соседей, семейства Ли. Они разговорились. Скоро почувствовали взаимную склонность. Но на тайную встречу девица не соглашалась — только на свадьбу. Попросила она у юноши что-ни­будь на память. Получила стихи, собственноручно им тут же начер­танные, воспевавшие их встречу.
Сваха затеяла переговоры, но дело не ладилось. Минул год. Влюб­ленные истомились друг без друга. Случилось так, что семья Ли со­бралась уезжать. Барышня сказалась больной, осталась дома, а ночью влюбленные тайно встретились в саду.
Через несколько месяцев отец девушки внезапно получил новое
610


назначение по службе в дальние края. Красавица просила возлюблен­ного дождаться ее возвращения. Два года не было вестей. А тут вер­нулся дядя Чжан Хао, который, как узнал, что племянник до сих пор не женат, тотчас затеял свадебный сговор с девицей из знатного рода Сунь. Чжан Хао не смел противоречить.
Нежданно-негаданно возвратилось семейство Ли. Узнала барышня про помолвку суженого и в сердцах упрекнула отца и мать за их про­шлую несговорчивость. А вскоре исчезла. Искали повсюду, а нашли на дне колодца. Еле выходили. И сразу заслали к Чжан Хао сваху, но тот уже словом связан.
Пошла тогда барышня в управу и обо всем рассказала. Начали разбираться — похоже, с девицей Ли раньше себя словом связал. А она и стихи его собственноручные предъявила. Так что постановили помолвку с Сунь расторгнуть, а на барышне Ли жениться.
Счастливо прожили они до ста лет и двух талантливых сыновей родили.


Цинь Чунь XI—XII вв.
Записки о Теплом источнике - Новеллы Х—ХIII вв. Эпоха Сун
Случилось однажды некоему Чжан Юю проезжать мимо горы Лишань. Припомнил он историю о государе Сюаньцзуне, красавице Ян Тайчжэнь и полководце Ань Лушане. Сами собой сложились у него стихи,
Заночевал на подворье. Как-то смутно было на сердце. Едва задре­мал, у постели возникли два посланца в желтом. Явились они по его душу. Один вынул серебряный крюк и пронзил грудь спящего. Чжан Юй не почувствовал боли. Мгновение — и Чжан Юй разделился: один бездыханный лежал на постели, другой следовал за гонцами.
На настойчивые расспросы Чжан Юя ему отвечали, что он при­глашен к первой даме земли бессмертных на острове Пэнлай — Ян Тайчжэнь и что причина — в его стихах, написанных при созерца­нии горы Лишань.
Дворец, куда они прибыли, был поистине прекрасен. Но еще пре­красней оказалась сама дева. Они вместе совершили омовение в Теп­лом источнике, а потом принялись пировать и беседовать. Чжан расспрашивал деву о стародавних временах, о государе Сюаньцзуне,
612


полководце Ань Лушане. Оказалось, что государь стал небесным пра­ведником и в образе праведного даоса живет ныне на земле.
Чжан Юй не мог от девы глаз отвести, от вина страсть его разго­релась. Но сколько он ни пытался приблизиться к небесной деве, ни­чего не выходило — словно тысячи веревок его на месте удерживали. Как говорится, не судьба! Красавица, чувствуя его огорчение, пообе­щала ему новую встречу через два века. В знак расположения препод­несла коробочку со ста благовониями.
Отрок-слуга вывел гостя из дворца. Едва миновали ворота, он с такой силой толкнул Чжан Юя, что тот грохнулся оземь — и словно пробудился. Все происшедшее казалось сном. Но рядом лежала коро­бочка с благовониями. Аромат был божественный.
На другой день на почтовой станции Теплый источник Чжан Юй на стене начертал стихи о своем необыкновенном путешествии. Через время в пустынном поле мальчик-пастух вручил ему письмо от боже­ственной девы. Прочитал — и еще пуще опечалился. Такая вот исто­рия.
История про Тань Гэ (в которой описываются ее дарования и красота)
В восемь лет Тань Гэ осиротела. Взялся воспитывать ее Чжан Вэнь, ремесленник. Пожалел сироту. Красота девочки восхитила управи­тельницу веселого заведения певичку Дин Ваньцин. Стала он ремес­ленника обхаживать, сулить деньги. Дары засылала. Тот и уступил.
В слезах переселилась Тань Гэ в веселый дом. Но Дин Ваньцин лаской ее опутала, так что страхи отступили. Девочка была не только красива, но и умна и талантлива необычайно. Умела к месту стихи сказать, остроумно строфу продолжить. Поглядеть на нее со всей ок­руги съезжались.
Как-то даже наместник удостоил Тань Гэ совместной прогулки. Сочиняли стихи. Девушка покорила князя. Принялся расспрашивать, она все о себе рассказала, а потом осмелилась с просьбой обратиться, чтобы наместник повелел ее из сословия певичек вычеркнуть — очень ей хотелось замуж выйти. Наместник великодушно согласился.
Тогда Тань Гэ стала подыскивать себе мужа. Приглянулся ей Чжан
613


Чжэн из чайного ведомства. Зажили они вместе. Через два года полу­чил Чжан новое назначение по службе. Расставаясь, клялся подруге в верности. А она меж тем была на сносях.
После отъезда любимого жила Тань Гэ затворницей. Даже соседи видели ее редко. Написала Чжану о своей тоске. Тот не возвращает­ся. Еще год минул — снова написала. Уже и сын подрос.
Чжан читал письма и печалился. Но не мог пойти против воли старших родственников. Еще через год они сговорили ему некую де­вицу Сунь. Вскоре и свадьбу сыграли. Чжан горевал, лил слезы, но на­писать Тань Гэ так с духом и не собрался. А она, узнав о его женитьбе, еще одно письмо написала: что мальчик растет, что тру­дится она не покладая рук, что любит его по-прежнему, но смиряет­ся перед судьбой.
Три года миновало. Жена Чжана занедужила и умерла. Тут слу­чился гость, ездивший по делам на юг. Спросил его Чжан о Тань Гэ, и тот принялся превозносить ее до небес, а некоего Чжана честить, как коварного соблазнителя. устыдился Чжан, признался во всем гостю, пытался оправдываться. Потом решил отправиться в тот город. Приехал, а Тань Гэ перед его носом дверь захлопнула. Начал Чжан каяться, про смерть жены рассказал да про свою вечную любовь. Смягчилась Тань Гэ. Только одно условие поставила: заслать сваху и свадьбу устроить. Чжан все исполнил. В столицу вернулись вместе, а через год у них и второй сын родился. До конца дней прожили в со­гласии. Случается же такое!


Гуань Ханьцин ок. 1230 — ок. 1300
Обида Доу Э (Тронувшая Небо и Землю обида Доу Э) - Китайская классическая драма Эпоха Юань (ХIII—ХIV вв.)
Студент Доу Тяньчжан, с детских лет посвятивший себя учению, одо­левший множество книг, тем не менее не добился ни чинов, ни славы. Уже четыре года, как умерла его жена и у него на руках оста­лась малолетняя дочь. А тут и нищета подступила. Пришлось занять у вдовы ростовщика тетушки Цай двадцать лянов серебра. Теперь нужно возвращать сорок. Денег нет, но тетушка принялась сватов за­сылать, хочет обженить своего сына. Согласится студент — простит ему долг. К тому же ему срок пришел ехать в столицу сдавать госу­дарственные экзамены на чиновничью должность. Приходится отдать горюющую дочь в дом к тетушке Цай.
Минуло тринадцать лет. За эти годы дочь студента, которую те­перь зовут Доу Э, успела выйти замуж и овдоветь. Теперь она живет со свекровью. Раз, когда тетушка Цай отправилась собирать долги, один из должников, лекарь Сайлу, заманил ее в заброшенную дерев­ню и попытался задушить. Внезапно появляются старый Чжан и его сын по прозванию Чжан-Осленок. Застигнутый на месте преступле­ния, лекарь убегает. Спасители, узнав, что спасли вдову, живущую с
615


овдовевшей невесткой, предлагают себя в мужья. В противном случае угрожают довести до конца смертоубийство. Тетушка принуждена согласиться, но Доу Э решительно отказывается. Осленок в ярости. Он обещает вскорости настоять на своем.
Лекарь Сайлу раскаивается в содеянном, но боится нового появле­ния кредиторши. Тут появляется Осленок и требует продать ему яду, которым он задумал отравить тетушку Цай, полагая, что тогда Доу Э сделается сговорчивее. Лекарь отказывается, но злоумышленник угро­жает отвести его к судье и обвинить в попытке убийства. Напуган­ный Сайлу продает отраву и поспешно покидает город.
Между тем тетушка занемогла. По ее просьбе Доу Э готовит для больной суп из бараньих кишок. Осленок украдкой всыпает в суп ядовитое снадобье. Неожиданно тетушка отказывается от еды, и суп достается старому крестьянину, отцу Осленка. Старик умирает. Осле­нок решительно обвиняет в убийстве Доу Э. По его словам, только выйдя за него замуж, она может избегнуть наказания. Доу Э отказы­вается.
Дело рассматривает сам правитель области Тао У. Он известен своим лихоимством. По его приказу, несмотря на правдивый рассказ Доу Э, ее бьют палками, но она и тогда не возводит на себя напрас­лину. Тогда собираются высечь старуху Цай. И тут Доу Э берет вину на себя. Теперь судьба ее решена: отравительницу обезглавят на ры­ночной площади.
По дороге на казнь Доу Э умоляет палача вести ее по задворкам, чтобы попусту не волновать свекровь. Но встречи избежать не удает­ся. Перед смертью Доу Э рассказывает старухе, как все было на самом деле. Во время казни, подтверждая слова несчастной о ее не­виновности, в летнюю пору идет снег, кровь не проливается на землю, а в округе на три года устанавливается засуха.
Через некоторое время в округ приезжает важный чиновник, в обязанности которого входит опрос узников, проверка судебных дел, поиск казнокрадов и взяточников. Это Доу Тяньчжан, отец казнен­ной. Первое же проверяемое им дело оказывается делом Доу Э, но чиновник полагает, что речь идет об однофамилице. Однако во сне ему является дух его дочери, и отец узнает об обстоятельствах без­винной смерти собственного ребенка. Впрочем, даже правдивый рас­сказ не сразу убеждает Доу Тяньчжана в том, что совершена
616


несправедливость: как неподкупный чиновник, он хочет даже в деле дочери сохранить беспристрастность. Он требует призвать лекаря Сайлу, Чжана-Осленка и старуху Цай. Лекаря нигде не могут сыс­кать.
Осленок все отрицает. Дух Доу Э бросает ему в лицо обвинение в убийстве отца, но тот настаивает на свидетельстве лекаря, надеясь, что того никогда не найдут. Но лекаря приводят, и он подтверждает вину Осленка. Его поддерживает и старуха Цай. Преступника приго­варивают к ужасной казни: прибивают к «деревянному ослу», а потом разрубают на сто двадцать кусков. Наказан и бывший прави­тель Тао У, и его подручный. Доу Э полностью обелена.


Ма Чжиюань ? — ум. между 1321 — 1324
Осень в Ханьском дворце (Крик одинокого гуся отгоняет сны осенней порою в Ханьском дворце) - Китайская классическая драма Эпоха Юань (ХIII-XIV вв.)
Предводитель северных кочевников привел к Великой стене сто тысяч воинов, чтобы назвать себя данником китайского государя, к которо­му отправил посла .с богатыми подарками. Посол должен также про­сить в жены кочевому владыке китайскую принцессу.
Тем временем хитрый и коварный сановник Мао Яньшоу втерся в доверие к престарелому императору. Тот верит его льстивым речам и прислушивается к советам. Все боятся Мао. Он же, страшась сторон­него влияния на владыку, старается, отдалив от него ученых мужей, окружить его красавицами. Поэтому рекомендует собрать во дворце прекраснейших девушек империи. Император радостно соглашается. Он поручает Мао Яньшоу объехать всю страну и присмотреть самых достойных, а чтобы повелитель мог оценить выбор своего посланца, с каждой девушки надлежит писать портрет и препровождать во дво­рец.
Выполняя поручение, сановник беззастенчиво обирает семьи пре-
618


тенденток, требуя себе щедрых подношений. Все боятся государева посла. Никто не смеет ему отказать. В одном из уездов Мао Яньшоу находит редкостную красавицу по имени Ван Чжаоцзюнь. Она родом из крестьянской семьи, но прекраснее ее нет никого в целом свете. Сановник требует у бедной семьи Ван золота. Тогда дочь будет пер­венствовать при дворе. Но красавица настолько уверена в своей неот­разимости, что отвергает домогательства. В отместку Мао изображает ее на портрете кривоглазой: таких отсылают в самые отдаленные дворцовые покои. Так все и произошло. Император не удостоил Чжаоцзюнь аудиенции. Она тоскует в одиночестве.
Император задумывает обойти свой дворец и поглядеть на деву­шек, которых до сих пор он не успел удостоить своим вниманием. Слышит: кто-то мастерски играет на лютне. Посылает привести лютнистку. Ван Чжаоцзюнь предстает перед государем. Он ошеломлен ее красотой, интересуется ее происхождением и сожалеет, что до сих пор не встречался с ней. Чжаоцзюнь рассказывает о коварстве Мао Яньшоу, повинного в ее заточении. Разгневанный повелитель прика­зывает схватить негодяя и отрубить ему голову. Влюбленный государь жалует красавице имя Минфэй — «любимой наложницы».
В это же время предводитель кочевников узнает, что император отказался пожаловать ему в жены принцессу, мол, она еще слишком юна. Он страшно обижен, ведь всем известно, сколько красавиц ок­ружают государя. Тут-то перед обиженным кочевником появляется бежавший от императорского гнева Мао Яньшоу. Он рассказывает о поразительной красоте Ван Чжаоцзюнь и показывает портрет — на этот раз он изобразил девушку без всяких искажений, и от ее красо­ты у предводителя захватывает дух. Коварный предатель советует именно ее просить в жены, а в случае отказа двинуть войско кочев­ников в китайские земли.
Государь совершенно потерял разум от любви. Он оставил дела, дни и ночи проводит в покоях Минфэй. Но министр не может не доложить ему о прибытии посла с требованием отдать Ван Чжао­цзюнь в жены кочевому вождю. Министр предупреждает, что огром­ное войско готово к нападению, а защититься от него нет возможности: солдаты обучены плохо, нет храбрых генералов, гото­вых вступить в бой. Требуется спасти страну от вражеского нашест­вия. Император мечтает получить от своих чиновников совет, как, не
619


выдавая возлюбленную, сохранить мир. Но никто не может ему по­мочь.
Ван Чжаоцзюнь готова предотвратить войну ценою собственной жизни. Она уговаривает государя поставить интересы государства выше их взаимной любви. Императору приходится согласиться, но он решает сам проводить Минфэй до моста Балинцяо и выпить с ней прощальную чашу вина. Государь и Минфэй со скорбью глядят друг на друга. Наконец они расстаются навсегда.
На границе предводитель кочевников радостно встречает Ван Чжаоцзюнь. Он горд, что китайский император не осмелился прене­бречь союзом с ним. Красавица просит разрешения в последний раз поглядеть в южные дали и выпить чашу вина. Она пьет вино и броса­ется в воды пограничной реки. Никто не успевает прийти ей на по­мощь. На месте ее погребения воздвигается Зеленый холм — на нем вечно зеленеет трава. Предводитель кочевников во всем обвиняет не­годяя Мао Яньшоу. Он повелевает схватить его и отвезти к императо­ру на правый суд.
Уже сто дней император не дает аудиенций. Вот и теперь, осен­ней порой, он грустит одиноко во дворце. Едва задремал — во сне является Чжаоцзюнь, но сюнну опять уводят ее. Прощальные крики пролетающих гусей рождают еще большую печаль, и еще томитель­нее воспоминания о коротком счастье. Сановник докладывает, что доставлен изменник Мао Яньшоу. Государь приказывает отрубить ему голову. Тут же устраивается поминальное моление о Минфэй.


Чжэн Тинъюй ? - ок. 1330
Знак «терпение» (Монах с мешком пишет знак «терпение») - Китайская классическая драма Эпоха Юань (ХIII-XIV вв.)
Во время проповеди Будды один из святых архатов предался суетным мечтаниям. За это полагались адские муки, но Будда милосердно от­правил провинившегося на землю, чтобы тот возродился в человечес­ком облике. Теперь его зовут Лю Цзюньцзо, он нестоек в вере, может отклониться от праведного пути. Дабы наставить его, послан будда Милэ в образе Монаха с мешком. Кроме того, еще один веро­учитель в облике человека по имени Лю Девятый отправлен для того, чтобы побудить Лю Цзюньцзо уйти в монастырь, воспринять учение Большой колесницы, отрешиться от вина, похоти, жадности и гнева. Тогда исполнится срок его искуса.
Лю Цзюньцзо — самый богатый человек в городе, но отличается неимоверной скупостью. В холодный снежный день у ворот его дома замерзает голодный бедняк. Обычно не жалостливый богач, к собст­венному удивлению, проникается жалостью к несчастному, приглаша­ет его в дом, обогревает и расспрашивает. Обнаруживается, что незнакомец тоже носит фамилию Аю и тоже родом из Лояна. Лю
621


Цзюньцзо предлагает бедняку побрататься и доверяет управление своей закладной лавкой.
Проходит полгода. Принятый в семью богача младшим братом Лю Цзюньцзо исправно заменяет хозяина в закладной лавке: ссужает деньгами, собирает долги. В день рождения благодетеля он решает пригласить его на пир, но, зная скупость названого братца, уверяет, что все угощение и вино приподнесены родными, друзьями и соседя­ми. На даровое празднество Лю Цзюньцзо с радостью соглашается.
В это время появляется Монах с мешком. Он пытается убедить Лю Цзюньцзо в собственной святости, но тот не верит. Тогда Монах рисует ему на ладони иероглиф «терпение». Это одна из заповедей буддизма, отвращающая от мирских помыслов. Однако терпение не входит в число добродетелей Лю. Когда святой вероучитель в облике попрошайки Лю Девятого просит у него денег, он бьет его, и тот умирает. Богач в ужасе, что сделался убийцей. Младший брат обещает взять вину на себя. Тут возвращается Монах. Он обещает вернуть убитого к жизни, если Лю Цзюньцзо, не сохранивший предписанного ему терпения, пойдет монастырь.
Лю соглашается, но потом просит разрешения жить монахом в хижине в саду за своим домом — ему жаль покидать жену и дети­шек. Все домашние дела он перепоручает побратиму. Сам он трижды в день ест постное и читает молитвы. Однажды от собственного ре­бенка он узнает, что в его отсутствие жена что ни день пьет вино и милуется с названым братом. Затворника охватывает гнев. Он решает отомстить, тайком проникает в дом, но вместо ожидаемого любовни­ка обнаруживает за пологом Монаха с мешком. Монах велит Лю тер­петь и требует, чтобы тот шел с ним в монастырь, поскольку не сумел жить дома монахом.
В монастыре он слушает наставления, но думы его постоянно воз­вращаются домой: он скучает без жены и детей, беспокоится об ос­тавленном богатстве. Настоятель — бедный инок Динхуай — внушает, что терпение превыше всего. Необходимо очистить сердце, избавиться от желания и молиться. Но его проповедь не доходит до послушника. К Цзюньцзо по воле наставника приходят его жена и дети. На каждом из них он видит знак «терпение». Потом замечает монаха с двумя женщинами и двумя детьми. Настоятель уверяет, что это первая и вторая жены учителя.
622


Лю Цзюньцзо в гневе покидает монастырь. Он считает, что его обманули: говорили о святости, а сами преспокойно живут с женами.
Он отправляется домой, а дорогой заворачивает на кладбище на­вестить могилы предков. Кладбище выглядит непривычно разросшим­ся. Из разговора со стариком, которого он встречает возле родовых могил, выясняется, что Лю отсутствовал не три месяца, а сто лет. Старик — его внук. Сам Лю вовсе не постарел, и это заслуга Будды. Тут появляется монах, от которого Цзюньцзо узнает, что в предыду­щем рождении был архатом со святых небес, за прегрешения низ­вергнутым на землю. Вся его родня — тоже святые. Монах признается, что тоже не простой монах, а будда Милэ. С молитвен­ным возгласом на устах Лю падает перед ним ниц.


Неизвестный автор
Убить собаку, чтобы образумить мужа (Госпожа Ян убивает собаку, чтобы образумить мужа) - Китайская классическая драма Эпоха Юань (ХIII—ХIV вв.)
На день рождения купца Сунь Жуна должны прийти только два его задушевных друга, два прохвоста — Лю Лунцин и Ху Цзычжуань. Жена, накрывшая праздничный стол, с горечью упрекает мужа в том, что не приглашен младший брат, Сунь Чунъэр. Его по наветам двух пройдох отлучили от дома, живет он в заброшенной гончарне.
У Суня-младшего нет денег на подарок. Но не поздравить стар­шего брата он не может, и приходится идти с пустыми руками. За это тот сначала встречает его попреками, а потом и избивает.
Назавтра праздник — день поминовения. Семейство Сунь собира­ется навестить родовое кладбище. За компанию Сунь Жун приглаша­ет и дружков-шалопаев. Не дождавшись младшего брата, он совершает жертвенный обряд. Его жена очень недовольна, что муж нарушает традиции, предпочитает чужаков близкой родне, Когда младший Сунь приходит, старший опять начинает его ругать почем зря. Дружки знай науськивают его. И снова он поколачивает брата.
Сунь Жун продолжает выпивать с двумя прохвостами. Он уже из­рядно пьян. Дружки нашептывают, что младший, ему на погибель,
6 24


совершает колдовской обряд. Сунь Жун разражается грубой бранью, и собутыльники уводят его с кладбища домой.
На следующий день троица продолжает попойку, но уже в хар­чевне. Сунь напивается допьяна, его выволакивают на улицу, где он валится на землю и засыпает. Начинается пурга. Шалопаи боятся ночной стражи, да и вообще не хотят возиться с пьяным. Они реша­ют бросить его на морозе, перед уходом обыскивают и забирают бывшие при нем пять слитков серебра.
В это время по ночной улице возвращается в свою гончарню младший Сунь, который пытался заработать несколько монет пере­пиской бумаг. Он натыкается на спящего брата. Сразу понимает, что тот выпивал с дружками, которые попросту бросили его. Взваливает старшего на спину и относит домой. Расположенная к нему жена брата кормит его и обещает защитить от нападок мужа. Сунь Жун приходит в себя, обнаруживает пропажу денег и тотчас принимается обвинять Суня-младшего, а потом выгоняет из дому, заставив стоять во дворе на коленях. Брат едва не замерзает.
Назавтра дружки-проходимцы как ни в чем не бывало являются в дом Суня. Они уверяют, что довели захмелевшего покровителя до самого дома и только тогда передоверили заботам младшего брата, которому только и оставалось, что внести его в дом и уложить в по­стель. Сунь Жун верит им безоговорочно.
Его жена, Ян Мэйсян, тщетно пытавшаяся вывести двух прохо­димцев на чистую воду, задумывает хитроумный план. Она покупает у соседки собаку, убивает ее, потом натягивает на нее одежду, нахло­бучивает шляпу и бросает у задних ворот. Тем временем троица, снова как следует напившись, возвращается домой. У ворот Сунь прощается с дружками. Те уходят. Главные ворота оказываются за­перты, а у задних он натыкается на труп. Спьяну решив, что это уби­тый, он бросается к жене за советом. Если тайно не захоронить тело, соседи непременно донесут в управу, а там пытать начнут...
Жена подсказывает обратиться за помощью к верным дружкам. Как она и предполагает, те, узнав, в чем дело, в страхе запираются по домам. Зато Сунь-младший соглашается, хотя после всех оскорблений и побоев мог бы и отказаться. Он уносит труп, удивляясь, почему от покойника так несет псиной. Сунь Жун покорён благородством брата.
625


Суню-младшему поручают приглядывать за закладной лавкой. Дружки-негодяи, понявшие, что дружба теперь врозь и больше вина на дармовщину не попьешь, шантажируют Сунь Жуна, обвиняя его в убийстве и требуя денег за молчание. Тот готов уступить мерзавцам, но младший отговаривает его. Он принимает вину на себя, готов и перед судом оправдаться от облыжного обвинения. Однако судья охотно верит клеветникам. Жене приходится отрыть и предъявить суду убитую собаку. Негодяи обличены. Их приговаривают к девянос­та ударам палками каждого. Сунь Жун, благодаря добродетелям жены, избегает наказания за притеснение младшего брата, который теперь назначен уездным чиновником.


Фэн Мэнлун
Путь к Заоблачным Вратам (Повесть о том, как праведник Ли отправился к Заоблачным Вратам) - Из сборников повестей эпохи Мин (XIV - XVII вв.)
В стародавние времена некоему Ли Цину, главе обширнейшего се­мейства, богачу и владельцу нескольких красилен, должно было срав­няться семьдесят лет. Чада и домочадцы готовили ему подарки, но старик попросил, чтобы каждый подарил ему отрезок прочной верев­ки. Никто не знал, что задумал старик, но в назначенный день перед домом выросла гора веревок. Оказалось, Ли Цин собрался спуститься в специальной корзине в пропасть горы Заоблачных Врат, дабы по­пасть к небожителям. Из веревок сплели канат, соорудили ворот, и старик под причитания родни погрузился в бездну.
Поскольку он исчез без следа, все решили, что он умер. Между тем Ли Цин после долгих мук достиг дворца владыки бессмертных. Поначалу его не хотели оставлять во дворце, но потом смилостиви­лись. Впрочем, ему самому иногда хотелось вернуться на землю, чтобы рассказать родичам об увиденном,
Однажды, когда в стране небожителей было празднество, Ли Цин нарушил наказ — поглядел в запретное окошко и увидал родной
627


город: все его достояние пребывало в полном небрежении, хотя от­сутствовал он всего несколько дней. В наказание владыка, бессмерт­ных повелел ему отправляться домой, а с собой дал ему книгу и сообщил таинственное заклятие: «Взирая на камни, иди. Вещей дщице внемли. Подле злата живи. Явится Пэй — уходи!»
На возвратном пути он заблудился и нашел дорогу только благода­ря первой строке заклятия. Родного города он не узнал. Да и лица прохожих были ему незнакомы. Понял, что за время его отсутствия миновали десятилетия. Выяснилось, что вся его родня погибла в вой­нах. Об этом поведал ему слепой сказитель с вещей дощечкой — точно как обещало заклятие. Так что остался он на земле один, как перст, да еще без гроша.
Заглянул в книгу владыки бессмертных, оказалось, это лечебник. Понял Ли Цин, что суждено ему стать лекарем. А поселиться он решил возле лекарственной лавки некоего Цзиня — ведь в заклятии говорилось: «Подле злата живи», а имя «Цзинь» как раз и значило «золото».
Очень скоро Ли-врачеватель стал известен на всю округу. Лечил он детишек, да так, что и на больного глядеть ему не требовалось: отме­ривал мерку снадобья — и болезни как не бывало.
Шли годы. Ли Цину исполнилось сто сорок лет. Тут задумал им­ператор призвать ко двору всех бессмертных своей страны. Прибли­женные к трону даосы-небожители сообщили государю, что таковых нынче осталось трое. За каждым снарядили специального гонца. К Ли Цину отправился сановник по имени Пэй Пинь. Прознав об этом, вспомнил старец четвертую строку заклятия: «Явится Пэй — уходи» — и решил исчезнуть. Вот что это значило. Собрал он учени­ков и сообщил, что приближается его смертный час и необходимо, когда дыхание остановится, положить тело в гроб и заколотить крышку. Пожалел он только, что отсутствует его сосед Цзинь, с кото­рым они вот уже семьдесят лет знакомы.
Ученики исполнили все, как велел наставник. А тут как раз и са­новник Пэй Пинь прибыл и очень огорчился, узнав о смерти Ли Цина. Правда, раз он умер, значит, никакой это не бессмертный. Все-таки повелел собрать сведения о жизни Ли Цина, но знали о нем мало: ведь сверстников у него совсем не осталось. Разве старик Цзинь мог кое-что рассказать. Вскоре он и сам появился и был весьма удив-
628


лен сообщению о смерти соседа. Оказалось, они вчера у южных ворот встретились и тот отправлялся на гору Заоблачных Врат. Да еще письмо и предмет какой-то велел сановнику Пэю передать.
Слушатели надивиться не могли. А Цзинь передал Пэю письмо для государя и яшмовый жезл в подарок. Тут-то и порешил, что нужно вскрыть гроб и дознаться истины. Поспешили в лавку лекаря, подняли крышку, а там только пара туфель да бамбуковый посох и синий дымок клубится. Вдруг — о чудо! — гроб взмыл вверх и исчез в вышине.
На следующий год по стране прокатилась эпидемия язвы. Только город Ли Цина она обошла стороной, видно, еще сохранилась сила его врачевания. А жители города до сегодняшнего дня поклоняются духам на горе Заоблачных Врат.
Мошенник Чжао и его дружки - (Сун Четвертый устроил большие неприятности Чжану по прозвищу Жадная Утроба) - Из сборников повестей эпохи Мин (XIV-XVII вв.)
В древности известен был несметным богатством некий Ши Чун. До­сталось оно ему по случаю: он помог старому речному дракону побе­дить молодого. За это и получил в награду несметные сокровища. Только он зря ими похвалялся. Позавидовал ему государев родствен­ник да еще и жену его возжелал. По навету завистника богача обез­главили, а жена его, дабы не достаться злодею, бросилась с высокой башни.
А наша история о другом богаче, который старался жить скром­но, но все равно кончил плохо. Фамилия его была Чжан, но за неви­данную скупость прозвали его Жадная Утроба. Как-то его приказчики подали нищему пару медяков. Так хозяин бросился сле­дом и отобрал подаяние. Некий вор по имени Сун Четвертый заду­мал наказать жадину и ночью ограбил Чжана. Ни злые псы, ни стражники, ни хитрые запоры и ловушки — ничто его не останови­ло. Да еще и подпись свою на стене сокровищницы оставил. Броси-
629


лись сыщики за ним в погоню, только он их перехитрил: больно ловко менял он обличья.
На постоялом дворе повстречал он своего ученика-вора Чжао Чжэна. Тот собирался на промысел в столицу и в доказательство мас­терства ухитрился стащить узел с добычей прямо из-под головы учи­теля. Сун разгневался, но пройдоха сумел повторить свой трюк и вторично ограбил учителя. Пришлось Суну признать ловкость ученика и даже снабдить его рекомендательным письмом к столичному зна­комцу. Вот только советовал он не приветить ученичка, а извести его поскорей.
Хитрый Чжао Чжэн прочитал украдкой письмо, но не отступил. Семейство знакомых Суна промышляло торговлей пирожками с человечиной. Смертоубийство было им не в диковину. Только Чжао вместо себя ухитрился их собственного ребенка в постель подложить. Его-то папаша и зарубил собственноручно. Бросился он в погоню за Чжао, и завязалась между ними драка. За тем и застал их Сун Чет­вертый.
Порешили они вместе промышлять да еще привлечь к делу некое­го Ван Сю, прозванного Хворым Котом. Втроем ограбили они дом князя Цяня, унеся самую большую драгоценность — пояс из белого нефрита. На поиски пропажи отрядили сыщика Ма Ханя. Но дерз­кий Чжао Чжэн не только сыщика облапошил, но исхитрился пере­дать бумагу с насмешливыми стихами в собственные руки правителя области, да еще и подвески с его пояса срезал.
И еще одну штуку решили мошенники учудить. Нефритовый пояс, украденный у князя, всучили ничего не подозревавшему Чжану — Жадной Утробе, будто бы в залог. Тот при виде драгоцен­ности легко на удочку попался. А князю дали знать, где искать про­пажу. Жадину схватили и жестоко пытали. Он пообещал в три дня указать того, кто ему пояс принес.
Тут воры сообщили Чжану, что его собственные ценности можно отыскать в домах сыщиков Ма и Ван Цзуня. Туда отправились с обыском и нашли награбленное. Сыщиков бросили в темницу и пы­тали, но это ни к чему не привело.
Поскольку пояс так и не отыскался, разгневанный правитель велел Жадной Утробе возместить князю убытки. Тот не вынес ужасной траты и удавился. Сыщики скоро умерли в узилище. А мошенникам
630


все сошло с рук. Правда, так продолжалось, пока правителем области не назначили Бао по прозванию Драконова Печать. Но об этом мы расскажем в другом месте.
Бунт Ван Синьчжи (О том, как Ван Синьчжи смертью своей спас всю семью) - Из сборников повестей эпохи Мин (XIV-XVII вв.)
Во времена династии Южная Сун многие удостаивались государевых милостей. Но случалось не раз, что достойные мужи так и не встре­тились со счастливой судьбой.
Богач Ван Шичжун попал под суд за смертоубийство, но как-то выкрутился. Был у него младший брат Ван Синьчжи. Однажды стар­ший брат позволил себе злую шутку, младший разобиделся и покинул дом без гроша в кармане. Поселился он в местечке Мадипо — Ко­нопляный склон, основал плавильное дело и так преуспел, что вско­рости подмял под себя всю округу. Даже чиновники его побаивались.
Как раз в это время два брата — Чэн-Барс и Чэн-Тигр потеряли службу и искали, где бы применить свое знание боевых искусств. Об­ратились за помощью к наставнику Хун Гуну. Тот и посоветовал им поступить к Ван Синьчжи и даже письмом рекомендательным снаб­дил.
Несколько месяцев братья обучали ратному делу сына Ван Синь­чжи, Ван Шисюня, а когда вознамерились покинуть поместье Ванов, хозяин, собиравшийся в столицу, попросил их еще задержаться, от­крыть молодому человеку секреты воинского мастерства. Еще год ми­новал, и братья твердо решили уезжать. Но хозяин до сих пор не вернулся, а сын едва наскреб братьям на дорожные расходы, обещая остальную плату за учебу внести после отцова возвращения.
Братья затаили обиду. Сын ничего не заметил и вручил письмо, некогда написанное отцом в ответ на послание наставника Хун Гуна, да так и не отправленное.
Хун Гун тоже не смог их достойно встретить. Жена его была свар­лива и скаредна. Обида братьев еще усилилась. Задумали они огово­рить Ван Синьчжи, обвинив его в мятежном умысле. Так и сделали,
631


да еще на письмо Вана сослались в доказательство: мол, обещает Хун Гуну все исполнить, как договорились. Власти задумали проверить донос, но некто Хэ Нэн испугался и, не доехав до поместья Вана, вер­нулся и подтвердил факт мятежных приготовлений.
Узнав о наветах, Ван Синьчжи понял, что ему не оправдаться перед властями. Он задумал с отрядом храбрецов захватить чиновни­ка Хэ Нэна и заставить его признаться в обмане. Но план его не удался, зато теперь он воистину сделался бунтовщиком. Пришлось скрываться в речных и озерных плавнях. Но сыну и верному слуге повелел он идти с повинной. Вскоре и сам он сдался властям, пред­ставив свидетельства того, что был оклеветан. Судья рассмотрел дело, и хотя Ван Синьчжи приговорили к смерти, но и его обидчики полу­чили свое. Главное же, что сын, Ван Шисюнь, отделался недолгой ссылкой и вскоре оказался на свободе.
Семью погибшего брата приютил Ван Шичжун. Он же поднял пришедшее в упадок хозяйство Конопляного склона, а потом передал поместье племяннику. Со временем тело Ван Синьчжи с почетом предали земле, а его сын и внуки добились славы и высоких чинов.


Лин Мэнчу
Заклятие даоса (Старик-крестьянин постоянно думает о хозяйстве; парень-пастух каждую ночь наслаждается почетом и славой) - Из сборников повестей эпохи Мин (XIV-XVII вв.)
В давнюю, давнюю пору неподалеку друг от друга жили мудрец-даос Чжуанцзы и некий Мо Гуан, почтенного возраста богатый селянин. А в деревне обретался сирота, нашедший приют у чужих людей. Его и звали Подкидыш. Рос он невеждой, но на него обратил внимание даос и велел ежедневно повторять даосское заклятие, дабы обрести радость во сне.
Подкидыш раз сто повторил таинственные слова, и привиделся ему сон. Будто он — образованный вельможа и зовется не Подки­дыш, а Цветущий. И призван ко двору, и написал доклад, высоко оцененный государем. Ездит на гордом коне со свитой. Но тут он проснулся, и видение исчезло.
Как раз в это время богачу Мо понадобился пастух. Он и нанял Подкидыша. Перебрался тот в новое жилище и опять перед сном по­вторил даосское заклятие. И вновь ему тот же сон привиделся, ровно с того места, на котором прошлым утром прервался.
Так и текла жизнь парня: днем он пас волов, а ночью становился
633


важным вельможей, даже с царской дочерью породнился. Как-то во сне повстречался он с ученым книжником и высокомерно похвалился перед ним своей счастливой судьбой. Проснулся, а наяву со стадом беда приключилась: волы погибли.
Решил Подкидыш; коли во сне радость, в жизни одни огорчания — и перестал читать заклятие. Но тотчас и во сне счастье от него отвернулось, а наяву неудачи продолжались: хозяйская ослица занемогла. Отправился пастух в горы набрать ей целебных трав и под кустом клад обнаружил. Поделился он богатством со своим хозяи­ном, а тот его в дом взял и усыновил.
Теперь все переменилось: днем юноша благоденствовал, зато во сне его терзали кошмары. Богач Мо даже лекаря к нему позвал. Им оказал­ся тот самый даос, что научил юношу заклятью. Объяснил он, что таким способом хотел внушить ему понятие о несовершенстве жизни.
И тогда пришло к Приемышу настоящее прозрение. Решил он бросить богатство и уйти с даосом. Оба они исчезли, как облака в небе. Верно, юноша сделался небожителем.
Сапог бога Эрлана - Из сборников повестей эпохи Мин (XIV-XVII вв.)
Рассказывают, что некогда попала во дворец к государю наложница по имени Хань Юйцяо. Но в сердце владыки безраздельно царила красавица Аньфэй. Вот и стала Юйцяо хворать. Тогда, дабы девица здоровье укрепила, решили отдать ее в дом чиновника Ян Цзяню, ко­торый рекомендовал ее ко двору.
Приняли гостью приветливо, но она все никак не поправлялась. Задумали они вместе с женой хозяина вознести молитвы местным божествам, среди которых особенно почитался бог Эрлан. Отправи­лись в храм, а покуда монахи произносили полагающиеся слова, гос­пожа Хань тайком заглянула за полог, где восседал бог. Он был так прекрасен, что девушка сразу возмечтала иметь его своим мужем.
Дома она в укромном месте продолжала молиться Эрлану. Словно бы вняв ее мольбам, бог предстал перед ней. Он рассказал, что ей по­кровительствуют небесные силы, что она отмечена Небом и коли не, хочет, то может не возвращаться во дворец.
634


Когда бог исчез, красавица возмечтала о новом свидании. Преодо­лев робость, она предложила богу свою любовь, и Эрлан вместе с де­вушкой взошел на ложе, где они предались ласкам.
Чтобы не возвращаться во дворец, Юйцяо продолжала притво­ряться хворой. Так и объяснила придворному гонцу, привезшему по­дарки от государя. Про подарки прознал Эрлан и попросил отдать ему яшмовую опояску. Госпожа радостно согласилась. А потом они вновь предались любви.
Тем временем в доме почуяли неладное. Юйцяо будто бы строго ох­раняли, но из ее флигеля доносились по ночам голоса, да и сама она вдруг сильно похорошела. Разведали — ив самом деле ее гость навеща­ет, похож на духа, да смертный не сумел бы сквозь все запоры проник­нуть. Решил Ян Цзянь, хозяин, позвать заклинателя, дабы оберечь государеву деву от порчи. Жена его обо всем Юйцяо предупредила.
Ночью пожаловал Эрлан, а ворожей Ван был уже наготове. Он тотчас подступил к флигелю госпожи Хань с заклинаниями и прокля­тьями, но бог только раз выстрелил из самострела, и Ван без чувств грохнулся оземь.
Решили пригласить другого ворожея, даоса Паня. Тот пообещал изловить незваного гостя. Вечером пожаловал Эрлан. Тогда даос велел служанке отправиться к госпоже Хань и назаметно стянуть у ее посе­тителя самострел. Бог в это время выпивал с красавицей, потому ни­чего не заметил. Даос смело вошел в покои красавицы. Бог схватился было за самострел, но оружия и след простыл. Он метнулся к окну, а даос успел огреть его дубинкой. Бог исчез, но при этом потерял свой добротный черный сапог из кожи.
Ян решил, что ночной гость — вовсе не бог, а человек, но знако­мый с колдовским ремеслом. Порешили его изловить, для чего позва­ли лучших сыщиков, среди которых славился Жань Гуй. Он исследовал сапог и обнаружил за подкладкой бумагу с именем сапож­ника. Привели ремесленника. Тот признал свою работу, а для кого тачал сапог, выяснили из книги в его мастерской. Прочли и обомле­ли. Оказалось, сапоги заказали для одного из высших государевых са­новников, главного наставника Цуя!
Дрожа от страха, отправились к Цую — дело-то в государевой на­ложнице. Сановник осмотрел сапог, призвал слуг, и те припомнили, что сановник сам подарил эти сапоги в числе прочего своему люби­мому ученику, уезжавшему на должность начальника уезда.
635


Сыскали этого ученика. Тот поведал, что в пути к месту службы захворал, а поправившись, пошел возблагодарить бога Эрлана. В храме заметил, что у бога с обувкой плоховато. Решил поднести в дар ему пару сапог.
Тогда сыщик Жань Гуй замыслил возле храма поразнюхать. Ходил он под видом бродячего торговца. Вдруг какая-то женщина предло­жила ему добрую вещь купить. Глянул — сапог точно в пару перво­му! Купил он его, сравнил с тем, что в управе хранился, и верно — пара. Тут вызнали, что женщина, продавшая сапог, полюбовница на­стоятеля храма бога Эрлана, а настоятель этот колдовским искусст­вом владеет. Приготовили зелье от колдовства — ив храм. Брызнули зельем да и скрутили злодея.
Под пытками настоятель во всем сознался. Даже яшмовый пояс вернул. За осквернение государевой жены его четвертовали. Госпожу Хань изгнали из дворца. Ей, впрочем, только того и нужно было. Вскоре она вышла замуж за торговца.
Так закончилась история блудодея.
Глиняная беседка - Из сборников повестей эпохи Мин (XIV-XVII вв.)
Вань был чаеторговцем, а помогал ему Тао по прозванию Железный Монах. Приворовывал он у хозяина лихо. Раз застукал его Вань за подсчетом украденных денег да и выгнал. По всему городу бывшего слугу вором ославил, так что Железного Монаха никто прислуживать не брал.
Тот уже оголодал до последней крайности, устал проклинать быв­шего хозяина, когда случайно услыхал, что дочь Ваня, овдовев, возвра­щается домой со всем скарбом и малолетним братом. Решил Тао встретить ее первым, может, помочь чем, может, просто о заступни­честве попросить.
На дороге Тао окликнул незнакомец. Узнав о делах Железного Монаха, он позвал его с собой. Так Тао оказался в бандитской шайке. Подкрепившись, он пошел на разведку и вскоре доложил новым дру-
636


зьям, что Вань Сюнян с братом и слугой будут к вечеру, а поклажа у них знатная.
В темном лесу разбойники напали на путников, слугу и мальчика убили, а Вань Сюнян главарь взял себе в жены.
Как-то женщина поинтересовалась именем своего нового мужа, и тот признался, что зовут его Мяо Чжун, а кличка — Десять Драко­нов. Его подручный по прозванию Меченый был недоволен такой от­кровенностью, он подозревал, что женщина может донести, и замыслил ее убить. Пришлось главарю увести ее в безопасное место, к своему знакомцу, и там оставить. Знакомец этот объявил несчаст­ной, что Мяо Чжун ее ему продал.
Через несколько дней Вань Сюнян ночью выбралась из дому. Она решила покончить с собой: не могла снести позора. Только приладила петлю, как появился рослый мужчина. Он обещал спасти ее.
Был это известный своей почтительностью Инь Цзун, живший со старухой матерью. Инь Цзун хотел доставить Вань Сюнян домой к отцу. Двинулись они в путь. Когда до города оставалось совсем чуть-чуть, хлынул дождь. Спасаясь от дождя, путники ткнулись в первую попавшуюся дверь... и оказались в доме Меченого. Там же оказался и Мяо Чжун — Десять Драконов.
Разбойники схватились с Инь Цзуном. Каждого он бы одолел, но их было двое. Скоро все было кончено. Бедную Вань Сюнян посадили под замок.
Между тем старый Вань, прознав о разбойничьем нападении, о том, что сын и слуга убиты, а дочь исчезла, назначил награду тому, кто поможет наказать злодеев. Живший по соседству старец как раз в эти дни послал своего сына Хэ-га купить игрушек из глины на про­дажу. Случилось так, что пришел тот за покупками в ту деревню и в тот дом, где Меченый жил. Пока выбирал игрушки, услышал знако­мый голос Вань Сюнян, которая молила его о помощи. Со всех ног пустился юноша в город, обо всем рассказал Ваню. Тот написал в уп­раву челобитную, и вооруженные стражники захватили всю разбой­ничью шайку. Им бы это не удалось, кабы на пути злодеев не встал окровавленный человек огромного роста — убитый бандитами Инь Цзун!
Всех лиходеев казнили, а в честь Инь Цзуна благодарный Вань воздвиг кумирню.
637


Красотка Мо просчиталась (Сестрица Мо, совершив побег, дважды просчиталась, однако ж потом она сочеталась законным браком с Яном Вторым) - Из сборников повестей эпохи Мин (XIV-XVII вв.)
Некий чиновник-письмоводитель был женат на женщине легкомыслен­ной, склонной к любовным связям. Даже после рождения сына она о ребенке не заботилась, а только развлекалась. Как-то муж уехал по делам, жена завела шашни, убежала с полюбовником из дома, захватив с собой сына. В дороге трехлетний малыш начал плакать, нерадивая мать сунула ребенка в траву и с дружком дальше отправилась.
Ребенка подобрал ремесленник Третий Ли. Был он бездетным, родственникам мальчуган очень полюбился.
Тем временем домой вернулся письмоводитель. Пусто. Ни жены, ни сына. Никто ничего не знает. Однажды, проходя случайно мимо дома Третьего Ли, приметил играющего ребенка и признал в нем своего сына. Ли мальчика отдать отказался, твердил, что нашел в траве и теперь ребенок его. Пошли в суд. Судья не поверил Третьему Ли и приказал бить его батогами. Тот стоял на своем. Но когда пытки усилили, он оговорил себя: мол, давно женщину с ребенком присмотрел, ее убил и в реку бросил, а дитя в дом взял. На Третьего Ли тотчас надели тяжелую колодку, поставили на колени. Оставалось только приговор огласить.
Внезапно вокруг все потемнело. Засверкали молнии, загремел гром. Судья рухнул наземь и испустил дух, с чиновников шляпы посрывало, начальство дрожало от страха. Да еще на спине умершего судьи надпись появилась: «Третьего Ли осудили несправедливо!»
Пришлось продолжить дознание. Вскоре Ли оправдали, а там и нерадивую мать отыскали.
Такие случаи в жизни нередки. Вот и красотка Мо завела себе лю­бовника — Яна Второго. Только муж, узнав, мириться с этим не за­хотел и строго предупредил жену. Тогда любовники задумали побег.
А пока Мо тосковала в одиночестве. Решила выпросить у мужа разрешение отправиться на богомолье. Тот разрешил. Надо сказать, что был у них родственник — шалопай Юй Шэн, который давно за Мо увивался. Теперь решил не упустить случая. После богомолья за-
638


манил ее к себе в дом, напоил вином и достиг цели. Красотка не очень-то и сопротивлялась. Она даже выболтала спьяну о побеге с по­любовником.
Несколько раз назвала Юй Шэна Яном, потом велела лодку к ус­ловному дню и часу приготовить.
Юй Шэн к нужному дню пригнал лодку к дому Мо. Та о попойке почти забыла, а о побеге помнила. Торопливо сложила вещи в лодку. Отчалили. Тут только заметила, что бежала не с тем. Но возвращать­ся поздно.
Муж вернулся домой — не застал жену. Решил, что ее любовник похитил. Отправился к Яну. Тот отпирался, а когда дела в сыскную управу передали, признался, что замышляли с Мо побег и что с жен­щиной потом стряслось — не знает. Били его, колотили, но напрас­лины на себя не возвел.
А беглецы поселились вместе, предавались любовным утехам. Правда, Мо все время Яна Второго вспоминала. Понял Юй, что меж ними лада не будет, и задумал продать женщину в местное веселое заведение. Заманил ее туда обманом, уговорившись предварительно с хозяйкой, и оставил. Узнала Мо, что ее продал дружок, да поздно было.
Как-то случился в тех краях человек из ее родных мест. Приня­лась Мо о муже расспрашивать, заодно и про Яна Второго все узнала. Мо ему и свою историю поведала. Гость обещал сообщить мужу но­вость.
Так и сделал. Вместе отправились они в сыскной приказ. Там за­вели дело о злоумышленной продаже человека. Юй Шэна схватили и бросили в темницу. Он не мог ничего отрицать. Ян Второй подал прошение об освобождении за отсутствием вины. Судья повелел до­ставить красотку Мо. Началось тщательное дознание.
Юй Шэна били батогами и присудили вернуть деньги, выручен­ные за продажу подружки. Яна признали невиновным, хотя он и прелюбодействовал. Тут выступил обманутый муж и заявил, что отре­кается от распутной жены. Тогда соседи предложили мужу отдать жену Яну Второму. Тот согласился. Составили нужные бумаги, и все, к радости красотки Мо, сладилось в лучшем виде.
Любовники извлекли урок из своих злоключений и прожили вмес­те достойно до самой кончины.
639


Цюй Ю 1341-1427
Записки о пионовом фонаре - Из сборника «Новые рассказы у горящего светильника»
Обычай любоваться фонарями весьма древний.
Некий студент, овдовев, предался тоске и не пошел на празднест­во. Просто стоял у ворот. Заметил служанку с фонарем в виде пары пионов и красавицу редкой красоты. Хвостом поплелся за ними.
Красавица обратилась к студенту со словом привета, а тот пригла­сил ее к себе в дом. О себе поведала, что потеряла всю родню, круг­лая сирота, скитается на чужбине вместе со служанкой Цзиньлянь, Началась меж ними любовь.
Старик сосед заподозрил неладное. Подсмотрел: напудренный и студент сидели рядышком под фонарем. Подступил к студенту с рас­спросами, тот отнекивался. Но, испугавшись, что живет с бесовкой-оборотнем, внял совету старика и отправился искать жилище красотки и служанки.
Под вечер забрел он в храм. Там стоял гроб. С крышки свисала надпись: «Гроб с телом барышни Ли, дочери судьи округа Фынхуа». Рядом — фонарь в виде двух цветков пиона и изваяние служанки. Ужас объял студента.
640


Бросился он за помощью к премудрому даосу. Тот дал ему вол­шебные заклинания и не велел ходить в тот храм. С той поры никто к нему не являлся.
Раз, захмелев в гостях, студент все-таки забрел в храм. Девица его уже поджидала. Взяла за руку, повлекла к гробу, крышка приподня­лась, и студент с возлюбленной вступили в гроб. Там и помер.
Сосед хватился студента. Нашел тот храм и углядел выглядывав­ший из-под гробовой крышки кусок платья студента. Вскрыли гроб, а там мертвый студент в объятиях своей мертвой подруги. Так их вместе и схоронили у Западных ворот.
С той поры туманными вечерами поздним прохожим случалось встречать всю троицу: студента с красавицей и служанку при пионовом фонаре. Таких несчастных начинал одолевать недуг, многих он в могилу свел. Все были в страхе. Обратились к даосу. Тот отослал их к бессмертному отшельнику.
Отшельник созвал небесное воинство и повелел ополчиться на не­чисть. Оборотней схватили и наказали плетьми. Троица покаялась. Долго думал даос-отшельник над приговором и приказал: фонарь, ис­пускающий двойной свет, сжечь, всех троих взять под стражу и от­править в самую страшную тюрьму нижней, девятой, преисподней. Стряхнул пыль с рукавов и исчез. Люди даже не успели его отблаго­дарить.
Жизнеописание Девы в зеленом - Из сборника «Новые рассказы у горящего светильника»
Чжао Юань схоронил родителей. Покуда был он еще не женат, решил отправиться странствовать и постигать науки. Поселился близ озера Сиху.
Случайно познакомился с девушкой, облаченной в зеленые одеж­ды. Сразу вспыхнула взаимная любовь. Только имя свое красавица от­казалась назвать, а просила величать ее Девой в зеленом.
Как-то в хмелю Юань пошутил над зеленым платьем возлюблен­ной. Та обиделась, подумала, он на ее презренное положение налож­ницы намекает — законные жены облачались в желтое. Пришлось рассказать такую историю.
641


В прошлой жизни и Юань, и дева служили в богатом доме. Страстно полюбили они друг друга, но по доносу их наказали смер­тью. Юань возродился в мире людей, а ее занесли в Книгу неприка­янных душ. Теперь понял Юань, что нити их судеб были связаны еще в предыдущем рождении, и стал много нежнее относиться к возлюб­ленной. А ты услаждала его рассказами и учила играть в шахматы — была она в этом деле великой мастерицей.
Минуло время. Пришло деве время уходить. Занемогла она, а когда собрался Юань кликнуть лекаря, объяснила, что согласно скри­жалям судьбы закончилась их супружеская любовь и противиться этому бесполезно. Дева легла на ложе, отвернулась к стене и умерла. В великой скорби совершил Юань похоронные обряды. Только вот гроб показался слишком легким. Открыли — а там лишь зеленое платье, шпильки и серьги. Так и зарыли порожний гроб.
А Юань принял постриг.
Записки о шпильке — золотом фениксе - Из сборника «Новые рассказы у горящею светильника»
Богатые соседи сговорили своих малолетних детей, и в подарок буду­щей невесте была преподнесена золотая шпилька в виде феникса.
Вскоре женихова отца перевели на службу в далекий край, и пят­надцать лет от них не доходило ни весточки.
Девушка без суженого затосковала, занемогла и скончалась. В глу­бокой скорби положили родители тело дочери в гроб, а в прическу воткнули золотую шпильку — память о женихе.
Через два месяца объявился сам жених, молодой господин Цуй. За эти годы он осиротел, и безутешные родители невесты предложили ему кров и пищу. Как-то раз младшая сестра покойной обронила из паланкина золотую шпильку. Цуй хотел вернуть потерю, но не мог пройти на женскую половину дома. Вдруг глубокой ночью сама млад­шая сестрица явилась — будто бы за шпилькой, а принялась соблаз­нять молодого человека. Тот противился, но сдался.
Понимая, что долго скрывать любовные встречи им не удастся, решили они бежать из дома к старому верному слуге отца Цуя. Так и сделали. Прошел год. Задумали беглецы вернуться домой, пасть в
642


ноги родителям и вымолить прощение. Первым должен был пойти Цуй, а в доказательство предъявить шпильку-феникс, которую дала ему возлюбленная.
Приемный отец встретил его как ни в чем не бывало. Никак не мог взять в толк оправданий, ибо младшая его дочь уже год как слег­ла и даже повернуться сама не в силах. Тут Цуй и показал шпильку. В ней признали украшение покойной старшей сестры, которое вмес­те с ней в гроб положили.
И вдруг появилась младшая дочь. Объяснила, что нить судьбы, связавшая старшую сестру с женихом, еще не порвалась и она, млад­шая, должна вступить в брак, иначе ее жизнь угаснет. Голос младшей дочери удивительно напоминал голос покойной. Родители пришли в ужас.
Отец принялся укорять вернувшуюся с того света дочь. Та объяс­нила, что начальник мрака счел ее невиновной и дозволил дожить год отпущенной ей мирской жизни. И она замертво рухнула наземь. По­брызгали тело целебным отваром, и девушка ожила. Как и обещала старшая, недуги и хвори младшей исчезли, а минувших событий она не помнила, словно от тяжелого сна очнулась.
Скоро сыграли свадьбу. Золотую шпильку молодой господин про­дал, на вырученные деньги накупил всего, что потребно для благодар­ственного молебства, и поручил монаху-даосу совершить церемонию. После этого во сне ему явилась покойная со словами любви и благи­ми пожеланиями. Странно, не правда ли?


Ли Чжэнь XIV—XV вв.
Из сборника «Продолжение новых рассказов у горящего светильника»
Записки о ширме с цветами лотоса
Молодой чиновник по имени Ин отправлялся водным путем к месту службы. Лодочник позарился на их добро, сбросил Ина в реку, пере­бил слуг, а вдову, госпожу Ван, задумал выдать за своего сына.
Молодая госпожа, усыпив покорством бдительность разбойника, через короткое время сбежала и добралась до женского монастыря, где и обрела приют.
Была она добронравна, да к тому же замечательно владела кистью.
Как-то случайный гость, получивший ночлег в монастыре, в благо­дарность пожертвовал настоятельнице живописный свиток с изобра­жением лотосовых цветов, который та повесила на некрашеную ширму. Госпожа Ван тотчас узнала руку своего мужа. Расспросила на­стоятельницу о дарителе, та назвала некоего Гу Асю, лодочника.
Вдова написала на свитке стихотворение в память о муже. Вскоре случайный ценитель, восхитившись свитком и стихотворной надпи­сью, купил его вместе с ширмой и преподнес потом одному важному сановнику в городе Сучжоу.
644


Однажды к тому же сановнику явился торговец и предложил купить четыре скорописных свитка, которые он будто бы собственноручно ис­полнил. Сановник заинтересовался необычным торговцем-художником. Оказалось, это тот самый Ин, который не утонул в реке, выплыл на берег, где обрел приют у прибрежных людей. Пропитание добывает рисованием и каллиграфией.
Потом Ин углядел свиток с лотосами и узнал свою вещь и руку жены. Сановник пообещал поймать разбойника, а пока поселил Ина в своем доме.
Началось расследование, и вскоре выяснилось имя человека, пода­рившего свиток монастырю, и имя монахини, сделавшей надпись. Сановник решил пригласить монахиню к себе — якобы для чтения сутр. Его супруга расспросила гостью. Та и в самом деле оказалась женой Ина. За лодочником установили наблюдение, потом схватили, обнаружив при нем все добро Ина. Разбойника казнили, украденное вернули жертве. Ин был счастлив.
Но пора было и на службу возвращаться. Сановник предложил И ну жениться перед дальней дорогой. Тот отказался — он по-преж­нему любил свою жену и надеялся на встречу. Растроганный хозяин решил устроить гостю пышные проводы. Когда все собрались, он пригласил монахиню. Ин узнал свою жену, та — мужа, они обнялись и разрыдались.
Всю жизнь они оставались вместе и всегда благодарили судьбу и людей, которые соединили их после разлуки.
Ночная прогулка по Чанъани
Случилось это в те годы, когда в Поднебесной воцарились мир и спо­койствие. В свиту наследника среди прочих входили два ученых выда­ющегося таланта — князь Тан и князь Вэнь. Было у них в обычае собираться в часы досуга за пиршественным столом, а то и бродить по окрестностям, посещая заброшенные храмы и монастыри.
Однажды надумали они навестить могильные холмы — усыпаль­ницы государей былых династий. Их вызвался сопровождать чинов­ник местной управы Ума Ци Жэнь. На полдороге конь под Ци
645


Жэнем захромал, и Ци Жэню пришлось отстать. Опустив поводья, он доверился коню. Незаметно стемнело. Местность вокруг была пус­тынной. Путника начал одолевать страх. Вдруг впереди словно бы огонек во тьме замерцал. Подъехал Ци Жэнь — простая хижина, двери настежь, светильник в хижине вот-вот погаснет.
Слуга позвал хозяев. Появился молодой человек, а потом и его жена — необыкновенная красавица, даром что в простом платье, без румян и белил. Накрыли стол. Утварь небогатая, но весьма изящная. Еда и питье превосходные.
Когда покончили с вином, хозяйка призналась гостю, что они с мужем — люди династии Тан и живут здесь около семи сотен лет. Редко кто забредает в их дом, а потому хотели бы они кое-что пове­дать гостю.
Оказалось, в стародавние времена жили они в столичном городе Чанъани. Держали блинную, хотя и происходили оба из одного со­словия. Просто в смутную пору решили в безвестности схорониться. На беду, некий могущественный вельможа, живший по соседству, влюбился в красавицу блинщицу и силой увез ее в свою усадьбу. Од­нако та поклялась хранить верность мужу, в княжеских покоях не произносила ни слова, на посулы не поддавались, сохраняя твердость. Так продолжалось месяц. Князь не знал, что предпринять, а женщина только молила отпустить ее домой.
Слух о случившемся проник в город. Насмешники утверждали, что блинщик добровольно отдал жену князю. Дошло до чиновников, ведавших погодными записями столичных событий. Те, не проверив, все так и записали да кое-что от себя добавили, И разные писаки по­старались: насочиняли всяческой напраслины. А на самом деле лишь настойчивые просьбы мужа заставили князя отпустить женщину домой.
Рассказ поразил Ци Жэня. Его удивило, что подобный пример вы­сокой верности прошел мимо внимания поэтов и литераторов. Пора­зило его и то, как живо до сих пор переживают несчастные нанесенную им обиду. Между тем оскорбленный муж принялся вспо­минать тех, кто возвел на него поклеп: все это были люди мелкие, попиравшие долг и обряд. Да и сам князь даже не ведал о доброде­тели.
646


Вино было допито, светильник догорел. Хозяева преподнесли гостю свои сочинения, уложили его на лежанке в восточном кабине­те. Вскоре забрезжил рассвет, в дальнем храме ударил колокол. Ци Жэнь открыл глаза. Огляделся. Вокруг пусто, никаких строений. Пла­тье его покрыто густой травой и промокло. Лошадь неторопливо жует траву.
Вернулся домой, показал сочинения друзьям. Те восхитились — подлинный стиль эпохи Тан! Велели отпечатать, чтобы на века сохра­нились.


У Чэнъэнь
Путешествие на Запад (Си ю цзи) - Роман (вторая половина XVI в.)
Сюаньцзан с малолетства был посвящен в монахи, и владело им един­ственное желание: постичь великое учение Будды. Всемилостивейшая богиня Гуаньинь давно по повелению Будды искала человека, который мог бы съездить за священными книгами и привезти их в Китай. Таким человеком и оказался добродетельный Танский монах Сюаньцзан, отправившийся по воле богини и с соизволения императора на Запад, в далекую Индию.
По дороге монах встретил обезьяну Сунь Укуна. Пятьсот лет назад тот учинил дебош в Небесном дворце, и единственным спосо­бом избавиться от наказания было для него паломничество за свя­щенными книгами и помощь Сюаньцзану на его трудном пути.
Много препятствий встречалось путникам. Однажды столкнулись они с ужасным оборотнем, сплошь покрытым черной щетиной, со свиным рылом и огромными ушами. Между Сунь Укуном и оборот­нем назревала драка, но, прознав о цели паломничества, тот присми­рел и вызвался сопровождать путешественников. Сюаньцзан дал ему имя Чжу Бацзе.
Танский монах и его ученики, преодолевая козни злых сил, двига-
648


лись на Запад, покуда путь им не преградила река Текучих песков. Едва паломники приблизились, как река забурлила и из воды выско­чило чудовище, безобразное и свирепое на вид. Обезьяна и боров вступили с ним в битву, но никак не могли одолеть. Пришлось про­сить помощи у самой богини Гуаньинь. Когда путники по наущению богини назвали оборотня его монашеским именем, он тотчас при­смирел и вызвался сопровождать их в Индию. Нарекли его Шасэном.
Дни и ночи шли паломники почти без передышки. Много страш­ных бесовских козней приходилось им избегать. Однажды путь им преградила высоченная гора, обиталище свирепых чудовищ, которые пожирали путников. Сунь Укун отправился на разведку и разузнал: в Лотосовой пещере живут два повелителя демонов, вылавливающие с помощью тайных знаков странствующих монахов.
Между тем и демоны-оборотни не дремали. Они прознали про наших путников и даже запаслись их изображениями, чтобы случаем не съесть кого другого. Первым наткнулись они на Чжу Бацзе. Завя­зался жестокий бой. Раз двадцать схватывались противники, но ни один не одолел. Чжу бился не на жизнь, а на смерть. Оборотень кликнул подмогу. Демоны навалились всем скопом и уволокли кабана в пещеру.
Но демонов больше интересовал Танский монах. Двинулись они на поиски да столкнулись с Сунь Укуном. Тот выглядел столь грозно, что демоны перепугались и решили действовать хитростью. Один из них обернулся странствующим даосским монахом и стал звать на по­мощь. Сюаньцзан попался на удочку. Узнав, что даос повредил ногу, он повелел Сунь Укуну посадить его на закорки и доставить в монас­тырь.
Обезьяна разгадала демонскую хитрость, но оборотень мигом про­изнес заклинание, и три тяжеленные горы придавили Суня к земле, Демон тем временем ухватил монаха. Шасэн бросился на выручку. Закипела битва. Тут и Шасэн попался в лапы оборотня, который от­волок свою добычу в пещеру. Оставалось изловить обезьяну.
Но Сунь Укун сумел тем временем освободиться от придавивших его гор и принял облик бессмертного даоса. Разыскивавшим его де­монам он сказал, что сам разыскивает зловредную обезьяну. Он так заморочил им головы своими трюками, что они добровольно отдали ему волшебную тыкву, с чьей помощью его же и собирались изло-
649


вить. Боясь наказания, демоны вернулись в пещеру, а Сунь, превра­тившись в муху, последовал за ними и выведал все их секреты.
Оказалось, что главный талисман — золотой шнур — хранится у старой колдуньи, матери одного из демонов. За ним тотчас снарядили гонцов. Только Сунь Укун всех перехитрил: гонцов прикончил, рас­правился с колдуньей, а потом, приняв ее облик, проник в пещеру к демонам.
Покуда мнимая колдунья беседовала с хозяевами пещеры, оборот­ни пронюхали об обмане. Демон по имени Серебрянорогий облачил­ся в доспехи и вступил с Сунь Укуном в бой. У обезьяны был золотой шнур, похищенный у колдуньи, но она не знала тайного заклятья, ве­домого демону. Вот тот и сумел скрутить Царя обезьян и привязать его к потолочной балке. Только Сунь, выдернув у себя шерстинку, дунул на нее, она и превратилась в напильник, которым он свои оковы перепилил. А потом и Танского монаха со спутниками освобо­дил.
Но на этом не закончились испытания, выпавшие на долю палом­ников. Злые силы ополчились на сторонников истинного учения, дабы воспрепятствовать им заполучить священные книги.
Однажды путники увидали громадную гору. Казалось, она затмила солнце и упирается в небесный свод. Внезапно из ущелья вырвалось красное облако, взметнулось ввысь, и в небе запылал огонь. Царь обезьян понял, что их подкараулил злой дух. И в самом деле, здеш­ний оборотень давно поджидал Танского монаха, собираясь его со­жрать и сделаться бессмертным. Но он понял, что учителя оберегают храбрые ученики и без хитрости ему не обойтись. Он прикинулся брошенным ребенком и принялся взывать о помощи. Однако Сунь Укун умел распознавать нечистую силу и предупредил Сюаньцзана. Тогда оборотень поднял бешеный ураган. Танский монах не усидел верхом, свалился с коня и тотчас попал в лапы злодея, который мигом умчался с драгоценной добычей. Сунь Укун, хотя и распознал козни нечистой силы, ничего не успел сделать.
Пришлось начать поиски. Царь обезьян вызнал, что оборотня зовут Красный Младенец и обитает он в пещере Огненных облаков. Отправились они туда вместе с Шасэном и вызвали похитителя на бой. Двадцать раз сходились соперники, бились на земле, взмывали в поднебесье. Наконец оборотень пустился наутек, но, оказавшись в
650


своей пещере, произнес заклинание, и тотчас все вокруг запылало страшным пламенем.
Пришлось Сунь Укуну, оседлав облако, мчаться к восточному морю за помощью. Тамошние братья-драконы вызвали ливень, но огонь-то был не простой, а священный, и от воды разгорался все пуще. Оборотень дохнул на Сунь Укуна дымом, и тому пришлось бе­жать с поля боя, а чтобы вырваться из огненного кольца, Царь обезь­ян бросился в горный поток. С трудом выловили его оттуда верные соратники — Шасэн и Чжу Бацзе. Победить ужасного оборотня можно было только с помощью богини Гуаньинь. Поскольку Сунь Укун чувствовал себя больным, к богине отправился Чжу Бацзе, но оборотень хитростью заманил его в свою пещеру, затолкал в мешок и подвесил к балке, собираясь скормить своим деткам.
Когда Сунь Укун догадался о происшедшем, он бросился на вы­ручку. В пещеру он проник обманом и, превратившись в муху, уселся на балке неподалеку от мешка с Чжу Бацзе. Оборотень между тем собрался устроить пир. Он надумал сожрать Танского монаха. Нужно было торопиться к богине Гуаньинь за помощью.
Вместе с богиней Царь обезьян возвратился к Огненной пещере и вызвал оборотня на бой. Как тот ни похвалялся, на этот раз ему при­шлось туго. Богиня пронзила его тело тысячей мечей, а потом превра­тила их в крючья, чтобы злодей не выдернул их из себя. Тут Красный Младенец запросил пощады. Сунь Укун и Шасэн бросились в пещеру, перебили всех до единого оборотней и освободили учителя и Чжу Бацзе.
Немного отдохнув, путники отправились дальше. Прошли весна и лето, настала осень. Паломники ночевали под открытым небом, тер­пели жажду и голод. Однажды путь им преградила река, очень глубо­кая и такая широкая, что не было видно противоположного берега. Пришлось попросить помощи у местных жителей. Те рассказали, что живут в довольстве, всего у них вдоволь, но мучает их страшный зло­дей оборотень, который распоряжается небесной влагой. В обмен на благодатные дожди требует он, чтобы крестьяне приносили ему в жертву детей — всякий раз одного мальчика и одну девочку. Наши пугни к и как раз появились в деревне накануне очередной жертвы, и принести ее должна была семья, приютившая их на ночь.
Помочь беде вызвались Сунь Укун и Чжу Бацзе, которые приняли
651


облик мальчика и девочки и в таком виде предстали перед людоедом. Но едва тот приблизился, набросились на него и принялись охажи­вать вилами да посохом. Оборотень еле успел скрыться в водах реки.
В подводном дворце он созвал совет, задумав изловить Танского монаха — только так можно было избавиться от его могучих спутни­ков. Решили покрыть реку льдом, а когда паломники начнут перепра­ву, лед треснет и Сюаньцзан окажется на дне. Так и сделали. Узнав, что река стала, путники возликовали — это ведь сильно облегчало переправу. Но все случилось так, как задумал оборотень и его подруч­ные. Танский монах провалился под лед, его схватили и затолкали в ящик, чтобы потом сожрать.
Однако помощники Сюаньцзана не дремали. Сунь Укун бросился к богине Гуаньинь, и та опять пришла паломникам на помощь. Она забросила в реку корзинку на своем золотом поясе и выловила золо­тую рыбку. Оказалось, что рыбка — это и есть оборотень-людоед. Тем временем Чжу Бацзе и Шасэн, прокладывая себе путь в воде, ис­кали учителя. Все оборотни-рыбы валялись дохлые. Наконец они рас­крыли ящик и вызволили Сюаньцзана. А через реку перевезла их огромная черепаха.
Впереди их ждали новые испытания. Чего только не придумывали злые силы, чтобы сбить с истинного пути Танского монаха! Раз доро­гу им преградили непроходимые колючие заросли. Чжу Бацзе прого­ворил заклинание, вырос почти до небес и принялся расчищать проход. Учитель двинулся следом, а остальные помогали Чжу. Каза­лось, зарослям не будет конца-края. Внезапно перед ними возник старый храм, открылись ворота, и на пороге появился почтенный на­стоятель. Не успел Сюаньцзан ответить на приветствие, как налетел порыв ветра и умчал его прочь. А настоятеля и след простыл. Четверо старцев-оборотней, заманивших к себе учителя, были на вид вполне благочестивы. Они даже предложили Танскому монаху почитать друг другу стихи. Вскоре явилась их подруга — Абрикосовая фея и приня­лась соблазнять Сюаньцзана. Тут и оборотни все в один голос стали уговаривать монаха отказаться от путешествия и жениться на фее. Потом начали угрожать ему. Пришлось учителю позвать на помощь учеников, которые уже давно пытались его разыскать и подоспели как раз вовремя. Старцы и фея куда-то исчезли. Сунь Укун первым догадался обо всем и показал на старые деревья, росшие неподалеку.
652


Чжу Бацзе, не раздумывая, ударил по ним вилами, а потом подрыл их корни своим рылом. На корнях показалась кровь. Этих оборотней нужно было уничтожить. Иначе, приняв в будущем новый облик, они могли ох как досадить людям.
Итак, Сюаньцзан избежал соблазна и вместе со своими спутника­ми продолжал путь на Запад. Снова наступило лето. Однажды, когда, изнывая от зноя, путники двигались по обсаженной ивами дороге, перед ними предстала женщина, сообщившая, что впереди — госу­дарство, правитель которого уничтожает буддийских монахов. Царь обезьян сразу распознал в женщине богиню Гуаньинь. Потом, обер­нувшись бабочкой, он полетел в ближний город на разведку. Вскоре на постоялом дворе он увидал, как купцы, укладываясь спать, сняли с себя одежду. Решил Сунь Укун, что путники проникнут в город под видом купцов, и незаметно украл одежду.
Переодевшиеся паломники, выдав себя за торговцев лошадьми, устроились в гостиницу на постой. Правда, они опасались чужих взглядов и потребовали у хозяйки отдельного помещения. Ничего лучше огромного ларя не нашлось. Пришлось устраиваться в нем на ночлег.
Гостиничные слуги состояли в сговоре с разбойниками. Ночью они впустили злоумышленников в гостиничный двор, и те, не найдя лучшей поживы, решили, что ларь полон добра, и вознамерились его похитить. Городская стража пустилась в погоню. Разбойники в страхе бросили добычу и скрылись. Ларь доставили в городскую управу, опе­чатали, собираясь утром учинить дознание.
Сунь Укун выдернул у себя шерстинку, превратил ее в сверло, вы­сверлил в ларе дырку, обернулся муравьем и выбрался наружу. При­нял свой настоящий облик и пустился во дворец. Там он выдрал всю шерсть со своего левого плеча, а каждую шерстинку превратил в точ­ное свое подобие. Произнес заклинание, и вместо посоха явилась тьма-тьмущая острых бритв. Бесчисленные двойники Сунь Укуна, расхватав бритвы, отправились по городу и во дворец, где обрили всех, начиная с правителя.
Утром во дворце начался переполох: его обитатели вдруг оказа­лись монахами. Правитель сразу понял, что это ему наказание за за­губленные монашьи жизни. Пришлось дать торжественную клятву никогда больше не убивать монахов. Тут-то и доложили о найденном
653


ночью ларе. Но теперь правитель встретил паломников с превеликим почетом, и они беспрепятственно продолжили путь.
А однажды оказались странники в гостях у правителя уезда Яш­мовых цветов в стране Небесного бамбука. Сыновья правителя воз­мечтали научиться у спутников Танского монаха боевым искусствам, для чего у оружейника было заказано волшебное оружие. Образцом служили: посох с золотым обручем Сунь Укуна, вилы с девятью зу­бьями Чжу Бацзе и посох Шасэна, разящий нечистую силу. Вот эти волшебные предметы и похитил прямо из оружейной мастерской оборотень с Барсовой горы из пещеры Пасть тигра,
Как всегда, на разведку отправился Сунь Укун, По дороге на Бар­сову гору ему повстречались два оборотня. Из подслушанного разго­вора Царь обезьян понял, что оборотней отправили накупить провизии для пира в честь обретенного оружия. Сунь дунул на них волшебным дыханием, и те замерли на месте, не в силах и пошеве­литься. Сунь У кун и Чжу Бацзе приняли обличье заколдованных Сунем оборотней, а Шасэн изображал торговца скотом, с которым у них будто бы не хватило денег расплатиться за покупку. Так они и явились на Барсову гору, гоня перед собой свиней и быков для пира.
Главный оборотень поверил в обман, и наши хитрецы сумели за­владеть похищенным оружием. уж тут они никого не пощадили, а расколошматили все бесовское гнездо. Оказалось, все это оборотни разных зверей — тигров, волков, лис, а главарь — оборотень желтого льва. Он сумел спастись и бросился за помощью к своему деду, тоже оборотню-льву. Тот собрал свое войско из оборотней-львов и отпра­вился на битву.
Под стенами города сошлись лицом к лицу спутники Сюаньцзана и оборотни-львы всех мастей. Бой продолжался весь день. К вечеру ослабел Чжу Бацзе, и оборотни его схватили.
На следующий день один из оборотней похитил из города Танско­го монаха, правителя уезда и его сыновей. А когда Сунь и Шасэн пошли его искать, на них набросился старый оборотень, причем у него разом выросло восемь голов с огромными зубастыми пастями. Каждая вцепилась в наших бойцов, и они оказались в плену.
Ночью Сунь Укун, освободившись от пут, бросился за подмогой. Ему удалось отыскать того, кто некогда был повелителем старого льва — владыку Тайи, что жил во дворце Таинственных скал у Воо-
654


точного края неба. Тот, узнав, что Великий мудрец сопровождает Танского монаха на Запад, не раздумывая согласился отправиться на землю, чтобы усмирить Девятиголового льва.
Когда они прибыли к пещере, Сунь выманил оттуда оборотня, а слуга владыки Тайи принялся колотить того что есть мочи. Потом владыка оседлал льва, вспрыгнул на облако и возвратился домой. Сунь Укун выручил пленников, и они все вместе вернулись в город, где в их честь был задан великолепный пир.
Вскоре путники засобирались в дорогу. Им еще нужно было идти и идти, хотя конец их путешествия был уже недалек.
И вот наступил день, когда паломники наконец добрались до цели. Перед ними возвышалась обитель Будды — Чудодейственная гора с древним монастырем и храмом Раскатов грома. Четверо пут­ников, подойдя к престолу Будды, пали ниц, несколько раз ударились лбом о землю и только после этого поведали, что прибыли по веле­нию владыки великого Танского государства, расположенного в вос­точных землях, за книгами священного учения, дабы распространить его на благо всем живым существам.
Будда тотчас повелел своим приближенным проводить путников в Жемчужную башню и открыть им Драгоценную палату с книгами. Там паломники принялись отбирать нужное — всего они получили пять тысяч сорок восемь тетрадей — столько, сколько дней провели в пути. Это был полный свод буддийского учения. Они аккуратно сло­жили их, навьючили на коня, и еще осталось книг на одно коромыс­ло. Танский монах отправился возблагодарить Будду за щедрый дар, и паломники пустились в обратный путь.
Впереди их ждали новые испытания. Не успели они приблизиться к Небесной реке, как налетел вихрь, небо потемнело, засверкала мол­ния, закружились песок и камни, разразилась страшная буря, кото­рая стихла только к утру. Сунь Укун первым догадался, что это Земля и Небо не могут примириться с успехом паломничества, божества и духи завидуют, мечтая похитить драгоценную поклажу. Но ничто уже не могло помешать нашим героям.
Следует сказать, что Танский император, отправив Сюаньцзана на Запад, повелел выстроить неподалеку от столицы «Башню для ожида­ния священных книг» и каждый год на нее поднимался. Взошел он на башню и в день возвращения паломников. Сначала на западе воз-
655


никло сияние, потом заструился божественный аромат, и с небес спустились путники.
Сюаньцзан поведал императору, что от столицы до обители Будды так далеко, что за это время четырнадцать раз зимняя стужа смени­лась летним зноем. Путь преграждали горные кручи, бурные реки, густые леса. Потом монах представил государю своих верных спутни­ков, и начался великий пир.
Но это еще не все. Паломники должны были получить награды от самого Будды. В один миг доставили их назад к нему во дворец. Всем воздалось по заслугам. Танский монах стал Буддой Добродетельных заслуг сандалового древа, Сунь Укун получил звание Победоносного Будды, Чжу Бацзе — Посланца, очистителя жертвенников, а Шасэн сделался Златотелым архатом.
На этом заканчивается история паломничества Танского монаха и трех его учеников на Запад. Много испытаний выпало на их долю, но они победили зло, и добро восторжествовало!


НЕМЕЦКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Вольфрам фон Эшенбах (Wolfram von Eschenbach) ok. 1170 - ок. 1220
Парцифаль (Parzival) - Стихотворный рыцарский роман (1198-1210, опубл. 1783)
Анжуйский король погибает на поле битвы. По древнему обычаю трон переходит к старшему сыну. Но тот милостиво предлагает млад­шему брату Гамурету разделить наследство поровну. Гамурет отказы­вается от богатства и отправляется в чужие края, чтобы рыцарскими подвигами прославить имя короля. Гамурет предлагает свою помощь властителю Багдада Баруку и одерживает победу за победой. После многих приключений морские волны прибивают корабль Гамурета к берегам королевства мавров под названием Зазаманка. Повсюду юноша видит следы военного поражения. Чернокожая королева Зазаманки — красавица Белакана — просит у него помощи. Рыцарь доб­лестно сражается с врагами мавров, одерживает победу, добивается любви Белаканы и становится королем Зазаманки. Но вскоре в нем снова просыпается жажда военных подвигов, и он тайно покидает супругу. В его отсутствие у Белаканы рождается сын Фейрефиц, тело
659


которого наполовину черное, наполовину — белое. Гамурет прибыва­ет в Испанию. Королева Герцелойда, желая выбрать себе достойного супруга, посещает рыцарский турнир. Побеждает Гамурет. После долгих и мучительных колебаний он соглашается обвенчаться с Герцелойдой при условии, что она не станет удерживать его в королевстве. Он отправляется в очередной поход и погибает.
У королевы рождается сын Парцифаль. Вместе с ним и несколь­кими подданными безутешная Герцелойда покидает королевство и уединяется в лесу. Пытаясь уберечь Парцифаля от отцовской участи, она запрещает слугам упоминать имя отца и все, что связано с его происхождением, войнами и рыцарскими подвигами. Мальчик растет на лоне природы, проводя время в невинных забавах. Годы проходят незаметно. Однажды во время охоты Парцифаль встречает в лесу трех всадников. Восхищенный великолепным снаряжением рыцарей, юноша принимает их за богов и падает на колени. Те поднимают его на смех и скрываются. Вскоре перед Парцифалем предстает еще один рыцарь; он так прекрасен, что юноша и его принимает за бо­жество. Граф Ультерек рассказывает Парцифалю о том, что он пре­следует троих злоумышленников. Они похитили девушку и, презрев рыцарскую честь, скрылись. Юноша указывает ему, в каком направ­лении поскакали всадники. Граф увлекает простодушного юношу рас­сказами о рыцарских подвигах и о жизни при дворе короля Артура и говорит, что Парцифаль тоже может поступить к королю на службу. Юноша приходит к матери и требует коня и доспехи, чтобы отпра­виться в Нант, к королю Артуру. Встревоженная Герцелойда выбира­ет для сына старую клячу и шутовской наряд в надежде, что в таком виде упрямого и неотесанного мальчишку не допустят ко двору. На прощание она дает ему наказ: помогать добрым, не знаться с плохи­ми, а если уж он полюбит девушку, то пусть возьмет у нее кольцо. И еще он должен запомнить имя их лютого врага, злодея Леелина, ко­торый разорил ее королевство. Обрадованный Парцифаль уезжает, а безутешная мать вскоре умирает от горя.
В лесу юноша видит шатер, а в нем — прекрасную спящую де­вушку. Недолго думая, он снимает с нее кольцо и целует в губы. Та в ужасе просыпается и прогоняет дерзкого юнца. Вскоре возвращается ее муж — Орилус, видит следы незнакомца и в гневе обвиняет ее в
660


измене. Тем временем Парцифаль спешит дальше. Он встречает де­вушку, рыдающую над убитым женихом, и клянется расправиться с убийцей, герцогом Орилусом. Из рассказа Парцифаля девушка дога­дывается, кто он, и раскрывает ему тайну его происхождения. Ока­зывается, что она — его двоюродная сестра, Сигуна, Юноша снова пускается в путь и встречает Итера Красного, двоюродного племян­ника короля Артура. Тот рассказывает ему, что король лишил его владений; Итер же взял в залог золотой кубок короля и отдаст его лишь при одном условии: он сразится с любым рыцарем из свиты короля, чтобы вернуть себе право на свои земли. Юноша обещает рыцарю передать королю Артуру его просьбу.
Представ перед королем в своем шутовском наряде, Парцифаль требует, чтобы его приняли в королевскую свиту, наивно считая себя готовым для рыцарского служения. Он рассказывает о встрече с Итером Красным и передает королю, что тот жаждет честного единобор­ства. Чтобы избавиться от докучливого чудака, советник короля предлагает тому отправить его на поединок. Опасаясь за его жизнь и вместе с тем не желая обидеть честолюбивого Парцифаля, король не­охотно соглашается. Юноша вступает в поединок и чудом одержива­ет победу. Надев доспехи убитого рыцаря, юноша отправляется дальше.
Парцифаль приезжает в город, где его радушно принимает князь Гурнеманц Узнав его историю, он решает обучить неискушенного юношу правилам рыцарского поведения. Он объясняет Парцифалю, что рыцарь не должен позволять себе глупые выходки и без конца за­давать никчемные вопросы. усвоив эти полезные советы, Парцифаль отправляется дальше. Он подъезжает к осажденному городу, которым правит племянница Гурнеманца, королева Кондвирамур. Парцифаль побеждает ее врагов и дарует им жизнь при условии, что они отныне станут служить королю Артуру. Добившись любви королевы, Парци­фаль женится на ней. Став королем, он живет в счастье и достатке, но тоска по матери заставляет его снова пуститься в путь.
Очутившись в лесу, на берегу озера, Парцифаль видит в окруже­нии рыбаков человека в расшитом золотом королевском одеянии, и тот предлагает ему переночевать в его замке. К изумлению Парцифаля, жители приветствуют его радостными криками. В роскошной заде он видит хозяина замка, Анфортаса. По его виду Парцифаль до-
661


гадывается, что тот тяжело болен. Внезапно начинают происходить необъяснимые вещи. В зал вбегает оруженосец с окровавленным ко­пьем, и все начинают стонать и плакать. Потом появляются прекрас­ные девы со светильниками, а за ними — королева, которая вносит священный камень Грааль, от которого исходит чудесное сияние. Когда она ставит его перед Анфортасом, на столах вдруг появляются изысканные кушанья. Парцифаль потрясен всем происходящим, од­нако он не решается задавать вопросы, помня поучения Гурнеманца. На следующее утро он обнаруживает, что замок опустел, и едет даль­ше.
В лесу он встречает девушку и узнает в ней свою двоюродную се­стру Сигуну. Услышав, что он побывал в Мунсальвеше — так называ­ется замок — и при виде всех чудес не задал королю ни одного вопроса, она осыпает Парцифаля проклятиями. Оказывается, одним своим вопросом он мог исцелить Анфортаса и вернуть былое процве­тание королевству. Парцифаль в отчаянии продолжает свой путь и встречает ту самую красавицу, с руки которой когда-то дерзко снял кольцо. Ревнивый муж проклял ее, и она скитается по свету, нищая и одетая в рубище. Парцифаль возвращает кольцо и доказывает неви­новность девушки.
Тем временем король Артур отправляется в поход и по пути рас­спрашивает всех о доблестном рыцаре Парцифале, чтобы причислить его к героям Круглого стола. Когда Парцифаля приводит к королю племянник Артура Гаван, внезапно появляется волшебница Кундри. Она рассказывает всем о том, что Парцифаль не воспользовался воз­можностью исцелить Анфортаса. Теперь для Парцифаля остается одно средство спасти Анфортаса: искупить свою вину подвигами. Кундри рассказывает о замке Шатель Марвей, где томятся четыреста прекрасных дев, которых взял в плен враг Анфортаса, злодей Клингсор.
Пристыженный и опечаленный, Парцифаль покидает короля Ар­тура. По дороге в Мунсальвеш он встречает богомольцев. В этот свя­той день — в Страстную пятницу — они призывают молодого рыцаря присоединиться к ним. Но он отказывается, утратив веру в Бога после стольких злоключений и неудач. Но вскоре он раскаивает­ся и исповедуется в своих грехах отшельнику Тревриценту. Оказыва-
662


ется, что этот отшельник — брат Анфортаса и Герцелойды. Он рас­сказывает Парцифалю историю Анфортаса. Унаследовав чудесный ка­мень Грааль, он жаждал еще большей славы, но в поединке получил рану, которая с тех пор не заживала. Однажды на святом камне по­явилась надпись: исцелить Анфортаса может рыцарь, который, испол­нившись сострадания, задаст ему вопрос о причине его мук. Парцифаль узнает, что после исцеления Анфортаса хранителем Грааля станет тот, чье имя появится на камне.
Тем временем Гаван после многих приключений прибывает в замок Шатель Марвей. Об этом замке рыцарям рассказывала волшеб­ница Кундри. Пройдя все испытания, которые устраивает ему хозяин замка Клингсор, он освобождает пленных красавиц. Теперь Гавану предстоит бой с его давним врагом Грамофланцем. По ошибке он принимает за него своего друга Парцифаля, и они сражаются. Парцифаль начинает одолевать незнакомого ему рыцаря, но внезапно уз­нает, что это его друг Гаван, Завтра Гаван должен сразиться с Грамофланцем, но он обессилен поединком с Парцифалем. Под видом Гавана Парцифаль втайне от него бьется с Грамофланцем и по­беждает.
Парцифаль снова пускается в путь. В чужих краях он вступает в единоборство с повелителем мавров Фейрефицем. Не подозревая о том, что это его сводный брат, сын Гамурета, Парцифаль бьется с ним не на жизнь, а на смерть. Но силы противников равны. Узнав, что они братья, они бросаются в объятья друг другу и вместе отправ­ляются к королю Артуру. Там Парцифаль снова видит волшебницу Кундри, и та торжественно объявляет всем о том, что молодой ры­царь прошел все испытания и искупил свою вину. На камне Грааль появилось его имя. Небеса избрали Парцифаля: отныне он становит­ся хранителем Грааля. Парцифаль с Фейрефицем прибывают в Мунсальвеш, и Парцифаль наконец задает Анфортасу вопрос, которого все так долго ждали. Анфортас исцеляется. В это время в замок при­езжает супруга Парцифаля, Кондвирамур, с двумя сыновьями. Фейрефиц принимает святое крещение и женится на сестре Анфортаса. Все в замке празднуют избавление от бедствий, некогда постигнувших ко­ролевство.
А. В. Вигилянская
663


Песнь о Нибедунгах (Das Nibelungenlied) - Эпическая поэма (ок. 1200)
Нибелунгом звали одного из двух королей, убитых Зигфридом. Затем это имя перешло к самому нидерландскому витязю и его сказочным подданным — хранителям клада. Начиная с двадцать пятой авентюры нибелунгами именуются бургунды.
В чудесных сказаниях минувших дней говорится, что жила в земле бургундов девушка по имени Кримхильда — такая прекрасная и милая, что о ней мечтали все рыцари земли. Причиной многих бедст­вий стала эта необыкновенная красота.
Кримхильда росла в стольном городе Вормсе под защитой трех братьев-королей, отважных и благородных витязей. Гунтер, Гернот и юный Гизельхер правили Бургундией, опираясь на храбрую дружину и верных вассалов, — самым могущественным из них был Хаген, вла­детель Тронье. Часами можно было бы рассказывать об этом блестя­щем дворе, о подвигах бургундских богатырей, об их турнирах, пирах и забавах.
Однажды Кримхильде приснился сон, будто залетел к ней в гор­ницу сокол и на ее глазах заклевали его два орла. Мать Ута сказала дочери, что сокол — это ее будущий супруг, которому суждено по­гибнуть от руки убийц. Тогда девушка решила не выходить замуж, чтобы не оплакивать потом любимого. Многие сватались к прелест­ной королевне, но получали отказ. Она наслаждалась покоем, пока славный витязь не повел ее к венцу. За смерть его Кримхильда страшно отомстила своей родне.
У короля Нидерландов Зигмунда был сын Зигфрид — краса и гор­дость родной страны. Молодой воитель был так смел и хорош собой, что все дамы вздыхали о нем. Прослышав о дивной бургундской деве, Зигфрид вознамерился добиться ее руки. Встревоженные родители умоляли сына не связываться со спесивыми и воинственными бургундами. Но Зигфрид настоял на своем и отправился в далекий путь, взяв с собой всего двенадцать человек. Двор провожал королевича в унынии и тоске — многим сердце подсказывало, что эта затея не до­ведет до добра.
Когда чужеземные витязи появились в Вормсе, Хаген сразу узнал Зигфрида и посоветовал Гунтеру с почетом принять прославленного
664


героя, который в честном поединке завоевал громадный клад Нибелунгов, меч Бальмунг и плащ-невидимку. Вдобавок рыцарь этот не­уязвим: убив страшного дракона и омывшись в крови, он ороговел так, что никакое оружие его не брало. Зигфрид с ходу предложил Гунтеру поединок в заклад на владения. Всех бургундов взбесил этот надменный вызов, но Хаген, ко всеобщему удивлению, промолчал. Король утихомирил пылкого витязя ласковыми словами, и Зигфрид, опасаясь лишиться Кримхильды, принял приглашение погостить в Вормсе. Год прошел в турнирах и состязаниях: Зигфрид неизменно брал верх, однако ему так и не удалось увидеться с Кримхильдой, хотя де­вушка тайком следила за ним из окна. Внезапно саксы и датчане объ­явили войну Гунтеру. Бургунды были захвачены врасплох, и король, следуя совету Хагена, рассказал обо всем Зигфриду. Герой обещал от­разить угрозу со своими нидерландцами и в помощь себе попросил лишь дружину бойцов из Тронье. Кичливым саксам и датчанам был дан сокрушительный отпор — Зигфрид собственноручно пленил их вождей, которые дали клятву никогда больше не нападать на бургун­дов. В награду Гунтер позволил Зигфриду встретиться на пиру с се­строй.
Гунтер мечтал взять в жены королеву Исландии Брюнхильду — могучую деву-воительницу. Зигфрид согласился помочь другу, но вза­мен потребовал руки Кримхильды. Было решено, что в опасную по­ездку отправятся четверо — оба короля и Хаген со своим младшим братом Данквартом. Брюнхильда сразу выделила Зигфрида и привет­ствовала его первым, однако нидерландский герой сказал, что он всего лишь вассал бургундского короля. Гунтеру предстояло одолеть Брюнхильду в трех состязаниях: сильнее метнуть копье и дальше бро­сить камень, а затем перепрыгнуть его в полном вооружении. Проиг­равшего витязя, равно как и всех его спутников, ожидала неминуемая смерть. Воспользовавшись плащом-невидимкой, Зигфрид победил Брюнхильду, и гордой деве пришлось смириться: она дала со­гласие на брак, а исландцам своим объявила, что отныне они являют­ся подданными Гунтера. Чтобы отрезать ей путь к отступлению, Зигфрид съездил за своими вассалами-нибелунгами.
Когда герои с торжеством вернулись в Вормс, Зигфрид напомнил Гунтеру об их уговоре. Две свадьбы сыграли в один день. Брюнхильда сочла, что король унизил сестру, которая стала женой простого васса-
665


ла. Объяснения Гунтера ее не удовлетворили, и она пригрозила, что не пустит его на ложе, пока не узнает правды. Король попытался взять жену силой, но богатырша связала его и повесила на крюк в спальне. Гунтер вновь обратился к Зигфриду. Тот явился под покро­вом плаща-невидимки и усмирил Брюнхильду, сняв с нее пояс и кольцо. Позднее он отдал эти вещи Кримхильде — роковая беспеч­ность, за которую ему дорого пришлось заплатить. А Гунтер овладел богатырской девой, и с этого момента она стала равна по силе всем женщинам. Обе супружеские пары были счастливы в браке. Зигфрид вернулся с молодой женой в Нидерланды, где его с ликованием встретили вассалы и родня. Престарелый Зигмунд с радостью уступил трон сыну. Через десять лет Кримхильда родила наследника, которого нарекли Гунтером в честь дяди. У Брюнхильды также родился сын, и ему дали имя Зигфрид.
Брюнхильда часто задавалась вопросом: отчего золовка так чванит­ся, ведь в мужья ей достался хоть и знатный, но вассал? Королева стала просить Гунтера пригласить Зигфрида с супругой в гости. Тот уступил с большой неохотой и послал гонцов в Нидерланды. Напро­тив, Зигфрид был рад увидеться с вормсской родней, и даже старик Зигмунд согласился сопровождать его. В празднествах и забавах бы­стро пролетело десять дней, а на одиннадцатый королевы затеяли спор о том, чей муж доблестнее. Сначала Кримхильда сказала, что Зигфрид без труда мог бы овладеть королевством Гунтера. Брюнхиль­да возразила на это, что Зигфрид — слуга ее мужа. Кримхильда при­шла в ярость; братья никогда не выдали бы ее за вассала, и чтобы доказать всю нелепость этих утверждений, она первой войдет в собор. У врат собора Брюнхильда надменно приказала уступить ей дорогу — жена ленника не должна перечить своей госпоже. Крим­хильда бросила, что наложнице ее супруга лучше бы помолчать. Брюнхильда с нетерпением ожидала конца службы, желая опроверг­нуть ужасное обвинение. Тогда Кримхильда предъявила пояс и коль­цо, неосторожно отданные ей Зигфридом. Брюнхильда разрыдалась, а Гунтер призвал Зигфрида к ответу. Тот поклялся, что ничего не рас­сказывал жене. Честь бургундского короля оказалась под угрозой, и Хаген стал склонять его к мести.
После долгих колебаний Гунтер согласился. Была придумана хит­рость, чтобы выведать секрет неуязвимого Зигфрида: ложные гонцы
666


явились в Вормс с известием, что на бургундов вновь идут войной саксы и датчане. Разъяренный Зигфрид рвался в бой с изменниками, а Кримхильда изнемогала от страха за мужа — именно в этот мо­мент к ней явился хитрый Хаген. В надежде защитить мужа, она от­крылась родичу: когда Зигфрид купался в крови дракона, на спину ему упал липовый лист — ив этом месте герой стал уязвим. Хаген попросил нашить крохотный крестик на кафтан Зигфрида — якобы для того, чтобы лучше оберегать нидерландца в бою. После этого было объявлено, что датчане с саксами позорно отступили, и Гунтер предложил свояку развлечься охотой. Когда разгоряченный и без­оружный Зигфрид склонился над родником, чтобы налиться, Хаген нанес ему предательский удар. Мертвого витязя положили к порогу Кримхильды; утром на него наткнулись слуги, и несчастная сразу же поняла, какое горе обрушилось на нее. Нибелунги и Зигмунд готовы были немедленно рассчитаться с неведомым врагом, а бургунды твер­дили, что Зигфрид убит в лесу безвестными разбойниками. Лишь Кримхильда не сомневалась, что месть свершил Хаген по наущению Брюнхильды и с ведома Гунтера. Безутешная вдова хотела уехать в Нидерланды, но родичи сумели отговорить ее: она будет там всем чужой и ненавистной из-за родства с бургундами. К негодованию Зигмунда, Кримхильда осталась в Вормсе, а затем Хаген осуществил свой давний замысел: отобрал у вдовы клад Нибелунгов — свадебный подарок мужа. С согласия королей владетель Тронье утопил несмет­ные сокровища в Рейне, и все четверо дали клятву не открывать, где таится клад, пока жив хоть один из них,
Прошло тринадцать лет. Кримхильда жила в горести и одиночест­ве, оплакивая мужа. Могущественный владыка гуннов Этцель, лишив­шись супруги Хельхи, стал подумывать о новой женитьбе. Приближенные подсказали ему, что на Рейне живет прекрасная Кримхильда, вдова несравненного Зигфрида. В Вормс отправился маркграф Бехларена Рюдегер — преданный вассал Этцеля. Братья-ко­роли встретили сватовство благосклонно, зато Хаген яростно возражал против этого брака. Но Гунтеру хотелось примириться с сестрой и как-то загладить свою вину перед ней. Оставалось убедить Кримхильду, и Рюдегер поклялся защищать ее от всех врагов. Вдова, помыш­лявшая только о мести, согласилась. Прощание с родней было
667


холодным — Кримхильда сожалела только о матери и юном Гизельхере.
Молодой женщине предстоял дальний путь. Везде ее принимали с величайшим почетом, ибо Этцель превосходил могуществом всех ко­ролей земли. Вскоре Кримхильда завоевала сердца гуннов щедростью и красотой. К великому счастью супруга и подданных, она родила сына — Ортлиб должен был унаследовать двенадцать корон. Не со­мневаясь больше в привязанности гуннов, Кримхильда через тринад­цать лет после свадьбы подступила к мужу с просьбой — пригласить в гости братьев, чтобы люди не называли ее безродной. Эгцель, раду­ясь возможности угодить любимой супруге, немедленно послал гон­цов на Рейн. Тайно встретившись с ними перед отъездом, Кримхильда научила их, как добиться того, чтобы вместе с братьями приехал и ее заклятый враг. Несмотря на яростные возражения Хаге­на, бургундские короли согласились поехать к зятю — владелец Тронье уступил, когда Гернот осмелился упрекнуть его в трусости.
Нибелунги выступили в поход — их было девять сотен витязей и девять тысяч слуг. Вещие девы-русалки предупредили Хагена, что все они, кроме капеллана, погибнут в чужом краю. Владетель Тронье, убив вспыльчивого перевозчика, собственноручно переправил войско через Дунай. Желая проверить предсказание, Хаген столкнул капелла­на за борт и попытался утопить шестом, но старый священник сумел добраться до противоположного берега. Тогда Хаген разбил корабль в щепы и приказал соратникам готовиться к неминуемой смерти. Тут на нибелунгов напали баварцы, разъяренные убийством перевозчика, но их натиск был отбит. Зато в Бехларене бургундов встретили ра­душно, ибо Рюдегер не подозревал о замыслах Кримхильды. Юный Гизельхер обручился с дочерью маркграфа, Гернот получил от него в подарок меч, а Хаген — щит. Бехларенская дружина с радостью от­правилась к Этцелю — никто из витязей Рюдегера не знал, что про­щается с родней навеки.
Гунны с нетерпением ожидали дорогих гостей. Особенно хотелось всем поглядеть на того, кем был убит Зигфрид. Кримхильда также трепетала от нетерпения — увидев Хагена, она поняла, что час мести пробил. Королева, выйдя навстречу родным, поцеловала лишь одного Гизельхера. Хаген не преминул саркастически это отметить, чем при­вел Кримхильду в еще большую ярость. А нибелунгов предупредил о
668


нависшей над ними угрозе Дитрих Бернский — могучий витязь, по­терявший свое королевство и нашедший приют у Этцеля. При гунн­ском дворе собралось немало изгнанников: все они были преданы Этцелю и дорого поплатились за свою верность.
Из всех соратников Хаген особо выделял смелого Фолькера, кото­рого прозвали шпильманом за прекрасную игру на скрипке. Выйдя во двор, оба друга уселись на скамью, и Кримхильда заметила их из окна. Она решила воспользоваться удобным случаем и собрала мно­жество гуннов, чтобы поквитаться наконец со своим обидчиком. Вы­сокомерный Хаген не пожелал встать перед королевой и выставил напоказ меч Бадьмунг, отнятый им у мертвого Зигфрида. Кримхильда заплакала от гнева и унижения, однако гунны не решились напасть на отважных витязей. А Хаген велел бургундам не снимать оружия даже в церкви. Изумленный Этцель спросил, кто осмелился обидеть гостей. Хаген ответил, что их никто не оскорблял, просто в Бургундии заведено три дня пировать в полном вооружении. Кримхильда по­мнила обычаи родной страны, но смолчала из страха прогневить мужа. Тогда она подговорила Бледеля, брата Этцеля, расправиться с бургундской челядью, которая пировала отдельно под присмотром Данкварта. Обуянная злобой, женщина приказала также привести на торжество малютку Ортлиба.
Бледель напал на почти безоружных слуг. Бургундские храбрецы сражались с невиданной отвагой, но только Данкварту удалось вы­рваться из этой бойни живым. Прорубив себе дорогу мечом, он во­рвался в главный зал с известием о неслыханной измене. В ответ Хаген снес голову Ортлиба с плеч, и тут же разгорелся жестокий бой. Бургунды позволили выйти лишь своим друзьям — Дитриху с его амелунгами и Рюдегеру с бехларенской дружиной. Властитель Берна спас от неминуемой гибели и Этцеля с Кримхильдой. Нибелунги, перебив семь тысяч гуннов, выбросили трупы на лестницу. Тогда в кровавое побоище бросились датчане с саксами — нибелунги переби­ли и их. День близился к вечеру, и бургунды попросили перенести сражение во двор. Но мстительная Кримхильда потребовала голову Хагена — и даже Гизельхеру не удалось ее смягчить. Этцель приказал поджечь зал, однако герои стали тушить пламя кровью.
Наутро Этцель вновь послал в бой остатки своей дружины. Рюдегер попытался воззвать к Дитриху, но тот сказал, что бургундов уже
669


не спасти — король никогда не простит им смерти сына. Кримхильда же потребовала, чтобы Рюдегер исполнил обет. Тщетно несчаст­ный маркграф умолял не губить его душу: Этцель в ответ твердил о вассальном долге. Началась самая страшная схватка — в бой вступили друзья. Рюдегер отдал Хагену свой щит: растроганный владетель Тронье поклялся не поднимать на него меча, но маркграф пал от руки смертельно раненного им Гернота. Бехларенцы погибли все до еди­ного.
Амелунги, узнав об этом, горько зарыдали и попросили бургундов выдать тело маркграфа. Старый оруженосец Дитриха Хильдебранд пытался сдержать горячую молодежь, но вспыхнула перебранка, а вслед за ней битва. В этом последнем сражении пали все амелунги, а у бургундов в живых осталось только двое — Гунтер и Хаген. Потря­сенный Дитрих, в одночасье лишившийся дружины, предложил им сдаться, обещая сохранить жизнь, но Хагена это привело в безумный гнев. Бургунды были уже измучены схваткой. В отчаянном поединке властитель Берна пленил обоих и передал Кримхильде, умоляя поща­дить их. Кримхильда пришла в темницу к Хагену с требованием вер­нуть клад. Владетель Тронье ответил на это, что поклялся не раскрывать тайну, пока жив хоть один из королей. Кримхильда при­казала убить Гунтера и принесла Хагену отрубленную голову. Для вла­детеля Тронье наступил миг торжества: он объявил «ведьме», что теперь клад не достанется ей никогда. Кримхильда собственноручно отрубила ему голову, и Этцель не смог сдержать рыданий — женской рукой был убит храбрейший из витязей. Старик Хильдебранд в него­довании сразил «дьяволицу» мечом. Так погибли нибелунги — до­стойнейших и лучших всегда ждет безвременная смерть.
Е. Д. Мурашкинцева


НИДЕРЛАНДСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Эразм Роттердамский (Erasmus Roterdamus) 1469-1536
Похвала Глупости (Morial Encomium [sive] Stultitial Laus) - Сатирическое сочинение (1509)
Глупость говорит: пусть грубые смертные толкуют о ней, как им угод­но, она же дерзает утверждать, что ее божественное присутствие, только оно одно, веселит богов и людей. А посему сейчас будет про­изнесено похвальное слово Глупости.
Кому, как не Глупости, подобает стать трубачом собственной славы? Ведь леностные и неблагодарные смертные, усердно ее почи­тая и охотно пользуясь ее благодеяниями, в продолжении стольких веков не удосужились воздать в благодарственной речи похвалу Глу­пости. И вот она, Глупость, щедрая подательница всяческих благ, ко­торую латиняне зовут Стультицией, а греки Морией, самолично выступает пред всеми во всей своей красе.
Итак, поскольку далеко не всем известно, из какого рода она про­исходит, то, призвав на помощь Музы, прежде всего излагает Глу­пость свою родословную. Отец ее — Плутос, который, не во гнев
673


будет сказано Гомеру, Гесиоду и даже самому Юпитеру, есть единст­венный и подлинный отец богов и людей. Кому он благоволит, тому и дела нет до Юпитера с его громами. И родилась Глупость, пользу­ясь словами Гомера, не в узах унылого брака, а от вожделения сво­бодной любви. И был в ту пору отец ее ловким и бодрым, хмельным от юности, а еще больше — от нектара, которого хлебнул он изрядно на пиру богов.
Рождена Глупость на тех Счастливых островах, где не сеют, не пашут, а в житницы собирают. Нет на этих островах ни старости, ни болезней, и не увидишь там на полях ни волчцов, ни бобов и тому подобной дряни, а лишь лотосы, розы, фиалки и гиацинты. И питали дитя своими сосцами две прелестные нимфы — Метэ-Опьянение и Апедия-Невоспитанность. Теперь же состоят они в свите спутниц и наперсниц Глупости, а с ними и Колакиия-Лесть, и Лета-Забвение, и Мисопония-Лень, и Гедонэ-Наслаждение, и Анойя-Безумие, и Трифэ-Чревоугодие. А вот еще два бога, замешавшиеся в девичий хоровод: Комос-Разгул и Негретос Гипнос-Непробудный сон. С помощью этих верных слуг подчиняет Глупость весь род людской и отдает повеления самим императорам.
Узнав, каков род, каково воспитание и какова свита Глупости, на­вострите уши и внимайте, какими благами одаряет она богов и людей и как широко простирается ее божественная сила.
Прежде всего — что может быть слаще и драгоценней самой жизни? Но к кому, как не к Глупости, должен взывать мудрец, ежели вдруг возжелает стать отцом? Ведь скажите по совести, какой муж согласился бы надеть на себя узду брака, если бы, по обычаю мудрецов, предварительно взвесил все невзгоды супружеской жизни? А какая женщина допустила бы к себе мужа, если бы подумала и по­размыслила об опасностях и муках родов и о трудностях воспитания детей? Итак, только благодаря хмельной и веселой игре Глупости рождаются на свет и угрюмые философы, и порфироносные государи, и трижды пречистые первосвященники, и даже весь многочисленный рой поэтических богов.
Мало того, все, что есть в жизни приятного, — тоже дар Глупос­ти, и сейчас это будет доказано. Чем была бы земная жизнь, если б лишена была она наслаждений? Сами стоики отнюдь не отворачива­ются от наслаждений. Ведь что останется в жизни, кроме печали,
674


скуки и тягот, если не примешать к ней малую толику наслаждения, иначе говоря, если не сдобрить ее глупостью?
Первые годы — самый приятный и веселый возраст в жизни че­ловека. Чем объяснить нашу любовь к детям, если не тем, что муд­рость окутала младенцев привлекательным покровом глупости, который, чаруя родителей, вознаграждает их за труды, а малюткам доставляет любовь и опеку, для них необходимые.
За детством следует юность, В чем источник очарования юности, если не в Глупости? Чем меньше умничает мальчик по милости Глу­пости, тем приятнее он всем и каждому. А чем больше удаляется че­ловек от Глупости, тем меньше остается ему жить, пока не наступит наконец тягостная старость. Никто из смертных не вынес бы старос­ти, если бы Глупость не сжалилась над несчастными и не поспешила бы им на помощь. По ее милости старцы могут считаться недурными собутыльниками, приятными друзьями и даже принимают участие в веселой беседе.
А каковы тощие угрюмцы, придающиеся изучению философии! Не успев стать юношами, они уже состарились, упорные размышле­ния иссушили их жизненные соки. А дурачки, напротив, — гладень­кие, беленькие, с холеной шкуркой, настоящие акарнские свинки, никогда не испытают они тягот старости, если только не заразятся ею, общаясь с умниками. Недаром учит народная пословица, что одна только глупость способна удержать быстро бегущую юность и отдалить постылую старость.
И ведь не найти на земле ни веселья, ни счастья, которые не были бы дарами Глупости. Мужчины, рожденные для дел правления и по­сему получившие несколько лишних капель разума, сочетаются бра­ком с женщиной, скотинкой непонятливой и глупой, но зато забавной и милой, дабы она бестолковостью своей и подсластила тос­кливую важность мужского ума. Известно, что женщина вечно будет женщиной, иначе говоря — дурой, но чем привлекают они к себе мужчин, как не Глупостью? В Глупости женщины — высшее блажен­ство мужчины.
Впрочем, многие мужчины высшее блаженство находят в попой­ках. Но можно ли представить себе веселый пир без приправы Глу­пости? Стоит ли обременять чрево снедью и лакомствами, если при
675


этом глаза, уши и дух не услаждаются смехом, играми и шутками? А именно Глупостью заведено все это для блага человеческого рода.
Но, быть может, найдутся люди, которые находят радость лишь в общении с друзьями? Но и тут не обойдется без глупости и легко­мыслия. Да что там толковать! Сам Купидон, виновник и родитель всякого сближения между людьми, разве он не слеп и разве не ка­жется ему безобразное прекрасным? Боже бессмертный, сколько было бы повсеместно разводов или чего другого похуже, если б мужья и жены не скрашивали и не облегчали домашнюю жизнь при помощи лести, шуток, легкомыслия, заблуждения, притворства и прочих спутников Глупости!
Одним словом, без Глупости никакая связь не была бы приятной и прочной: народ не мог бы долго сносить своего государя, госпо­дин — раба, служанка — госпожу, учитель — ученика, жена — мужа, квартирант — домохозяина, ежели бы они не потчевали друг друга медом глупости.
Допусти мудреца на пир — и он тотчас же всех смутит угрюмым молчанием или неуместными расспросами. Позови его на танцы — он запляшет, словно верблюд. Возьми его с собой на какое-нибудь зрелище — он одним своим видом испортит публике всякое удоволь­ствие. Если мудрец вмешается в разговор — всех напугает не хуже волка.
Но обратимся к наукам и искусствам. Не подлежит сомнению, что любая вещь имеет два лица, и лица эти отнюдь не схожи одно с другим: под красотой — безобразие, под ученостью — невежество, под весельем — печаль, под пользой — вред. Устранить ложь — зна­чит испортить все представление, потому что именно лицедейство и притворство приковывает к себе взоры зрителей. Но и вся жизнь че­ловеческая есть не что иное, как некая комедия, в которой люди, на­цепив личины, играют каждый свою роль. И все любят и балуют дурачков. А уж государи, те своих дурачков любят, без всякого сомне­ния, больше, нежели хмурых мудрецов, ибо у последних два языка, из коих один говорит правду, а другой разглагольствует сообразно времени и обстоятельствам. Истине самой по себе свойственна неот­разимая притягательная сила, если только не примешивается к ней ничего обидного, но лишь одним дуракам даровали боги уменье гово­рить правду, никого не оскорбляя.
676


Всех счастливее тот, кто всех безумнее. Из этого теста испечены люди, которые любят рассказы о ложных знамениях и чудесах и никак не могут досыта наслушаться басен о призраках, лемурах, вы­ходцах с того света и тому подобной невидали; и чем более расходят­ся с истиной эти небылицы, тем охотнее им верят. Впрочем, нужно помянуть и о тех, кто, читая ежедневно семь стишков из священной Псалтири, сулит себе за то вечное блаженство. Ну, можно ли быть глупее?
А разве просят люди у святых чего-нибудь не имеющего отноше­ния к Глупости? Взгляните на благодарственные приношения, кото­рыми стены иных храмов украшены вплоть до самой кровли, — увидите ли вы среди них хоть одно пожертвование за избавление от глупости, за то, что приноситель стал чуть-чуть умнее бревна? Так сладко ни о чем не думать, что от всего откажутся люди, только не от Мории.
Не только большинство людей заражено глупостью, но и целые на­роды. И вот в самообольщении британцы заявляют исключительные притязания на телесную красоту, музыкальное искусство и хороший стол. Французы только себе приписывают приятную обходительность. Итальянцы присвоили себе первенство в изящной литературе и крас­норечии, а посему пребывают в таком сладостном обольщении, что из всех смертных единственно лишь себя не почитают варварами. Испанцы никому не согласны уступить своей воинской славы. Немцы бахвалятся высоким ростом и знанием магии. Рука об руку с само­обольщением идет лесть. Это благодаря ей каждый становится прият­нее и милее самому себе, а ведь в этом и состоит наивысшее счастье. Лесть — это мед и приправа во всяком общении между людьми.
Говорят, что заблуждаться — это несчастье; напротив, не заблуж­даться — вот величайшее из несчастий! Счастье зависит не от самих вещей, но от нашего мнения о вещах, а знание нередко отнимает ра­дость жизни. Если супруга до крайности безобразна, но мужу своему кажется достойной соперницей Венеры, то не все ли равно, как если бы она была воистину красавицей?
Итак, либо нет никакой разницы между мудрецами и дураками, либо положение дураков не в пример выгоднее. Во-первых, их счас­тье, покоящееся на обмане или самообмане, достается им гораздо де-
677


шевле, а во-вторых, они могут разделить свое счастье с большинством других людей.
Многие люди всем обязаны Глупости. Есть среди них грамматики, риторы, юристы, философы, поэты, ораторы, а в особенности те, ко­торые марают бумагу разной чушью, ибо кто пишет по-ученому, до­стоин скорее сожаления, чем зависти. Поглядите, как мучаются такие люди: прибавляют, изменяют, вычеркивают, затем, лет эдак через де­вять, печатают, все еще недовольные собственным трудом. Прибавьте к этому расстроенное здоровье, увядшую красоту, близорукость, ран­нюю старость, да всего и не перечислишь. И наш мудролюб мнит себя вознагражденным, ежели похвалят его два-три таких же ученых слепца. Напротив, сколь счастлив сочинитель, послушный внушениям Глупости: он не станет корпеть по ночам, но записывает все, что взбредет ему на ум, ничем не рискуя, кроме нескольких грошей, ис­траченных на бумагу, и зная заранее, что чем больше вздора будет в его писаниях, тем вернее угодит он большинству, то есть всем дура­кам и невеждам. Но всего забавнее, когда глупцы начинают восхва­лять глупцов, невежды — невежд, когда они взаимно прославляют друг друга в льстивых посланиях и стихах. Что до богословов, то не лучше ли не прикасаться к этому ядовитому растению, хотя они и в великом долгу у Глупости.
Впрочем, никому нельзя забывать меру и границу, а посему гово­рит Глупость: «Будьте здравы, рукоплещите, живите, пейте, досто­славные сопричастники таинств Мории».
Е. В. Морозова


ПЕРСИДСКО-ТАДЖИКСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Абулькасим Фирдоуси ок. 940 — 1020 или 1030
Сказание о Сиавуше - Из поэтической эпопеи «Шахнаме» (1-я ред. - 994, 2-я ред. - 1010)
Рассказывают, что однажды утренней порой доблестный Тус и про­славленный в боях Гив в сопровождении сотни воинов с борзыми и соколами поскакали к равнине Дагуй потешить себя охотой. Настре­ляв дичи в степи, они отправились в лесок. Вдали показалась девушка. Охотники поспешили к ней. Перед ними предстала стройная как ки­парис невиданная красавица. На вопрос Туса, кто она такая, девушка призналась, что ушла из дома из-за отца, который в нетрезвом состо­янии грозился убить ее. В разговоре с ней выяснилось, что она из рода шаха Феридуна. С дорогим венцом на голове, верхом на коне покинула она дом. Но конь пал в пути, обессилев, а ее саму оглушили и ограбили разбойники.
Обоим молодцам девица пришлась по сердцу, и между ними разго­релся яростный спор, кому она достанется. Решили вынести его на суд владыки Ирана Кей Кавуса, а тот заявил, что такая красавица достойна только властелина. Девицу посадили на трон и увенчали короной. Когда пришел срок, молодая царица родила сына необыкновенной красоты. Нарекли его Сиавушем.
681


Младенец рос среди дворцовой роскоши. Однажды пришел из Забула могучий Ростем. Заметив при дворе резвого царевича, попросил он шаха доверить ему воспитание львенка. Шах не видел причины для отказа. Ростем увез Сиавуша в Забул, где под надзором прослав­ленного витязя он был приобщен к дворцовой жизни, получил необ­ходимое для той поры воспитание, превзошел всех своих сверстников в ратном деле.
Пришло время воспитаннику Ростема вернуться к родному очагу. Гонцы принесли Кей Кавусу, отцу царевича, радостную весть. Шах приказал своим военачальникам Тусу и Гиву поскакать навстречу на­следнику. Повелитель Ирана гордился своим сыном и молился о нем небесам. Был устроен пышный пир по случаю возвращения царевича.
Неожиданно к Сиавушу подкралась беда: умерла любимая мать. Прошло немного времени, как другая жена отца, Судабе, влюбилась с первого взгляда в молодого красавца. Начались бесконечные преследо­вания. Судабе неоднократно заманивала юношу в свой дворец, но тщетно. Судабе решилась на весьма рискованный шаг — пожалова­лась мужу на якобы бессердечность и невнимание своего пасынка, который игнорирует не только ее, но и своих сестер и, несмотря на неоднократные приглашения, ни разу не удостоил их своим посеще­нием. Кей Кавус, ничего не подозревая, посоветовал сыну быть вни­мательным к мачехе и ее дочерям, Сиавуш, опасаясь стать жертвой интриг Судабе, попросил отца позволить ему искать общества про­славленных воинов. Отец настаивал на своем и второй раз велел Сиа­вушу навестить сестер. Старый слуга Хирбед повел Сиавуша к женским покоям. В чертоге молодой царевич увидел небывалую рос­кошь: путь был устлан китайской золотой парчой, трон из чистого зо­лота был украшен драгоценными камнями. На троне, блистая неземной красотой, восседала Судабе. Царица сошла с трона, отвеси­ла низкий поклон и обняла Сиавуша. Тот был смущен. Горячие объ­ятия мачехи показались ему неприличными. Он подошел к своим сестрам и провел с ними немалое время.
Судабе казалось, что она уже близка к цели, и при встрече с мужем расхвалила Сиавуша. Шах предложил подобрать сыну невесту и устроить свадьбу. Судабе решила выдать за царевича одну из своих дочерей. Она во второй раз пригласила в свои покои Сиавуша. Как и при первой встрече, она глубоким поклоном встретила его, усадила
682


на трон и как бы невзначай показала на девиц, сидевших недалеко, и спросила, какая из них больше нравится ему, кого он изберет себе в жены. Сиавуша не прельщала такая затея. Он промолчал. Это под­бодрило его собеседницу. Она, не смущаясь, раскрыла свой тайный замысел, говоря: «Да, рядом с солнцем луна не привлекает; пользуйся моей благосклонностью, лови счастье. Возлелей меня до скончания лет, я любви своей не таю, отныне душой и телом я — твоя!» Поза­быв о стыде, она крепко обняла царевича и стада страстно целовать его.
Сиавуш побоялся оскорбить ее резкостью и смущенно сказал, что готов стать ее зятем, а столь прекрасной, как она, достоин лишь по­велитель, и, добавив: «Тебя я готов почитать, словно милую мать», покинул гарем шаха.
Прошло некоторое время, Судабе вновь повелела призвать к ней Сиавуша и стала опять говорить о своей страсти, о том, как она то­мится и изнывает от любви к нему. Почувствовав безразличие к себе со стороны Сиавуша, царица перешла к угрозам, заявив: «Если не по­коришься, не захочешь меня оживить юной любовью, я тебе отомщу, лишу тебя трона». Такая дерзость вывела из себя юношу. Он в серд­цах ответил: «Тому не бывать. Мне честь дорога, не стану я обманы­вать отца» — и вознамерился было уйти, но царица вмиг исцарапала себе ланиты, разорвала на себе одежды и стала взывать о помощи. Услышав крик супруги, шах поспешил в гарем. Полуголая царица, смотря в гневные глаза мужа-венценосца, закричала неистово: «Сын твой, озверев от страсти, разорвал на мне одежду, шепча, что он полон любовного огня».
Выслушав жену, шах проявил благоразумие. Он решил спокойно разобраться в случившемся и расспросил Сиавуша. Тот рассказал ему, как все было на самом деле. Шах взял Сиавуша за руки, притянул к себе и обнюхал кудри и одежды сына, а затем, повторив то же самое с Судабе, понял, что нет и следа преступных объятий, о которых го­ворила царица. Она возводила хулу на безвинного Сиавуша. Однако наказать жену шах побоялся, опасаясь войны с ее родней.
Не сумев обмануть мужа, Судабе вновь начала плести хитрые козни. Она призвала колдунью, носившую в себе ребенка, дала ей снадобье, чтобы у той случился выкидыш, а плод собралась выдать за свой, обвинив Сиавуша в убийстве ее ребенка. Колдунья согласилась
683


и, выпив зелье, родила мертвых близнецов, которых царица велела положить в золотую лохань, а сама издала пронзительный крик. Влас­телин, узнав о постигшей царицу беде, разъярился, но гнева своего не выдал ничем. Наутро он пришел в покои жены и увидел встревожен­ных слуг и мертворожденных детей. Судабе лила слезы, говоря: «Я ведь говорила тебе о делах злодея».
В душу шаха закрались сомнения. Он обратился к звездочетам с просьбой справедливо рассудить обвинения царицы. Звездочеты тру­дились неделю, а затем сказали, что не он и царица родители этих детей. Царица вновь стала лить слезы и просить у шаха правосудия. Тогда владыка отдал приказ найти настоящую мать этих детей. Стра­жа вскоре напала на след колдуньи и привела ее к шаху, угрожая петлей и мечом. Та же твердила им в ответ: «Вины за собой не ведаю, нет!» Звездочеты снова подтвердили свое решение. Судабе же сказала, что говорить правду им запретил Сиавуш. Чтобы отогнать от себя подозрения, царевич решается пройти испытание огнем, как велел великий Заратуштра. Развели огромный костер. Пламя бушева­ло под вопли собравшихся людей. Всем было жаль цветущего юношу.
Появился Сиавуш и сказал: «Да будет небесный свершен приго­вор! Коль прав я, спасатель меня спасет». Вот вороной конь понес Сиавуша сквозь огонь. Не видно стало ни всадника, ни скакуна. Все замерли и через мгновение радостно грянули: «Прошел сквозь огонь молодой властелин». Справедливость была восстановлена. Шах решил казнить лгунью, но Сиавуш уговорил его помиловать супругу и не терзать себя. Кей Кавус еще сильнее привязался к сыну.
Тем временем шах Афрасьяб готовился к новым битвам с Ира­ном. Сиавуш попросил отца разрешить ему возглавить войско, сказав, что ему по плечу сокрушить Афрасьяба и повергнуть в прах вражьи головы. Шах согласился и послал гонца за Ростемом, попросив его быть защитой Сиавушу в предстоящей войне.
Под гром литавр Тус выстроил рать перед дворцом. Шах вручил Сиавушу ключи от сокровищ дворца и воинского снаряжения и по­ставил под его начало рать из двенадцати тысяч бойцов. После этого шах произнес перед войском напутственную речь.
Вскоре Сиавуш занял Балх и послал эту радостную весть отцу.
Афрасьябу приснился страшный сон, будто вихрь налетел на его войско, опрокинул его царственный стяг и сорвал покров с шатров.
684


Смерть косила воинов, кровавой горой громоздились тела. Налетели сто тысяч воинов в броне и их предводитель как вихрь на коне, Афрасьяба связали, помчали быстрее огня и бросили к ногам Кей Кавуса. Тот в ярости вонзил кинжал в грудь Афрасьяба, и тут его пробудил собственный крик.
Мобед разгадал его сон: «Могучий владыка, готовься увидеть наяву грозную рать иранцев. Твоя держава будет погублена, родная страна затоплена кровью. Сиавуш изгонит тебя прочь, а если ты победишь Сиавуша, то иранцы, мстя за него, сожгут страну».
Желая предотвратить войну, Афрасьяб отправляет с Гарсивазом караван с богатыми дарами, табун коней и множество рабов, Когда Гарсиваз вошел во дворец, царевич проявил к нему учтивость и уса­дил у трона, Гарсиваз изложил просьбу своего повелителя о прекра­щении войны.
Юный полководец Сиавуш, посоветовавшись с Ростемом, решил принять предложенный мир. Гонец сообщил об этом Афрасьябу и добавил, что Сиавуш требует при этом сотню заложников. Условие было принято, и Ростем отправился к Кей Кавусу с вестью о заклю­чении мира.
Однако послание Сиавуша ужалило шаха. Его совсем не обрадова­ло решение Сиавуша, и он велел передать войско под командование Туса, а самому Сиавушу немедленно возвращаться домой, назвав его при этом «недостойным звания воина». Это оскорбило мудрейшего полководца Ростема, который в присутствии шаха вспыхнул гневом и покинул двор.
Сиавуш излил свое горе двум близким ему богатырям — Зенгу и Бахраму — и признался, что ввязался в войну из-за интриг мачехи, однако сумел вернуть стране две богатейшие области — Согд и Балх, а вместо благодарности подвергся унижению. Сиавуш в гневе возвра­тил Афрасьябу всех заложников и дары, которые туранцы прислали ему в день победы, войско вверил Бахраму, а сам решил не возвра­щаться в отчий дом. Вскоре его посланник Зенге прибыл в Туран к Афрасьябу, который оказал ему пышный прием. Узнав о решении Сиавуша, Афрасьяб был потрясен. Он посоветовался с мудрецом Пираном, который очень лестно отозвался об иранском царевиче и предложил повелителю Турана принять Сиавуша как родного сына,
685


окружить его почетом и дать ему в жены свою дочь, исполнив поло­женный обряд.
Афрасьяб рассудил так: приход к нему Сиавуша — конец войнам; Кей Кавус одряхлел, конец его скор, два престола объединятся, и он станет владыкой огромной страны. Воля повелителя Турана была ис­полнена немедленно. К Сиавушу был срочно отправлен гонец с дру­жественным предложением от имени Афрасьяба. Царевич прибыл в стан владыки Турана с тремя сотнями бойцов и частью казны. Кей Кавус был сражен этим известием.
Мудрый Пиран встретил Сиавуша на границе с большим почетом, нарек его своим сыном, и они отправились в столицу Турана. Такой же сердечный прием оказал иранскому царевичу и сам властитель Ту­рана — Афрасьяб. Он, встретив гостя с распростертыми объятиями и горячими поцелуями, был восхищен и покорен Сиавушем и обещал, что отныне Туран преданно будет служить ему.
Сиавуша ввели во дворец, усадили на блестящий трон, устроили в его честь грандиозный пир, а наутро, лишь только он проснулся, пре­поднесли ему богатые дары Афрасьяба. Чтобы дорогой гость не ску­чал, придворные устраивали в его честь всевозможные игры и забавы. По приказу правителя для игры отобрали семь наиболее искусных богатырей-всадников, но гость легко их победил. Пальма первенства досталась ему и в стрельбе из лука, и на охоте, куда все отправились во главе с самим Афрасьябом.
Старец Пиран позаботился о семейном благополучии Сиавуша и предложил ему породниться с какой-нибудь из самых знатных семей страны. Царевич, исполненный любви, заявил в ответ: «Хочу пород­ниться с твоей семьей». Была сыграна пышная свадьба. Дочь Пирана Джерир стала первой супругой витязя. Близ милой жены Сиавуш на время забыл о своем суровом отце Кей Кавусе.
Прошло еще немного времени, и однажды прозорливый Пиран сказал Сиавушу: «Хотя дочь моя стала твоей женой, но ты рожден для другой доли. Тебе подобает породниться с самим владыкой. Его дочь Ференгиз — алмаз, взлелеянный отцом». Сиавуш покорился, го­воря: «Если таково повеление творца, то не стоит противиться его воле». Пиран выступил в качестве посредника. Он изложил желание царевича украсить свой дворец и назвать супругой несравненную дочь владыки ференгиз.
686


Шах задумался. Ему показалось, что Пиран слишком усердствовал, пестуя львенка. К тому же он помнил предсказание жрецов, которые поведали ему, что немало страданий и бед принесет ему внук. Пирану удалось успокоить владыку и получить согласие на женитьбу Сиавуша на его дочери.
Ференгиз нарядили, украсили ее кудри цветами и привели во дво­рец Сиавуша. Семь дней длилось веселье и звучали музыка и песни. Еще через семь дней Афрасьяб одарил своего зятя драгоценностями и отдал в придачу землю до Чин-моря, на которой были возведены бо­гатые города. Шах повелел также передать ему престол и золотой венец.
По истечении года Афрасьяб предложил Сиавушу объехать свой край до Чина и выбрать себе столицу, где бы он мог поселиться. Сиавуш открыл для себя райский уголок: зеленые равнины, леса, полные дичи. Здесь, в центре славного города, он решил воздвигнуть первый дворец.
Однажды, объезжая округу, Сиавуш обратился к звездочету: «Скажи, буду ли я счастлив в этом блистательном городе или меня сразит горе?» Глава звездочетов промолвил в ответ: «В этом городе нет тебе благодати».
Пирану принесли приказ владыки Турана, в котором он велел со­брать дань со всех подвластных ему земель. Пиран, простившись с Сиавушем, отправился выполнять высокое повеление.
Между тем распространилась молва о прекрасном городе — жем­чужине страны, который был назван Сиавушкерт. Вернувшись из по­хода, Пиран посетил этот город. Он пришел в восхищение, дивясь его красотой, и, воздавая хвалу Сиавушу, вручил Ференгиз венец и ожерелье, ослепляющие взор. Затем он отправился в Хотен, чтобы увидеть шаха. Доложив ему о своей миссии, он между прочим рас­сказал и о величии и красоте города, который построил Сиавуш.

<<

стр. 4
(всего 6)

СОДЕРЖАНИЕ

>>