<<

стр. 5
(всего 6)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

Спустя некоторое время Афрасьяб послал своего брата Гарсиваза посмотреть строительство и поздравить Сиавуша с его удачей. Сиа­вуш вышел навстречу со своей дружиной, обнял именитого богатыря и спросил о здоровье шаха.
Наутро гонец сообщил радостную весть: у Сиавуша родился сын. Его нарекли Фаридом. Пиран ликовал, но Гарсиваз подумал: «Дай срок — и Сиавуш вознесется над страной. Ведь он владеет почти всем: и ратью, и троном, и шахской казной». Гарсиваз был сильно
687


встревожен. Вернувшись в столицу, он доложил шаху о том, как воз­несся Сиавуш, как к нему идут посланцы Ирана, Чина и Рума, и предупредил брата о возможной для него опасности. Шах заколебал­ся; верить ли всему этому? — и повелел Гарсивазу снова отправиться к Сиавушу и передать ему, чтобы он немедленно прибыл ко двору.
Сиавуш был рад встретиться с владыкой, но Гарсиваз оговорил Афрасьяба и представил дело так, что в результате происков злого духа тот стал враждебен к герою и пылает к нему лютой ненавистью. Сиавуш, помня добро владыки, все же был намерен поехать к нему, но Гарсиваз приводил все новые и новые доводы. Наконец, призвав писца, он написал письмо Афрасьябу, в котором воздал ему хвалу и сообщил, что Ференгиз отягчена бременем и Сиавуш прикован к ее изголовью.
Брат шаха торопился к Афрасьябу, чтобы сообщить очередную ложь о том, что Сиавуш якобы не принял письмо, не вышел навстре­чу Гарсивазу и вообще настроен враждебно по отношению к Турану и ждет иранских посланцев. Афрасьяб, поверив козням своего брата, вознамерился повести войска и покончить с предполагаемой смутой.
Тем временем, опасаясь за свою жизнь, Сиавуш решает пойти с дружиной в Иран, но в пути его настигает владыка Турана. Почувст­вовав беду, дружина Сиавуша готова была сразиться, но полководец сказал, что он не станет пятнать свой род войной. Гарсиваз же все настойчивей торопил Афрасьяба начать сражение. Афрасьяб отдал приказ уничтожить войско Сиавуша.
Верный своей клятве, Сиавуш не коснулся ни меча, ни копья. Ты­сячи иранских бойцов погибли. Тут воин Афрасьяба Гаруй бросил аркан и стянул шею Сиавуша петлей.
Услышав черную весть, супруга Сиавуша Ференгиз бросилась к ногам отца, умоляя о пощаде.
Но шах не внял ее мольбам и прогнал прочь, приказав запереть ее в темницу. Убийца Гаруй схватил Сиавуша, поволок его по земле, а затем ударом кинжала поверг его в прах. Гарсиваз приказал извлечь из темницы дочь шаха и забить ее батогами.
Так свершилось злодейство. И в знак этого поднялся над землей вихрь и затмил собой небеса,
Х. Г. Кероглы
688


Сказание о Сохрабе - Из поэтической эпопеи «Шахнаме» (1-я ред. — 944, 2-я ред. — 1010)
Однажды Ростем, пробудившись чуть свет, наполнил стрелами кол­чан, оседлал своего могучего скакуна Рехша и помчался к Турану. По дороге булавой разил он онагра, зажарил его на вертеле из ствола де­рева, съел целую тушу и, запив водой из родника, заснул богатырским сном. Проснувшись, он окликнул коня, но того и след простыл. При­шлось в доспехах, с оружием брести пешком.
И вот богатырь вступил в Семенган. Правитель города пригласил его быть гостем, провести ночь за чашей вина и не беспокоиться о Рехше, ведь он известен всему свету и скоро отыщется. На встречу с Ростемом царь призвал городскую и ратную знать.
К пиршественному столу повара несли яства, а кравчие разливали вино. Голос певца сливался со сладкозвучным рудом. Порхающие кра­савицы плясуньи разогнали печаль Ростема. Захмелев и почувствовав усталость, он отправился на приготовленное ему ложе.
Уже было за полночь, когда послышался шепот, тихо открылась дверь и со свечой в руках вошла рабыня, а за ней стройная как кипа­рис, подобная солнцу красавица. Дрогнуло львиное сердце богатыря. Он молвил ей: «Назови свое имя. Зачем ты пришла полуночной порой?» Красавица ответила, что зовут ее Техмине и что среди царей она не нашла равного ему. «Затмила мне разум всесильная страсть родить от тебя сына, чтобы он был равным тебе по росту, силе и от­ваге», — сказала красавица и пообещала отыскать резвого Рехша.
Ростем, восхищенный ее красотой, зовет мобеда и велит ему от­правиться сватом к владыке-отцу. Царь, соблюдая закон и обычай предков, отдает свою прекрасную дочь за героя. На пир в честь брач­ного союза была приглашена вся знать.
Оставшись со своей милой супругой наедине, Ростем отдает ей свой амулет, о котором был наслышан весь свет. Вручая его своей по­друге, богатырь сказал: «Если судьба пошлет тебе дочь, прикрепи аму­лет на счастье к ее косе, а если сына — надень ему на руку. Пусть вырастет могучим удальцом, не знающим страха».
Всю ночь Ростем провел со своей луноликой подругой, а когда взошло солнце, прощаясь, прижал ее к своему сердцу, со страстью
689


поцеловал ее в губы, глаза и чело. Печаль расставания застлала ей взор, и с тех пор горе стало ее постоянным спутником.
Утром семенганский правитель пришел спросить, хорошо ли по­чивал исполин, и сообщил радостную весть: «Отыскался твой Рехш наконец».
Ростем отправился в Забул. Прошло девять лун, и родился младе­нец, сияющий как месяц. Техмина нарекла его Сохрабом. Осанкой в Ростема, богатырского роста, к десяти годам он стал самым сильным в крае. Ростем, узнав о рождении сына, послал Тахмине письмо и по­дарки. О них она рассказала сыну и предупредила его: «О сын мой, об этом не должен узнать враг твоего отца Афрасьяб, правитель Тура­на». Пришло время, и Сохраб принял решение: собрать рать, низ­вергнуть шаха Ирана Кей Кавуса и отыскать своего отца. Он сказал матери: «Нужен мне добрый конь». Быстро отыскали коня, рожден­ного от Рехша. Богатырь ликовал. Подгоняемый нетерпением, он тот­час же оседлал его и двинулся в путь во главе огромного войска.
Вскоре о начавшемся походе Сохраба узнает владыка Турана Аф­расьяб. Он посылает ему навстречу двух своих богатырей — Хумана и Бармана с напутствием прибегнуть к хитрости, столкнуть на поле боя Ростема и Сохраба, но чтобы они не узнали друг друга. Афрасьяб за­мыслил с помощью Сохраба осуществить две цели: устранить непобе­димого врага Турана Ростема и одержать победу над Кей Кавусом. Чтобы усыпить бдительность юного богатыря, Афрасьяб щедро ода­рил его, послав ему десяток коней и мулов, бирюзовый престол с подножием из сверкающей белизной слоновой кости, горящий руби­нами царский венец и льстивое письмо: «Когда ты взойдешь на иран­ский престол, на земле воцарятся мир и счастье. Добудь же венец властелина в борьбе. Я тебе посылаю в помощь двенадцать тысяч бой­цов».
Сохраб вместе с дедом поспешил оказать честь приближавшемуся войску и, увидев большую рать, очень обрадовался. Он собрал войско и повел его на Белую крепость — оплот Ирана. Правителем края и крепости был седовласый Гождехем из славного иранского рода. Его красавица дочь Гордаферид прославилась как бесстрашная и дерзкая наездница. Увидев приближающееся войско, навстречу выехал удалой Хеджир, возглавлявший оборону города. Сохраб, поразив его копьем, поверг его наземь, чтобы отрубить голову, но Хеджир, приподняв
690


руку, взмолился о помиловании. Тогда ему связали руки и увели в плен. День померк для иранцев.
Тогда дочь Гождехема облачилась в боевые доспехи, спрятала свои косы под шлем и ринулась на врага, разя его тучей стрел. Увидев, что его бойцы падают рядами, Сохраб поскакал навстречу врагу. Воитель­ница, сменив лук на копье, с разбегу нацелила его в грудь Сохраба. Разъяренный богатырь сбросил наездницу наземь, но ей удалось вновь вскочить на коня, вдруг по кольчуге скользнула коса девицы. Перед богатырем предстала юная красавица. Удивился герой: коль дева так храбра, какие же у них мужи?! Он взметнул аркан и мгновенно ох­ватил им стан красавицы.
Гордаферид предложила ему мир, богатство и замок, говоря: «Ты добился цели! Теперь мы — твои». Сохраб отпустил ее, и пошли они к крепости. Гождехем с войском поджидал дочь за городской стеной, и едва она вошла в ворота, как они закрылись, а Сохраб остался за воротами. Поднявшись на башню, отважная Гордаферид крикнула Сохрабу: «Эй, доблестный рыцарь! Забудь об осаде и вторжении!» Сохраб же поклялся взять крепость и наказать дерзкую. Было решено начать сражение поутру. Между тем Гождехем послал к шаху гонца с письмом, в котором поведал о случившемся, подробно описал внеш­ний вид и воинские достоинства Сохраба. Сообщил также о том, что они вынуждены оставить город и отступить в глубь края.
Лишь солнце взошло, туранцы сомкнули ряды войск, следуя за своим витязем, ворвались в крепость подобно смерчу. Город-крепость оказался пустым. Гождехем увел воинов через подземный ход, о кото­ром туранцы досель не знали. Жители края предстали перед Сохрабом, прося пощады, и клялись в покорности ему. Но Сохраб не внял их словам. Он стал искать Гордаферид, которая похитила его сердце, промелькнув подобно пери и исчезнув навеки. Днем и ночью горюет богатырь, сжигаемый тайным огнем. Посланник Афрасьяба Хуман, заметив происходящее с Сохрабом, постарался обратить его мысли к войне. Он сказал ему: «В старину никто из владык не бился в плену у страсти. Не охладишь жар своего сердца — жди бесславного пораже­ния». Сохраб понял правоту Хумана.
Тем временем Кей Кавус, получив послание Гождехема, сильно встревожился и решил призвать Ростема на помощь. Он отправил к витязю благородного Гива с посланием. Ростем не сомневался в своей
691


победе в предстоящем бою и продолжал пировать. Только на четвер­тый день он опомнился и подал знак войску собираться. Рахш тотчас же был оседлан. Все двинулись ко дворцу, прискакали и склонили го­ловы перед шахом. Кей Кавус не ответил на их приветствие. Он был возмущен дерзким поступком Ростема и приказал в сердцах казнить его. Богатырь грозно взглянул на шаха и покрыл его бранью, хлестнул скакуна и помчался прочь. В дело вмешалась знать, уговаривая шаха вернуть Ростема, помня о его заслугах, о том, что Ростем неоднократ­но спасал ему жизнь. Шах велел вернуть полководца, успокоить его и умиротворить. Он публично посулил Ростему свое царское благослове­ние. На радостях примирения был устроен пир, а назавтра было ре­шено выступать.
Лишь солнце взошло, Кей Кавус велел громко бить в литавры. Войска возглавили Гив и Тус. Сто тысяч отборных бойцов, одетых в броню, на конях покинули город и раскинулись лагерем перед Белой крепостью. Сохраб, готовый к сражению, выехал на своем резвом коне, но прежде он попросил пленного Хеджира показать ему знаме­нитых иранских полководцев, в их числе могучего Ростема, ради встречи с которым он начал войну. Но коварный Хеджир обманул его, заявив, что Ростема нет в стане иранцев. Разочарованному Сохрабу ничего не оставалось, как принять бой. Он вскочил на коня и яростно ринулся в бой. Перед шахским шатром, гарцуя на резвом коне, он бросил вызов противнику. Военачальники шаха не смели даже взглянуть на богатыря. Осанка героя, смертоносный меч в его сильных руках повергли их в уныние; объятый смятением, распался строй войска. Стали шептать: «Этот герой сильнее тигра!» Тогда Со­храб стал вызывать самого шаха, насмехаясь над ним.
Венценосец Кей Кавус воззвал к воинам, чтобы те спешно помог­ли Ростему надеть доспехи и облачить коня. Вот он уже на скакуне и с воинственным кличем несется на встречу с Сохрабом. Богатырский вид противника восхитил многоопытного воина. Дрогнуло и сердце Сохраба; в надежде увидеть в нем своего отца, он воскликнул: «Назо­ви свое имя и скажи, чей ты родом, я думаю, что ты — Ростем, ко­торому великий Нейрем — прадед». увы, его ждало разочарование. Ростем скрыл свое имя, назвав себя скромным воином.
Бой начался короткими копьями, но скоро от них остались об­ломки. Тогда скрестились мечи. В жарком бою сломались мечи, по-
692


гнулись палицы, на плечах противников затрещали кольчуги. Силы были исчерпаны, но победа никому не досталась. Решили разъехаться, прекратив бой. Каждый был удивлен силой другого.
Вот уже отдохнули скакуны, соперники вновь сошлись в бою. На этот раз пустили стрелы, но разбить броню Сохраба не удалось, и шкура барса на Ростеме осталась цела. Начался рукопашный бой. Ростем схватил Сохраба за пояс, но смельчак в седле не дрогнул. Схватка длилась долго, силы иссякли, и противники снова разошлись, чтоб, набрав силы, ринуться в бой.
Тревога и сомнение не оставляли Сохраба. Мысль об отце угнета­ла его, а главное — необъяснимая сила тянула его к Ростему, с кем он вел смертельный бой. Перед новой схваткой Сохраб снова обра­тился к исполину: «Каков был твой сон и пробуждение твое? Не лучше ли подавить в себе злобу и бросить клинок? Не лучше ли пи­ровать нам вдвоем? Не надо скрывать свое имя, может быть, ты вождь Забулистана Ростем?»
Но Ростем не мыслил о дружбе с юношей, у которого еще моло­ко на губах не обсохло и не видел в Сохрабе своего сына. Снова раз­дался воинственный клич, и враги сошлись на поле боя. Ростем схватил Сохраба за шею, выхватил меч и рассек ему грудь. Сохраб упал на землю, оросив ее кровью, и затих с именем Ростема на устах. Ростем оцепенел, перед его взором померк белый свет. Придя в себя, он спросил: «Где знак от Ростема?» Юноша прошептал: «Так, значит, это ты?.. Я звал тебя, но сердце твое не дрогнуло. Расстегни кольчугу на моей груди и найдешь под нею мой амулет».
Увидев амулет, Ростем прильнул к умирающему юноше: «О сын мой родной, о доблестный витязь, ужель ты мною погублен?» Сохраб окровавленными губами прошептал: «Не лей напрасно слезы. Твои слезы тяжелей мне смертных мук. Что проку теперь убиваться тебе? Видно, так судьбе было угодно». Ростем вскочил на Рехша и, рыдая, предстал перед своей ратью. Рассказал им, какое он свершил злодей­ство, и добавил: «На туранцев нельзя идти войной, им довольно зла, что я причинил». Он схватил меч и хотел рассечь себе грудь, но воины остановили его. Тогда он обратился с просьбой к Годерзу, чтобы тот поскакал к шаху и поведал ему о его горе и попросил при­слать целебное зелье, которое хранится у него в крепости. Однако Кей Кавус решил иначе: «Если он спасет сына, мое царство рассып-
693


лется в прах». Годерз вернулся ни с чем. Окутав Сохраба плащом из парчи, Ростем собрался ехать к шаху, но, едва занеся ногу в стремя, услышал, как Сохраб издал последний вздох,
Слезы ручьем хлынули из глаз Ростема. Нет большего горя, чем стать сыноубийцей на старости лет.
«Что скажу я, коль спросит о юноше мать?» — горестно подумал он. По воле отца тело Сохраба покрыли багряницею, как властелина. По просьбе Ростема Кей Кавус пообещал положить конец кровавой войне с туранцами. Сраженный горем, Ростем остался на месте ждать брата, который должен был проводить туранцев и оградить в пути от разных бед.
На заре Ростем с дружиной отправился в Забулистан. Люди встре­чали его в глубокой печали. Знать посыпала голову золой. Гроб внесли под своды чертога и с громкими рыданиями опустили в могилу. Горю матери, потерявшей единственного сына, не было конца, и спустя лишь год она ушла в могилу вслед за ним.
X. Г. Кероглы


ПОРТУГАЛЬСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Луис де Камоэнс (Luis de Camoes) 1524/1525-1580
Лузиады (Os Lusiadas) - Поэма (1572)
Поэма открывается посвящением королю Себастьяну, после чего автор переходит непосредственно к рассказу об экспедиции Васко да Гамы, в результате которой был открыт морской путь в Индию. дружины Луза — в средние века считалось, что римское название Пор­тугалии Лузитания произошло от имени некоего Луза, — отчаливают от родных берегов. Пока герои борются с морской стихией, на Олимпе собираются боги, чтобы решить участь лузитан. Вакх, счи­тающий себя владыкою Индии, опасается потерять свою власть и влияние в этих краях и склоняет богов обречь лузитан на гибель за дерзость, но покровительство Юпитера, Марса и Венеры спасает от­важных.
Тем временем путешественники достигают берегов Африки, где к их кораблям подплывают челны с туземцами. От них лузитане узна­ют, что остров, неподалеку от которого они бросили якорь, называет­ся Мозамбик и что его коренное население привержено исламу, хотя и находится под властью христиан. Туземцы предлагают путешествен-
697


никам своего кормчего, который поможет им добраться до берегов Индии. На другой день к лузитанам приезжает правитель острова. Выслушав рассказ чужеземцев об их родных местах, о цели их путе­шествия, он проникается к ним острой завистью и решает захватить их корабли. Вакх, не оставивший, несмотря на решение совета богов, замысла погубить путешественников, принимает обличье мудреца, с мнением которого считается весь Мозамбик, и является к правителю острова, чтобы подбодрить того в решении погубить путешественни­ков. Когда наутро те сходят с корабля на берег, чтобы пополнить за­пасы пресной воды, их поджидают вооруженные туземцы. Завязывается жестокий бой, из которого португальцы выходят побе­дителями. Тогда правитель Мозамбика посылает к ним гонца с изви­нениями и кормчего, которому приказано сбить путешественников с пути.
Через некоторое время лузитане подплывают к славящемуся своим богатством острову Килоа, однако покровительствующая им богиня Цитера нарушает спокойствие стихии, и из-за сильного ветра моряки не могут пристать к острову, где их ожидал бы враждебный прием. Тогда коварный кормчий объявляет, что неподалеку есть еще один остров, Момбаса, где живут христиане, хотя на самом деле он населен непримиримыми и воинственными мусульманами. Подплыв к Момбасе, португальцы бросают якорь. Вскоре появляются мавры, которые приглашают португальцев на берег, но Васко да Гама сначала посылает с ними только двух моряков, дабы те убедились, что на ост­рове действительно живут христиане. Вакх, зорко следящий за путе­шественниками, на сей раз принимает обличье христианского священника и вводит посланцев в заблуждение. Но когда на следую­щий день армада направляется к острову, Венера и послушные ей нимфы, подняв страшное волнение на море, преграждают ей путь, Васко да Гама, поняв, что его корабли спасло Провидение, воссылает хвалу небу, а Венера просит Юпитера защитить народ, которому она покровительствует, от происков Вакха. Тронутый ее мольбами, Юпи­тер открывает ей, что кораблям Васко да Гамы суждено доплыть до берегов Индии и что перед португальцами впоследствии склонятся Мозамбик, Диу, Гоа.
Следующий остров, который встречают путешественники на своем пути, — Малинди, об искренности и честности правителя ко-
698


торого португальцы уже наслышаны. Посланец Васко да Гамы расска­зывает королю Малинди о злоключениях путешественников, и испол­ненный дружелюбия правитель острова на следующий день сам является на корабль Васко да Гамы засвидетельствовать тому свое ува­жение. Португальцы тепло встречают короля и его свиту, радушно показывают ему весь корабль. Изумленный правитель Малинди инте­ресуется страной, откуда прибыли путешественники, ее историей. Васко да Гама рассказывает о прошлом своей родины, о ее героях, их деяниях, о смене королей, о мужестве португальцев, их завоеваниях, о том, как он сам решился на подобное предприятие. Потрясенный, правитель Малинди устраивает в честь путешественников пышное празднество, после которого они снова отправляются в путь.
Тем временем Вакх, не устающий чинить преграды португальцам, спускается в подводные владения Нептуна и призывает того ото­мстить лузитанам за дерзкое желание покорить новые земли и моря, посягнув тем самым на власть Нептуна. Вакх не скрывает от владыки моря — он сам опасается португальцев до такой степени, что готов нарушить волю Юпитера и решение совета богов. Возмущенный Не­птун соглашается покарать мореходов. Тем временем наступает ночь и сон одолевает путешественников. Чтобы не задремать, один из них решает вспомнить о подвигах двенадцати португальских кавалеров, которые во времена Жуана I отправились в Англию защищать честь двенадцати английских дам. Рассказ прерывает известие о приближе­нии сильнейшей бури; ее послал Нептун на погибель морякам. Хотя лузитане мужественно и самоотверженно борются со стихией, кораб­ли их готовы пойти ко дну, и тогда Васко да Гама обращается к Про­видению с просьбой о помощи. Молитва его услышана — ветер утихает.
Наконец путешественники достигают берегов Индии. Среди толпы, окружившей на берегу посланца Васко да Гамы, оказывается араб, знающий испанский язык. Он поднимается на корабль Васко да Гамы и рассказывает тому об этой земле, ее народе, их верованиях и обычаях. Затем Васко да Гама отправляется к правителю этих земель и предлагает ему заключить соглашение о дружбе и торговле. Пока властитель собирает совет, чтобы решить, какой ответ дать португаль­цам, те приглашают к себе на корабль Катуала, одного из правителей этих земель. Показывая ему висящие повсюду портреты своих про-
699


славленных предков, путешественники еще раз вспоминают свою ис­торию.
Вакх делает еще одну попытку помешать лузитанам: он является во сне одному из индийских мусульман и предостерегает того против чужеземцев. Проснувшись, человек этот собирает единоверцев, и они вместе идут к властелину, перед которым обвиняют португальцев в дурных помыслах и грабежах. Это заставляет властелина задуматься. Он призывает Васко да Гаму и бросает ему в лицо услышанные от своих подданных обвинения, но отважный португалец доказывает свою невиновность и получает разрешение вернуться на корабль. Узнав от одного из мавров, что мусульмане поджидают торговый флот из Мекки, надеясь с его помощью расправиться с португальца­ми, Васко да Гама принимает решение тут же отправиться в обрат­ный путь, тем более что погода благоприятствует путешествию. Однако он сильно сокрушается, что не смог утвердиться в Индии и заключить с ее властелином выгодный для Португалии союз, Все же цель достигнута — путь к далекой желанной земле разведан.
Венера продолжает заботиться о мореходах и, чтобы дать им от­дохновение, посылает на пути прекрасное видение — остров Любви, где обитают радостно встречающие героев нимфы и нереиды. Здесь путешественников ждет радость любви, счастье, покой. На прощание одна из нимф открывает лузитанам будущее: они узнают, как порту­гальцы утвердятся на встреченных им по пути землях и — самое главное — в Индии, что произойдет на их родине, которая всегда будет славить своих отважных героев. Этим возвышенным славосло­вием в честь участников похода и заканчивается поэма.
Н. А. Матяш


ТУРКМЕНСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Абдаллах ибн Фарадж XV в.
Книга моего деда Коркута - Поэтическая эпопея (1482)
Первая поэма. ПЕСНЬ О БУГАЧ-ХАНЕ, СЫНЕ ДИРСЕ-ХАНА
Байындыр-хан по давно установившейся среди огузов традиции уст­роил пир для беков. При этом он приказал поставить белые шатры для тех, у кого есть сыновья, красные для тех, у кого нет сыновей, но есть дочь, и черные шатры для бездетных беков. Чтобы сильнее уни­зить последних, он велел подавать им пищу из мяса черного барана и посадить их на черный войлок.
Так поступили с видным беком Дирсе-ханом, который прибыл со своей дружиной на церемонию. Он в гневе покинул ставку Байындыр-хана. Дома по совету жены Дирсе-хан устроил пир, накормил голодающих, раздал щедрую милостыню, вымаливая таким образом у Бога сына. У него родился сын, которого стали воспитывать так, как было принято у знати. В пятнадцатилетнем возрасте, играя со своими сверстниками, он вдруг увидел свирепого ханского быка, которого вели на площадь. Его товарищи бросили игру и спрятались. Но сме­лый юноша ударом кулака заставил отступить бросившегося на него разъяренного быка, а затем отрезал ему голову. При бурном восторге огузских беков Коркут нарек его именем Бугач (Бык). По огузской традиции отец выделил сыну наследство и дал ему бекство.
703


Однако дружинники Дирсе-хана, завидуя смелости юноши и влас­ти, которой он достиг, начали плести вокруг него интриги. Кончилось тем, что Дирсе-хан на охоте смертельно ранил своего Бугача. Мать с трепетом ждала возвращения сына из первого выезда на охоту; гото­вилась даже, по обычаю огузов, устроить пир по этому случаю. Встре­тив одного лишь мужа, она бросилась к нему с расспросами и упреками. Не получив ответа, она взяла своих сорок девушек-во­ительниц и отправилась искать сына,
Юноша лежал в крови, еле отгоняя от себя стервятников. Появился Хызыр и предупредил его, что лекарством от ран может быть сок гор­ных цветов, смешанный с молоком матери, и тут же исчез. Приехала мать, увезла сына, вылечила, но все это держала в тайне от мужа. Юноша окончательно выздоровел. Тем временем сорок дружинников Дирсе решили покончить с самим ханом: сговорились связать его и передать в руки врагов. Узнав об этом, жена хана обратилась к сыну, рассказала ему о случившемся и попросила выручить отца. Бугач отпра­вился один навстречу злоумышленникам и настиг их на стоянке. Дирсе-хан не узнал сына, попросил у изменников разрешения вступить в бой с юношей, с тем чтобы в случае победы они освободили его. Те согласи­лись. Но юноша вступил в бой с сорока изменниками, часть из них убил, часть взял в плен, а отца освободил. Бугач-хан получил бекство от Байындыр-хана, а Коркут сложил о нем поэму-огузнаме.
Третья поэма. ПЕСНЬ О БАМСЫ-БЕЙРЕКЕ, СЫНЕ КАМ-БУРЫ
Увидев сыновей беков, несущих службу на приеме у Байындыр-хана, Кам-Бура-бек сильно загрустил: ведь у него не было сына. Присутствую­щие на пиру помолились Богу, чтобы он ниспослал ему сына. Тут же другой бек сказал о своем желании иметь дочь. Беки помолились и за него. При этом оба бека условились поженить своих будущих детей. И вот у Кам-Бура родился сын, которого назвали Бамсы-Бейрек.
Мальчик быстро рос и мужал. В пятнадцать лет он стал богаты­рем, Однажды со своими сверстниками он отправился на охоту. К нему обратились купцы с жалобой на разбойников. Юноша разгро­мил отряд разбойников и вернул купцам товары.
Примечательно в этом эпизоде то, что юноша, проявив геройство, обрел право на инициацию по древнейшему обычаю огузов.
Охотясь в другой раз, Бамсы-Бейрек заметил в степи шатры, кото-
704


рые принадлежали помолвленной с ним сверстнице. Деде-Коркут был послан сватом. Сыграли свадьбу, но в первую же брачную ночь пра­витель крепости Байбурд напал на ставку юноши и увел его в плен. Семнадцать лет Бамсы-Бейрек провел в темнице. Тем временем рас­пустили слух о его смерти, а жену вынудили согласиться на брак с другим молодым беком. Дав согласие, она, однако, отправила купцов на поиски мужа. Последние смогли сообщить Бамсы-Бейреку о слу­чившемся. Бамсы-Бейреку удалось бежать. Недалеко от темницы он обнаружил своего коня и пустился в путь. По дороге встретил певца, который шел на свадьбу, обменяв своего коня на музыкальный ин­струмент, он пришел на свадьбу, притворившись юродивым. Своими выходками Бейрек начал забавлять людей, а потом принял участие в состязаниях по стрельбе из лука и вышел победителем. Его выходки понравились Казану. Последний назначил Бейрека беком свадьбы. Пользуясь этим, Бейрек отправился на женскую половину и потребо­вал, чтобы невеста станцевала для него. Увидев свой перстень на ее пальце, он открылся жене. Свадьба расстроилась. В финале Бейрек нападает на крепость Байбурд и освобождает тридцать девять своих соратников.
Пятая поэма. ПЕСНЬ ОБ УДАЛОМ ДУМРУЛЕ, СЫНЕ ДУХА-КОДЖИ
Некий Делю Думрул, сын Духа-коджи, построил мост над безводным руслом реки и взимал по тридцать три деньги с тех, кто проходил по мосту, и по сорок — с тех, кто не проходил по нему. Он похвалялся, что нет и не было человека, равного ему по силе. Однажды у моста остановилось кочевье. И был среди пришельцев больной джигит, ко­торый вскоре скончался. Поднялся плач по нему. Прискакал к коче­вью Делю Думрул и спросил, кто убийца джигита. Узнав, что юношу лишил жизни «краснокрылый Азраил», он расспросил о нем и потре­бовал от Бога, чтобы тот послал к нему Азраила помериться с ним силой. Он хотел наказать его так, чтобы тот больше не осмеливался лишать молодых людей жизни.
Богу не понравилась дерзость Делю Думрула, и он приказал Азраилу отнять у Делю жизнь. Как-то Делю Думрул сидел со своими сорока джигитами и распивал вино. Вдруг появился Азраил. Вне себя от ярости, бек заорал на него, вопрошая, как это он, такой безобраз­ный, явился к нему без предупреждения. Узнав, что перед ним Азраил,
705


Делю Думрул приказал запереть двери и бросился на него с мечом. Азраил, превратившись в голубя, выпорхнул в окошко. Это еще боль­ше распалило Делю Думрула. Он взял своего орла и поскакал за Азраилом. Убив пару голубей, он вернулся домой. И здесь перед ним вновь предстал Азраил. Испуганный конь свалил своего седока. Тут же Азраил сел Делю на грудь и готов был лишить его жизни. На мольбу Делю Думрула пощадить его Азраил ответил, что он всего лишь посланник всемогущего Бога, только Бог дарует и отбирает жизнь. И это было откровением для Делю Думрула. Он попросил Бога сохранить ему жизнь за то, что покорился. Бог велел Азраилу ос­тавить его в живых, однако взамен потребовал жизнь кого-то другого. Делю Думрул отправился к своим престарелым родителям с про­сьбой, чтобы кто-либо из них пожертвовал собой за него. Родители не согласились. Тогда Делю Думрул попросил Азраила выполнить пос­леднее его желание: зайти с ним к его жене, чтобы отдать распоря­жения перед смертью. Прощаясь с женой, Делю Думрул велел ей выйти замуж, чтобы дети не росли без отца. Жена готова была отдать жизнь за него. Бог, однако, не принял ее душу, а велел Азраилу ли­шить жизни родителей Делю Думрула, верным же супругам обещал по сто сорок лет жизни.
Шестая поэма. ПЕСНЬ О КАН-ТУРАЛЫ, СЫНЕ КАНГЛЫ-КОДЖИ
В век огузов жил мудрый муж по имени Канглы-коджа. Задумал он женить своего сына Кан-Туралы, а тот предъявил необычные требова­ния к невесте: она должна вставать с постели раньше, чем муж, сед­лать коня и садиться на него раньше, чем муж, и прежде чем муж нападет на гяуров, она должна напасть на них и принести их головы. Канглы-коджа предложил сыну самому искать себе невесту. Юноша объездил весь огузский мир, но тщетно: он не обнаружил невесты по своему вкусу. Тогда на поиски отправился его отец вместе со старей­шинами, и тоже безрезультатно. И вот старики решили отправиться в Трапезунд, у правителя которого была красавица дочь богатырского сложения, способная натянуть двойной лук. Отец девушки объявил, что выдаст дочь за того, кто сумеет одолеть трех зверей: льва, черного быка и черного верблюда.
Услышав о таких страшных условиях, Канглы-коджа решил все это рассказать сыну. «Если он найдет в себе достаточно мужества, то
706


пусть претендует на руку девушки, если нет, то пусть удовлетворится девушкой из огузов», — подумал он.
Кан-Туралы не испугали эти условия. В сопровождении сорока со­ратников он отправился в Трапезунд и был принят с почестями. Юноша победил зверей. Сыграли свадьбу, но жених решил немедлен­но вернуться домой и сыграть свадьбу по своим обычаям и только тогда соединиться с возлюбленной.
По дороге домой Кан-Туралы решил отдохнуть. Выбрали подходя­щее место. Юноша заснул. Сельджан-хатун, невеста Кан-Туралы, опа­саясь коварства со стороны отца, надела на себя доспехи и стала наблюдать за дорогой, пока жених спал. Ее опасения оправдались. Правитель Трапезунда решил вернуть обратно свою дочь и отправил большой отряд следом за Кан-Туралы. Сельджан-хатун быстро разбу­дила жениха, и они вступили в бой, во время которого она потеряла Кан-Туралы из виду. Девушка нашла его пешего и раненного в глаз. Запекшаяся кровь ослепила его. Они вдвоем бросились на гяуров и истребили всех. По окончании боя Сельджан-хатун посадила на коня раненого жениха и отправилась в дальнейший путь. По дороге Кан-Туралы, боясь опозорить себя тем, что спасся благодаря помощи женщины, решил расправиться с Сельджан-хатун. Она, обиженная нападением жениха, приняла бой и чуть не убила его. Затем состоя­лось примирение. Кан-Туралы понял, что нашел такую девушку, ко­торую хотел. Снова сыграли свадьбу.
Восьмая поэма. ПЕСНЬ О ТОМ, КАК БАСАТ УБИЛ ДЕПЕГЕЗА
Однажды враг напал на огузов. Становище откочевало. В суматохе был обронен младенец Аруз-коджи. Его подобрала львица и вскорми­ла. Через некоторое время огузы вернулись на свою стоянку. Табун­щик сообщил, что ежедневно из камышовых зарослей появляется какое-то существо, которое ходит, как человек, поражает коней и сосет кровь. Аруз узнал в нем своего пропавшего сына, взял его домой, но он то и дело уходил в логово льва. Наконец Деде-Коркут внушил ему, что он человек и ему следует быть с людьми, ездить на скакунах, и дал ему имя Басат.
В другой раз, когда огузы откочевали на летовку, пастух Аруза встретил у источника нескольких пери, поймал одну из них, сошелся с ней, после чего пери улетела, сообщив пастуху, чтобы тот через год
707


пришел и забрал у нее свой «залог». Через год, когда огузы снова прикочевали на летовку, пастух обнаружил у того источника яркую блестящую кучу. Прилетела пери, позвала пастуха, передала ему его «залог» и прибавила: «Ты на огузов навлек гибель».
Пастух стал кидать в кучу камни. Но с каждым ударом она росла. У источника появились огузские беки во главе с Байындыр-ханом. Джигиты начали бить по куче. Но она все росла. Наконец Аруз-коджа коснулся ее шпорами, она лопнула, и из нее вышел мальчик с одним глазом на голове. Аруз взял этого мальчика, принес к себе домой. При­гласили нескольких кормилиц, но всех он погубил: «Раз потянул грудь, взял все молоко, до капли; другой раз потянул, взял у нее всю кровь;
третий раз потянул, взял ее душу». Тогда стали кормить его овечьим молоком. Он рос быстро и стал нападать на детей. Как Аруз ни наказы­вал его, ничего не помогало. Наконец выгнали Депегеза из дому.
Появилась мать-пери, надела ему на палец перстень. Вышел Депегез за пределы огузского стана, поднялся на высокую гору и сделался раз­бойником. Он нападал на стада, на людей и всех пожирал. Никто не мог сравниться с ним. Все видные огузские беки, в том числе и всемогу­щий Казан, потерпели от него поражение. Тогда решили отправить к нему Деде-Коркута для переговоров. Депегез потребовал по шестьдесят человек ежедневно на съедение. Сошлись на том, что огузы будут давать ему по два человека и по пятьсот баранов в день и приставят к нему двух поваров, которые будут готовить ему пищу. Огузы отбирали людей поочередно из каждой семьи. У одной старухи было два сына. Одного забрали, когда же очередь дошла до второго, она взмолилась. Посовето­вали ей обратиться к Басату, сыну Аруз-коджи, который славился как богатырь. Басат согласился вступить в единоборство с людоедом, но при первой же попытке сразиться с ним был схвачен, заключен в пещеру и передан в руки поваров. Когда людоед спал, повара указали на единст­венное его уязвимое место — глаз. Басат накалил вертел и ослепил им Депегеза. Разъяренный людоед, чтобы поймать и наказать врага, встал у входа пещеры; выпуская баранов, он проверял каждого из них, но Баса­ту удалось выбраться из пещеры в шкуре барана. Депегез еще трижды пытался побороть врага (посредством волшебного перстня, заколдован­ного купола, в который он помещал Басата, и волшебного меча), но тщетно. Наконец Басат убил людоеда его же волшебным мечом.
X. Г. Кероглы
708


УЗБЕКСКАЯ ЛИТЕРАТУРА
Алишер Навои 1441-1501
Стена Искандера - Из «Хамсе» («Пятерицы») - Поэма (1485)
Правитель Рума Файлакус, возвращаясь из дальнего похода домой, за­метил на дороге только что родившегося младенца. Мать младенца скончалась при родах. Файлакус приказал похоронить ее, новорож­денного же взял с собой, усыновил и определил своим наследником, назвав его Искандером. Прошло время, и Файлакус призвал прослав­ленного ученого и философа Никумахиса в воспитатели наследнику. Никумахис и его сын Аристотель подружились с юношей и остались верными этой дружбе на всю жизнь.
Умер Файлакус. Искандер устроил пышные похороны и с боль­шими почестями проводил его в последний путь.
К этому времени Искандер успел уже проявить свой талант во многих областях. Он преуспел в науках, философии, обрел извест­ность как правдолюбец. В своих поступках он руководствовался лишь справедливостью, был чуток к окружавшим его людям. Зная все эти его качества, народ после смерти Файлакуса единодушно признал его достойным трона отца. Искандер был смущен и одновременно встре­вожен: сможет ли он заменить столь прославленного царя и оправ­дать доверие народа. Свое сомнение он выразил публично:
поблагодарив всех, он отказался занять трон отца. Однако после дол­гих уговоров ему ничего не оставалось, как подчиниться воле судьбы.
Первым добрым начинанием Искандера стала отмена на два года
711


всех податей с населения. Он установил умеренные цены на жизнен­но важные товары, упорядочил торговлю, установил единицы меры и веса, ввел правила пользования жилищем, одним словом, навел поря­док в управлении страной.
Файлакус, потерпев поражение в войне с Ираном, был вынужден платить ему дань в размере тысячи золотых яиц в год. Став правите­лем страны, Искандер перестал платить Ирану дань. Спустя три года шах Ирана Дарий отправил Искандеру послание с требованием не­медленно прислать ему дань за три года. Послание было оставлено без ответа, атмосфера еще сильней нагнеталась. Столкнулись владыки двух мощных держав — Дарий и Искандер.
Первое сражение не выявило победителя. Тем временем Искандеру стало известно о заговоре против Дария. Двое его полководцев вознаме­рились тайком покончить со своим повелителем. Искандер был страш­но возмущен этой вестью. Тем не менее на следующее утро в бою заговорщики смертельно ранили Дария и, оставив его на поле боя, скрылись. Иранские воины в замешательстве разбежались. Искандер велел немедля перенести иранского шаха в свой стан. Дарий успел вы­разить свою предсмертную мольбу: найти и наказать убийц, проявить милость к его родным и близким, которые не были причастны к войне и не сражались против войск Искандера. Наконец, умирающий Дарий попросил Искандера породниться с ним — жениться на его дочери Равшанак. Этим самым он объединил бы два царства — Иран и Рум.
Искандер же, в свою очередь, объяснил, что к смерти Дария он непричастен, похоронил иранского шаха с подобающими владыке по­честями и выполнил все его наказы.
В начальный период царствования Искандер овладел страной Магриб. Он собрал знать, чтобы посоветоваться относительно кандидату­ры нового правителя, предъявив при этом свои требования: будущий правитель должен быть справедлив. Ему указали на царевича, кото­рый отказался от царствования и переселился на кладбище, где вла­чил нищенское существование. Искандер повелел доставить его. Привели к нему почти голого человека с двумя костями в руке. Пра­витель спросил, в чем смысл его поведения, что означают для него эти кости. Нищий промолвил: «Прогуливаясь меж могилами, я нашел эти две кости, но определить, которая из них принадлежала царю, а которая нищему, я не мог».
Выслушав его, Искандер предложил ему правление страной. В
712


ответ нищий выдвинул следующие условия: жить так, чтобы старость не вытеснила молодость, чтобы богатство не обернулось нищетой, а радость — горем. Услышав эти слова, Искандер с грустью признал, что этот нищий морально превосходит правителя.
При походе на Кашмир Искандера ждала большая неожидан­ность. Возле города широкий проход между горами был закрыт же­лезными воротами, воздвигнутыми кашмирскими чародеями. Искандер созвал совет ученых, которым предстояло раскрыть тайну этого чуда. После долгих препирательств ученые пришли к единому мнению: следует взорвать железные ворота. Но как? Один из участ­ников совещания предложил начинить шары взрывчатыми вещества­ми и бомбить ими город. Падая, шары должны были взорваться и поднять столбы дыма, которые рассеяли бы чары и открыли проход. Так и сделали. Путь в город был открыт.
После этого завоеватель мира направил свою рать на запад, в страну Адан.
Следующий поход Искандера был в Китай. Узнав об этом, китай­ский самодержец вышел навстречу во главе огромного войска, Но Искандер не помышлял о нападении на него и кровопролитии и скрылся. Этот поступок вызвал у Хакана недоумение и решимость разгадать эту тайну. На следующее утро, облачившись в одежду посла, Хакан прибыл в стан Искандера и, поприветствовав его, преподнес ему дорогие подарки, среди которых были два зеркала. Одно из них отра­жало среди большого числа участников приема лишь лицо китайского представителя. Второе зеркало правильно отражало людей, лишь пока они ели, пили и веселились. Как только они наливались допьяна, в зер­кале появлялись искаженные фигуры нечеловеческого облика.
Искандер пришел в восторг от увиденного и велел своим ученым, чтобы не осрамиться перед китайцами, создать нечто лучшее. Ученым пришлось трудиться всю зиму, и из сплава меди и стали они сотвори­ли два зеркала. Особое свойство их заключалось в том, что в одном отражалось все, что творится на земле, а в другом — вся девятиярус­ная вселенная. Искандер был чрезмерно доволен трудом ученых, по достоинству наградил их и вверил им правление Грецией.
Следующий поход Искандер совершил на север. На всем пути следования ему прислуживала китайская красавица, подаренная ему Хаканом. Когда достигли страны Кирвон, местные жители обратились к Искандеру с жалобой на страшных, звериного нрава Яджуджей и
713


просили его избавить их от них. Яджуджи обитали между горой и долиной тьмы. Дважды в году они покидали свое жилище и уничто­жали все, что попадалось им на пути, в том числе и людей, которых они заживо сжирали.
Искандер потребовал привести знатных мастеров с Руси, из Сирии и Рума. Они прорыли большие канавы и залили их сплавом из меди, олова, бронзы, железа и свинца. На следующее утро Искандер направил свое войско на Яджуджей и истребил немалое их количест­во, но досталось и войску Искандера. После этого кровавого побоища мастера строители по приказу Искандера начали возводить стену протяженностью в десять тысяч, а высотою — в пятьсот локтей. При строительстве стены применялись те же металлы и камень. Ее стро­или в течение шести месяцев, и так был прегражден путь Яджуджам. Войско поднялось на стену и забросало их камнями. Многие из них были убиты, а оставшиеся разбежались.
После этого похода Искандер вернулся в Рум. Проведя там неко­торое время и отдохнув, он начал готовиться к морскому походу. Были сделаны запасы оружия и продуктов на восемь лет. Караван ко­раблей пустился в плавание по направлению к центру океана, где Ис­кандер со своими людьми бросил якорь. Для исследования дна океана он приказал соорудить из стекла нечто подобное сундуку, по­грузился в него, достиг дна и в течение ста дней вел там наблюдение за обитателями водного пространства, исправляя и уточняя все то, что было известно науке. Этот труд завершился тем, что Искандер достиг святости пророка.
Понадобился год плавания, чтобы пророк, как стали величать Ис­кандера, бросил якорь на своей родине. Длительное путешествие не прошло бесследно. Он изнемог, великая мировая держава распалась на мелкие царства, управляемые его многочисленными полководцами.
Почувствовав приближение смерти, Искандер пишет письмо мате­ри, полное сыновней нежности, горя и печали, каясь в том, что не смог подобающе беречь ее. Письмо завершалось наказом не устраивать ему пышных проводов и плача по поводу его кончины. Он просил похоро­нить его в построенном им городе — Александрии и попросил также не забивать гвоздями гроб, чтобы все видели его руки и поняли беско­рыстие его завоеваний: ведь, покинув мир, он ничего не унес с собой.
X. Г. Кероглы
714


ФРАНЦУЗСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Песнь о Роланде (Chanson de Roland) - Героическая эпопея (наиболее ранняя ред. ок. 1170)
Державный император франков великий Карл (тот самый Карл, от имени которого происходит самое слово «король») семь долгих лет сражается с маврами в прекрасной Испании. Он отвоевал у нечести­вых уже многие испанские замки. Его верное войско разбило все башни и покорило все грады. Лишь повелитель Сарагосы, царь Марсилий, безбожный слуга Мухаммеда, не желает признать господства Карла. Но скоро гордый владыка Марсилий падет и Сарагоса прекло­нит главу перед славным императором.
Царь Марсилий созывает своих верных сарацин и просит у них совета, как избежать расправы Карла, властителя прекрасной Фран­ции. Мудрейшие из мавров хранят безмолвие, и лишь один из них, валь-фондский кастелян, не стал молчать. Бланкандрин (так звался мавр) советует обманом добиться мира с Карлом. Марсилий должен послать гонцов с великими дарами и с клятвой в дружбе, он обещает Карлу от имени своего государя верность. Посол доставит императору семьсот верблюдов, четыре сотни мулов, нагруженных арабским золо­том и серебром, да так, чтоб Карл смог наградить богатыми дарами
717


своих вассалов и заплатить наемникам. Когда же Карл с великими да­рами отправится в обратный путь, пусть Марсилий поклянется после­довать через малое время за Карлом и в день святого Михаила принять христианство в Ахене, престольном граде Карла. Заложника­ми будут к Карлу посланы дети знатнейших сарацин, хотя и ясно, что суждена им гибель, когда вскроется вероломство Марсилия. Французы уйдут домой, и только в Ахенском соборе Мощный Карл в великий день святого Михаила поймет, что маврами он обманут, но будет поздно мстить. Пускай лучше заложники погибнут, но трона не лишится царь Марсилий.
Марсилий согласен с советом Бланкандрина и снаряжает в путь послов к Карлу, обещая им за верную службу в награду богатые по­местья. Послы берут в руки ветвь оливы в знак дружбы к королю и отправляются в путь.
Тем временем могучий Карл празднует в плодоносном саду победу над Кордовой. Вокруг него сидят вассалы, играют в кости и в шахма­ты.
Придя в стан франков, мавры видят Карла на золотом троне, лицо короля гордо и прекрасно, борода его белее снега, а кудри вол­нами ниспадают на плечи. Послы приветствуют императора. Они из­лагают все то, что Марсилий, царь мавров, велел им передать. Внимательно выслушивает Карл гонцов и, поникая челом, погружает­ся в раздумье.
Ярко сверкает солнце над станом франков, когда созывает Карл своих приближенных. Карл хочет знать, что думают бароны, можно ли поверить словам Марсилия, который обещает во всем повиновать­ся франкам. Бароны, уставшие от долгих походов и тяжелых сраже­ний, желают скорейшего возвращения в родные края, где ждут их прекрасные жены. Но ни один не может посоветовать этого Карлу, так как каждый из них знает о коварстве Марсилия. И все молчат. Лишь один, племянник короля, молодой граф Роланд, выступив из рядов приближенных, начинает уговаривать Карла не верить словам лживого царя мавров. Роланд напоминает королю о недавней измене Марсилия, когда он также обещал верно служить франкам, а сам на­рушил свое обещание и предал Карла, убив его послов, славных гра­фов Базана и Базилия. Роланд умоляет своего повелителя как можно
718


скорее идти к стенам непокорной Сарагосы и отомстить Марсилию за смерть славных воинов. Карл поникает челом, наступает зловещая тишина. Не все бароны довольны предложением молодого Роланда. Граф Гвенелон выступает вперед и обращается с речью к собравшим­ся. Он убеждает всех, что войско Карла и без того уже устало, а за­воевано так много, что можно с гордостью стремиться в обратный путь к границам прекрасной Франции. Нет повода не верить маврам, у них нет выхода иного, чем подчиниться Карлу. Другой барон, Немон Баварский, один из лучших вассалов короля, советует Карлу прислушаться к речам Гвенелона и внять мольбам Марсилия. Граф ут­верждает, что христианский долг велит простить неверных и обра­тить их к Богу и нет сомнения, что мавры приедут в день святого Михаила в Ахен. Карл обращается к баронам с вопросом, кого по­слать в Сарагосу с ответом. Граф Роланд готов отправиться к маврам, хоть его совет и отвергнут господином. Карл отказывается отпустить от себя любимого племянника, которому он обязан многими победа­ми. Тогда Немон Баварский охотно предлагает отвезти послание, но и его Карл не желает отпускать. Многие бароны, дабы доказать свою верность, хотят отправиться в путь, один лишь граф Гвенелон молчит. Тогда Роланд выкрикивает Карлу совет: «Пусть едет Гвенелон». Граф Гвенелон испуганно встает и смотрит на собравшихся, но все соглас­но кивают головами. Безумный граф с угрозой обвиняет Роланда в давнишней ненависти к нему, поскольку он Роланду отчим. Роланд, говорит Гвенелон, давно желает погубить его и вот теперь, воспользо­вавшись удобным случаем, посылает на верную гибель. Гвенелон молит Карла не забыть его жену и детей, когда мавры непременно с ним расправятся. Гвенелон сокрушается, что больше не увидит род­ной Франции. Карл взбешен нерешительностью графа и приказывает ему немедля отправляться в путь. Император протягивает Гвенелону свою перчатку как знак посольских полномочий, но тот роняет ее на землю. Французы понимают, что только себе на горе решили отпра­вить коварного Гвенелона с посольством к врагам, эта ошибка прине­сет им великое горе, но изменить судьбу уже никто не может.
Граф Гвенелон уходит в свою палатку и выбирает боевые доспехи, собираясь в путь. Недалеко от стана франков Гвенелон нагоняет воз­вращающееся посольство неверных, которых хитрый Бланкандрин за-
719


держивал у Карла как можно дольше, чтобы по дороге сойтись с по­сланцем императора. Между Гвенелоном и Бланкандрином завязыва­ется долгий разговор, из которого мавр узнает о вражде между Гвенелоном и любимцем Карла Роландом. Бланкандрин удивленно выспрашивает у графа, за что же все франки так любят Роланда. Тогда Гвенелон открывает ему тайну великих побед Карла в Испании: дело в том, что ведет войска Карла во все сражения доблестный Ро­ланд. Много неправды Гвенелон возводит на Роланда, и когда путь посольства доходит до середины, вероломный Гвенелон и хитрый Бланкандрин дают друг другу клятву погубить могучего Роланда.
Проходит день, и Гвенелон уже у стен Сарагосы, его ведут к царю мавров Марсилию. Поклонившись царю, Гвенелон передает ему по­слание Карла. Карл согласен с миром уйти в свои пределы, но в день святого Михаила он ждет Марсилия в престольном Ахене, и если са­рацин ослушаться посмеет, его в цепях доставят в Ахен и предадут там позорной смерти. Марсилий, не ожидавший столь резкого отве­та, хватает копье, желая сразить графа, но Гвенелон уворачивается от удара и отходит в сторону. Тогда Бланкандрин обращается к Марси­лию с просьбою дослушать посла франков. Гвенелон снова приближа­ется к повелителю неверных и продолжает речь. Он говорит, что гнев царя напрасен, Карл лишь хочет, чтоб Марсилий принял закон Хрис­та, тогда он отдаст ему пол-Испании. Но другую половину Карл от­даст, продолжает предатель, своему племяннику, кичливому графу Роланду. Роланд будет плохим соседом маврам, он будет захватывать соседские земли и всячески притеснять Марсилия. Все беды Испании от одного Роланда, и если Марсилий хочет покоя в своей стране, то должен он не просто послушаться Карла, но также хитростью или обманом погубить его племянника, Роланда. Марсилий рад такому плану, но он не знает, как справиться с Роландом, и просит Гвенелона придумать средство. Если им удастся погубить Роланда, Марсилий обещает графу за верную службу богатые дары и замки прекрасной Испании.
У Гвенелона план уже давно готов, он точно знает, что Карл захо­чет оставить кого-нибудь в Испании, чтоб обеспечить покой на завое­ванной земле. Карл несомненно попросит именно Роланда остаться на страже, с ним будет совсем небольшой отряд, и в ущелье (король
720


уже будет далеко) Марсилий разобьет Роланда, лишив Карла лучшего вассала. Этот план приходится по душе Марсилию, он зовет Гвенело-на в свои покои и приказывает принести туда дорогие подарки, луч­шие меха и украшения, которые новый царский друг отвезет своей супруге в далекую Францию. Вскоре Гвенелона провожают в обрат­ный путь, точно договорившись об исполнении задуманного. Каждый знатный мавр клянется в дружбе предателю-франку и отправляет с ним к Карлу в заложники своих детей.
Граф Гвенелон на заре подъезжает к стану франков и сразу прохо­дит к Карлу. Он принес повелителю множество даров и привел за­ложников, но главное — Марсилий передал ключи от Сарагосы. Ликуют франки, Карл приказал собраться всем, чтоб сообщить: «Конец войне жестокой. Мы отправляемся домой». Но Карл не хочет оставить Испанию без охраны. Иначе он до Франции и доехать не успеет, как басурманы вновь подымут головы, тогда настанет конец всему, чего добились франки за семь долгих лет войны. Граф Гвенелон подсказывает императору оставить Роланда на страже в ущелье с от­рядом храбрых воинов, они встанут за честь франков, если кто-ни­будь посмеет пойти против воли Карла. Роланд, услышав, что Гвенелон советует Карлу выбрать именно его, спешит к повелителю и обращается к нему с речью. Он благодарит императора за поручение и говорит, что рад такому назначению и не боится в отличие от Гве­нелона погибнуть за Францию и Карла, даже если господин захочет поставить его одного на страже в ущелье. Карл поникает челом и, за­крыв лицо руками, вдруг начинает рыдать. Он не хочет расставаться с Роландом, горькое предчувствие гложет императора. Но Роланд уже собирает друзей, которые останутся с ним, когда Карл уведет войска. С ним будут доблестный Готье, Одон, Джерин, архиепископ Турпин и славный витязь Оливьер.
Карл со слезами покидает Испанию и на прощание отдает Ролан­ду свой лук. Он знает, что им уже не суждено встретиться. Изменник Гвенелон повинен в бедах, которые постигнут франков и их импера­тора,
Роланд, собрав свое войско, спускается в ущелье. Он слышит гром барабанов и провожает взглядом уходящих на родину. Проходит время, Карл уже далеко, Роланд и граф Оливьер поднимаются на вы-
721


сокий холм и видят полчища сарацин. Оливьер упрекает Гвенелона в предательстве и умоляет Роланда трубить в рог. Карл еще может ус­лышать призыв и повернуть войска. Но гордый Роланд не желает по­мощи и просит воинов бесстрашно идти в бой и одержать победу:
«Храни вас Бог, французы!»
Вновь поднимается Оливьер на холм и видит уже совсем близко мавров, полчища которых все прибывают. Он опять молит Роланда трубить, дабы Карл услышал их зов и повернул назад. Роланд вновь отказывается от позорного безумия. Проходит время, и третий раз Оливьер при виде войск Марсилия падает на колени перед Роландом и просит не губить зря людей, ведь им не справиться с полчищами сарацин. Роланд не хочет ничего слышать, выстраивает войско и с кличем «Монжой» несется в бой. В жестокой битве сошлись францу­зы и войска хитрого Марсилия.
Проходит час, французы рубят неверных, лишь крики и звон ору­жия раздаются над глухим ущельем. Граф Оливьер мчится по полю с обломком копья, он поражает мавра Мальзарона, за ним Тургиса, Эсторгота. Граф Оливьер уже поразил семьсот неверных. Все жарче бой... Жестокие удары разят и франков и сарацин, но нет у франков свежей силы, а напор врагов не ослабевает.
Марсилий мчится из Сарагосы с огромной ратью, он жаждет встречи с племянником Карла, графом Роландом. Роланд видит при­ближающегося Марсилия и только теперь окончательно понимает мерзкое предательство своего отчима.
Ужасен бой, Роланд видит, как гибнут молодые франки, и в рас­каянии бросается к Оливьеру, он хочет трубить в рог. Но Оливьер только то и говорит, что поздно на помощь Карла звать, теперь им­ператор не поможет, стремительно мчится в сечу. Роланд трубит... Кровавой пеной покрывается рот Роланда, раскрылись жилы на вис­ках, и далеко разносится протяжный звук.
Дойдя до границы Франции, Карл слышит рог Роланда, он пони­мает, что предчувствия его были не напрасны. Император разворачи­вает войска и несется на помощь племяннику. Все ближе и ближе Карл к месту кровавой битвы, но уже не застать ему никого в живых.
Роланд глядит на горы и равнины... Повсюду смерть и кровь, везде лежат французы, витязь падает на землю в горьких рыданиях.
722


Проходит время, Роланд вернулся на поле битвы, он бьет сплеча, рас­сек Фальдрона, многих знатных мавров, ужасна месть Роланда за ги­бель воинов и за предательство Гвенелона. На поле битвы он сталкивается с Марсилием, царем всей Сарагосы, и кисть руки ему отсек, царевича и сына Марсилия мечом булатным свалил с коня и заколол копьем. Марсилий в испуге обращается в бегство, но это уже ему не поможет: войска Карла слишком близко.
Настали сумерки. Один халиф на скакуне подлетает к Оливьеру и поражает его в спину булатным копьем. Глядит Роланд на графа Оливьера и понимает, что друг убит. Он ищет взглядом архиепископа, но нет уже рядом никого, войско разбито, день подошел к концу, при­неся гибель доблестным франкам.
Идет Роланд один по полю битвы, он чувствует, что силы покину­ли его, кровью покрыто лицо, прекрасные глаза, померкли, он ничего не видит. Герой падает на траву, закрывает глаза, и последний раз он видит образ Франции прекрасной. Проходит время, и к нему во тьме подкрался мавр испанский и бесчестно поразил. Убит могучий ры­царь, и никогда никто уж не поднимет прекрасный Дюрандаль (так звали меч Роланда), никто не заменит франкам несравненного воите­ля. Лежит Роланд лицом к врагам под сенью ели. Здесь на рассвете находит его войско Карла. Император с рыданиями падает на колени перед телом племянника и обещает отомстить за него.
Спешат войска скорее в путь, чтобы догнать мавров и дать пос­ледний бой поганым.
Раненый Марсилий спасается от гнева императора в столице, в Сарагосе. Он слышит победный клич французов, вошедших в город. Марсилий просит помощи соседей, но все в испуге отвернулись от него, один лишь Балигант готов помочь. Сошлись его войска с вой­сками Карла, но быстро франки разбили их, оставив сарацин лежать на поле битвы. Карл возвращается на родину, чтобы благочестиво по­хоронить тела героев и свершить справедливый суд над предателями.
Вся Франция оплакивает великих воинов, нет больше славного Ро­ланда, а без него нет счастья у франков. Все требуют казнить предате­ля Гвенелона и всех его родных. Но Карл не хочет казнить вассала, не дав ему слова в свое оправдание. Настал день великого суда, Карл призывает к себе предателя. Тогда один из славных франков, Тьедри,
723


просит Карла устроить поединок между ним и родственником Гвенелона, Пинабелем. Если Тьедри победит, Гвенелона казнят, если нет, он будет жить.
Сошлись на поле боя Тьедри могучий и Пинабель непобедимый, мечи подняв, помчались в бой. Долго сражаются герои, но ни тому, ни другому не дается победа. Судьба же распорядилась так, что, когда раненый Тьедри последний раз поднял свой меч над головой Пинабеля, тот, пораженный, замертво упал на землю и больше уже не оч­нулся. Суд императора свершен, Гвенелона воины привязывают к скакунам за руки и за ноги и гонят их к воде. Ужасные мучения ис­пытал предатель Гвенелон. Но какая смерть искупит гибель прекрас­ного Роланда... Горько Карл оплакивает своего любимого вассала.
А. Н. Котрелева


Тристан и Изольда (Le Roman de Tristan et Iseut) - Рыцарский роман (Xll в.)
Королева, супруга Мелиадука, короля Лоонуа, разрешилась от бреме­ни мальчиком и скончалась, едва успев поцеловать сына и наречь его именем Тристан (в пер. с фр. — грустный), ибо рожден он был в печали. Младенца король препоручил Гуверналу, сам же вскоре снова женился. Мальчик рос сильным и красивым, как Ланселот, но мачеха его невзлюбила, и поэтому, опасаясь за жизнь питомца, Гувернал увез его в Галлию, ко двору короля Фарамона. Там Тристан получил подо­бающее рыцарю воспитание, а двенадцати лет от роду отправился в Корнуэльс на службу к своему дяде королю Марку.
Корнуэльс в ту пору вынужден был каждый год выплачивать Ир­ландии тяжкую дань: сто девушек, сто юношей и сто чистокровных лошадей. И вот могучий Морхульт, брат ирландской королевы, в оче­редной раз прибыл к Марку за данью, но тут, ко всеобщему удивле­нию, юный Тристан вызвал его на поединок. Король Марк посвятил Тристана в рыцари, а местом поединка назначил остров Святого Самсона. Съехавшись, Тристан с Морхультом ранили друг друга ко­пьями; копье Морхульта было отравленным, но прежде чем яд успел подействовать, Тристан с такой силой ударил противника, что рассек
725


ему шлем, а кусок его меча застрял в голове Морхульта. Ирландец бежал и вскоре умер, Корнуэльс же был освобожден от дани.
Тристан очень страдал от раны, и никто ему не мог помочь, пока одна дама не посоветовала поискать исцеления в других землях. Он послушал ее совета и один, без спутников, сел в ладью; ее две недели носило по морю и наконец прибило к ирландскому берегу у замка, в котором жили король Анген и королева, приходившаяся сестрой Морхульту. Скрыв свое подлинное имя и назвавшись Тантрисом, Тристан спросил, нет ли в замке искусного лекаря, король же отве­чал, что дочь его, Белокурая Изольда, весьма сведуща в лекарском ис­кусстве. Пока Изольда выхаживала раненого рыцаря, тот успел заметить, что она очень красива.
Когда Тристан уже оправился от раны, в королевстве Ангена объ­явился страшный змей, ежедневно чинивший разбой и опустошение в окрестностях замка. Тому, кто убьет змея, Анген обещал отдать по­ловину королевства и в жены свою дочь Изольду. Тристан убил змея, и уже был назначен день свадьбы, но тут один из ирландских рыца­рей объявил о том, что меч Тристана имеет щербину, по форме со­впадающую с тем куском стали, что извлекли из головы покойного Морхульта. Узнав, кто чуть было не породнился с нею, королева хоте­ла зарубить Тристана его же собственным мечом, но благородный юноша испросил права предстать перед судом короля. Король же не стал казнить Тристана, но велел немедля покинуть пределы своей страны. В Корнуэльсе король Марк возвысил Тристана, сделав началь­ником и управителем замка и владений, но в скором времени воспы­лал к нему ненавистью. Долго он думал, как избавиться от Тристана, и наконец объявил, что надумал жениться. Доблестный Тристан при­людно обещал доставить невесту, и когда король сказал, что его из­бранница — Изольда Ирландская, он уже не мог взять обратно данного слова и должен был плыть в Ирландию на верную гибель. Корабль, на котором отправились в путь Тристан, Гувернал и еще сорок рыцарей, попал в бурю и был выброшен на берег у замка ко­роля Артура. В тех же краях случилось в ту пору быть и королю Ангену, вместо которого Тристан вышел на бой с исполином Блоамором и победил его. Анген простил Тристану смерть Морхульта и взял с собой в Ирландию, пообещав исполнить любую его просьбу. Тристан
726


попросил у короля Изольду, но не для себя, а для своего дяди и пове­лителя короля Марка.
Король Анген исполнил просьбу Тристана; Изольду снарядили в путь, а королева дала служанке дочери, Бранжьене, кувшин с любов­ным напитком, который надлежало испить Марку и Изольде, когда они взойдут на супружеское ложе. На обратном пути сделалась жара, и Тристан велел принести ему с Изольдой холодного вина. По недо­смотру юноше с девицей подали кувшин с любовным напитком, они отведали его, и тут же сердца их забились по-иному. Отныне они не могли думать ни о чем, кроме как друг о друге...
Король Марк был в самое сердце поражен красотой Изольды, поэтому свадьбу сыграли немедленно по прибытии невесты в Корнуэльс. Дабы король не заметил провинности Изольды, Гувернал с Бранжьеной придумали сделать так, чтобы первую ночь тот провел с Бранжьеной, которая была девственна. Когда король Марк вошел в опочивальню, Изольда задула свечи, объяснив это старинным ирланд­ским обычаем, и в темноте уступила свое место служанке. Король ос­тался доволен.
Шло время, и ненависть Марка к племяннику вскипала с новой силой, ибо взгляды, какими обменивались Тристан с королевой, не оставляли сомнения в том, что оба они преисполнены неодолимого взаимного влечения. Марк приставил надзирать за королевой дове­ренного слугу по имени Одре, но прошло немало времени, пока тот прознал, что Тристан и Изольда видятся наедине в саду. Одре расска­зал об этом своему господину, и король, вооружившись луком, засел в кроне лаврового дерева, чтобы самому во всем убедиться. Однако влюбленные вовремя заметили соглядатая и повели предназначенную для его ушей беседу: Тристан якобы недоумевал, отчего Марк так не­навидит его, столь беззаветно любящего своего короля и столь ис­кренне преклоняющегося перед королевой, и спрашивал у Изольды, есть ли способ преодолеть эту ненависть.
Король поддался на хитрость влюбленных; Одре попал в опалу за клевету, а Тристан снова окружен почетом. Одре, однако, не оставил мысли предать Тристана в руки короля. Как-то раз он разбросал в спальне королевы острые косы, и Тристан в темноте порезался о них, сам того не заметив. Изольда почувствовала, что простыни стали мок­рыми и липкими от крови, все поняла, отослала возлюбленного, а
727


потом нарочно поранила ногу и закричала, что на нее совершено по­кушение. Виновным в этом мог быть либо Одре, либо Тристан, но последний столь горячо настаивал на поединке, в котором мог бы до­казать свою невиновность, что король прекратил разбирательство из опасения потерять такого верного слугу, как Одре.
В другой раз Одре собрал двадцать рыцарей, имевших зуб на Тристана, спрятал их в соседнем со спальней покое, но Тристан был предупрежден Бранжьеной и без доспехов, с одним мечом бросился на врагов. Те с позором бежали, но Одре отчасти добился своего:
Изольду Марк заточил в высокую башню, в которую не мог проник­нуть ни один мужчина. Разлука с возлюбленной причиняла Тристану такие страдания, что он заболел и чуть было не умер, но преданная Бранжьена, дав ему женское платье, все-таки провела юношу к Изольде. Три дня Тристан с Изольдой наслаждались любовью, пока нако­нец Одре не прознал обо всем и не прислал в башню пятьдесят рыцарей, которые схватили Тристана спящим.
Разгневанный Марк повелел отправить Тристана на костер, а Изо­льду отдать прокаженным. Однако Тристан по дороге к месту казни сумел вырваться из рук стражи, Изольду же отбил у прокаженных Гувернал. Воссоединившись, влюбленные нашли убежище в Замке Премудрой Девы, что в лесу Моруа. Но недолго длилась их безмятеж­ная жизнь: король Марк прознал, где они скрываются, и в отсутствие Тристана нагрянул в замок и силой увез Изольду, а Тристан не смог помочь ей, так как в этот день был коварно ранен отравленной стре­лой. Бранжьена сказала Тристану, что от такой раны его сможет ис­целить только дочь короля Хоэля, Белорукая Изольда. Тристан отправился в Бретань, и там королевская дочь, весьма приглянувшая­ся юноше, действительно вылечила его. Не успел Тристан оправиться от раны, как замок Хоэля осадил с большим войском некий граф Агриппа. Возглавив вылазку, Тристан разгромил врагов Хоэля, и король решил в награду выдать за него свою дочь.
Сыграли свадьбу. Когда молодые возлегли на ложе, Тристан вдруг вспомнил другую, Белокурую Изольду, и потому не пошел далее объятий и поцелуев. Не ведая, что существуют другие наслаждения, молодая была вполне счастлива. Королева же Изольда, узнав о же­нитьбе Тристана, едва не умерла от горя. Он тоже не смог долго переносить разлуку с возлюбленной. В облике сумасшедшего Тристан
728


прибыл в Корнуэльс и, позабавив речами Марка, был оставлен в замке. Здесь он нашел способ открыться Изольде, и целых два месяца влюбленные виделись каждый раз, когда королю случалось отлучиться из замка. Когда пришла пора прощаться, Изольда горько плакала, предчувствуя, что более ей не суждено свидеться с Тристаном. Как-то раз Тристан снова был ранен, и лекари снова не могли помочь ему. Чувствуя себя все хуже и хуже, он послал за Изольдой, велев кора­бельщику плыть под белыми парусами в случае, если Изольда будет с ним на корабле, и под черными — если нет.
Хитростью корабельщик смог увезти Изольду от Марка и уже вво­дил свой корабль под белыми парусами в гавань, когда другая Изо­льда, прознавшая о значении цвета парусов, поспешила к Тристану и сказала, что паруса — черные. Этого Тристан не вынес, и душа ото­шла из его разорвавшегося сердца.
Сойдя на берег и найдя возлюбленного умершим, Изольда обняла бездыханное тело и тоже умерла. По воле Тристана тело его вместе с телом Изольды отвезли в Корнуэльс. К своему мечу он перед кончи­ной привязал послание королю Марку, в котором говорилось о неча­янно выпитом любовном напитке. Прочтя послание, король пожалел, что не узнал обо всем раньше, ибо тогда он не преследовал бы влюб­ленных, бессильных противостоять страсти.
По повелению короля Марка Тристана и Изольду похоронили в одной часовне. Вскоре из могилы Тристана поднялся прекрасный тер­новый куст и, перекинувшись через часовню, врос в могилу Изольды. Трижды приказывал король срезать этот куст, но всякий раз он яв­лялся на следующий день, столь же прекрасный, что и прежде.
Д. В. Борисов


Кретьен де Труа (Chretien de Troyes) ок. 1135 - ок. 1183
Ивэйн, иди Рыцарь со львом (Yvain ou Chevalier au lion) - Рыцарский роман в стихах (между 1176—1181)
На Троицу в палатах благородного и доброго короля Артура пирует блестящая знать. Рыцари ведут приятную беседу с дамами. Как всем известно, в те благословенные времена пылкая нежность и учтивость ценились превыше всего — ныне нравы стали куда грубее, о чистоте никто не помышляет, подлинное чувство побеждено лживостью, влюбленных ослепил порок.
Одна занятная история сменяет другую, и вот слово берет чест­ный Калогренан: он желает поведать друзьям то, что доселе скрывал. Семь лет назад рыцарю довелось попасть в дремучий Броселиадрский лес. Проблуждав целый день, он увидел небольшой уютный замок, где его встретили очень радушно. На следующий день он наткнулся в чаще на косматого клыкастого пастуха, и тот сказал, что в лесу есть источник, возле которого стоит небольшая часовня и возвышается дивная сосна. Меж ветвей на цепочке подвешен ковшик, и, если по-
730


лить из него на самоцветный камень, поднимется ужасная буря — кто вернется оттуда живым, может считать себя непобедимым. Калогренан немедля поскакал к источнику, нашел сосну с ковшиком и вызвал бурю, о чем теперь очень сожалеет. Едва лишь небо проясни­лось, послышался такой страшный грохот, словно мчались десять ры­царей разом. Но появился только один — исполинского обличья и свирепого нрава. Калогренан потерпел сокрушительное поражение и с трудом дотащился до гостеприимного замка — любезные хозяева сделали вид, будто не замечают его позора.
Рассказ Калогренана приводит всех в изумление. Мессер Ивэйн клянется отомстить за бесчестье кузена, но злоязычный сенешаль Кей замечает, что легко бахвалиться после доброго обеда и обильных воз­лияний. Королева обрывает насмешника, а король объявляет о своем решении отправиться к чудесному источнику и приглашает всех ба­ронов сопровождать его. Задетый за живое, Ивэйн спешит опередить других рыцарей: в тот же вечер он тайно покидает дворец и скачет на поиски Броселиандрского леса. После долгих странствий Ивэйн находит гостеприимный замок, потом звероподобного пастуха и, на­конец, источник. Далее все происходит в полном соответствии со словами Калогренана: поднимается страшная буря, затем появляется разгневанный великан и с бранью бросается на чужака. В отчаянной схватке Ивэйн побеждает своего противника: умирающий рыцарь поворачивает коня, а Ивэйн устремляется следом. Он врывается в не­знакомую крепость, и тут на него обрушивается потайная дверь-секи­ра. Железо скользит вдоль спины Ивэйна, перерубив пополам лошадь:
сам он остается невредим, но попадает в ловушку. Его спасает краси­вая девица, которую Ивэйн некогда приветил при дворе Артура. Желая воздать добром за добро, она надевает ему на палец волшеб­ное колечко, чтобы его не нашли вассалы смертельно раненного хо­зяина замка.
Девица приводит рыцаря в горницу, приказывает сесть на постель и не шевелиться. Везде рыскают оруженосцы и пажи: разрубленного коня они нашли мгновенно, но всадник словно испарился. Застыв­ший на кровати Ивэйн с восторгом смотрит на вошедшую в горницу даму изумительной красоты. Вносят гроб, и дама начинает рыдать, взывая к покойному супругу. На лбу у мертвеца проступает кровь —
731


явный знак, что убийца прячется совсем близко. Вассалы мечутся по комнате, а дама проклинает невидимого врага, называя его подлым трусом, жалким рабом и дьявольским отродьем. Когда похоронный обряд завершается, гроб несут во двор. Вбегает испуганная девица, которая очень тревожилась за Ивэйна. Рыцарь неотрывно глядит в окно. Ивэйн пал жертвой любви — он пылает страстью к своей не­навистнице. Всегда смертельно ранит красота, и от этой сладостной напасти нет щита — она разит острее всякого клинка.
Сначала влюбленный рыцарь корит себя за сумасбродство, но затем решает завоевать прелестную даму, пронзившую ему сердце. Разумная девица, догадавшись о пылких чувствах Ивэйна, заводит о нем беседу со своей госпожой: незачем сокрушаться о мертвом — быть может, Господь пошлет ей лучшего мужа, который сумеет за­щитить источник. Дама гневно обрывает наперсницу, но любопытство оказывается сильнее, и она спрашивает, к какому роду принадлежит воитель, одолевший ее супруга. Девица, скрасившая Ивэйну заточе­ние, устраивает все наилучшим образом: прекрасная Лодина соглаша­ется выйти замуж за знатного рыцаря, сына короля Уриена. Вассалы единодушно одобряют ее выбор: надежный защитник ей необхо­дим — слава Ивэйна гремит по всей земле, а силу свою он доказал, победив мощного Эскладоса. Рыцарь находится на вершине блажен­ства — отныне он законный и любимый супруг златовласой краса­вицы.
Наутро приходит весть, что к роднику приближается король со всей своей свитой. Злоязычный Кей срамит отсутствующего Ивэйна и заявляет, что сам сразится с рыцарем, унизившим Калогренана. В ко­ротком бою Ивэйн, на радость двору, вышибает насмешника из седла, а затем приглашает короля в свой замок, к прекрасной супру­ге. Счастливая и гордая Лодина радушно встречает монарха. Приме­тив разумную девицу, спасшую Ивэйна, Гавэйн изъявляет желание стать рыцарем темноволосой Люнетты.
Семь дней длится пир, но всякому празднеству приходит конец, и вот король уже собирается в обратный путь. Гавэйн принимается склонять друга к ратной жизни: нужно закалиться в турнирах, чтобы быть достойным красавицы жены. Ивэйн обращается за разрешени­ем к супруге: Лодина скрепя сердце отпускает мужа, но повелевает
732


вернуться ровно через год. Ивэйн с тоской покидает свою прекрас­ную даму.
Год проходит незаметно; Гавэйн всячески развлекает друга, затевая сражения и турниры. Наступает август: король Артур сзывает рыца­рей на пир, а Ивэйн внезапно вспоминает о своем обете. Отчаянию его нет предела, и тут ко двору является посланница Лодины: громко обвинив рыцаря в измене, она срывает с его пальца кольцо и переда­ет приказ госпожи не показываться ей больше на глаза. Ивэйн теряет рассудок от горя: разодрав на себе одежду, устремляется в лес, где постепенно дичает. Однажды спящего безумца находит знатная дама. Госпожа де Нуриссон решает помочь несчастному: натирает с головы до ног бальзамом феи Морганы и кладет рядом богатую одежду. Про­будившись, исцеленный Ивэйн поспешно прикрывает наготу. Внезап­но до него доносится отчаянный протяжный рык льва, которому вцепился в хвост лютый змей. Ивэйн разрубает гадину на части, а лев со вздохом облегчения преклоняет перед рыцарем колени, признавая его своим господином. Могучий зверь становится верным спутником и оруженосцем Ивэйна.
После двухнедельных странствий рыцарь вновь оказывается у чу­десного источника и лишается чувств от горя; лев же, считая его мертвым, пытается покончить с собой. Очнувшись, Ивэйн видит в ча­совне Люнетту — оклеветанную и приговоренную к смерти на ко­стре. Защитить ее некому, ибо мессер Ивэйн исчез, а мессер Гавэйн отправился на поиски королевы, похищенной подлыми врагами. Ры­царь со львом обещает вступиться за девицу — ему предстоит бой с тремя противниками разом. На глазах собравшейся в ожидании казни толпы Ивэйн побеждает злодеев. Царственная Лодина пригла­шает израненного героя в замок, но рыцарь говорит, что должен ски­таться, пока не искупит вину перед прекрасной дамой — не узнав мужа, Лодина сетует на жестокость его возлюбленной. Ивэйн нахо­дит приют в замке господина де Шапороза — отца двух прелестных дочерей.
Вскоре по всей стране разносится весть о подвигах таинственного Рыцаря со львом: он одолел злого великана, спас от гибели родствен­ников Гавэйна и защитил владения госпожи де Нуриссон. Тем време­нем господин де Шапороз умирает, и старшая сестра отказывает
733


младшей в праве на наследство. Коварная девица спешит заручиться поддержкой, и ей удается склонить на свою сторону Гавэйна, кото­рый уже вернулся ко двору. Король Артур, недовольный такой алч­ностью, ничего не может поделать — у непобедимого Гавэйна нет соперников. Младшая сестрица уповает теперь лишь на Рыцаря со львом и посылает на его поиски свою подругу. Девица находит за­щитника слабых и угнетенных: узнав о кознях жадной наследницы, Ивэйн охотно соглашается помочь. На пути к королевскому дворцу Рыцарь со львом совершает еще один подвиг: освобождает триста дев, плененных двумя демонами-сатанаилами в замке Злоключенья.
Младшая сестрица тем временем уже совсем изнемогает от горес­ти и отчаяния. Наступает день суда: старшая сестра требует решить дело в свою пользу, поскольку у нее есть защитник, а за младшую вступиться никто не пожелал. Внезапно появляется незнакомый ры­царь и, к великой радости короля Артура, вызывает Гавэйна на бой. Начинается схватка — ужасное сражение, в котором сошлись, не ведая того, лучшие друзья. Они дерутся насмерть: Ивэйн хочет сра­зить Гавэйна, Гавэйн жаждет убить Ивэйна, Однако силы противни­ков равны — победить они не могут, но и уступать не желают. Тщетно король с королевой пытаются воззвать к совести старшей се­стры — упрямая и жадная девица ничего не желает слушать. Но с наступлением ночи поединок все-таки прерывается. Противники вступают в разговор и наконец-то узнают друг друга. Оба приходят в ужас: Ивэйн твердит, что побежден Гавэйном, Гавэйн умоляет при­знать победителем Ивэйна. Король произносит приговор: сестры должны помириться и справедливо разделить наследство. Внезапно из леса с громким рыком выбегает огромный зверь, и всем становится ясно, кого молва окрестила Рыцарем со львом.
Двор с ликованием приветствует Ивэйна, но того по-прежнему снедает тоска — жить без прекрасной Лодины он не может, а на прощение уже не надеется. Ивэйн решает вернуться к источнику и вновь вызвать бурю. Услышав раскаты грома, Лодина трепещет от страха. Вассалы ее ропщут — в замке не стало житья. Разумная Люнетта напоминает госпоже о Рыцаре со львом, и дама клянется при­нять его в качестве защитника. Девица мигом отправляется к
734


роднику и находит там Ивэйна. Рыцарь падает ниц перед супругой. Узнав виновного мужа, Лодина приходит в страшный гнев: лучше уж терпеть ежедневные бури, чем любить того, кто дерзко пренебрег ею. Преисполненный восхищения, Ивэйн говорит, что готов умереть в разлуке, если сердце любимой так непреклонно. Лодина возражает на это, что клятва уже принесена: придется простить Ивэйна, чтобы не погубить душу. Счастливый рыцарь заключает жену в объятия. Странствия его закончились — любовь восторжествовала.
Е. Д. Мурашкинцева


Фаблио (Fabliau) - Средневековые французские басни (XII — начало XIV в.)
О БУРЕНКЕ, ПОПОВСКОЙ КОРОВЕ
Как-то раз пошел один виллан — крестьянин, говоря по-русски, — с женой в воскресенье к обедне. Поп проповедь читает, мол, Господь воздаст сторицею за всякий дар от чистого сердца. Идут мужик с бабой домой, а он и говорит, что, дескать, Буренка у нас не так чтобы много молока давала, что, если мы ее и отведем в дар Богу-то?! А баба согласилась, чего же не отдать. Вывел мужичок Буренку из хлева и за веревочку — к попу: прими, мол, жертву, чем богаты, тем и рады, клянусь, нечего больше дать-то, нечего. Говорит отец Кон-стан, про себя радуется: «Ступай с миром, Господь воздаст тебе, твое достояние умножит. Все бы так радели, так у меня из приходской скотины цельное стадо бы вышло». Виллан домой, а алчный поп своим командует, чтобы, говорит, попривыкла Буренка к нашему лугу, завяжите-ка ее с нашей Белянкой. Связали коров одной верев­кой. Которая своя, так той бы траву только щипать, но чужая ведь домой тянет, да во всю мочь тащит, и через поле, через лес, по дерев­не и другим лугом — к себе домой назад, так Белянку поповскую и затащила. Мужик бабе: «Глянь-ка, говорил ведь батюшка, что воздает­ся сторицею! Вдвое уже выходит! Хлев просторнее ставить время приспело». Какую мораль выведем из сей истории? Умному, если на
736


Бога надеется, пошлется вдвойне и более. А у дурака последнее отни­мется. Главное — чтобы в руку шло. Вон поп: кабы знал, где упа­дет, — соломки бы то подтрусил бы!..
ЗАВЕЩАНИЕ ОСЛА
Между прочим, если человек умеет хорошо зарабатывать и при этом еще и широко жить хочет, никуда ему не деться от клеветников и за­вистников. Приглядитесь, кто и как у него за столом гуляет — из де­сяти шесть его очернят при всяком удобном случае, а девять — от зависти готовы помешаться. А при людях спину перед ним гнут и ле­безят.
Я это к тому, что был в одном богатом селе священник. Скопи­дом был отменный, накопил всего, что только можно, и деньгу боль­шую имел, и из одежды, и прочее. В средствах не стеснялся и зерно, скажем, всегда мог придержать до лучшего времени, когда хорошая цена установится. Главное, однако, был у него замечательный осел. Лет двадцать служил попу на совесть. Не исключаю, что от того все богатство и пошло. И когда он помер, поп его и похоронил на клад­бище.
А тамошнего епископа нрав был совсем иной. Он был человек не жадный, а даже тороватый. И любезный к хорошему человеку. Если кто к нему зайдет или заедет — так самое любимое занятие для епи­скопа — с добрым гостем поговорить и закусить, ну а если занеду­жил — тут ему лучшее лекарство.
Однажды у епископа случился за столом один из доброхотов на­шего попа, у него не раз с удовольствием полным и искреннею благо­дарностью подкармливавшийся. Зашла речь о скупердяйстве и мздоимстве духовенства. Тут этот гость своевременно доводит: так вот и так, если, значит, с умом дело повести, то из нашего попа можно большую иметь выгоду. Что такое? А то, что он осла ведь в священную землю положил, как доброго христианина, бессловесное-то животное. Вскипел епископ от такого над законом надругательст­ва: «Порази его гром, доставить его ко мне немедленно! Штрафовать будем!» Пришел поп. Епископ на него: как он, мол, смел, да за такое преступленье по церковному правилу я тебя в тюрьму. Батюшка про-
737


сит день на размышление. И не кручинится особенно, потому что на мошну имеет надежду нерушимую. Идет утром к владыке и прихва­тывает с собою полновесных двадцать ливров. Епископ опять на него — пуще вчерашнего, А он ему я вам, говорит, сейчас все по со­вести, только отойдемте, ваше высокопреосвященство, несколько в сторону, чтобы доверительный разговор был. А сам понимает, что время пришло не брать, а давать, что дать сейчас — прибыльнее. И начинает: что, мол, был у меня осел. Такой работящий — и заметьте, ведь правду говорит, — что я на нем зарабатывал по двадцать су в день. И умница, до того, что, вот видите, завещал вам двадцать лив­ров на вечное поминовение, чтобы упастись от адского пламени. Епи­скоп, конечно, говорит, что Господь воздаст за смиренный труд и простит пес прегрешения.
Так и нашел управу епископ на богатея попа. И Рютбеф, расска­завший, как было дело, из всего вывел назидание: кто идет к судье со взяткой, может распраыы не бояться, за деньги и осла выкрестят.
О ВИЛЛАНЕ, КОТОРЫЙ ТЯЖБОЙ ПРИОБРЕЛ РАЙ
Если вы не читали сами, то вот что, между прочим, в Писании писа­но. Один виллан пом.ер в пятницу, рано утром. Помер и лежит, а душа уже из тела вышла вон. Но по некой неизвестной причине не идут за нею пытать ее ни черт, ни ангел. Душа туг же осмелела. Ог­ляделась. В небе архангел Михаил чью-то душу а рай несет. И вилла-нова душа за ними. Святой Петр душу ту принял. И скоро к воротам возвращается. Смотрит — тут пилланова душа. Ты откуда, кто тебя привел, почему без сопровождающего, спрашивает, И говорит: нет у нас в раю места для хамов. А виллан ему: сам ты хам, тоже мне бла­городный, это, говорит, ты трижды Господа предал, как в Евангелии сказано, и за что тебя Бог в апостолы выбрал! Тебе самому в раю, го­ворит виллан, делать нечего! Петр ему: мол, ступай прочь, неверный. А сам застыдился, и пошел к апостолу Фоме. Фома рассердился и го­ворит виллану, что рай принадлежит святым и угодникам светлым, а тебе, неверному, тут места нету. Виллан, однако, дерзко в ответ; это кто же, мол, неверный, если вас именно так и прозвали, потому что все апостолы Воскресшего видели и уверовали, только вы им веры не
738


дали и говорите, что не поверю, пока сам раны не пощупаю. Значит, спрашивает виллан, кто из нас двоих будет неверным? Фома, по виду, как бы устал ругаться и пошел к Павлу. Павел было бегом к во­ротам, гнать мужика. Мол, где и как ты постился и смирялся и так далее. Ступай, негодный! А мужик-то за свое: знаем мы тебя, лысого, сам ты первый тиран, из-за тебя святого Стефана жиды камнями за­били. уныл духом и Павел. Идет, на дороге Фома с Петром совеща­ются, и решили втроем идти к Богу, ему суд и рассуждение. Поспешил Господь к душе. Почему, спрашивает, ты одна здесь и апостолов моих поносишь, как тебе тут без приговора остаться?! А мужичья душа Всеблагому отвечает: раз апостолы Твои тут, то и мне тут остаться, я от тебя никогда же не отрицался, в Твое по плоти светлое воскресение всегда верил и людей на мучение не приговари­вал. Им за такое рай не закрылся, так и мне пусть откроется! Пока­мест жив был, я бедных привечал, угол всем давал, странников поил и кормил, у огня грел, как умрут — в церковь прах провожал. Грех ли это? Исповедовался я не ложно и смиренно Плоти и Крови твоей причащался. Я сюда попал без помех, и не нарушать же Вам Ваш же закон, по которому кто попал в рай, вечно в нем пребудет! Христос похвалил виллана, что выиграл словесное прение, видно, говорит, хо­рошо учился.
Из этого дела урок такой: за себя нужно стоять крепко, потому что хитрость исказила правду, подделка извратила естество, на всех путях торжествует кривда и ловкость человеку теперь нужнее силы.
Т. Н. Котрелев


Роман о Розе (Roman de la Rose)
Гийом де Лоррис (Guillaume de Lorris) 1205-1240
Автор 1-й части поэмы (ок. 1230 — 1240)
Жан де Мен (Jean de Meun) ок. 1250 — 1305
Автор 2-й части поэмы (ок. 1275—1280)
ПЕРВАЯ ЧАСТЬ
Поэт видит во сне, как он ранним майским утром, гуляя, выходит за город, чтобы послушать пение соловья и жаворонка, и оказывается перед неприступными стенами, которые окружают таинственный сад. На стенах он видит изображения различных фигур, которые сим­волизируют Ненависть, Измену, Корыстолюбие, Скупость, Зависть, Уныние, Старость, Время, Лицемерие и Бедность. Они преграждают ему дорогу в сад, но Беззаботность, подруга Утехи, впускает его туда через узенькую дверцу.
740


Войдя в сад, он видит хоровод, который ведет Веселье, а среди танцующих узнает Красоту, Богатство, Щедрость, Великодушие, Лю­безность и Юность. Он очарован: его окружают прекрасные цветы и деревья, сказочные птицы оглашают сад любви сладкозвучным пени­ем, всюду царит радость и беззаботное веселье. Гуляя по саду, он приходит к источнику Нарцисса, в котором видит зеркальное отра­жение всего сада и прекрасные розы. Остановившись перед нераспус­тившейся розой, он погружается в созерцание. В это время Амур, вооруженный луком и стрелами, который все это время следовал за юношей, куда бы тот ни шел, ранит его пятью стрелами, имена кото­рых — Красота, Простота, Любезность, Радушие и Миловидность.
Пронзенный стрелами Амура, юноша, пылая нежной страстью, объявляет себя вассалом Любви. Амур поучает его, как он должен себя вести, чтобы добиться расположения любимой: ему необходимо отречься от всего низменного, всецело предаться служению даме сердца, выказывать верность и щедрость, а также следить за своей внешностью и манерами. Затем Амур отмыкает своим ключом серд­це юноши и знакомит его с посланцами любви: бедами и благами. Блага любви — это Надежда, Сладостная Мысль, Сладкоречие, Сла­достный Взор.
Ободренный Благосклонным Приемом, влюбленный приближает­ся к Розе, но он слишком пылок, и его необдуманное поведение при­водит к тому, что появляются стражи Розы: Сопротивление, Страх и Стыд, которые преграждают ему путь. Ослепленный страстью, юноша упрямо пытается добиться взаимности любимой, не слушаясь советов Разума, который, наблюдая за ним со своей высокой башни, призывает к умеренности и воздержанности. Друг подсказывает влюб­ленному, как утихомирить стражей, а Амур посылает ему на помощь Великодушие и Жалость. Но когда стражи умиротворены и Сопротив­ление наконец сломлено, на пути юноши встает Целомудренность. Тогда в дело вмешивается Венера, и благодаря ее содействию влюб­ленному удается поцеловать Розу. Это вызывает гнев стражей: Зло­язычие призывает Ревность, они пробуждают Сопротивление и возводят вокруг Розы неприступный замок, в стены которого заклю­чают Благосклонный Прием. Юноша сетует на непостоянство Амура и Фортуны и оплакивает свою горькую участь.
741


ВТОРАЯ ЧАСТЬ
Слово берет Разум: он осуждает пылкого юношу за то, что тот поддался любовной страсти, предостерегает его от лживости и ковар­ства женщин. Лишь по причине своей юности и неопытности влюб­ленному прощается его легкомысленное поведение. Разум объясняет ему, что любовь по самой своей природе служит цели сохранения и воспроизведения человеческого рода, а сопутствующие ей чувственные радости не должны становиться самоцелью. Однако в этом падшем мире, подверженном порокам и страстям, не сама любовь, а лишь любовные наслаждения привлекают к себе большинство мужчин и женщин. Необходимо стремиться к наивысшей любви, а это — лю­бовь к ближнему.
Влюбленный разочарован речами Разума и не внемлет его советам. Он обращается за помощью к Богатству и просит его освободить из заточения Благосклонный Прием. Но Богатство с негодованием отка­зывается, ибо Благосклонный Прием никогда не уделял ему внима­ния.
Тогда Любовь сама решает взять приступом стены замка. Среди ее приближенных присутствуют Скрытность и Притворство, которые пользуются при дворе Любви большим влиянием. Притворство рас­сказывает Любви о том, как можно добиться цели, действуя лишь об­маном и лестью. Друг также убеждает юношу в том, что Скрытность и Притворство — наилучшие союзницы Любви, и он соглашается с ним.
Тем временем Амур собирает войско, чтобы взять штурмом замок. Желая заручиться поддержкой своей матери, Венеры, он по­сылает к ней Великодушие и Сладостный Взор. В воздушной колесни­це, запряженной стаей голубок, Венера спешит на помощь. Она возмущена тем, что Целомудренность препятствует сближению юноши с Розой, и обещает, что отныне не потерпит, чтобы женщи­ны столь ревностно хранили целомудрие.
Под предводительством Притворства войско Амура захватывает замок: Злоязычие побеждено, Благосклонный Прием освобожден из плена. Но когда влюбленный собирается сорвать Розу, вновь ему пре­пятствуют Сопротивление, Стыд и Страх.
Все это время Природа в неустанных заботах о сохранении жизни
742


трудится в своей кузнице. В исповеди перед Гением Природа говорит о том, что все в этом мире подчинено ее законам. Только люди в по­гоне за преходящими плотскими радостями зачастую пренебрегают одной из ее важнейших заповедей: плодитесь и размножайтесь. Гений отправляется к войску Любви и передает всем жалобы Приро­ды. Амур облачает Гения в священнические одежды, вручает ему перстень, посох и митру, а Венера дает ему зажженную свечу. Все войско, перед тем как идти на штурм, посылает проклятия Целомуд­ренности. Наконец наступает час битвы: Гений бросает зажженную свечу на крепостную стену, Венера бросает на нее свой факел. Стыд и Страх побеждены и обращаются в бегство. Благосклонный Прием по­зволяет юноше приблизиться к прекрасной Розе, он срывает ее и — просыпается.
В. В. Рынкевич


Роман о Лисе (Le Roman de Renart) - Памятник городской литературы (середина ХIII в.)
Король зверей лев Нобль устраивает прием по случаю праздника Воз­несения. Приглашены все звери. Лишь пройдоха Лис дерзнул не явиться на королевский пир. Волк Изенгрин подает льву жалобу на Лиса, своего давнего врага: мошенник изнасиловал жену волка Грызенту. Нобль устраивает судебное разбирательство. Он решает дать Лису шанс исправиться и вместо жестокого наказания приказывает Изенгрину заключить с Лисом мирный договор.
В этот момент звери видят похоронную процессию: петух и куры несут на носилках растерзанную Лисом курицу. Они падают в ноги Ноблю, умоляя его покарать злодея. Разгневанный лев приказывает медведю Бирюку найти Лиса и доставить во дворец. Но хитрому пройдохе удается и его обвести вокруг пальца: он заманивает любите­ля меда к пчелиному улью, и неуклюжий Бирюк застревает в дупле дуба. Лесник, увидев медведя, созывает людей. Еле живой, забитый палками, бедняга возвращается к Ноблю. Лев разгневан. Он поручает коту Тиберу доставить злодея. Не посмев ослушаться приказа влады­ки, тот отправляется к Лису. Он решает хитростью и льстивыми ре­чами завлечь преступника во дворец. Но и на этот раз ловкий
744


проныра надувает королевского посланника. Он предлагает ему от­правиться вместе на охоту — в амбар к священнику, где много мышей, и в курятник. Кот попадает в западню.
Разъяренный лев решает пойти войной на преступника. Звери от­правляются в поход. Подойдя к крепости, где скрылся Лис, они по­нимают, что не так-то просто преодолеть каменные стены. Но, охваченные жаждой мести, звери все же разбивают лагерь вокруг замка. Целыми днями штурмуют они крепость, но все их усилия тщетны.
Звери, потеряв всякую надежду взять крепость, ложатся спать. Лис же тем временем, потихоньку выбравшись из замка, решает ото­мстить врагам. Он привязывает хвосты и лапы спящих к стволам де­ревьев и ложится под бок к королеве. Проснувшись, испуганная львица поднимает крик. Звери, увидев Лиса, пытаются подняться, но не могут сдвинуться с места. Слизняк Медлив, решив всех освобо­дить, сгоряча рубит им хвосты и лапы. Лис уже готов удрать, но в последний момент Медливу удается схватить прохвоста. Наконец-то Лис пленен.
Нобль выносит жестокий, но справедливый приговор — казнить лгуна и злодея. Жена и сыновья Лиса, узнав, что ему грозит неминуе­мая гибель, умоляют владыку помиловать преступника, предлагая вза­мен богатый выкуп. В конце концов лев соглашается простить Лиса, но при условии, что тот оставит свои дерзкие проделки. Обрадован­ный Лис скрывается, как только с его шеи снимают веревку. Но вы­ясняется, что в толчее и неразберихе Лис совершил еще одно преступление — раздавил мышь. А его уже и след простыл. Нобль приказывает каждому, кто увидит преступника, не дожидаясь судеб­ного разбирательства, расправиться с ним на месте.
Тяжелые времена наступили для Лиса, Он вынужден скитаться, скрываясь от всех. Не так-то легко стало добывать себе пропитание. Но хитрость и смекалка по-прежнему выручают его. То ему удается льстивыми речами выманить у ворона кусок сыра, то он надувает ры­баков, возвращавшихся домой с богатым уловом. На этот раз Лис притворяется мертвым, и простаки кладут его в повозку. Тем време­нем проныра досыта набивает себе брюхо, да еще и прихватывает часть добычи с собой. То-то радовались его домочадцы!
745


Тем временем Изенгрин, рыщущий в поисках съестного, подходит к дому Лиса. Учуяв запах жареной рыбы, он, забыв о смертной вражде с Лисом и все его преступления, просит накормить его. Но хитрец говорит волку, что ужин предназначается монахам, а они принимают в свою общину каждого, кто захочет. Изголодавшийся Изенгрин изъявляет желание вступить в Тиронский орден. Лис уверя­ет волка, что для этого необходимо выстричь тонзуру. Он велит ему просунуть голову в дверную щель и поливает ее кипятком. Когда же волк, измученный этими пытками, напоминает ему о том, что тот обещал его накормить, Лис предлагает Изенгрину самому наловить себе рыбы. Он отводит его на замерзший пруд, привязывает к его хвосту ведро и велит ему опустить его в прорубь. Когда лед замерзает и волк уже не в силах сдвинуться с места, к пруду собираются люди. Увидев волка, они с палками набрасываются на него. Оставшись без хвоста, Изенгрин едва уносит ноги.
Король зверей Нобль внезапно заболевает тяжелой болезнью. Со всего света стекаются к нему прославленные врачеватели, но ни один из них не может помочь льву. Барсук Гринбер, который приходится кузеном Лису, убеждает его, что единственный способ заслужить про­щение и добиться благоволения короля — исцелить его. Собрав в чу­десном саду целебные травы и обобрав спящего пилигрима, он предстает перед Ноблем. Король разгневан тем, что наглый Лис по­смел явиться ему на глаза; но тот объясняет Ноблю цель своего визи­та. Он говорит, что для исцеления больного потребуется шкура волка, рога оленя и шерсть кота. Король приказывает слугам исполнить его просьбу. Лис ликует: Изенгрин, олень и кот Тибер — его давние враги и обидчики — теперь опозорены навсегда. С помощью снадо­бий, приготовленных Лисом, король выздоравливает. Хитрец наконец завоевывает любовь короля.
Лев отправляется на войну с язычниками. Он поручает Лису охра­нять дворец и назначает его своим наместником. Воспользовавшись отсутствием Нобля, он соблазняет его жену и живет, ни в чем себе не отказывая. Вскоре у него созревает коварный план: он подговари­вает гонца объявить зверям, что лев погиб на поле брани. Гонец зачи­тывает зверям завещание короля, состряпанное мошенником Лисом:
после смерти льва трон должен перейти к Лису, а вдова Нобля станет
746


супругой новоиспеченного короля. Скорбь по погибшему государю сменяется радостью: никто не хочет ссориться с новым королем.
Вскоре лев с победой возвращается домой. Он штурмует замок и берет предателя в плен. Петух Шантеклер набрасывается на само­званца, но тот притворяется мертвым, и его сбрасывают в канаву. На мертвечину слетаются вороны, но им не удается полакомиться: Лис отрывает одной из них лапу и убегает. Вороны жалуются королю, и тот посылает к Лису барсука Гринбера. Желая выручить кузена, Гринбер возвращается и рассказывает Ноблю, что на этот раз Лис на самом деле скончался, хотя тот цел и невредим. Звери ликуют, один только лев разочарован и опечален неожиданной кончиной врага.
А. В. Вигилянская


Рютбеф (Rutebeuf) ок. 1230-1285
Чудо о Теофиле (Le miracle de Theopfile)
Когда-то эконом одной знаменитой церкви, которого звали Теофил, славился в округе своим достатком, высоким положением и добро­той. Но жизнь обошлась с ним жестоко, он потерял все и впал в не­милость у кардинала. И вот однажды Теофил, сидя у себя дома, с горечью вспоминал, с какой ревностью он молился раньше за своего покровителя кардинала, который так несправедлив к нему. Эконом был человеком гордым и решил во что бы то ни стало отомстить обидчику. Своими силами сделать это было невозможно, и, поколе­бавшись, Теофил решил отправиться к могущественному волшебнику Саладину, который умел заклинать дьявола. Саладин встретил Теофила с распростертыми объятиями. Узнав о несчастьях, постигших при­ятеля, волшебник обещался помочь и велел прийти на следующий день. По дороге домой благочестивый Теофил испугался, что его по­стигнут вечные муки в наказание за сделку с врагом рода человечес­кого, но, вспомнив о своих бедах, все-таки решился на свидание с нечистым. Саладин же страшными чарами вызвал дьявола и уговорил его помочь Теофилу.
748


На следующий день эконом пришел к Саладину даже раньше вре­мени, и тот послал его к дьяволу, строго наказав не произносить христианских молитв по дороге. Представ перед нечистым, Теофил пожаловался на свою судьбу, и супостат ответил, что готов вернуть ему и честь, и богатство, если за это Теофил отдаст ему душу и станет его слугой. Теофил согласился и написал расписку, которую дьявол оставил у себя, приказав эконому быть с той поры жестоким к людям и забыть всякое милосердие. А кардинал, устыдившись своей несправедливости по отношению к Теофилу, решил восстановить его в должности и послал своего слугу Задиру сыскать изгнанного эконома. Обругав Задиру последними словами, Теофил решил, однако, пойти к кардиналу.
И вот Теофил видит полнейшее раскаяние кардинала, но разгова­ривает со своим господином зло и грубо, хотя принять обратно должность и деньги соглашается, Теофил выходит на улицу и видит своих друзей Петра и Фому. С ними он также обходится круто и, проклиная и оскорбляя их, идет своей дорогой. Но его мучают угры­зения совести. После долгих терзаний приходит и покаяние в содеян­ном. Горюя, прибрел Теофил в капеллу Пресвятой Девы. Пав на колени, он стал усердно молиться за спасение своей души, истекая слезами. Сжалившись над несчастным экономом, Мадонна явилась его очам и пообещала отнять у дьявола проклятую расписку. Затем Пречистая пошла к врагу рода человеческого и под угрозой расправы отобрала у него бумагу. Вновь представ перед Теофилом, Мадонна по­велела ему отдать эту расписку кардиналу, чтобы тот всем в назида­ние прочел ее прихожанам в церкви, дабы знали они, как легко погибнуть душе. Теофил пришел к кардиналу и, рассказав, как все было, вручил ему гнусный договор. Владыка, возрадовавшись спасе­нию слуги, созвал верующих в храм и прочел им бумагу, где содержа­лась похвальба нечистого, скрепленная кровью Теофила. Услышав о таком чуде, все присутствующие в храме встали и в один голос вос­кликнули: «Тебя, Бога, хвалим!» Так был посрамлен лукавый бес, ис­кушающий души людей легким богатством и славой.
Т. Н. Котрелев


Пайен из Мезьера (Paiens de Maisieres) XIII в.
Мул без узды (La Mule sanz frain) - Повесть-пародия на рыцарский роман (1-я половина ХIII в.)
Итак, начинается рассказ: ко двору легендарного короля Артура, где собираются отважные и знатные рыцари, является девушка на муле. Красавица едет «вовсе без узды» и горько плачет. Благородные дамы и рыцари посылают сенешаля Кея узнать, в чем дело. Вскоре Кей возвращается и докладывает: девица печалится о том, что нет у ее мула узды, и ищет она отважного рыцаря, который согласится отыс­кать эту узду и вернуть ей. А буде таковой найдется и исполнит ее просьбу, она готова стать ему покорною женой.
Восхищенный красотою дамы, Кей просит разрешить ему совер­шить этот подвиг. Готовый ехать за уздой хоть на край света, Кей желает перед дорогой получить от дамы поцелуй. Однако та отказы­вает ему: прежде узда, а потом — поцелуй. Не теряя более драгоцен­ного времени, Кей садится на мула, и тот уверенно трусит по знакомой дороге. Вскоре мул сворачивает в лес, полный львов, лео­пардов и тигров; с громким рыком зверье устремляется «туда, где рыцаря шел путь». Проклиная все на свете, незадачливый сенешаль
750


думает только о том, как бы поскорей унести отсюда ноги. Из почте­ния к хозяйке мула хищники, проводив взглядами седока, отступают в чащу.
Лес кончился, мул выехал на равнину, и Кей воспрянул духом. Од­нако радуется он недолго: мул въезжает в ущелье, где на дне копо­шатся «змеи, тарантулы и пауки», чье смрадное, зловонное дыханье, клубящееся, словно черный дым, столь устрашает Кея, что тот в ужасе готов вернуться в лес к диким зверям. Наконец и это препят­ствие позади, теперь Кея ждет бурный поток, перебраться через ко­торый можно только по мостку. Сенешаль не выдерживает и поворачивает обратно; благодаря мулу он минует невредимым всех гадов и зверье и наконец подъезжает к Артурову дворцу.
Узнав, что он не привез узды, девица в горе рвет на. себе волосы. Тронутый ее скорбью, рыцарь Говен просит дозволить ему привезти ей узду. Услышав его слова, девица радостно целует рыцаря: сердце подсказывает ей, что он привезет уздечку. Тем временем сенешаль Кей, «скорбя душой», уезжает со двора; не исполнив взятого на себя рыцарского подвига, он не осмеливается появиться перед королем Артуром.
Мул везет Говена теми же тропами, что и Кея. Завидев знакомого мула и его седока, отважного Говена, звери выбегают им навстречу. Говен догадывается, что, испугавшись зверья, Кей нарушил слово, дан­ное даме. Сам же Говен бесстрашно едет дальше и с улыбкой на устах минует ущелье ужаса, и смрада, на дне которого клубятся гады.
По узенькой дощечке рыцарь бесстрашно пересекает бурлящий поток и подъезжает к замку, вращающемуся, словно мельничное ко­лесо. Замок окружен глубоким рвом с водой, вокруг рва высится час­токол, украшенный человеческими головами; один шест этой страшной ограды еще свободен. Но рыцарь не робеет душой. Въехав на мост, Говен отважно бросается вперед и проникает в замок ценою всего лишь половинки хвоста мула, которая «висеть осталась в воро­тах». Кругом пусто и тихо. Во дворе его встречает молчаливый кар­лик; следуя за ним, Говен сталкивается с огромным волосатым вилланом с топором на шее. Виллан предупреждает рыцаря, что до­браться до заветной узды будет нелегко; но предостережение это только воспламеняет отвагу героя. Тогда виллан хлопочет о рыцаре, отводит в дом, подает ужин, стелит ложе, а перед сном предлагает
751


игру: сначала Говен срубит ему голову, а потом он — Говену. Рыцарь соглашается, отсекает виллану голову, тот берет ее под мышку и ухо­дит, пообещав завтра явиться за головой Говена.
Утром верный своему слову Говен кладет голову на плаху. Но ока­зывается, лохматый великан хотел лишь напугать его. Страшный с виду виллан становится верным слугой рыцаря и снаряжает его для схватки со свирепыми львами. Семь щитов разбивают хищники, но все же рыцарь побеждает их. Говен готов получить уздечку, но это только первое испытание. Когда рыцарь отдохнул и сменил доспехи, виллан проводит его в зал, где лежит раненый рыцарь. По обычаю этот рыцарь сражается с каждым, кто приезжает в замок за уздой. Рыцарь побеждает пришельца, отсекает ему голову и сажает ее на кол возле рва. Если же пришелец победит рыцаря, то ему придется отрубить ему голову и самому занять его место. Говен, разумеется, побеждает рыцаря замка, однако великодушно сохраняет ему голову на плечах. Теперь-то лохматый виллан принесет ему уздечку, думает Говен. Но Артурова рыцаря ждет новое испытание: виллан приводит к нему двух огнедышащих змей. Могучим ударом Говен отсекает обоим гадам головы.
Затем к Говену является прежний карлик и от имени своей госпо­жи приглашает рыцаря разделить с ней трапезу. Говен принимает приглашение, но, не доверяя карлику, требует, чтобы его сопровож­дал верный виллан. Следуя за своими провожатыми, рыцарь прихо­дит к прекрасной даме. Восторгаясь его отвагой, дама приглашает Говена за стол. Виллан и карлик прислуживают им, дама радушно угощает героя. Когда же трапеза окончена и слуги унесли воду для омовения рук, Говен просит даму отдать ему уздечку. В ответ та заяв­ляет, что он сражался за ее сестру, а посему она готова отдать ему всю себя, дабы он стал господином и ее, и ее пятидесяти замков. Но рыцарь учтиво отвечает, что «о случившемся известье» обязан он «скорее к королю принесть», а посему немедля должно ему в обрат­ный путь пуститься. Тогда дама указывает ему на серебряный гвоздь, где висит драгоценная узда. Говен снимает узду, прощается с дамой, и виллан подводит ему мула. Дама просит виллана остановить враще­ние замка, чтобы рыцарь без труда покинул его стены, и тот охотно исполняет ее просьбу,
Проезжая мимо ворот, Говен с удивлением взирает на ликующую
752


толпу: когда он въехал в замок, в нем не было ни души. Виллан разъ­ясняет ему: раньше все эти люди прятались в пещере, потому что бо­ялись диких зверей. Лишь те, кто похрабрей, порою выходили на работу. Теперь же, когда Говен убил всех хищников, они радуются свету, и веселию их нет предела. Речи виллана — большая утеха для Говена.
Вот мул снова перебегает по узенькой доске, сворачивает в смрад­ное ущелье, въезжает в дремучий лес, где все звери вновь выскакива­ют ему навстречу — преклонить колена перед доблестным рыцарем. Но Говену недосуг — он спешит в замок Артура.
Говен въезжает на луг перед замком, его из окон замечает короле­ва и ее свита. Все устремляются навстречу отважному рыцарю, а больше всех радуется приезжая дама: она знает, что Говен привез ей узду. Наградив рыцаря поцелуем, она благодарит его за подвиг. «И тут Говен ей без смущенья свои поведал приключенья»: про лес, про яростный поток, про чудный дворец, про карлика и про виллана, про то, как убиты львы, как повержен знаменитый рыцарь, как разом по­ражены два змея, про трапезу и разговор с сестрой ее, про ликование народа в замке.
Выслушав рассказ Говена, дама просит разрешить ей удалиться, хотя все, включая самого короля, уговаривают ее остаться и выбрать себе господина среди рыцарей Круглого стола. Но дама стоит на своем: она не вольна остаться, как бы ей того ни хотелось. Усевшись на мула, она, отказавшись от провожатых, скачет обратно в лес. На этом рассказ «про девушку на муле, покинувшую вдруг дворец, здесь обретает свой конец».
Е. В. Морозова


Средневековые французские фарсы XV в.
Адвокат Пьер Патлен (Maistre Pierre Pathelin)
Адвокат Патлен жалуется Гильеметте, своей жене, что никто уже не нуждается в его услугах. В былые времена от клиентов отбою не было, теперь же он по целым неделям сидит без работы. Прежде они ни в чем себе не отказывали, а теперь вынуждены ходить в отрепьях и питаться сухими хлебными корками. Так жить больше нельзя, не­обходимо что-то предпринять. Мало ли на свете простаков, которых Патлену — ловкачу и хитрецу — ничего не стоит обвести вокруг пальца!
Адвокат отправляется к суконщику, известному всем своей ску­постью. Патлен расхваливает щедрость и доброту его покойного отца, которого сам и в глаза не видел, хотя, по слухам, старик был таким же скрягой, как и его сын. Адвокат вскользь упоминает о том, что отец суконщика никогда не отказывал ему в кредите. Льстивыми ре­чами Патлен располагает к себе угрюмого и недоверчивого суконщи­ка и завоевывает его симпатию. В беседе с ним он невзначай упоминает о том, что сильно разбогател и все подвалы у него полны золота. Он охотно купил бы сукно, но не прихватил с собой денег.
754


Адвокат обещает дать за сукно тройную цену, но только вечером, когда суконщик придет к нему отужинать.
Патлен возвращается домой с сукном и рассказывает Гильеметте о том, как ловко он надул суконщика. Жена недовольна: она боится, что ее мужу несдобровать, когда обман раскроется. Но хитрый Пат-лен уже придумал, как избежать расплаты. Когда вечером скряга яв­ляется к нему в дом, предвкушая даровое угощение и радуясь, что так дорого продал свой товар, жена адвоката уверяет суконщика, что муж при смерти и уже несколько недель не выходит из дому. Видно, за сукном приходил кто-то другой и назвался именем ее мужа. Одна­ко суконщик ей не верит и требует денег. Наконец Гильеметта, рыдая, проводит упрямого торговца в комнату Патлена, который ловко разыгрывает перед ним роль умирающего. Тому ничего не ос­тается, как уйти несолоно хлебавши.
Возвращаясь домой, суконщик встречает нерадивого и плутоватого слугу, который пасет его овец, и на нем срывает свой гнев. Пусть те­перь слуга ответит перед судом, куда пропадают овцы: что-то они слишком часто болеют овечьей оспой.
Слуга встревожен, ибо на самом деле это он украл хозяйских овец. Он приходит за помощью к Патлену и просит быть его защит­ником в суде. Адвокат соглашается, но за высокую плату. Хитрец подговаривает слугу, чтобы тот на все его вопросы по-овечьи блеял, не говоря ни единого слова.
Суконщик, его слуга и адвокат являются в суд. Увидев Патлена, живого и здорового, скряга догадывается, что тот обманул его, и тре­бует вернуть сукно или деньги. Совсем потеряв голову от гнева, он тут же набрасывается и на слугу, который ворует его овец. Суконщик так взбешен, что судье непонятно, кого и в чем тот обвиняет. Адво­кат подсказывает судье, что, вероятно, торговец не в своем уме. Но поскольку суконщик требует разбирательства, адвокат приступает к своим обязанностям. Он начинает задавать вопросы слуге, но тот только блеет, как овца. Судье все ясно: перед ним двое умалишенных и ни о каком разбирательстве не может быть и речи.
Довольный таким исходом, слуга в ответ на требование Патлена уплатить ему обещанную сумму блеет по-овечьи. Раздосадованный ад­вокат вынужден признать, что на этот раз в дураках остался он сам.
755


Новый Патлен (Le Nouveau Pathelin)
Адвокат Пьер Патлен, плут и мошенник, всем известный своими лов­кими и дерзкими выходками, снова ищет очередного простака, чтобы поживиться за его счет. На базарной площади он видит меховщика и решает обмануть его старым, испытанным способом, как однажды он уже провел суконщика. Узнав имя торговца, адвокат выдает себя за близкого друга его покойного отца и вспоминает о том, что не то самого меховщика, не то его родную сестру крестил отец Патлена. Простодушный торговец искренне радуется неожиданной встрече. Патлен приценивается к мехам, чтобы купить их для своего дальнего родственника, священника, но у него с собой нет денег. Поэтому он предлагает отправиться к священнику, с которым меховщик может заключить выгодную сделку. Адвокат якобы для того, чтобы помочь торговцу, взваливает на себя тюк с мехами.
Патлен подходит к священнику, который сидит в исповедальне, и просит его отпустить грехи его другу, который очень хочет испове­даться. Он объясняет ему, что тот богат, и готов пожертвовать цер­кви крупную сумму. К несчастью, он не совсем здоров, часто заговаривается и бредит, но пусть это не смущает святого отца. Свя­щенник, предвкушая щедрое вознаграждение, обещает Патлену вы­слушать его страждущего друга.
Адвокат сообщает торговцу, что сделка заключена и меховщику осталось только получить со священника деньги: он должен дождать­ся своей очереди и зайти в исповедальню, а сам Патлен тем време­нем закажет обед в ближайшей таверне, чтобы отпраздновать встречу и выгодную продажу всей партии товара. Когда доверчивый торговец заходит в исповедальню, Патлен забирает тюк с мехами и уходит, смеясь над глупостью мнимого родственника.
Наконец меховщик подходит к священнику и требует у него деньги. Тот, помня предостережение адвоката, приступает к испове­ди, но торговец и не думает каяться в грехах и настойчиво просит священника рассчитаться с ним за купленные меха. Через некоторое время и священник и торговец понимают, что хитрый Патлен разы­грал с ними злую шутку. Меховщик бросается в таверну, но Патлена и след простыл.
756


Завещание Патлена (Le Testament de Pathelin)
Адвокат Патлен уже не тот полный сил и задора ловкач и пройдоха, каким его знали все в округе. Он состарился, стал больным и немощным и чувствует приближение конца. Когда он был мо­лод, он с легкостью зарабатывал деньги, теперь же силы его на исходе и он никому не нужен. Он по-прежнему занимает должность адвока­та в суде, но теперь его клиенты — беднота, поэтому дела его идут неважно. Вместе со своей женой Гильеметтой он доживает свой век в бедности и забвении. Одно утешение осталось ему в жизни — вино.
Он собирается идти в суд, но чувствует себя так плохо, что ему приходится лечь в постель. Решив, что настал его смертный час, Пат-лен посылает Гильеметту за аптекарем и священником. Скоро оба яв­ляются к адвокату: один для того, чтобы попытаться вернуть его к жизни, другой — приготовить его к предстоящей встрече со Всевыш­ним. Аптекарь уговаривает Патлена принять порошки и лекарства, но тот отказывается от всех его снадобий и требует вина. Священник готов принять исповедь умирающего, но тот и слышать не хочет об отпущении грехов и жаждет одного только вина. Гильеметта умоляет мужа подумать о спасении души, но тот не внемлет ее мольбам, Свя­щенник просит упрямца вспомнить о всех прегрешениях, которые тот совершил за всю жизнь. Наконец он соглашается поведать свято­му отцу о своих ловких проделках. Он хвалится тем, что однажды надул жадного суконщика, взяв у него шесть локтей лучшего сукна и не заплатив ни медяка. Однако он отказывается рассказывать о том, как его самого обвел вокруг пальца слуга суконщика, после того как он избавил вора от суда. Видя, что смерть Патлена уже близка, свя­щенник отпускает ему грехи. Теперь настало время по всем правилам составить завещание. Но у Патлена ничего нет, и он завещает жене пустую шкатулку без единой монеты, а духовнику — прелести Гильеметты. Прощаясь с миром, в котором для него важнее всего было есть, пить и плутовать, Патлен завещает похоронить себя в винном погребе, под винной бочкой, и испускает дух.
757


Женатый любовник (Le Ribault Marie)
Между мужем и женой вспыхивает ссора из-за того, что она подозре­вает его в измене. Разгневанный муж уходит, а жена жалуется сосед­ке. Та обещает подруге разузнать, справедливы ли ее опасения. У них созревает план: когда муж вернется домой, жена притворится встре­воженной и в ответ на его вопросы скажет ему, что он страдает не­излечимой болезнью. Потом она приведет с собой служанку, переодетую священником, которая на исповеди постарается выведать у него всю правду.
Приходит муж и требует обед, а жена при виде его начинает ры­дать и убиваться. Ей так ловко удается сыграть свою роль, что муж и сам начинает верить, что он опасно болен. Женщина бежит за свя­щенником.
Переодетая служанка приступает к исповеди. Испуганный близос­тью смерти, супруг раскаивается в своих грехах и признается, что действительно изменял жене. Оказывается, что его любовница — дочь соседки. Разгневанные женщины решают раз и навсегда про­учить потерявшего всякий стыд сластолюбца. Мнимый священник на­лагает на грешника епитимью: он должен раздеться донага и на коленях вымаливать у жены прощение. Когда он выполняет это тре­бование, жена и соседка набрасываются на него с розгами. Присты­женный муж клянется жене в вечной любви и верности и обещает впредь никогда не изменять ей.
Брат Гильбер (Le Frere Guillebert)
Молодая женщина жалуется куме, что ее престарелый супруг не спо­собен погасить пламя ее любовной страсти. Кума советует ей искать утешения на стороне и завести любовника. Их разговор подслушива­ет монах, брат Гильбер, распутник и сластолюбец. Он предлагает жене старика свои услуги и уверяет ее, что она не пожалеет, если со­гласится назначить ему свидание. Та приглашает его на следующий день, когда муж уйдет на базар. Монах приходит в назначенный час, но старик неожиданно возвращается за мешком. Жена прячет брата Гильбера под комод, и он ложится на тот самый мешок, за которым
758


вернулся старик. Принимая за мешок висящие на гвозде штаны мо­наха, он берет их и уходит. Перепуганный монах тоже хочет уйти, но обнаруживает пропажу штанов. Жена в отчаянии, она не знает, что делать, и идет за советом к куме. Та успокаивает ее и говорит, что сможет обвести мужа вокруг пальца. Встретив разъяренного ста­рика, она убеждает его, что штаны, которые он нашел в своем доме, — святыня, ибо их носил святой Франциск. Женщины, стра­дающие бесплодием, натирают ими живот и бедра, прежде чем воз­лечь с супругом. Кума уверяет ревнивца, что лишь благодаря этим штанам, которые любезно доставил из монастыря брат Гильбер, его жена забеременела. Старик верит куме и раскаивается в том, что за­подозрил жену в измене. Брат Гильбер приходит за штанами и после молитвы позволяет супругам облобызать святыню.
А. В. Вшилянская


Маргарита Наваррская (Marguerite de Navarre) 1492—1549
Гептамерон (L'Heptameron) - Книга новелл (1558)
Десять благородных кавалеров и дам, ездивших на воды, застряли на обратном пути из-за осенней распутицы и нападений разбойников. Они находят приют в монастыре и ждут, когда рабочие построят мост через разлившуюся реку, что должно занять дней десять — две­надцать. Думая о том, как скоротать время, друзья обращаются за советом к госпоже Уазиль, самой пожилой и почтенной даме из их компании. Та советует читать Священное Писание. Все просят госпо­жу Уазиль читать им Писание по утрам вслух, в остальное же время решают по примеру геров Боккаччо рассказывать по очереди разные истории и обсуждать их. Незадолго до этого дофин, его супруга и ко­ролева Маргарита вместе с несколькими придворными хотели напи­сать книгу, подобную «Декамерону», но не включать в нее ни одной новеллы, в основу которой не было бы положено истинное происше­ствие. Поскольку более важные дела отвлекли августейших особ от этого намерения, веселая компания решает осуществить их замысел и
760


преподнести августейшим особам получившийся сборник правдивых рассказов.
Новелла восьмая. Молодой человек по имени Борне из графства Аллэ захотел изменить своей добродетельной жене со служанкой. Служанка рассказала госпоже о домогательствах Борне, и та решила проучить похотливого супруга. Она велела служанке назначить ему свидание в гардеробной, где темно, и пришла вместо нее сама. Но Борне посвятил в свои планы относительно служанки приятеля, и тот захотел наведаться к служанке вслед за ним. Борне не мог отказать приятелю и, пробыв у мнимой служанки некоторое время, уступил ему свое место. Приятель развлекался с мнимой служанкой, уверен­ной, что к ней вернулся муж, до самого утра и на прощание снял у нее с пальца обручальное кольцо. Каково же было удивление Борне, когда на следующий день он увидел на пальце приятеля обручальное кольцо своей жены и понял, какую сам себе подстроил ловушку! А жена, которую он, надеясь на какое-нибудь спасительное недоразуме­ние, спросил, куда она дела кольцо, разбранила его за похотливость, которая заставила бы его даже «козу в чепчике принять за красивей­шую девушку на свете». Окончательно убедившись, что сам наставил себе рога, Борне не стал рассказывать жене о том, что второй раз к ней приходил не он и она невольно совершила грех. Приятеля он тоже попросил молчать, но тайное всегда становится явным, и Борне заслужил прозвище рогоносца, хотя репутация его жены от этого и не пострадала.
Новелла десятая. Благородный юноша Амадур влюбился в дочь графини Арандской Флориду, которой было всего двенадцать лет. Она была очень знатного рода, и у него не было надежды на ней женить­ся, но разлюбить ее он не мог. Чтобы иметь возможность видеть Флориду почаще, он женился на ее подруге Авантураде и благодаря своему уму и обходительности стал своим человеком в доме графини Арандской. Он узнал, что Флорида любит сына Энрике Арагонского. Чтобы проводить с ней больше времени, он часами слушал ее расска­зы о сыне герцога Арагонского, старательно тая свои чувства к ней. И вот однажды, не в силах больше сдерживаться, он признался Флориде в любви. Он не требовал никакой награды за свою верность и пре­данность, он просто хотел сохранить дружбу Флориды и всю жизнь
761


служить ей. Флорида удивилась: зачем Амадуру просить о том, что он и так имеет? Но Амадур объяснил ей, что боялся выдать себя неосто­рожным взглядом или словом и дать повод к сплетням, от которых могла пострадать репутация Флориды. Доводы Амадура убедили Фло­риду в его благородных намерениях, и она успокоилась. Для отвода глаз Амадур начал ухаживать за красавицей Полиной, и вначале Авантурада, а потом и Флорида стали ревновать его к ней. Амадур отпра­вился на войну, а его жена осталась с Флоридой, которая обещала не разлучаться с ней.
Амадур попал в плен, где единственной его отрадой были письма Флориды. Мать решила выдать Флориду за герцога Кардонского, и Флорида покорно вышла замуж за нелюбимого. Сын Энрике Арагон­ского умер, и Флорида была очень несчастна. Возвратившись из плена, Амадур поселился в доме герцога Кардонского, но вскоре Авантурада умерла, и Амадуру стало неловко там жить. С горя он за­болел, и Флорида пришла его навестить. Решив, что многолетняя вер­ность заслуживает награды, Амадур попытался овладеть Флоридой, но это ему не удалось. Добродетельная Флорида, оскорбленная посяга­тельством Амадура на ее честь, разочаровалась в нем и не пожелала его больше видеть. Амадур уехал, но не мог смириться с мыслью, что никогда больше не увидит Флориду. Он попытался привлечь на свою сторону ее мать, графиню Арандскую, которая к нему благоволила.
Амадур вновь отправился на войну и совершил немало подвигов, Года через три он предпринял еще одну попытку завоевать Флори­ду — приехал к графине Арандской, у которой она в это время гос­тила, но Флорида вновь отвергла его. Пользуясь благородством Флориды, не рассказывавшей матери о недостойном поведении Ама­дура, он поссорил мать с дочерью, и графиня Арандская целых семь лет не разговаривала с Флоридой. Началась война Гренады с Испа­нией. Муж Флориды, ее брат и Амадур храбро сражались с врагами и погибли славной смертью. Похоронив мужа, Флорида постриглась в монахини, «избрав себе в супруги того, кто спас ее от чрезмерно страстной любви Амадура и от тоски, которая не покидала ее в заму­жестве».
Новелла тридцать третья. Графу Карлу Ангулемскому доложили, что в одной из деревень около Коньяка живет очень благочестивая
762


девушка, которая, как ни странно, забеременела. Она уверяла всех, что никогда не знала мужчины и не может понять, как это произо­шло. По ее словам, сотворить это мог только святой дух. Люди вери­ли ей и почитали ее как святую.
Священником в этом приходе был ее брат, человек суровый и не­молодой, который после этого случая стал держать сестру взаперти. Граф заподозрил, что здесь кроется какой-то обман, и велел капелла­ну и судейскому чиновнику произвести расследование. По их указа­нию священник после мессы во всеуслышание спросил у сестры, как она могла забеременеть и в то же время остаться девственницей. Она ответила, что не знает, и поклялась под страхом вечного проклятия, что ни один мужчина не приближался к ней ближе, чем ее брат. Все поверили ей и успокоились, но когда капеллан и судейский чиновник доложили об этом графу, он, поразмыслив, предположил, что брат и есть ее соблазнитель, ведь «Христос уже приходил к нам на землю и ждать второго Христа мы не должны». Когда священника посадили в тюрьму, он во всем сознался, и после того как его сестра разрешилась от бремени, их обоих сожгли на костре.
Новелла сорок пятая. Обойщик из Тура очень любил свою жену, но это не мешало ему ухаживать и за другими женщинами. И вот он пленился служанкой, однако, чтобы жена не догадалась об этом, не­редко вслух бранил девушку за лень. Перед Днем избиения младен­цев он сказал жене, что необходимо проучить ленивицу, но, поскольку жена его слишком слаба и жалостлива, он берется сам вы­пороть служанку. Жена не возражала, и муж купил розги и смочил их в рассоле. Когда настал День избиения младенцев, обойщик встал пораньше, поднялся к служанке и действительно устроил ей «избие­ние», но вовсе не такое, о каком помышляла жена. Потом он спус­тился к жене и сказал ей, что негодница долго будет помнить, как он ее проучил. Служанка пожаловалась хозяйке, что ее муж нехорошо с ней поступил, но жена обойщика думала, что служанка имеет в виду порку, и сказала, что обойщик сделал это с ее ведома и согласия. Служанка, видя, что хозяйка одобряет поведение мужа, решила, что, видно, это не такой уж грех, раз делается по наущению той, кого она считала образцом добродетели. Она не стала более противиться домо­гательствам хозяина и уже не плакала после «избиения младенцев».
763


И вот однажды зимой обойщик вывел утром служанку в сад в одной рубашке и стал заниматься с ней любовью. Соседка увидела их в окно и решила обо всем рассказать обманутой жене. Но обойщик вовремя заметил, что соседка наблюдает за ними, и решил перехит­рить ее. Он вошел в дом, разбудил жену и вывел ее в сад в одной ру­башке, как перед этим выводил служанку. Всласть позабавившись с женой прямо на снегу, он вернулся в дом и уснул. Утром в церкви соседка рассказала жене обойщика, какую сцену она наблюдала из окна, и посоветовала уволить бесстыжую служанку. В ответ жена обойщика стала уверять ее, что это она, а не служанка забавлялась с мужем в саду: мужей ведь надо ублажать — вот она и не стала отка­зывать мужу в такой невинной просьбе. Дома жена обойщика пере­дала мужу весь свой разговор с соседкой и, ни на минуту не заподозрив мужа в измене, продолжала жить с ним в мире и согла­сии.
Новелла шестьдесят вторая. Одна дама хотела развлечь другую занятной историей и стала рассказывать свое собственное любовное приключение, делая вид, что речь идет не о ней, а о некой незнако­мой даме. Она рассказала, как один молодой дворянин влюбился в жену своего соседа и несколько лет добивался ее взаимности, но без­успешно, ибо, хотя сосед его был стар, а его жена молода, она была добродетельна и хранила верность мужу. Отчаявшись склонить моло­дую женщину к измене, дворянин решил овладеть ею силой. Однаж­ды, когда муж дамы был в отлучке, он проник к ней в дом на рассвете и кинулся к ней на кровать одетый, не сняв даже сапог со шпорами. Проснувшись, дама страшно перепугалась, но, как ни ста­ралась его образумить, он ничего не хотел слушать и овладел ею силой, пригрозив, что если она кому-нибудь об этом расскажет, то он объявит во всеуслышание, что она сама за ним посылала. Дама была в таком страхе, что не посмела даже звать на помощь. Через некоторое время, услышав, что идут служанки, молодой человек вскочил с по­стели, чтобы спастись бегством, но впопыхах зацепился шпорой за одеяло и стащил его на пол, оставив даму лежать совершенно обна­женной. И хотя рассказчица говорила якобы о другой даме, она не удержалась и воскликнула: «Вы не поверите, как я удивилась, когда увидала, что лежу совсем голая». Слушательница расхохоталась и ска-
764


зала: «Ну, как вижу, вы умеете рассказывать занимательные исто­рии!» Незадачливая рассказчица пыталась было оправдаться и защи­тить свою честь, но чести этой уже не было и в помине.
Новелла семьдесят первая. Шорник из Амбуаза, видя, что его лю­бимая жена при смерти, так горевал, что сердобольная служанка стала его утешать, да так успешно, что он прямо на глазах умираю­щей жены повалил ее на кровать и стал ласкать. Не в силах вынести такое непотребство, жена шорника, которая уже два дня не могла вымолвить ни слова, вскричала: «Нет! Нет! Нет! Я еще не умерла!» — и разразилась отчаянной бранью. Гнев прочистил ей горло, и она на­чала поправляться, «и ни разу с тех пор ей не пришлось упрекать мужа в том, что он ее мало любит».
В начале восьмого дня повествование обрывается.
О. Э. Гринберг


Франсуа Рабле (Francois Rabelais) 1494-1553
Гаргантюа и Пантагрюэль (Gargantua et Pantagruel) - Роман (кн. 1—4, 153З—1552; кн. 5, опубл. 1564; полное авторство кн. 5 спорно)
Повесть о преужасной жизни великого Гаргантюа, отца Пантагрюэля, некогда сочиненная магистром Алькофрибасом Назье, извлекателем квинтэссенции. Книга, полная пантагрюэлизма
Обращаясь к достославным пьяницам и досточтимым венерикам, автор приглашает их развлекаться и веселиться, читая его книгу, и просит не забыть за него выпить.
Отца Гаргантюа звали Грангузье, этот великан был большой шут­ник, всегда пил до дна и любил закусить солененьким. Он женился на Гаргамелле, и она, проносив ребенка во чреве 11 месяцев, объелась на празднике требухой и родила сына-богатыря, который вышел у нее через левое ухо. В этом нет ничего удивительного, если вспом­нить, что Вакх вышел из бедра Юпитера, а Кастор и Поллукс — из яйца, снесенного и высиженного Ледой. Младенец сразу же заорал:
766


«Лакать! Лакать!» — на что Грангузье воскликнул: «Ну и здоровенная же она у тебя!» («Ке гран тю а!») — имея в виду глотку, и все ре­шили, что раз это было первое слово отца при рождении сына, то его и надо назвать Гаргантюа. Младенцу дали тяпнуть винца и по добро­му христианскому обычаю окрестили. Ребенок был весьма смышле­ным и, когда ему шел шестой год, уже знал, что лучшая в мире подтирка — пушистый гусенок. Мальчика стали учить грамоте. Его наставниками были Тубал Олоферн, затем Дурако Простофиль, а потом Понократ. Продолжать образование Гаргантюа отправился в Париж, где ему приглянулись колокола собора Богоматери; он унес их к себе, чтобы повесить на шею своей кобыле, и его с трудом уда­лось уговорить вернуть их на место. Понократ позаботился о том, чтобы Гаргантюа не терял времени даром и занимался с ним даже тогда, когда Гаргантюа умывался, ходил в отхожее место и ел. Од­нажды лернейские пекари везли в город лепешки. Пастухи Гаргантюа попросили продать им часть лепешек, но пекари не захотели, тогда пастухи отобрали у них лепешки силой. Пекари пожаловались своему королю Пикрохолу, и Пикрохолово воинство напало на пастухов. Грангузье пытался уладить дело миром, но безуспешно, поэтому он призвал на помощь Гаргантюа. По пути домой Гаргантюа и его дру­зья разрушили вражеский замок на берегу речки Вед, и весь остаток пути Гаргантюа вычесывал из волос ядра Пикрохоловых пушек, обо­ронявших замок.
Когда Гаргантюа прибыл в замок отца, в его честь был устроен пир. Повара Оближи, Обглодай и Обсоси показали свое искусство, и угощение было таким вкусным, что Гаргантюа вместе с салатом не­взначай проглотил шестерых паломников — по счастью, они застряли у него во рту, и он выковырял их зубочисткой. Грангузье рассказал о своей войне с Пикрохолом и очень хвалил брата Жана Зубодробителя — монаха, одержавшего победу при защите монастырского вино­градника. Брат Жан оказался веселым собутыльником, и Гаргантюа с ним сразу подружился. Доблестные воины снарядились в поход. В лесу они наткнулись на разведку Пикрохола под командой графа Улепета. Брат Жан наголову разбил ее и освободил паломников, которых разведчики успели взять в плен. Брат Жан захватил военачальника Пикрохолова войска Фанфарона, но Грангузье отпустил его, Вернув-
767


шись к Пикрохолу, Фанфарон стал склонять короля к миру с Грангузье, которого считал теперь самым порядочным человеком на свете, и заколол шпагой Бедокура, назвавшего его предателем. За это Пикрохол велел своим лучникам разорвать фанфарона на части. Тогда Гаргантюа осадил Пикрохола в Ларош-Клермо и разбил его армию. Самому Пикрохолу удалось бежать, и по дороге старая колдунья на­гадала ему, что он снова станет королем, когда рак свистнет. Говорят, теперь он живет в Лионе и всех спрашивает, не слыхать ли, чтобы где-нибудь свистнул рак, — видно, все надеется вернуть свое королев­ство. Гаргантюа был милостив с побежденными и щедро одарил со­ратников. Для брата Жана он построил Телемское аббатство, не похожее ни на какое другое. Туда допускали и мужчин и женщин — желательно молодых и красивых. Брат Жан отменил обет целомуд­рия, бедности и послушания и провозгласил, что каждый имеет право сочетаться браком, быть богатым и пользоваться полной свободой. Устав телемитов состоял из единственного правила: делай что хочешь.
Пантагрюэль, король дипсодов, показанный в его доподлинном виде, со всеми его ужасающими деяниями и подвигами, сочинение покойного магистра Алькофрибаса, извлекателя квинтэссенции
В возрасте пятисот двадцати четырех лет Гаргантюа прижил сына со своей женой Бадбек, дочерью короля утопии. Ребенок был таким огромным, что его мать умерла родами. Он появился на свет во время великой засухи, поэтому получил имя Пантагрюэль («панта» по-гречески означает «все», а «грюэль» на языке агарян означает «жаждущий»). Гаргантюа очень скорбел о смерти жены, но потом решил: «Надо поменьше плакать и побольше пить!» Он занялся вос­питанием сына, который был таким силачом, что еще лежа в колыбе­ли разорвал медведя на части. Когда мальчик подрос, отец отправил его учиться. По пути в Париж Пантагрюэль встретил лимузинца, ко­торый говорил на такой смеси ученой латыни с французским, что не­возможно было понять ни слова. Впрочем, когда рассерженный Пантагрюэль схватил его за горло, лимузинец со страху завопил на
768


обычном французском языке, и тогда Пантагрюэль отпустил его. Прибыв в Париж, Пантагрюэль решил пополнить свое образование и стал читать книги из библиотеки святого Виктора, такие, как «Щелкание приходскими священниками друг друга по носу», «Постоянный альманах для подагриков и венериков» и т. п. Однажды Пантагрюэль встретил во время прогулки рослого человека, избитого до синяков. Пантагрюэль поинтересовался, какие приключения довели незнаком­ца до столь плачевного состояния, но тот на все вопросы отвечал на разных языках, и Пантагрюэль ничего не мог понять. Только когда незнакомец заговорил наконец по-французски, Пантагрюэль понял, что зовут его Панург и прибыл он из Турции, где был в плену. Пан­тагрюэль пригласил Панурга в гости и предложил свою дружбу.
В это время шла тяжба между Лижизадом и Пейвино, дело было до того темное, что суд «так же свободно в нем разбирался, как в древневерхненемецком языке». Было решено обратиться за помощью к Пантагрюэлю, который прославился на публичных диспутах. Он первым делом велел уничтожить все бумаги и заставил жалобщиков изложить суть дела устно. Выслушав их бессмысленные речи, он вынес справедливый приговор: ответчик должен «доставить сена и пакли на предмет затыкания гортанных прорех, перекрученных уст­рицами, пропущенными через решето на колесиках». Все были в вос­торге от его мудрого решения, включая обе тяжущиеся стороны, что бывает крайне редко. Панург рассказал Пантагрюэлю, как он был в плену у турок. Турки посадили его на вертел, нашпиговав салом, как кролика, и начали жарить, но поджариватель заснул, и Панург, излов­чившись, бросил в него головешку от костра. Начался пожар, кото­рый спалил весь город, а Панург счастливо спасся и даже уберегся от собак, бросая им куски сала, которыми был нашпигован.
Великий английский ученый Таумаст прибыл в Париж, чтобы по­видать Пантагрюэля и подвергнуть испытанию его ученость. Он пред­ложил вести диспут так, как это намеревался сделать в Риме Пико делла Мирандола, — молча, знаками. Пантагрюэль согласился и всю ночь готовился к диспуту, читая Беду, Прокла, Плотина и других ав­торов, но Панург, видя его волнение, предложил заменить его на дис­путе. Представившись учеником Пантагрюэля, Панург отвечал англичанину так лихо — вынимал из гульфика то бычье ребро, то
769


апельсин, свистел, пыхтел, стучал зубами, выделывал руками разные фортели, — что без труда одолел Таумаста, который сказал, что слава Пантагрюэля недостаточна, ибо не соответствует и тысячной доле того, что есть в действительности. Получив известие о том, что Гаргантюа унесен в страну фей, и о том, что, проведав об этом, дипсоды перешли границу и опустошили утопию, Пантагрюэль срочно поки­нул Париж.
Вместе с друзьями он уничтожил шестьсот шестьдесят вражеских рыцарей, затопил своей мочой вражеский лагерь, а потом разгромил великанов под предводительством Вурдалака. В этой битве погиб на­ставник Пантагрюэля Эпистемон, но Панург пришил ему голову на место и оживил. Эпистемон рассказал, что был в аду, видел чертей, беседовал с Люцифером и хорошенько подзакусил. Он видел там Се­мирамиду, которая ловила вшей у бродяг, папу Сикста, который лечил от дурной болезни, и многих других: все, кто на этом свете были важными господами, влачат жалкое и унизительное существова­ние на том, и наоборот. Эпистемон сожалел, что Панург так быстро вернул его к жизни, ему хотелось подольше побыть в аду. Пантагрю­эль вступил в столицу амавротов, женил их короля Анарха на старой шлюхе и сделал его продавцом зеленого соуса. Когда Пантагрюэль со своей ратью ступил в землю дипсодскую, дипсоды обрадовались и по­спешили сдаться. Одни лишь альмироды заупрямились, и Пантагрю­эль приготовился к наступлению, но тут пошел дождь, его воины затряслись от холода, и Пантагрюэль накрыл свое войско языком, чтобы защитить от дождя. Рассказчик этих правдивых историй ук­рылся под большим лопухом, а оттуда прошел по языку и угодил Пантагрюэлю прямо в рот, где провел больше полугода, а когда вышел, то рассказал Пантагрюэлю, что все это время ел и пил то же, что и он, «взимая пошлину с самых лакомых кусков, проходивших через его глотку».
Третья книга героических деяний и речений доброго Пантагрюэля, сочинение мэтра Франсуа Рабле, доктора медицины
Покорив Дипсодию, Пантагрюэль переселил туда колонию утопийцев, чтобы возродить, украсить и заселить этот край, а также привить дипсодам чувство долга и привычку к послушанию. Панургу
770


он пожаловал замок Рагу, дававший как минимум 6789106789 реалов ежегодного дохода, а часто и больше, но Панург за две недели рас­тратил все свои доходы на три года вперед, причем не на какие-ни­будь пустяки, а исключительно на попойки и пирушки. Он обещал Пантагрюэлю выплатить все долги к греческим календам (то есть ни­когда), ибо жизнь без долгов — не жизнь. Кто, как не заимодавец, денно и нощно молится о здоровье и долголетии должника. Панург стал подумывать о женитьбе и спросил совета у Пантагрюэля. Панта­грюэль согласился со всеми его доводами: и с теми, которые за же­нитьбу, и с теми, которые против, так что вопрос остался открытым. Они решили погадать по Вергилию и, раскрыв книгу наугад, прочли, что там написано, но совершенно по-разному истолковали цитату. То же произошло и тогда, когда Панург рассказал свой сон. По мнению Пантагрюэля, сон Панурга, как и Вергилий, сулил ему быть рогатым, битым и обобранным, Панург же видел в нем предсказание счастли­вой семейной жизни. Панург обратился к панзуйской сивилле, но и пророчество сивиллы они поняли по-разному. Престарелый поэт Котанмордан, женатый на Сифилитии, написал стихотворение, полное противоречий: «Женись, вступать не вздумай в брак. / <...> Не то­ропись, но поспешай. / Беги стремглав, замедли шаг. / Женись или нет» и т. д. Ни Эпистемон, ни ученый муж Триппа, ни брат Жан Зубодробитель не смогли разрешить обуревавших Панурга сомнений, Пантагрюэль призвал на совет богослова, лекаря, судью и философа. Богослов и лекарь посоветовали Панургу жениться, если ему этого хо­чется, а по поводу рогов богослов сказал, что это уж как Богу будет угодно, а лекарь — что рога естественное приложение к браку. Фило­соф на вопрос, жениться Панургу или нет, ответил: «И то и другое», а когда Панург его переспросил: «Ни то ни другое». На все вопросы он дал столь уклончивые ответы, что в конце концов Панург восклик­нул: «Я отступаюсь... я зарекаюсь... я сдаюсь. Он неуловим». Панта­грюэль отправился за судьей Бридуа, а его друг Карпалим — за шутом Трибуле. Бридуа в это время находился под судом. Ему было предъявлено обвинение, что он вынес несправедливый приговор с по­мощью игральных костей. Бридуа, щедро уснащая свою речь латин­скими цитатами, оправдывался тем, что уже стар и плохо видит выпавшее количество очков. Пантагрюэль произнес речь в его защиту,
771


и суд под председательством Суесловя оправдал Бридуа. Загадочную фразу шута Трибуле Пантагрюэль и Панург, как водится, поняли по-разному, но Панург обратил внимание, что шут сунул ему пустую бу­тылку, и предложил совершить путешествие к оракулу Божественной Бутылки. Пантагрюэль, Панург и их друзья снарядили флотилию, на­грузили корабли изрядным количеством чудо-травы пантагрюэлион и приготовились к отплытию.
Книга четвертая
Корабли вышли в море. На пятый день они встретили судно, плывшее из Фонарии. На борту его были французы, и Панург повздо­рил с купцом по прозвищу Индюшонок. Чтобы проучить забияку купца, Панург за три турских ливра купил у него одного барана из стада на выбор; выбрав вожака, Панург бросил его за борт. Все бара­ны стали прыгать в море вслед за вожаком, купец старался помешать им, и в результате один из баранов увлек его за собой в воду и купец утонул. В Прокурации — на земле прокуроров и ябедников — путе­шественникам не предложили ни поесть, ни попить. Жители этой страны добывали себе деньги на пропитание диковинным способом:
они оскорбляли какого-нибудь дворянина до тех пор, пока он не выйдет из терпения и не изобьет их, — тогда они требовали с него кучу денег под страхом тюремного заключения.
Брат Жан спросил, кто хочет получить двадцать золотых экю за то, чтобы его дьявольски избили. От желающих отбою не было, и тот, кому посчастливилось получить взбучку от брата Жана, стал предметом всеобщей зависти. После сильной бури и посещения острова макреонов корабли Пантагрюэля прошли мимо острова Жалкого, где царствовал Постник, и приплыли на остров Дикий, населенный за­клятыми врагами Постника — жирными Колбасами. Колбасы, при­нявшие Пантагрюэля и его друзей за воинов Постника, устроили им засаду. Пантагрюэль приготовился к бою и назначил командовать сражением Колбасореза и Сосисокромса. Эпистемон заметил, что имена полководцев внушают бодрость и уверенность в победе. Брат Жан построил огромную «свинью» и спрятал в нее целое войско от-
772


важных поваров, как в Троянского коня. Бой окончился полным по­ражением Колбас и появлением в небе их божества — огромного се­рого хряка, сбросившего на землю двадцать семь с лишним бочек горчицы, являющейся целебным бальзамом для Колбас.
Посетив остров Руах, жители которого ничего не ели и не пили, кроме ветра, Пантагрюэль и его спутники высадились на острове папефигов, порабощенных папоманами за то, что один из его обитате­лей показал фигу портрету папы. В часовне этого острова в купели лежал человек, а три священника стояли вокруг и заклинали бесов. Они рассказали, что этот человек пахарь. Однажды он вспахал поле и засеял его полбой, но на поле пришел чертенок и потребовал свою долю. Пахарь договорился поделить с ним урожай пополам: чертен­ку — то, что под землей, а крестьянину — то, что сверху. Когда при­шло время собирать урожай, пахарю достались колосья, а чертенку — солома. На следующий год чертенок выбрал то, что сверху, но пахарь посеял репу, и чертенок вновь остался с носом. Тогда чертенок решил царапаться с пахарем с условием, что побеж­денный теряет свою часть поля. Но когда чертенок пришел к пахарю, его жена с рыданиями рассказала ему, как пахарь для тренировки ца­рапнул ее мизинцем и всю разодрал. В доказательство она задрала юбку и показала рану между ног, так что чертенок почел за лучшее убраться восвояси. Покинув остров папефигов, путешественники при­были на остров папоманов, жители которого, узнав, что они видели живого папу, приняли их как дорогих гостей и долго расхваливали им изданные папой Священные Декреталии. Отплыв от острова папома­нов, Пантагрюэль и его спутники услышали голоса, конское ржание и другие звуки, но, сколько они ни озирались по сторонам, никого не увидели. Лоцман объяснил им, что на границе Ледовитого моря, где они плыли, минувшей зимой произошло сражение. Слова и крики, звон оружия и конское ржание замерзли в воздухе, а теперь, когда зима прошла, оттаяли и стали слышны. Пантагрюэль бросал на палу­бу пригоршни разноцветных слов, среди которых оказались даже ру­гательства. Вскоре Пантагрюэлева флотилия прибыла на остров, которым правил всемогущий мессер Гастер. Жители острова, прино­сили в жертву своему богу всякую снедь, начиная от хлеба и кончая артишоками. Пантагрюэль выяснил, что не кто иной, как Гастер,
773


изобрел все науки и искусства: земледелие — для того, чтобы растить зерно, военное искусство и оружие — чтобы защищать зерно, меди­цину, астрологию и математику — чтобы хранить зерно. Когда путе­шественники проплыли мимо острова воров и разбойников, Панург спрятался в трюме, где принял пушистого котищу Салоеда за черта и обмарался от страха. Потом он утверждал, что ничуть не испугался и что он такой молодец против овец, каких свет не видел.
Книга пятая
Путешественники приплыли на остров Звонкий, куда их пустили только после четырехдневного поста, оказавшегося ужасным, ибо в первый день они постились через пень-колоду, во второй — спустя рукава, в третий — во всю мочь, а в четвертый — почем зря. На ост­рове жили только птицы: клирцы, священцы, инокцы, епископцы, кардинцы и один палец. Они пели, когда слышали звон колокола. Посетив остров железных изделий и остров плутней, Пантагрюэль и его спутники прибыли на остров Застенок, населенный безобразными чудовищами — Пушистыми Котами, которые жили взятками, по­требляя их в немереных количествах: к ним в гавань приходили целые корабли, груженные взятками. Вырвавшись из лап злых котов, путешественники посетили еще несколько островов и прибыли в га­вань Матеотехнию, где их проводили во дворец королевы Квинтэс­сенции, которая не ела ничего, кроме некоторых категорий, абстракций, вторичных интенций, антитез и т. п. Прислужники ее доили козла и сливали молоко в решето, ловили сетями ветер, по одежке протягивали ножки и занимались прочими полезными дела­ми. В конце путешествия Пантагрюэль и его друзья прибыли в Фонарию и высадились на острове, где находился оракул Бутылки. Фонарь проводил их в храм, где их провели к принцессе Бакбук — придвор­ной даме Бутылки и верховной жрице при всех ее священнодействиях. Вход в храм Бутылки напомнил автору повествования разрисованный погребок в его родном городе Шиноне, где бывал и Пантагрюэль. В храме они увидели диковинный фонтан с колоннами и изваяниями. Струившаяся из него влага показалась путешественникам холодной
774


ключевой водой, но после сытной закуски, принесенной для того, чтобы прочистить гостям нёбо, напиток показался каждому из них именно тем вином, которое он любил больше всего. После этого Бак-бук спросила, кто хочет услышать слово Божественной Бутылки. Узнав, что это Панург, она увела его в круглую часовню, где в алеба­стровом фонтане лежала наполовину погруженная в воду Бутылка. Когда Панург пал на колени и пропел ритуальную песню винограда­рей, Бакбук что-то бросила в фонтан, отчего в Бутылке послышался шум и раздалось слово: «Тринк». Бакбук достала книгу в серебряном переплете, оказавшуюся бутылкой фалернского вина, и велела Панургу осушить ее единым духом, ибо слово «тринк» означало «пей». На прощание Бакбук вручила Пантагрюэлю письмо к Гаргантюа, и путе­шественники отправились в обратный путь.
О. Э. Гринберг


Мишель Эйкем де Монтень (Michel Eyquem de Montaigne) 1533-1592
Опыты (Les Essais) - Философское эссе (кн. 1—2— 1580, кн. 3 — 1588)
Первой книге предпослано обращение к читателю, где Монтень заяв­ляет, что не искал славы и не стремился принести пользу, — это прежде всего «искренняя книга», а предназначена она родным и дру­зьям, дабы они смогли оживить в памяти его облик и характер, когда придет пора разлуки — уже очень близкой.
КНИГА I (1-57)
Глава 1. Различными способами можно достичь одного и того же. «Изумительно суетное, поистине непостоянное и вечно колеблющее­ся существо — человек»,
Сердце властителя можно смягчить покорностью. Но известны примеры, когда прямо противоположные качества — отвага и твер­дость — приводили к такому же результату. Так, Эдуард, принц Уэльский, захватив Лимож, остался глух к мольбам женщин и детей, но пощадил город, восхитившись мужеством трех французских дво-
776


рян. Император Конрад III простил побежденного герцога Баварско­го, когда благородные дамы вынесли из осажденной крепости на своих плечах собственных мужей. О себе Монтень говорит, что на него могли бы воздействовать оба способа, — однако по природе своей он так склонен к милосердию, что его скорее обезоружила бы жалость, хотя стоики считают это чувство достойным осуждения.
Глава 14. О том, что наше восприятие блага и зла в значительной мере зависит от представления, которое мы имеем о них. «Всякий, кто долго мучается, виноват в этом сам».
Страдания порождаются рассудком. Люди считают смерть и ни­щету своими злейшими врагами; между тем есть масса примеров, когда смерть представала высшим благом и единственным прибежи­щем. Не раз бывало, что человек сохранял величайшее присутствие духа перед лицом смерти и, подобно Сократу, пил за здоровье своих друзей. Когда Людовик XI захватил Аррас, многие были повешены за то, что отказывались кричать «Да здравствует король!». Даже такие низкие душонки, как шуты, не отказываются от балагурства перед казнью. А уж если речь заходит об убеждениях, то их нередко отста­ивают ценой жизни, и каждая религия имеет своих мучеников, — так, во время греко-турецких войн многие предпочли умереть мучи­тельной смертью, лишь бы не подвергнуться обряду крещения. Смер­ти страшится именно рассудок, ибо от жизни ее отделяет лишь мгновение. Легко видеть, что сила действия ума обостряет страда­ния, — надрез бритвой хирурга ощущается сильнее, нежели удар шпагой, полученный в пылу сражения. А женщины готовы терпеть невероятные муки, если уверены, что это пойдет на пользу их красо­те, — все слышали об одной парижской особе, которая приказала со­драть с лица кожу в надежде, что новая обретет более свежий вид. Представление о вещах — великая сила. Александр Великий и Цезарь стремились к опасностям с гораздо большим рвением, нежели дру­гие — к безопасности и покою. Не нужда, а изобилие порождает в людях жадность. В справедливости этого утверждения Монтень убе­дился на собственном опыте. Примерно до двадцати лет он прожил, имея лишь случайные средства, — но тратил деньги весело и безза­ботно. Потом у него завелись сбережения, и он стал откладывать из­лишки, утратив взамен душевное спокойствие. К счастью, некий добрый гений вышиб из его головы весь этот вздор, и он начисто
777


забыл о скопидомстве — и живет теперь приятным, упорядоченным образом, соразмеряя доходы свои с расходами. Любой может посту­пить так же, ибо каждому живется хорошо или плохо в зависимости от того, что он сам об этом думает, И ничем нельзя помочь человеку, если у него нет мужества вытерпеть смерть и вытерпеть жизнь.
КНИГА II (1-37)
Глава 12. Апология Раймунда Сабундского. «Слюна паршивой дворняжки, забрызгав руку Сократа, может погубить всю его муд­рость, все его великие и глубокомысленные идеи, уничтожить их дотла, не оставив и следа от его былого знания».
Человек приписывает себе великую власть и мнит себя центром мироздания. Так мог бы рассуждать глупый гусенок, полагающий, что солнце и звезды светят только для него, а люди рождены, чтобы слу­жить ему и ухаживать за ним. По суетности воображения человек равняет себя с Богом, тогда как живет среди праха и нечистот. В любой момент его подстерегает гибель, бороться с которой он не в силах. Это жалкое создание не способно управлять даже собой, одна­ко жаждет повелевать вселенной. Бог совершенно непостижим для той крупицы разума, которой обладает человек. Более того, рассудку не дано охватить и реальный мир, ибо все в нем непостоянно и из­менчиво. А по способности восприятия человек уступает даже живот­ным: одни превосходят его зрением, другие слухом, третьи — обонянием. Быть может, человек вообще лишен нескольких чувств, но в невежестве своем об этом не подозревает. Кроме того, способ­ности зависят от телесных изменений: для больного вкус вина не тот, что для здорового, а окоченевшие пальцы иначе воспринимают твер­дость дерева. Ощущения во многом определяются переменами и на­строением — в гневе или в радости одно и то же чувство может проявляться по-разному. Наконец, оценки меняются с ходом време­ни: то, что вчера представлялось истинным, ныне считается ложным, и наоборот. Самому Монтеню не раз доводилось поддерживать мне­ние, противоположное своему, и он находил такие убедительные ар­гументы, что отказывался от прежнего суждения. В собственных своих писаниях он порой не может найти изначальный смысл, гадает
778


о том, что хотел сказать, и вносит поправки, которые, возможно, портят и искажают замысел. Так разум либо топчется на месте, либо блуждает и мечется, не находя выхода.
Глава 17. О сомнении. «Всякий всматривается в то, что пред ним; я же всматриваюсь в себя».
Люди создают себе преувеличенное понятие о своих достоин­ствах — в основе его лежит безоглядная любовь к себе. Разумеется, не следует и принижать себя, ибо приговор должен быть справедлив, Монтень замечает за собой склонность преуменьшать истинную цен­ность принадлежащего ему и, напротив, преувеличивать ценность всего чужого. Его прельщают государственное устройство и нравы дальних народов. Латынь при всех ее достоинствах внушает ему боль­шее почтение, нежели она того заслуживает. Успешно справившись с каким-нибудь делом, он приписывает это скорее удаче, нежели собст­венному умению. Поэтому и среди высказываний древних о человеке он охотнее всего принимает самые непримиримые, считая, что на­значение философии — обличать людское самомнение и тщеславие. Самого себя полагает он личностью посредственной, и единственное его отличие от других состоит в том, что он ясно видит все свои не­достатки и не придумывает для них оправданий. Монтень завидует тем, кто способен радоваться делу рук своих, ибо собственные писа­ния вызывают у него только досаду. Французский язык у него шеро­ховат и небрежен, а латынь, которой он некогда владел в совершенстве, утратила прежний блеск. Любой рассказ становится под его пером сухим и тусклым — нет в нем умения веселить или подстегивать воображение. Равным образом не удовлетворяет его и собственная внешность, а ведь красота являет собой великую силу, помогающую в общении между людьми. Аристотель пишет, что ин­дийцы и эфиопы, выбирая царей, всегда обращали внимание на рост и красоту, — и они были совершенно правы, ибо высокий, могучий вождь внушает подданным благоговение, а врагов устрашает. Не удовлетворен Монтень и своими душевными качествами, укоряя себя прежде всего за леность и тяжеловесность. Даже те черты его характе­ра, которые нельзя назвать плохими, в этот век совершенно бесполезны: уступчивость и покладистость назовут слабостью и малодушием, чест­ность и совестливость сочтут нелепой щепетильностью и предрассуд­ком. Впрочем, есть некоторые преимущества в испорченном
779


времени, когда молено без особых усилий стать воплощением добро­детели: кто не убил отца и не грабил церквей, тот уже человек поря­дочный и отменно честный. Рядом с древними Монтень кажется себе пигмеем, но в сравнении с людьми своего века он готов признать за собой качества необычные и редкостные, ибо никогда не поступился бы убеждениями своими ради успеха и питает лютую ненависть к новомодной добродетели притворства. В общении с власть имущими он предпочитает быть докучным и нескромным, нежели льстецом и притворщиком, поскольку не обладает гибким умом, чтобы вилять при поставленном прямо вопросе, а память у него слишком слаба, чтобы удержать искаженную истину, — словом, это можно назвать храбростью от слабости. Он умеет отстаивать определенные взгляды, но совершенно не способен их выбирать — ведь всегда находится множество доводов в пользу всякого мнения. И все же менять свои мнения он не любит, поскольку в противоположных суждениях отыс­кивает такие же слабые места. А ценит он себя за то, в чем другие никогда не признаются, так как никому не хочется прослыть глупым, суждения его о себе обыденны и стары как мир. Всякий ждет похва­лы за живость и быстроту ума, но Монтень предпочитает, чтобы его хвалили за строгость мнений и нравов.
КНИГА III (1-13)
Глава 13. Об опыте. «Нет ничего более прекрасного и достойного одобрения, чем должным образом хорошо выполнить свое человечес­кое назначение».
Нет более естественного стремления, чем жажда овладеть знания­ми. И когда недостает способности мыслить, человек обращается к опыту. Но бесконечны разнообразие и изменчивость вещей. Напри­мер, во Франции законов больше, нежели во всем остальном мире, однако привело это лишь к тому, что бесконечно расширились воз­можности для произвола, — лучше бы вообще не иметь законов, чем такое их изобилие. И даже французский язык, столь удобный во всех других случаях жизни, становится темным и невразумительным в до­говорах или завещаниях. Вообще от множества толкований истина как бы раздробляется и рассеивается. Самые мудрые законы устанав-
780


ливает природа, и ей следует довериться простейшим образом — в сущности, нет ничего лучше незнания и нежелания знать. Предпо­чтительнее хорошо понимать себя, чем Цицерона. В жизни Цезаря не найдется столько поучительных примеров, сколько в нашей собст­венной. Аполлон, бог знания и света, начертал на фронтоне своего храма призыв «Познай самого себя» — и это самый всеобъемлющий совет, который он мог дать людям. Изучая себя, Монтень научился довольно хорошо понимать других людей, и друзья его часто изумля­лись тому, что он понимает их жизненные обстоятельства куда лучше, чем они сами. Но мало найдется людей, способных выслушать правду о себе, не обидевшись и не оскорбившись. Монтеня иногда спрашивали, к какой деятельности он ощущает себя пригодным, и он искренне отвечал, что не пригоден ни к чему. И даже радовался этому, поскольку не умел делать ничего, что могло бы превратить его в раба другого человека. Однако Монтень сумел бы высказать своему господину правду о нем самом и обрисовать его нрав, всячески опро­вергая льстецов. Ибо властителей бесконечно портит окружающая их сволочь, — даже Александр, великий государь и мыслитель, был со­вершенно беззащитен перед лестью. Равным образом и для здоровья телесного опыт Монтеня чрезвычайно полезен, поскольку предстает в чистом, не испорченном медицинскими ухищрениями виде. Тиберий совершенно справедливо утверждал, что после двадцати лет каждый должен понимать, что для него вредно и что полезно, и, вследствие этого, обходиться без врачей. Больному следует придерживаться обыч­ного образа жизни и своей привычной пищи — резкие изменения всегда мучительны. Нужно считаться со своими желаниями и склон­ностями, иначе одну беду придется лечить при помощи другой. Если пить только родниковую воду, если лишить себя движения, воздуха, света, то стоит ли жизнь такой цены? Люди склонны считать, что по­лезным бывает только неприятное, и все, что не тягостно, кажется им подозрительным. Но организм сам принимает нужное решение. В молодости Монтень любил острые приправы и соусы, когда же они стали вредить желудку, тотчас же их разлюбил. Опыт учит, что люди губят себя нетерпением, между тем у болезней есть строго опреде­ленная судьба, и им тоже дается некий срок. Монтень вполне согла­сен с Крантором, что не следует ни безрассудно сопротивляться болезни, ни безвольно поддаваться ей, — пусть она следует естествен-
781


ному течению в зависимости от свойств своих и людских. А разум всегда придет на помощь: так, Монтеню он внушает, что камни в по­чках — это всего лишь дань старости, ибо всем органам уже пришло время слабеть и портиться. В сущности, постигшая Монтеня кара очень мягка — это поистине отеческое наказание. Пришла она позд­но и мучит в том возрасте, который сам по себе бесплоден. Есть в этой болезни и еще одно преимущество — здесь ни о чем гадать не приходится, тогда как другие недуги донимают тревогами и волнени­ем из-за неясности причин. Пусть крупный камень терзает и разры­вает ткани почек, пусть вытекает понемногу с кровью и мочой жизнь, как ненужные и даже вредные нечистоты, — при этом можно испытывать нечто вроде приятного чувства. Не нужно бояться страданий, иначе придется страдать от самой боязни. При мысли о смерти главное утешение состоит в том, что явление это естественное и справедливое, — кто смеет требовать для себя милости в этом от­ношении? Во всем следует брать пример с Сократа, который умел невозмутимо переносить голод, бедность, непослушание детей, злоб­ный нрав жены, а под конец принял клевету, угнетение, темницу, оковы и яд.
Е. Д. Мурашкинцева


ЯПОНСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Автор пересказов Е. М. Дьяконова

Неизвестный автор
Повесть о старике Такэтори - Первый японский роман в жанре моногатари (конец IX — начало Х в.)
Не в наши дни, а давным-давно жил старик Такэтори, бродил по горам и долам, рубил бамбук и мастерил из них корзины и клетки. И прозвали его Такэтори — тот, кто рубит бамбук. Зашел однажды старик Такэтори в самую глубину бамбуковой чащи и видит: льется из одного деревца сияние, глядь — что за диво! В глубине бамбуково­го стебля сияет дитя — маленькая девочка, ростом всего в три верш­ка.
«Видно, суждено ей стать моей дочерью», — сказал старик и понес девочку домой. Она была необычайно красива, но крошечная, и спать ее положили в птичью клетку.
С той самой поры как пойдет старик Такэтори в лес, так найдет чудесный бамбук, в каждом сочленении его — золотые монеты. Так стал он богатеть понемногу. Росла крошечная девочка быстро-быстро и через три месяца превратилась в чудесную девушку. Сделали ей взрослую прическу и нарядили во взрослое платье, прицепили длин­ный складчатый шлейф-мо. Из-за шелковой занавески девушку не выпускали, берегли и лелеяли. И все в доме озаряла ее чудесная кра-
785


сота. И назвали ее Лучезарной девой, стройной, как бамбук, — Наётакэ-но Кагуя-химэ.
Люди прослышали о несравненной красе Кагуя-химэ, много же­нихов простого звания и знатных богачей влюблялись в нее с чужих слов и приходили в безвестное селение, и только понапрасну труди­лись и возвращались ни с чем. Но были упрямцы, что днем и ночью бродили вокруг ее дома, посылали письма, слагали жалобные любов­ные песни, — не было ответа на их домогательства. Чередой шли дни и месяцы, жаркие, безводные дни сменялись ледяными, снежными, но пятеро самых упорных женихов с надеждой думали, что должна же Кагуя-химэ избрать себе супруга. И вот обратился к ней с речью старик Такэтори: «Дочь моя, мне уже за семьдесят, и в этом мире так повелось, что мужчины сватаются к девушкам, а девушки выхо­дят замуж, семья их множится, дом процветает». «Не по душе мне этот обычай, — отвечает Кагуя-химэ, — не пойду я замуж, пока не узнаю сердце свого жениха, надо испытать их любовь на деле».
Женихи тоже согласились, что мудро она решила, и Кагуя-химэ , задала всем женихам задачи. Одному принцу, Исицукуре, повелела она привезти из Индии каменную чашу, в которую сам Будда соби­рал подаяние. Принцу Курамоти наказала она принести с волшебной горы Хорай, что в Восточном океане, ветку с золотого дерева с плода­ми-жемчужинами. Правому министру Абэ-но Мимурадзи заказала платье из далекого Китая, сотканного из шерсти Огненной мыши. Старший советник Отомо-но Миюки чтобы добыл ей камень, свер­кающий пятицветным огнем, с шеи дракона. А средний советник Исоноками-но Маро должен подарить ей раковинку ласточки, что помогает легко детей рожать.
Услыхали про эти задачи принцы и сановники, загрустили и пошли восвояси. Принц Исицукури стал ломать голову, как ему быть, как дойти до Индии, где ту каменную чашу найти. И объявил он, что отправляется в Индию, а сам скрылся с людских глаз. Через три года взял он, недолго думая, старую чашу, что, вся покрытая копотью, сто­яла в храме на Черной горе, положил в мешочек из парчи, привязал к ветке из рукодельных цветов и со стихотворным посланием принес в дар Кагуя-химэ, Прочитала красавица письмо, а там в стихах напи­сано: «Миновал я много / Пустынь и морей, и скал — искал / Эту
786


чашу святую... / День и ночь с коня не слезал, не слезал — / Кровь ланиты мои орошала».
Но девушка сразу же увидела, что не исходит от чаши даже сла­бого сияния, и вернула ее с уничижительными стихами, а принц бро­сил чашу перед воротами в сердечной досаде. С тех пор пошла про таких бесстыдников поговорка: «Испить чашу позора».
Принц Курамоти велел передать Кагуя-химэ, что отправился ис­кать золотую ветвь с жемчужинами на гору Хорай, и покинул столи­цу. Он отплыл на корабле в Восточный океан, но через три дня тайно вернулся, выстроил дом в потаенном месте, поселил в нем золотых дел мастеров и велел сделать такую ветку, как пожелала Лучезарная дева. Через три года он сделал вид, что вернулся в гавань после долго­го плавания. Положил принц ветку в дорожный ларец и повез в дар Кагуя-химэ. В народе пошел слух, что принц привез волшебный цве­ток. Прибыв в дом старика Такэтори, стал принц рассказывать, как носило его по волнам четыреста дней и как высадился он на горе Хорай, сплошь покрытой золотыми и серебряными деревьями, как отломил одну ветвь и с ней поспешил домой. И Такэтори в ответ на его повесть сложил стихи: «День за днем искал я бамбук, / На горе в бессолнечной чаше / Я узлы его разрубал, / Но встречался ты с горем чаще, / Разрубая узлы судьбы».
И стал готовить опочивальню для молодых. Но, как на грех, в этот час прибыли в дом Такэтори золотых дел мастера, что изготови­ли ветвь для принца, с требованием заплатить за труды. Как услыша­ла про то Кагуя-химэ, так вернула ветвь обманщику и выгнала принца с позором. Убежал принц Курамоти в горы, и никто его больше никогда не видел. Про таких говорят: «Напрасно он рассыпал жемчужины своего красноречия».
Правый министр Абэ-но Мимурадзи, коему Кагуя-химэ велела найти для нее платье, сотканное из шерсти Огненной мыши, написал письмо китайскому гостю Ван Цину с просьбой купить в Китае эту диковинку. Выполнил просьбу гость и написал, что с большим трудом отыскал платье в храме Западных гор. Обрадовался министр и, сло­жив руки, поклонился в сторону китайской земли. Платье прибыло в Японию на корабле в драгоценном ларце, а само оно было густо-ла­зурного цвета, концы шерстинок — золотые. Казалось оно бесцен­ным сокровищем. Очищали эту ткань не водой, а пламенем, в огне
787


она не горела, а становилась еще прекраснее. Отправился министр в роскошном платье к девушке, привязав ларчик к цветущей ветке, а еще к ветке послание привязал: «Страшился я, что в огне / Любви моей безграничной / Сгорит сей дивный наряд, / Но вот он, прими его! / Он отблеском пламени блещет...»
Но Кагуя-химэ, желая испытать жениха, бросила драгоценное платье в огонь, и р-раз! — оно сгорело дотла. Кагуя-химэ вне себя от радости вернула министру пустой ларчик от наряда и в него вложила письмо: «Ведь знал же ты наперед, / Что в пламени без остатка / Сгорит сей дивный наряд. / Зачем же, скажи, так долго / Питал ты огонь любви?»
И неудачливый жених со стыдом воротился домой. Про таких го­ворят: «Погорело его дело, дымом пошло».
Старший советник Отомо-но Миюки собрал своих домочадцев и сказал: «На шее дракона сверкает драгоценный камень. Кто добудет его, может просить все, что пожелает, Драконы обитают в глубине гор и морей и, вылетая оттуда, носятся по небу. Надо подстрелить одного и снять с него драгоценный камень».
Слуги и домочадцы повиновались и отправились на поиски. Но, выйдя за ворота, разбрелись в разные стороны со словами: «Придет же в голову такая блажь». А старший советник в ожидании слуг вы­строил для Кагуя-химэ роскошный дворец с золотыми и серебряны­ми узорами. День и ночь ждал он своих слуг, но они не появлялись, тогда он сам сел на корабль и пустился по морям. И тут налетела на корабль страшная буря с громом и молнией, и подумал старший со­ветник: «Все потому, что вознамерился я убить дракона. Но теперь я и волоска на нем не трону. Только пощади!» Буря немного утихла, но старший советник был так измучен страхом, что, хотя корабль благо­получно пристал к родному берегу, он выглядел как злой бес: ветром надуло ему какую-то болезнь, живот вздулся горой, глаза стали как красные сливы. С трудом дотащили его до дому, и слуги сразу верну­лись и сказали ему: «Сам видишь, как трудно победить дракона и от­нять у него разноцветный камень». Пошли в народе толки, и появилось слово «трусливый», потому как старший советник все время тер свои красные, как сливы, глаза.
Средний советник Исоноками-но Маро задал слугам задачу: ра­зыскать в гнездах ласточек раковину, что дарует легкие роды, и слуги
788


сказали, что нужно следить за ласточками у поварни, где их великое множество. Не одна, так другая начнет класть яйца, тут и можно до­быть целебную раковину. Велел средний советник построить сторо­жевые вышки и посадить на них слуг, но ласточки испугались и улетели. Тогда решили посадить одного слугу в корзину и поднимать его к гнездам, лишь только ласточка решится снести яйцо. Но тут сам средний советник захотел подняться в корзине к самой кровле, где жили ласточки. На веревках его подняли на самый верх, и он, опустив руки в гнездо, нащупал что-то твердое и закричал: «Нашел, тяните». А слуги слишком сильно дернули за веревку, и она порва­лась, и упал средний советник прямо на крышку большого трехного­го котла для варки риса. Насилу пришел в себя, разжал руку, а там всего лишь твердый катышек птичьего помета. И тут он жалобно за­стонал: «Ах, эта злая раковина! На беду, полез я». А людям показа­лось: «Ах, все это злого рока вина. Все бесполезно». Все дни напролет средний советник сокрушался, что не достал заветной раковины, и наконец совсем ослабел и лишился жизни. Кагуя-химэ услышала о конце среднего советника и взгрустнула немного.
Наконец сам император услышал о Кагуя-химэ и ее несравненной красе. Повелел он своей придворной даме отправиться в дом старика Такэтори и все разузнать о Лучезарной деве. Захотела придворная дама сама взглянуть на барышню, но та наотрез отказалась повино­ваться посланнице императора, и пришлось той ни с чем возвратить­ся во дворец. Тогда император призвал к себе старика Такэтори и повелел ему уговорить Кагуя-химэ показаться при дворе. Но Лучезар­ная дева снова наотрез отказалась. Тогда вознамерился государь по­ехать на охоту в те места, где находился дом старика Такэтори, и будто случайно познакомиться с Кагуя-химэ. Император выехал на охоту, вошел, словно без умысла, в дом Такэтори и увидел девушку, сияющую несказанной красой. Хоть и закрылась она проворно рука­вом, но успел разглядеть ее государь и воскликнул в восторге: «Боль­ше я с ней никогда не расстанусь!»
Кагуя-химэ не хотела подчиниться и просила-молила не забирать ее во дворец, говоря, что она не человек, а существо из другого мира. Но подали паланкин, и только хотели посадить в него Кагуя-химэ, как она начала таять, таять — и одна тень от нее осталась, И тогда отступился император — и она тотчас же приняла прежний вид.
789


Удалясь во дворец, император со слезами на глазах сложил: «Миг рас­ставанья настал, / Но я в нерешимости медлю... / Ах, чувствую, ноги мои / Воле моей непокорны, / Как и ты, Кагуя-химэ!»
А она послала ему в ответ: «Под бедной сельскою кровлей, / По­росшей дикой травой, / Прошли мои ранние годы. / Не манит серд­це меня / В высокий царский чертог».
Так продолжали они обмениваться грустными посланиями целых три года. Тогда люди стали замечать, что каждый раз во время полно­луния Кагуя-химэ становится задумчивой и грустной, и не советовали ей долго смотреть на лунный диск. Но она все смотрела и смотрела, и наш мир казался ей унылым. Но в темные ночи она была весела и беззаботна. Однажды в пятнадцатую ночь восьмого месяца, когда луна становится самой яркой в году, она со слезами поведала своим родителям, что на самом деле она — жительница лунного царства и была изгнана на землю, чтобы искупить грех, а теперь настало время возвратиться. Там, в лунной столице, ждут меня родные мать и отец, но знаю я, как будете вы скорбеть, и не радуюсь возвращению в род­ные края, а печалюсь.
Прознал император про то, что за Кагуя-химэ явятся небожители и унесут ее на луну, и повелел начальникам шести полков император­ской стражи охранять Лучезарную деву. Старик Такэтори спрятал Кагуя-химэ в чулане, войска окружили дом, но в час Мыши в пятнад­цатую ночь восьмой луны весь дом озарился сиянием, на облаках спустились неведомые небесные существа, и ни стрелы, ни мечи не могли остановить их. Все запертые двери распахнулись сами собой, и Кагуя-химэ вышла из дома, обливаясь слезами. Жалко ей было остав­лять приемных родителей. Небожитель протянул ей наряд из птичьих перьев и напиток бессмертия, она же, зная, что стоит ей облечься в это платье, как она утратит все человеческое, написала императору письмо и с напитком бессмертия послала: «Разлуки миг настал, / Сейчас надену я / Пернатую одежду, /Но вспомнился мне ты — / И плачет сердце».
Затем Кагуя-химэ села в летучую колесницу и в сопровождении сотни посланцев улетела в небо. Опечаленный император отнес сосуд с напитком бессмертия на гору Фудзи и зажег его; так и горит он там до сих пор.
790


Неизвестный автор
Повесть о прекрасной Отикубо - Из первых японских романов в жанре моногатари (X в.)
Жил когда-то в старину средний советник по имени Минамото-но Тадаёри, и было у него много красивых дочерей, которых он любил и лелеял в роскошных покоях. И была у него еще одна дочь, нелюби­мая, ее мать он когда-то навещал, но она давно умерла. А у его глав­ной супруги было жестокое сердце, она невзлюбила падчерицу и поселила ее в маленькой каморке — отикубо, отсюда пошло и имя девушки — Отикубо, которая в своей семье всегда чувствовала себя одинокой и беззащитной. У нее был только один друг — молодень­кая служанка Акоги. Отикубо красиво играла на цитре и отлично владела иглой, и потому мачеха вечно заставляла ее обшивать весь дом, что было не под силу хрупкой барышне. Ее даже лишили обще­ства любимой служанки, но той удалось найти себе супруга — мече­носца Корэнари. А у того был знакомец — младший начальник левой гвардии Митиёри. Прослышав о несчастьях Отикубо, он вознамерил­ся свести с ней знакомство и стал посылать ей нежные послания в стихах, но она не отвечала. И вот однажды, когда мачеха с отцом и со всеми домочадцами отправились на праздник, а Отикубо и Акоги
791


остались дома одни, меченосец привел в дом Митиёри, и тот попы­тался добиться ее благосклонности, но она, застыдившись бедного платья с прорехами, могла только плакать и с трудом прошептала прощальное стихотворение: «Ты полон печали... / В устах моих замер ответ. / И вторит рыданью / Крик петуха поутру. / Утру я нескоро слезы».
Но голос у нее был такой нежный, что Митиёри окончательно влюбился. Настало утро, и ему пришлось удалиться. Отикубо плакала одна в своей жалкой каморке, и Акоги принялась украшать, чем могла, ее бедную комнату: ведь ни ширмы, ни занавесей, ни краси­вых платьев у барышни не было. Но служанка воскурила ароматные палочки, заняла одежду у тетки, раздобыла занавес, а когда Митиёри утром уходил из дома — нашелся и красивый тазик для умывания, и вкусные вещи на завтрак. Но утром Митиёри удалился, а ведь пред­стояла еще третья свадебная ночь, которая должна обставляться осо­бенно торжественно. Бросилась служанка писать письма тетке с просьбой испечь рисовые колобки, а та, догадавшись, в чем дело, прислала целую корзину свадебных колобков и печеньем миниатюр­ного размера с душистыми травами — все завернуто в белоснежную бумагу!
Настоящее «угощение третьей ночи». Но в ту ночь шел сильный дождь, и Митиёри колебался: ехать или не ехать, а тут принесли по­слание от барышни: «Ах, часто в былые дни / Роняла я росинки слез / И смерть звала к себе напрасно, / Но дождь печальной этой ночи / Сильней намочит рукава».
Прочитав его, Митиёри скинул богатое платье, оделся во что поху­же и с одним только меченосцем отправился в путь пешком под ог­ромным зонтом. Долго и с приключениями добирались они в полной тьме. Отикубо, думая, что она уже так скоро покинута, рыдала в по­душки. Тут появился Митиёри, но в каком виде! Весь мокрый, гряз­ный. Но, увидев рисовые колобки, которыми всегда в старину угощали новобрачных, растрогался. Поутру в усадьбе послышался шум — это вернулись господа и слуги. Отикубо и Акоги не помнили себя от испуга. Мачеха, конечно, заглянула к Отикубо и сразу поняла, что что-то изменилось: в каморке приятно пахло, перед постелью висел занавес, девушка принаряжена. Митиёри посмотрел в щелку и
792


увидел даму довольно приятного вида, если бы не густые, насуплен­ные брови. Мачеха позарилась на красивое зеркало Отикубо, достав­шееся ей от матери, и, схватив его, удалилась со словами: «А тебе я куплю другое». Митиёри же думал: «Как необыкновенно мила и добра Отикубо». Вернувшись домой, он написал ей нежное письмо, и она ответила чудесным стихотворением, и меченосец взялся доставить его по адресу, но случайно обронил в покоях сестры Отикубо. Та с любопытством прочла любовные излияния и узнала изящный почерк сиротки. Мачеха сразу же проведала про письмо и испугалась: надо воспрепятствовать браку Отикубо, а то потеряешь отличную бесплат­ную швею. И еще пуще стала ненавидеть бедную барышню, забрасы­вать ее работой, а Митиёри, узнав, как она обращается с Отикубо, очень рассердился: «Как же вы терпите?» Отикубо отвечала словами из песни, что она «цветок дикой груши и что гора не укроет ее от горя». А в доме началась ужасная спешка, надо было скорее сшить нарядный костюм для зятя, и все, и мачеха и отец, подгоняли дочь:
скорее, скорее. И ругали на чем свет стоит, и все это Митиёри слы­шал, лежа за занавесом, а сердце Отикубо разрывалось от горя. Она принялась за шитье, а Митиёри стал помогать ей натягивать ткань, они обменивались нежными речами. А злая мачеха, толстая, как шар, с волосами редкими, похожими на крысиные хвостики, подслушала под дверью и, увидев в щелку красивого молодого человека в белом шелковом платье, а под верхним платьем — в ярко-алом нижнем одеянии лощеного шелка и снизу шлейф цвета чайной розы, — воз­горелась страшной злобой и задумала извести бедную Отикубо. Ее оговорили перед отцом и заперли в тесную кладовку, оставили без еды. А в довершение всего злая мачеха надумала отдать барышню престарелому дядюшке, все еще охочему до молоденьких девушек. Митиёри томился в тоске, через Акоги они могли тайком только об­мениваться грустными посланиями. Вот что написал ей Митиёри:
«Пока не угасла жизнь, / Надежда во мне не угаснет. / Мы свидим­ся вновь с тобой! / Но ты говоришь: я умру! / Увы! Жестокое слово!»
Наступила ночь, и безжалостная мачеха привела в кладовку дя­дюшку, пылающего от любовного томления. Отикубо могла только плакать от такой любовной напасти, но Акоги надоумила ее сказаться
793


тяжело больной. Митиёри страдал и не знал, что делать, ворота усадь­бы были на запоре. Меченосец начал подумывать о том, чтобы уйти в монахи. На другую ночь Акоги сумела заклинить дверь кладовки так, чтобы дрянной старикашка, не смог проникнуть внутрь, и тот бился-бился, но ноги у него замерзли на голом полу, и к тому же прохватил его понос, и он поспешно удалился. Наутро прислал письмо: «Смеют­ся люди надо мной. / Меня «засохшим деревом» зовут. / Но ты не верь пустым речам. / Согреет весенним, ласковым теплом, / Пре­красным цветом снова зацвету».
Утром все семейство, с отцом и мачехой во главе, со слугами и домочадцами, отправилось на праздник в святилища Камо, и Митиёри не стал ждать ни минуты. Он запряг экипаж, окна в них завесил простыми занавесками цвета опавших листьев и поспешил в путь под охраной многочисленных слуг. Меченосец ехал впереди на коне. Прибыв в дом мачехи, Митиёри бегом бросился к кладовке, меченосец помог выломать дверь, Отикубо очутилась в объятиях Митиёри, Акоги ухватила теткины вещи, ларец для гребней, и эки­паж вылетел из ворот на крыльях радости. Не захотела Акоги, чтобы мачеха думала, что Отикубо побывала в руках у дядюшки, и она оста­вила его любовное послание на столе. Приехав в дом Митиёри, влюб­ленные не могли наговориться и до слез хохотали над незадачливым старикашкой, которого в ответственный момент прохватил понос. Отец же с мачехой, вернувшись домой и обнаружив кладовку пустой, пришли в страшную ярость. Только младший сынок Сабуро сказал, что с Отикубо поступили дурно. Куда пропала Отикубо, никто не знал.
Мачеха, задумав выдать замуж одну дочь, послала сваху к Митиёри, и тот, желая отомстить злой ведьме, решил для вида согла­ситься, а потом выдать за себя другого человека, чтобы нанести ей страшное оскорбление. У Митиёри был двоюродный брат по прозва­нию Беломордый Конек, дурак каких мало, лицо у него было лоша­диное, непонятной белизны, а нос выступал каким-то удивительным образом. В день свадьбы с дочерью мачехи, хоть и жаль ему было ни в чем не повинную девушку, но ненависть к мачехе взяла верх, он вместо себя послал своего братца, чье уродство и глупость в изящном наряде не сразу бросалось в глаза, а слава Митиёри как блестящего светского кавалера помогла делу. Но очень скоро все выяснилось, и
794


мачеха словно разума лишилась от горя: уж очень зятек был дурен собой, сам щуплый, а нос двумя огромными дырками смотрит высо­ко в небо.
В доме же Митиёри жизнь текла своим чередом все счастливее и беззаботнее, Акоги стала домоправительницей, и ее тонкая фигурка сновала по всему дому, она даже получила новое имя — Эмон. Митиёри пользовался благоволением императора, он дарил ему пла­тья пурпурного цвета, овеянные ароматами, со своего плеча. И Отикубо могла показать свое искусство, она шила парадные платья для матери Митиёри, изящной дамы, и для его сестры — супруги импе­ратора. Все были восхищены покроем, подбором цветов. Мать Митиёри пригласила Отикубо — а она уже носила дитя во чреве — на галерею, крытую кипарисовой корой, полюбоваться на праздник святилища Камо, и Отикубо, явившись, затмила всех своей красотой, по-детски невинным видом, чудесным нарядом из пурпурного шелка, затканного узорами, а поверх него — другим, окрашенным соком красных и синих цветов.
Наконец Отикубо разрешилась от бремени сыном-первенцем, а через год принесла еще одного сына. Отец Митиёри и он сам получи­ли при дворе высокие должности и считали, что Отикубо принесла им счастье. Отец же Отикубо постарел, утратил влияние при дворе, зятья, которыми он гордился, покинули его, а Беломордый Конек только позорил. Он думал, что Отикубо исчезла или умерла. Отец и мачеха решили сменить дом, который приносил им несчастье, и вос­становили и навели блеск в старом доме, что некогда принадлежал покойной матери Отикубо. Дом убрали покрасивее и собрались пере­езжать, но тут про это прознал Митиёри, и стало ему ясно, что дом сей принадлежит Отикубо, у нее и грамоты все в порядке. Решил он злую мачеху с дочерьми в дом не впускать и сам торжественно пере­ехал. Митиёри ликовал, а в доме мачехи все пришло в уныние, Акоги тоже радовалась, только Отикубо горько плакала и жалела старика отца, умоляя вернуть ему дом. Тогда и Митиёри сжалился над ним и ни в чем не повинными сестрами и младшеньким Сабуро и пригла­сил их к себе. Старик несказанно обрадовался, увидев дочь, а еще больше — счастливой перемене в ее судьбе, он с ужасом вспоминал о своей прежней жестокости к дочери и удивлялся своей слепоте. Ста-
795


рика наградили прекрасными подарками — настоящими сокровища­ми — и стали о нем так заботиться, что и словами нельзя описать. Устроили в его честь чтение сутры Лотоса, пригласили много имени­тых гостей, восемь дней монахи читали свитки, сборища становились все многолюднее день ото дня, сама супруга императора прислала драгоценные четки на алтарь Будды. Ширмы в пиршественном зале были украшены двенадцатью чудесными картинами по числу лун в году. Все сыновья старика были награждены чинами и званиями, а дочерей благополучно выдали замуж за знатных и достойных людей, так что и сама злая мачеха смягчилась, тем более что и ей подарили просторный дом и великое множество нарядов и всяческой утвари, В общем, все сложилось благополучно, а Акоги, говорят, дожила до двухсот лет.


Сэй Сёнагон 966—1017
Записки у изголовья - Жанр дзуйхицу (букв. «вслед за кистью», XI в.)
Эту книгу замет обо всем, что прошло перед моими глазами и волно­вало мое сердце, я написала в тишине и уединении моего дома...
Весною — рассвет.
Все белее края гор, вот они слегка озарились светом. Тронутые пурпуром облака тонкими лентами стелются по небу.
Летом — ночь.
Слов нет, она прекрасна в лунную пору, но и безлунный мрак ра­дует глаза, когда в воздухе носятся бесчисленные светлячки...
Осенью — сумерки.
Закатное солнце, бросая яркие лучи, близится к зубцам гор. Воро­ны, по три, по четыре, по две, спешат к своим гнездам — какое грустное очарование! Солнце зайдет, и все полно невыразимой печа­ли: шум ветра, звон цикад...
Зимою — раннее утро.
Свежий снег, нечего и говорить, прекрасен, белый иней тоже, но чудесно и морозное утро без снега. Торопливо зажигают огонь, вно­сят пылающие угли — так и чувствуешь зиму!
797


Прекрасна пора четвертой луны во время празднества Камо. Па­радные кафтаны знатнейших сановников, высших придворных разли­чаются между собой лишь по оттенку пурпура, более темному и более светлому. Нижние одежды — из белого шелка. Так и веет про­хладой, негустая листва на деревьях молодо зеленеет. А вечером набе­гут легкие облака, где-то в отдалении прячется крик кукушки, такой неясный, словно чудится тебе... Но как волнует он сердце! Молодые девушки — участницы торжественного шествия — уже вымыли и причесали волосы, в доме царит предпраздничная суета — то завязки порвались, то сандалии не те. Матери, тетки, сестры — все парадно убранные — сопровождают девушек, каждая прилично своему рангу. Блистательная процессия!
Случается, что люди называют одно и то же разными именами. Слова несхожи, а смысл один. Речь монаха. Речь мужчины. Речь жен­щины.
Немногословие прекрасно.
Госпожа кошка, служившая при дворе, почтительно именовалась госпожой мёбу, государыня особенно любила ее. Однажды мамка, приставленная к госпоже кошке, прикрикнула на нее, когда та дре­мала на солнышке, и велела собаке Окинамаро укусить ее. Глупый пес бросился на кошку, а та улизнула в покои императора — и шмыг к нему за пазуху. Император удивился, велел наказать нерадивую мамку, а пса побить и сослать на Собачий остров. Пса выгнали за во­рота. Совсем недавно, в третий день третьей луны, он горделиво ше­ствовал в процессии, голова украшена цветами персика, а на спине — ветка цветущей вишни. В полдень услышали мы жалобный вой собаки, то Окинамаро потихоньку вернулся из ссылки. На него набросились и снова выкинули. В полночь какой-то пес, опухший, из­битый до неузнаваемости, оказался под верандой. Приближенные го­сударыни гадали и не могли понять, он или не он. А бедный пес задрожал, слезы так и потекли из его глаз. Значит, все-таки Окинама­ро, Положив зеркало, я воскликнула: «Окинамаро!» И пес радостно залаял, государыня улыбнулась, и сам император пожаловал к нам, узнав, что случилось, и простил собачку. Как он заплакал, услыхав слова сердечного участия! А ведь это была простая собака.
798


То, что наводит уныние.
Собака, которая воет среди белого дня.
Зимняя одежда цвета алой сливы в пору третьей или четвертой луны.
Комната для родов, где умер ребенок.
Ожидаешь всю ночь. Уже брезжит рассвет, как вдруг тихий стук в дверь. Сердце твое забилось сильнее, посылаешь людей к воротам уз­нать, кто пожаловал, но оказывается, там не тот, кого ты ждешь, а человек, совершенно безразличный тебе.
Или вот еще.
В оживленный дом ревнителя моды приносят стихотворение в старом вкусе, без особых красот, сочиненное в минуту скуки стари­ком, безнадежно отставшим от века.
Долгие дожди в последний месяц года.
То, над чем посмеиваются.
Обвалившаяся ограда.
Человек, который прослыл большим добряком.
То, что докучает.
Гость, который без конца разглагольствует, когда тебе некогда. Если можешь с ним не считаться, спровадишь его побыстрее без дол­гих церемоний. А если гость — человек значительный?
Растираешь палочку туши, а к тушечнице прилип волосок. Или в тушь попал камушек и царапает слух: скрип-скрип.
То, что дорого как воспоминание. Засохшие листья мальвы. Игрушечная утварь для кукол.
В тоскливый день, когда льют дожди, неожиданно найдешь старое письмо от того, кто был тебе дорог.
То, что радует сердце,
Сердце радуется, когда пишешь на белой, чистой бумаге такой тонкой кистью, что кажется, она и следов не оставит. Крученые мягкие нити прекрасного шелка. Глоток воды посреди ночи, когда очнешься ото сна.
799


Цветы на ветках деревьев.
Прекраснее всего весенний цвет красных оттенков: от бледно-ро­зового до густо-алого. В темной зелени померанца ослепительно алеют цветы. С чем сравнить их прелесть на другое утро после дождя. Померанец неразлучен с кукушкой и тем особенно дорог людям. Цветок груши весьма скромен, но в Китае о нем слагают стихи. Вгля­дишься — ив самом деле на концах его лепестков лежит розовый отсвет, такой легкий, что кажется, глаза тебя обманывают.
То, что утонченно красиво.
Белая накидка, подбитая белым, поверх бледно-лилового платья.
Яйца дикого гуся.
Осыпанный снегом сливовый цвет.
Миловидный ребенок, который ест землянику.
В пору седьмой луны дуют вихри, шумят дожди. Почти все время стоит холодная погода, забудешь о летнем веере. Но очень приятно бывает подремать днем, набросив на голову одежду на тонкой ватной подкладке, еще хранящую слабый запах пота.
То, что в разладе друг с другом. Снег на жалкой лачуге.
Беззубая женщина кусает сливу и морщится: кисло. Женщина из самых низов общества надела на себя пурпурные шаровары. В наше время, впрочем, видишь это на каждом шагу.
Мужчину должен сопровождать эскорт. Самые обворожительные красавцы ничего не стоят в моих глазах, если за ними не следует свита.
Ребенок играл с самодельным луком и хлыстиком. Он был прелес­тен! Мне так хотелось остановить экипаж и обнять его.
Покидая на рассвете возлюбленную, мужчина не должен слишком заботиться о своем наряде. В минуту расставания он, полный сожале­ния, медлит подняться с любовного ложа. Дама торопит его уйти:
уже светло, увидят! Но он был бы счастлив, если бы утро никогда не
800


пришло. А ведь случается, что иной любовник выскакивает утром, как ужаленный. На прощание бросает только: «Ну, я пошел!»
Травы.
Трава омодака — «высокомерная».
Трава микури. Трава «циновка для пиявок». Мох, молодые ростки на проталинах. Плющ. Кислица причудлива на вид, ее изображают на парче.
Как жаль мне траву «смятение сердца».
Темы стихов. Столица. Ползучая лоза... Трава микури. Жеребенок. Град.
То, что родит тревогу.
Приезжаешь безлунной ночью в незнакомый дом. Огонь в све­тильниках не зажигают, чтобы лица женщин оставались скрытыми от посторонних глаз, и ты садишься рядом с невидимыми людьми.
Была ясная, лунная ночь. Императрица сидела неподалеку от ве­ранды. Фрейлина услаждала ее игрой на лютне. Дамы смеялись и раз­говаривали. Но я, прислонившись к одному из столов веранды, оставалась безмолвной.
«Почему ты молчишь? — спросила государыня. — Скажи хоть слово. Мне грустно».
«Я лишь созерцаю сокровенное сердце осенней луны», — ответи­ла я.
«Да, именно это ты и должна была сказать», — молвила госуда­рыня.
Я пишу для собственного удовольствия все, что безотчетно прихо­дит мне в голову. Разве могут мои небрежные наброски выдержать сравнение с настоящими книгами, написанными по всем правилам искусства? И все же нашлись благосклонные читатели, которые гово­рили мне: «Это прекрасно!» Я была изумлена.


Неизвестный автор
Великое Зерцало - Жанр рэкиси моногатари — историческое повествование (XI или XII в.)
Побывал я недавно в храме Облачного Леса, где происходила церемо­ния объяснений сутры Цветка Закона, и встретил там двух удивитель­ных старцев, они были старше годами, чем обычные люди. Одному было сто девяносто лет, другому — сто восемьдесят. В храме толпи­лось множество народу, монахи и миряне, слуги и служивые, важные господа и простой люд. Но наставник — толкователь сутр не появ­лялся, и все терпеливо ожидали. Тут слово за слово, и старцы принялись вспоминать прошлое — ведь они пережили тринадцать импе­раторских правлений и видели, и помнили всех придворных и импе­раторов. Все присутствующие придвинулись поближе, чтобы тоже послушать рассказы о старине. Когда еще услышишь такое! Старцам, а звали их Ёцуги и Сигэки, очень хотелось вспоминать о том, что происходило в старину, они говорили, что в древности люди, если им хотелось говорить, а нельзя было, выкапывали яму и в нее рассказы­вали свои секреты.
Как забавно было смотреть на старца Ёцуги, когда он раскрывал желтый веер с десятью планками из черного дерева хурмы и важно посмеивался. Он собрался поведать собравшимся о счастливой судьбе
802


его светлости господина Митинаги из могущественного рода Фудзивара, превзошедшего всех в мире. Дело это трудное, великое, и потому придется ему по порядку рассказать о многих императорах и импе­ратрицах, министрах и высших сановниках. И тогда прояснится ход вещей в мире. А говорить Ёцуги будет только о том, что сам слышал и видел.
Обрадовались собравшиеся в храме и придвинулись еще ближе к старцам. А Ёцуги вещал: «С самого сотворения мира один за другим до нынешнего правления сменилось, кроме семи поколений богов, шестьдесят восемь поколений императоров. Первый был император Лзимму, но о тех отдаленных временах никто не помнит. Я же сам свидетель того времени, когда в первый день третьей луны третьего года Кадзё, в год младшего брата огня и коня взошел на престол им­ператор Монтоку и правил миром восемь лет. Его матушке, императ­рице Годзё, были посвящены прекрасные стихи прославленного поэта Аривара Нарихира. Как прекрасна и изящна была жизнь в старину! Не то что сейчас».
Сигэки сказал: «Ты поднес зеркало, и в нем отразились многочис­ленные судьбы людей знатных и знаменитых. У нас такое чувство, будто утреннее солнце ярко осветило нас, стоящих перед мраком долгих лет. Я теперь как зеркало в шкатулке для гребней, что лежит брошенное в женских покоях. В нем трудно что-нибудь разглядеть. Когда мы стоим против вас, подобно отполированному зеркалу, то прозреваем прошлое и будущее, судьбы, характеры и формы».
Ёцуги сложил так: «Я — старое зеркало, / И прозревают во мне / Императоры, их потомки — / Чередою — / Не скрыт ни один».
Ёцуги рассказывал: «Левый министр Моротада был пятым сыном благородного Тадахиры. У него была дочь неизъяснимой прелести. Когда она собиралась во дворец и садилась в коляску, то волосы ее тянулись через весь двор до главного столба в зале приемов, а если под волосы подложить белую бумагу, то ни кусочка не будет видно. уголки ее глаз были немного опущены, что было очень изящно. Как-то император узнал, что сия юная особа знает наизусть знаменитую антологию «Собрание старых и новых песен Японии», и решил испы­тать ее. Он спрятал книгу и наизусть прочитал начальные строки Предисловия, «Песни Ямато...», и она легко продолжила и потом чи­тала стихи из всех разделов, и никаких расхождений с текстом не
803


было. Услыхав об этом, благородный господин ее отец, левый ми­нистр Моротада, облачился в парадные одежды, вымыл руки и пове­лел повсюду читать сутры и сам молился за нее. А император полюбил дочь Моротады необыкновенной любовью, самолично учил ее играть на цитре, но потом, говорят, любовь его совсем прошла. Она же родила сына, всем сын был хорош и собою прекрасен, но скорбен главою. Так что сын великого правителя и внук славного мужа левого министра Моротады оказался слабоумным — это поис­тине удивительно!»
Ёцуги рассказывал: «Когда император-монах Сандзё был еще жив, то все было хорошо, но когда он скончался, то для опального принца все изменилось и стало не так, как бывало. Придворные не являлись к нему и не предавались вместе с ним развлечениям, никто не слу­жил ему. Не было никого, кто разделил бы с ним часы скуки, и он мог только рассеянно предаваться воспоминаниям о лучших време­нах. Придворные стали пугливы и, страшась гнева нового императо­ра, обходили стороной покои принца. И челядинцы в доме сочли, что служить ему затруднительно, и самые низшие слуги ведомства двор­цового порядка считали зазорным убирать в его покоях, и потому трава густо разрослась в его саду, а жилище обветшало. Редкие при­дворные, что иногда навещали его, советовали ему самому отречься от наследства и сложить с себя сан, прежде чем его заставят сделать это. И когда посланный могущественного Митинаги из рода Фудзивара явился к принцу, тот сообщил ему, что решил постричься в мона­хи: «Мне не дано знать сроки моего пребывания в сане наследного принца и свою судьбу в этом мире. Сложив с себя сан, я утолю свое сердце и стану подвижником на пути Будды, отправлюсь в паломни­чество и буду пребывать в мире и спокойствии».
Митинага, боясь, что принц может передумать, явился к нему в сопровождении своих сыновей и многочисленной блестящей свиты, со скороходами и верховыми передовыми. Выход его был многолю­ден и шумен, и, должно быть, на сердце у принца, хотя он и решил­ся, было неспокойно. Господин Митинага понимал его чувства и сам прислуживал ему за столом, подавал блюда, своими руками вытирал столик. Утратив же свой высокий сан, бывший принц тяжко оплаки­вал потерю и вскоре скончался».
Ёцуги рассказывал: «Один старший советник был от природы ис-
804


кусен в изготовлении вещей. Государь в то время был еще совсем юн годами, и изволил он как-то повелеть своим придворным принести ему новых игрушек. И все бросились искать разные диковинки — зо­лотые и серебряные, лаковые и резные — и принесли малолетнему императору целую гору красивейших игрушек. Старший советник же смастерил волчок, и прицепил к нему пурпурного цвета шнуры, и за­крутил перед императором, и тот стал бегать за волчком кругами и веселиться. И стала эта игрушка его постоянной забавой, а на гору дорогих диковинок он и не взглянул, А еще придворные делали веера из золотой и серебряной бумаги с блестками, а планки — из аромат­ного дерева с разными вычурами, писали на несказанно красивой бу­маге редкие стихи. Старший советник же взял для веера простую желтоватую бумагу с водяным знаком и, «сдерживая кисть», изуми­тельно написал «травяным письмом» несколько поэтических слов. И все пришли в восхищение, а государь вложил этот веер в свою руч­ную шкатулку и часто им любовался».
Ёцуги рассказывал: «Однажды давным-давно государь отправился в путешествие верхом и взял с собой юного пажа из рода Фудзивара, государь изволил забавляться игрой на цитре, а играли на ней с помо­щью особых когтей, надеваемых на пальцы. Так вот император сии когти где-то в пути изволил обронить, и как ни искали их, найти не могли. А в путешествии другие когти было не достать, и тогда госу­дарь повелел пажу оставаться в том месте и когти непременно найти. А сам повернул коня и поехал во дворец. Бедный паж положил много трудов, чтобы те когти найти, но их нигде не было. Вернуться же ни с чем было нельзя, и дал мальчик обет Будде, что на том месте, где обнаружатся когти, он построит храм. Как такое желание могло зародиться в столь юном сердце? Видно, все это было предопределе­но: и то, что император обронит когти, и то, что повелит пажу ис­кать их. Такова история храма Горакудзи. Его задумал построить совсем юный отрок, что, конечно, удивительно».
Ёцуги рассказывал: «От дочери принца родились два мальчика, как два стройные деревца, собою прекрасны и умны, выросли и стали младшими военачальниками при дворе, господами, «срывающими цветы». Однажды в год старшего брата Дерева и Собаки разразилось жестокое поветрие, и старший брат скончался утром, а младший — вечером. Можно только представить себе, каковы были чувства мате-
805


ри, у которой в течение дня умерли двое детей. Младший брат долгие годы ревностно выполнял законы Будды и, умирая, сказал своей ма­тери: «Когда я скончаюсь, не делайте с моим телом ничего, что подо­бает в таких случаях, просто почитайте надо мной сутру Цветка Закона, и я непременно вернусь». Сие завещание мать его не то что забыла, но поскольку была не в себе после смерти двоих, то кто-то другой из домашних поворачивал изголовье к западу и прочее, что полагалось, и потому он не смог возвратиться. Позже он привиделся во сне своей матери и обратился к ней со стихами, ибо он был пре­красный стихотворец: «Обещала мне крепко, / Но как же могла ты забыть, / Что я скоро вернусь / С берегов Реки / Пересеченной».
И как же она пожалела об этом! Младший сын был редкостной красоты, и в будущих поколениях вряд ли появится кто-нибудь его превосходящий. Он всегда был слегка небрежен в одежде, но намно­го элегантней всех тех, кто старался изо всех сил. Он не обращал внимания на людей, а только бормотал под нос сутру Цветка Закона, но с каким непревзойденным изяществом перебирал он хрустальные четки! Старший брат был тоже пригож, но намного грубее младшего. Как-то раз уже после смерти они явились во сне одному ученому мо­наху, и тот стал расспрашивать их о судьбе в обители смерти и рас­сказывать, как матушка горюет о младшем брате, а тот ответил, ласково улыбаясь: «То, что мы называем дождями, / Это лотосы, рас­сыпавшиеся ковром. / Почему же / От слез влажны рукава / В моем доме родном?»
Придворные помнили, как однажды во время снегопада младший брат посетил левого министра и сломал в его саду ветку сливы, отяг­ченную снегом, он встряхнул ее, и снег медленно осыпался хлопьями на его платье, а поскольку изнанка его платья была блекло-желтой, а рукава, когда он срывал ветку, вывернулись наизнанку, то снег запят­нал их, и весь он в снегу так сиял красотой, что некоторые даже про­слезились. Это было исполнено столь печального очарования!
Ёцуги рассказывал: «Один император был одержим злым духом и часто пребывал в дурном настроении и иногда мог совсем забыть себя и предстать в смешном виде перед подданными, но он умел сла­гать прекрасные песни, люди передавали их из уст в уста, и никто не мог сравниться с ним в поэзии. Он окружал себя только изысканны­ми вещами, я удостоился лицезреть его тушечницу, которую он по-
806


жертвовал на чтение сутр, когда заболел Шестой принц: на берегу моря была изображена гора Хорай, длиннорукие и длинноногие су­щества, и все выделано с необыкновенным искусством. Великолепие его утвари не поддается описанию. Его обувь выносили показывать народу. Он весьма искусно писал картины, умел с неподражаемым искусством рисовать тушью катящиеся колеса экипажа, а однажды изобразил обычаи, принятые в богатых домах и у простолюдинов, да так, что все залюбовались».
Не было конца историям Ёцуги, другой старец Сигэки вторил ему, и прочие люди, служивые, монахи, слуги, тоже вспоминали по­дробности и добавляли, что знали, о жизни замечательных людей Японии. И старцы не переставали повторять: «Как счастливо мы встретились. Мы открыли мешок, что годами оставался закрытым, и разорвали все прорехи, и все истории вырвались наружу и стали до­стоянием мужчин и женщин. Был такой случай. Однажды человек святой жизни, желавший посвятить себя служению Будде, но коле­бавшийся, прибыл в столицу и увидел, как министр является ко двору в блестящем одеянии, как бегут впереди него слуги и телохра­нители, а вокруг шествуют подданные, и подумал, что, видно, это первый человек в столице. Но когда министр предстал перед Митинага из рода Фудзивара, человеком незаурядной воли и ума, могуще­ственным и непреклонным, святой человек понял, что именно он превосходит всех. Но вот появилась процессия и возгласили прибы­тие императора, и по тому, как его ожидали и принимали и как вно­сили священный паланкин, как ему оказывали уважение, святой человек понял, что первый человек в столице и в Японии — это ми­кадо. Но когда император, сойдя на землю, преклонил колени перед ликом Будды в зале Амида и сотворил молитву, святой сказал: «Да, нет никого, кто был бы выше Будды, вера моя теперь безмерно укре­пилась».


Камо-но Тёмэй 1153-1216
Записки из кельи (Ходзёки) - Жанр дзуйхицу (букв. «вслед за кистью», 1212)
Струи уходящей реки... Они непрерывны; но они — все не те же, прежние воды. По заводям плывущие пузырьки пены... они то исчез­нут, то свяжутся вновь, но долго пробыть — не дано им. Люди, что нарождаются, что умирают... откуда приходят они и куда уходят? И сам хозяин, и его жилище, оба уходят они, соперничая друг с другом в непрочности своего бытия, совсем что роса на вьюнках: то роса опадет, а цветок остается, но на раннем солнце засохнет; то цветок увядает, а роса еще не исчезла. Однако хоть и не исчезла она, вечера ей не дождаться.
С той поры, как я стал понимать смысл вещей, прошло уже более чем сорок весен и осеней, и за это время накопилось много необыч­ного, чему я был свидетелем.
Как-то давно в неспокойную, ветреную ночь в столице начался пожар, огонь, переходя то туда, то сюда, развернулся широким краем, как будто раскрыли складной веер. Дома заволакивались дымом, вблизи стлалось пламя, в небеса летел пепел, оторвавшиеся языки пламени перелетали через кварталы, люди же... одни задыха-
808


лись, другие, объятые огнем, умирали на месте. Мужчин и женщин, знатных сановников, простого люда погибло много тысяч, до трети домов в столице сгорело.
Однажды в столице поднялся страшный вихрь, те дома, которые он охватывал своим дуновением, рушились мгновенно, крыши слета­ли с домов, как листья осенью, щепки и черепица неслись, как пыль, голосов людей не было слышно от страшного грохота. Многие люди считали, что такой вихрь — провозвестник грядущих несчастий.
В тот же год приключилось неожиданно перенесение столицы. Го­сударь, сановники, министры перебрались в землю Сэтцу, в город Нанива, и вслед за ними всякий спешил переехать, и только те, кто потерпел в жизни неудачу, оставался в старой, полуразрушенной сто­лице, быстро приходившей в упадок. Дома ломались и сплавлялись по реке Ёдогава. Город на глазах превращался в поле. Прежнее селе­ние — в запустенье, новый город еще не готов, пуст и уныл.
Затем, давно это было и точно не помню когда, два года был голод. Засуха, ураганы и наводнения. Пахали, сеяли, но жатвы не было, и моления, и особые богослужения не помогали. Жизнь столич­ного города зависит от деревни, деревни же опустели, золотом и бо­гатыми вещами больше не дорожили, по дорогам бродило множество нищих. На следующий год стало еще хуже, прибавились болезни, по­ветрия. Люди умирали на улицах без счета. Дровосеки в горах ослабе­ли от голода, и не стало топлива, принялись ломать дома и разбивать статуи Будд» страшно было видеть на досках на базаре золотой узор или киноварь. На улицах распространилось зловоние от трупов. Если мужчина любил женщину, он умирал раньше ее, родители — раньше младенцев, потому что отдавали им все, что имели. Так, в столице умерло не меньше сорока двух тысяч человек.
Затем случилось сильное землетрясение: горы распались и погреб­ли под собой реки; море затопило сушу, земля разверзлась, и вода, бурля, поднималась из расселин. В столице ни один храм, ни одна па­года не остались целыми. Пыль носилась как густой дым. Гул от со­трясения почвы был совсем что гром. Люди гибли и в домах, и на улицах — нет крыльев, значит, улететь в небо невозможно. Из всех ужасов на свете самое ужасное — землетрясение! А как страшна ги­бель раздавленных детей. Сильные удары прекратились, но толчки продолжались еще месяца три.
809


Вот какова горечь жизни в этом мире, а сколько страданий выпа­дает на долю наших сердец. Вот люди, что пребывают в зависимом положении: случится радость — они не могут громко смеяться, грустно на сердце — не могут рыдать. Совсем как воробьи у гнезда коршуна. А как презирают их люди из богатых домов и ни во что не ставят, — вся душа поднимается при мысли об этом. Кто беден — у того столько горя: привяжешься к кому-нибудь, будешь полонен лю­бовью; будешь жить, как все, — радости не будет, не будешь посту­пать, как все, — будешь похож на безумца. Где же поселиться, каким делом заняться?
Вот и я сам. Был у меня по наследству дом, но судьба моя пере­менилась, и я все потерял, и вот сплел себе простую хижину. Трид­цать с лишним лет я страдал от ветра, дождя, наводнений, боялся разбойников. И само собой постиг, как ничтожна наша жизнь. Ушел я из дома, отвратился от суетного мира. Не было у меня ни близких, ни чинов, ни наград.
Теперь уж много весен и осеней провел я в облаках горы Охараяма! Келья моя совсем мала и тесна. Стоит там изображение будды Амида, в шкатулках — собрание стихов, музыкальных пьес, инстру­менты бива и кото. Есть столик для письма, жаровня. В садике лекар­ственные травы. Вокруг деревья, есть водоем. Плющ скрывает все следы. Весной — волны глициний, как лиловые облака. Летом слуша­ешь кукушку. Осенью цикады поют о непрочности мира. Зимой — снег. По утрам слежу за лодками на реке, играю, взбираясь на вер­шины, собираю хворост, молюсь, храню молчание, Ночью вспоминаю друзей. Сейчас мои друзья — музыка, луна, цветы. Плащ мой из пеньки, пища проста. Нет у меня зависти, страха, беспокойства. Су­щество мое — что облачко, плывущее по небу.


Нидзё 1253-?
Непрошеная повесть - Роман (начало XIV в.)
Как только рассеялась туманная дымка праздничного новогоднего утра, придворные дамы, служившие во дворце Томикодзи, появились в зале приемов, соперничая друг с другом в блеске нарядов. В то утро на мне было семислойное нижнее одеяние — цвет изменялся от бледно-розового до темно-красного: сверху платье пурпурного цвета, а еще одно светло-зеленое и красная накидка с рукавами. Верхнее платье было заткано узором с ветками цветущей сливы над изгородью в китайском духе. Обряд подношения праздничной чарки императо­ру исполнял мой отец, старший государственный советник. Когда я вернулась к себе, то увидела письмо, к нему были приложены восемь тонких нижних одеяний, накидки, верхние платья разных расцветок. К рукаву одного из них был приколот лист бумаги со стихами: «Если нам не дано, / как птицам, бок о бок парящим, / крылья соеди­нить, — / пусть хотя бы наряд журавлиный / о любви напомнит порою!»
Но я завернула шелка обратно и послала со стихотворением: «Ах,
811


пристало ли мне / в златотканые платья рядиться, / доверяясь любви? / Как бы после в слезах горючих / не пришлось омыть те одежды».
Государь сообщил, что намеревается посетить нашу усадьбу в связи с переменой места, так предписывали астрологи во избежание несчастья. В моей спальне поставили роскошные ширмы, воскурили благовония, нарядили меня в белое платье и пурпурную раздвоенную юбку-хакама. Отец поучал меня, что я должна быть мягкой, уступчи­вой и повиноваться государю во всем. Но я не понимала, о чем все его наставления, и уснула крепким сном около жаровни с углем, ощущая только смутное недовольство. Когда я среди ночи внезапно проснулась, то увидела рядом с собой государя, он говорил, что полю­бил меня еще ребенком и долгие годы скрывал свои чувства, но вот пришла пора. Я ужасно смутилась и ничего не могла отвечать. Когда же расстроенный государь отбыл, то мне стало казаться, что это не государь, а какой-то новый, неизвестный мне человек, с которым нельзя разговаривать просто, как прежде. И мне стало жаль себя до слез. Тут принесли письмо от государя, а я даже не смогла ответить, к тому же подоспело послание от него, Юки-но Акэбоно, Снежного Рассвета: «О, если к другому / склонишься ты сердцем, то знай: / в тоске безутешной / я, должно быть, погибну скоро, / словно дым на ветру растаю...»
На следующий день государь снова пожаловал, и хотя я не в силах была ему отвечать, все свершилось по его воле, и с горечью смотрела я на ясный месяц. Ночь просветлела, ударил рассветный колокол. Го­сударь клялся мне, что наша связь не прервется никогда. Луна клони­лась к западу, облака протянулись на восточном склоне неба, и государь был прекрасен в зеленом платье и светло-серой накидке. «Вот он каков, союз мужчин и женщин», — подумала я. Вспомни­лись мне строчки из «Повести о принце Гэндзи»: «Из-за любви госу­даря промокли от слез рукава...» Месяц совсем побелел, а я стояла, обессилевшая от слез, провожая государя, и он внезапно подхватил меня на руки и посадил в карету. Так он увез меня во дворец Томикодзи. Государь проводил со мной ночь за ночью, но мне было стран­но, отчего в душе моей живет образ того, кто написал мне: «О, если к другому / склонишься ты сердцем, то знай...»
Когда же я возвратилась домой, то почему-то стала с нетерпением
812


ждать посланий от государя. Но во дворце заработали злые языки, го­сударыня относилась ко мне все хуже и хуже.
Скоро наступила осень, и у государыни родилась дочь-принцесса. Захворал и скончался родитель государя, с его кончиной, казалось, тучи закрыли небо, народ погрузился в скорбь, яркие наряды смени­лись траурными одеждами, а тело покойного императора перевезли в храм для сожжения. умолкли все голоса в столице, казалось, цветы сливы расцветут черным цветом. Вскоре срок заупокойных молебствований кончился, и все возвратились в столицу, настала пятая луна, когда рукава всегда влажны от весенних дождей. Я почувствовала, что в тягости, и отец мой, горько оплакивавший кончину государя и хо­тевший последовать за ним, узнав об этом, решился не умирать. Хотя государь был со мной ласков, я не знала, сколько времени продлится его любовь. Отцу же становилось все хуже и хуже, на смертном одре он печалился о моей участи, что будет с сироткой, коли покинет ее государь, и наказал мне в этом случае постричься в монахини. Скоро тело отца превратилось в бесплотный дым. Настала осень. Просыпа­ясь среди долгой осенней ночи, я прислушивалась к унылому посту­киванию деревянных вальков, тосковала по покойному отцу. Государь на 57-й день со дня его смерти прислал мне хрустальные четки, при­вязанные к цветку шафрана, изготовленного из золота и серебра, а к нему был прикреплен лист бумаги со стихами: «В осеннюю пору / всегда выпадает роса, / рукав увлажняя, — /но сегодня много обильней / россыпь росная на одеждах...»
Я ответила, что благодарю и что, конечно, отец на том свете раду­ется государевой ласке.
Меня навещал друг семьи Акэбоно, Снежный Рассвет, с ним можно было беседовать о чем угодно, иногда досиживали до утра. Он стал нашептывать мне о любви, да так нежно и страстно, что я не ус­тояла, и только боялась, как бы государь не увидел нашу встречу во сне. Утром мы обменялись стихотворениями. Жила я в ту пору в доме кормилицы, довольно бесцеремонной особы, да еще ее муж и сыновья целый день шумели и галдели до поздней ночи. Так что когда появлялся Акэбоно, мне было совестно за громкие крики и грохот рисовой ступки. Но не было и не будет для меня дороже вос­поминаний, чем об этих, в сущности, мучительных встречах. Любовь
813


наша становилась все сильнее, и мне не хотелось возвращаться во дворец к государю. Но государь настоял, и в начале одиннадцатой луны пришлось мне переехать во дворец, где мне все перестало нра­виться. И тогда я втайне перебралась в убогую обитель Дайго к мона­хине-настоятельнице. Бедно и скромно жили мы, как в конце двенадцатой луны ночью пожаловал государь. Он выглядел изысканно и прекрасно в темном одеянии на белом снегу при ущербном меся­це. Государь отбыл, а на моем рукаве остались слезинки печали. На рассвете он прислал мне письмо: «Прощание с тобой наполнило мою душу дотоле не изведанным очарованием печали...» В обители темно, замерзла падающая из желоба вода, стоит глубокая тишина, лишь вдали стук дровосека.
Неожиданно — стук в дверь, глядь — а это Акэбоно, Снежный Рассвет. Снег валил, погребая все вокруг под собой, жутко завывал ветер. Акэбоно раздавал подарки, и день прошел как сплошной праздник. Когда он уехал, боль разлуки была нестерпимой. Во второй луне я почувствовала приближение родов. Государь был в то время весьма озабочен делами трона, но он все же повелел монастырю Добра и Мира молиться о благополучном разрешении от бремени. Роды прошли хорошо, родился младенец-принц, но я терзалась мыс­лями об отце и своем возлюбленном Акэбоно. Тот снова навестил меня при свете унылой зимней луны. Мне все казалось, что кричат ночные птицы, а то были уже птички рассветные, стало светло, выхо­дить от меня было опасно, и мы провели день вдвоем, и тут прине­сли ласковое письмо от государя. Обнаружилось, что я снова понесла от Акэбоно. Страшась людских взоров, я покинула дворец и затвори­лась у себя, сказавшись тяжело больной. Государь слал гонцов, но я отговаривалась, что болезнь заразная. Ребенок родился втайне, только Акэбоно и две служанки были со мной. Акэбоно сам отрезал мечом пуповину. Я посмотрела на девочку: глазки, волосики, и только тогда поняла, что такое материнская любовь. Но дитя мое унесли от меня навсегда. И так случилось, что потеряла я маленького принца, что жил в доме моего дяди, он исчез, как росинка с листа травы. Я опла­кивала отца и мальчика-принца, оплакивала дочь, горевала, что Акэ­боно покидал меня по утрам, ревновала государя к другим женщинам — такова была моя жизнь в ту пору. Я мечтала о горной
814


глуши, о странствиях: «О, если бы мне / там, в Ёсино, в пустыни горной, / приют обрести — / чтобы в нем отдыхать порою / от забот и горестей мира!..»
Государь увлекался разными женщинами, то принцессой, то одной молодой художницей, и увлеченья его были мимолетны, но все равно причиняли мне боль. Мне исполнилось восемнадцать лет, мно­гие знатные сановники посылали мне нежные послания, один настоя­тель храма воспылал ко мне неистовой страстью, но она была мне противна. Он осыпал меня письмами и весьма искусными стихами, подстраивал свидания — одно свидание даже произошло перед алта­рем Будды, — и одно время я было поддалась, но затем написала ему: «Что ж, если однажды / изменятся чувства мои! / Ты видишь, как блекнет / любовь, исчезая бесследно, / подобно росе на рассве­те?..»
Я заболела, и мне казалось, что это он своими проклятиями на­слал на меня хворь.
Как-то раз государь проиграл старшему брату состязание в стрель­бе из лука и в наказание должен был представить брату всех при­дворных дам, прислуживающих при дворе. Нас переодели мальчиками в изящнейшие наряды и повелели играть в мяч в Поме­ранцевом саду. Мячи были красные, оплетенные серебряной и золо­той нитью. Затем дамы разыгрывали сценки из «Повести о принце Гэндзи». Я уже было совсем решила отречься от мира, но заметила, что опять понесла. Тогда я скрылась в обители Дайго, и никто не мог найти меня — ни государь, ни Акэбоно. Жизнь в миру мне постыла, сожаления о прошлом томили душу. уныло и мрачно текла моя жизнь, хотя государь разыскал меня и принудил вернуться во дворец. Акэбоно, который был моей первой настоящей любовью, постепенно отдалился от меня. Я размышляла о том, что меня ждет, ведь жизнь подобна недолговечной росе.
Настоятель, который все так же неистово любил меня, скончался, прислав предсмертные стихи: «Вспоминая тебя, / ухожу я из жизни с надеждой, / что хоть дым от костра, / на котором сгорю бесслед­но, / к твоему потянется дому. — И приписал; — Но, дымом возне­сясь в пустоту, я буду по-прежнему льнуть к тебе». Даже государь прислал мне соболезнование: «Ведь он так любил тебя...» Я же затво­рилась в храме. Государь отдалился от меня сердцем, государыня на
815


дух не переносила меня, Акэбоно разлюбил, пришлось покинуть дво­рец, где я провела много лет. Мне было не жаль расставаться с сует­ным миром, и я поселилась в храме Гион и стала монахиней. Меня звали во дворец, но я понимала, что душевная скорбь всюду пребудет со мной. И я отправилась в далекое странствие по храмам и пеще­рам отшельников и очутилась в городе Камакура, где правил сёгун. Всем хороша была великолепная столица сёгуна, но мне казалось, что недостает ей поэзии и изящества. Так жила я в уединении, когда уз­нала, что скончался государь. В глазах у меня потемнело, и я броси­лась назад, в старую столицу, чтобы хоть неузнанной побывать на похоронах. Когда я увидела дымок его погребального костра, все по­меркло в моей жизни. Поистине невозможно изменить то, что пред­начертано человеку законом кармы.
Примечание переписчика: «В этом месте рукопись отрезана, и что написано дальше — неизвестно».


Неизвестный автор XIII в.
Повесть о доме Тайра (Хэйкэ моногатари) - Жанр повествования о ратных делах
Много было в мире князей, всесильных и жестоких, но всех превзо­шел потомок старинного рода князь Киёмори Тайра, правитель-инок из усадьбы Рокухара, — о его деяниях, о его правлении молва идет такая, что поистине не описать словами. Шесть поколений дома Тайра исполняли должность правителей в различных землях, однако высокой чести являться ко двору никто из них не удостоился. Отец Киёмори Тайра Тадамори прославился тем, что воздвиг храм Долго­летия, в который поместил тысячу и одно изваяние Будды, и храм сей настолько пришелся всем по душе, что государь на радостях даро­вал Тадамори право являться ко двору. Только собрался было Тадамо­ри представиться государю, как придворные завистники порешили напасть на непрошеного гостя. Тадамори же, прознав про это, взял во дворец свой меч, наводивший ужас на супостатов, хотя во дворце следовало быть безоружным. Когда все приглашенные собрались, он медленно вытащил меч, приложил к щеке и застыл неподвижно — в свете светильников лезвие горело, как лед, и вид у Тадамори был
817


столь грозен, что никто не осмелился напасть на него. Но жалобы по­сыпались на него, все придворные выражали государю свое возмуще­ние, и он уж было вознамерился закрыть для Тайра ворота дворца, но тут Тадамори вынул свой меч и почтительно передал государю: в черных лакированных ножнах лежал деревянный меч, оклеенный се­ребряной фольгой. Государь рассмеялся и похвалил За дальновидность и хитроумие. Тадамори отличался и на пути поэзии.
Сын Тадамори, Киёмори, славно сражался за государя и покарал мятежников, он получил придворные должности и наконец чин глав­ного министра и право въезжать в карете, запряженной волом, в запретный императорский город. Закон гласил, что главный ми­нистр — наставник императора, пример всему государству, он пра­вит страной. Говорят, произошло все это благодаря благоволению бога Кумано. Киёмори ехал как-то морем на богомолье, и вдруг ог­ромный морской судак прыгнул сам в его ладью. Один монах сказал, что это знамение бога Кумано и следует приготовить и съесть эту рыбу, что и было сделано, с тех пор счастье во всем улыбалось Киёмори. Он обрел невиданную власть, а все потому, что правитель-инок Киёмори Тайра собрал триста отроков и взял к себе на службу. Им подрезали волосы в кружок, сделали прическу «кабуро» и одели в красные куртки. День и ночь они бродили по улицам и выискивали в городе крамолу, чуть только что увидят или услышат, что кто-нибудь поносит дом Тайра, сразу с криком кабуро бросаются на человека и тащат в усадьбу Рокухара. Всюду ходили кабуро без спроса, перед ними даже лошади сами сворачивали с дороги.
Весь род Тайра благоденствовал. Казалось, что те, кто не принад­лежит к роду Тайра, недостойны того, чтобы называться людьми. До­чери Киёмори тоже процветали, одна — супруга императора, другая — супруга регента, воспитательница младенца-императора. Сколько у них было поместий, земель, ярких нарядов, слуг и челядинцев! Из шестидесяти шести японских провинций владели они тридцатью. Усадьба Тайра — Рокухара по роскоши и великолепию превосходила любой императорский двор. Золото, яшма, атлас, драго­ценные камни, благородные кони, разукрашенные экипажи, всегда оживленно и многолюдно.
В день совершеннолетия императора Такакура, когда он пожало­вал на празднество в дом своих августейших родителей, случилось не-
818


сколько странных происшествий: в разгар молений с горы Мужей слетели три голубя и в ветвях померанцевого дерева затеяли драку и заклевали друг друга до смерти. «Близится смута», — сказали знаю­щие люди. А еще в огромную криптомерию, в дупле которой был устроен алтарь, ударила молния, и вспыхнул пожар. А все потому, что все в мире происходило по усмотрению дома Тайра, и боги вос­противились этому. Против Тайра восстали монахи священной горы Хиэй, так как Тайра наносили им незаслуженные обиды. Когда-то император говорил: «Три вещи мне неподвластны — воды реки Камо, игральные кости и монахи горы Хиэй». Монахи собрали мно­жество чернецов, послушников и служек из синтоистских храмов и устремились к императорскому дворцу. Им навстречу выслали два войска — Тайра и Ёсифуса Минамото. Минамото повел себя мудро и сумел усовестить бунтующих монахов, он был прославленным воином и прекрасным стихотворцем. Тогда монахи ринулись на войско Тайра, и многие погибли под их святотатственными стрелами. Стоны и вопли поднимались к самому небу, побросав ковчеги, монахи побе­жали назад.
Настоятеля монастыря горы Хиэй, почтенного святого человека, изгнали из столицы далеко, в край Идзу. Оракул горы возвестил уста­ми одного отрока, что он покинет эти места, если свершится столь злое дело: никто за всю историю не смел покуситься на настоятеля горы Хиэй. Тогда монахи бросились в столицу и силой отбили настоя­теля. Правитель-инок Киёмори Тайра пришел в ярость, и многих схватили и погубили по его приказу, слуг государевых, знатных санов­ников, Но этого показалось ему мало, он облачился в кафтан из чер­ной парчи, облегающий черный панцирь, взял в руки прославленную алебарду. Сия алебарда досталась ему необычным путем. Как-то зано­чевал он в храме, и приснилось ему, что богиня вручила ему корот­кую алебарду. Но то был не сон: проснувшись, увидел он, что рядом с ним лежит алебарда. С этой алебардой отправился он к сыну свое­му, разумному Сигэмори, и сказал, что заговор устроил государь, а потому следует заточить его в отдаленной усадьбе. Но Сигэмори отве­чал, что, видно, приходит конец его, Киёмори, счастливой судьбе, раз вознамерился он сеять смуту в стране Японии, позабыв про заветы Будды и про Пять Постоянств — человеколюбие, долг, ритуалы, муд-
819


рость и верность. Призвал его сменить доспехи на подобающую ему рясу монаха. Сигэмори боялся нарушить свой долг по отношению к монарху и сыновний долг и потому просил отца отрубить ему голову. И отступил Киёмори, а государь сказал, что Сигэмори не в первый раз являет величие души. Но многие сановники были сосланы в ссыл­ку на остров Демонов и в другие ужасные места. Другие владетель­ные князья стали возмущаться всевластием и жестокостью Тайра. Все чины и должности при дворе получали только сановники из этого рода, а другим сановникам, воинам был только один путь — в мона­хи, а их челядинцев, слуг и домочадцев ждала незавидная участь. По­гибли многие верные слуги государя, гнев неотступно терзал его душу. Мрачен был государь. А правитель-инок Киёмори с подозрени­ем относился к государю. И вот должна была разрешиться от бреме­ни дочь Киёмори, супруга императора Такакура, но тяжко заболела, и роды были трудными. Все во дворце в страхе молились, Киёмори отпустил на волю ссыльных и возносил моления, но ничего не помо­гало, дочь только слабела. Тогда на помощь пришел государь Го-Сиракава, он стал произносить заклинания перед занавесом, за которым лежала императрица, и сразу же мучения ее кончились и родился мальчик-принц. И пребывавший в смятении правитель-инок Киё­мори возликовал, хотя появление принца на свет сопровождали дур­ные предзнаменования.
В пятую луну на столицу налетел страшный смерч. Сметая все на своем пути, смерч опрокидывал тяжелые ворота, балки, перекладины, столбы вперемешку крутились в воздухе. Государь понял, что бедствие это случилось неспроста, и повелел монахам вопросить оракула, и тот возвестил: «Стране угрожает опасность, захиреет учение Будды, при­дет в упадок власть государей, и наступит нескончаемая кровопролит­ная смута».
Сигэмори отправился на богомолье, услыхав мрачное предсказа­ние, и по дороге въехал на коне в реку, и белые одежды его от воды потемнели и стали будто траурные. Вскоре он заболел и, приняв мо­нашеский сан, скончался, оплакиваемый всеми близкими. Многие го­ревали о его ранней гибели: «Наша маленькая Япония слишком тесное вместилище для столь высокого духа», А еще говорили, что он единственный мог смягчить жестокость Киёмори Тайра и только бла-
820


годаря ему страна пребывала в покое. Какие же начнутся смуты ? Что будет? Перед смертью Сигэмори, увидев вещий сон о гибели дома Тайра, передал траурный меч своему брату Корэмори и наказал одеть его на похоронах Киёмори, потому что предвидел гибель своего рода.
После смерти Сигэмори Киёмори, пребывая в гневе, задумал еще более упрочить свою и так беспредельную власть. Он разом лишил должности знатнейших вельмож государства, повелев им оставаться в своих усадьбах безвыездно, а другим отправиться в ссылку. Один из них, бывший главный министр, искусный музыкант и любитель изящного, был сослан в далекий край Тоса, но он решил, что для че­ловека утонченного не все ли равно, где любоваться луной, и не очень расстраивался. Сельские жители, хотя и слушали его игру и пение, не могли оценить их совершенство, но его слушал бог местного храма, и когда он заиграл «Ароматный ветерок», в воздухе поплыло благоуха­ние, а когда запел гимн «Молю тебя, прости мне грех...», то стены храма содрогнулись.
В конце концов и государь Го-Сиракава был отправлен в ссылку, что повергло его сына императора Такакуру в большое горе. Тогда и его сместили с трона и возвели на престол внука Киёмори, малолет­него принца. Так Киёмори стал дедом императора, его усадьба стала еще более роскошной, а его самураи разоделись еще в более пышные платья.
В это время в столице тихо и незаметно жил второй по старшин­ству сын государя Го-Сиракава — Мотихито, он был прекрасным каллиграфом и обладал многими дарованиями и достоин был занять престол. Он сочинял стихи, играл на флейте, и жизнь его проходила в унылом уединении. К нему наведался Ёримаса Минамото, важный царедворец, принявший духовный сан, и стал уговаривать его поднять восстание, свергнуть дом Тайра и занять престол, а к нему примкнет множество вассалов и сторонников Минамото. К тому же один пред­сказатель прочел на челе Мотихито, что суждено ему воссесть на пре­стол. Тогда обратился принц Мотихито с воззванием к сторонникам Минамото объединиться, но Киёмори проведал про это, и принцу пришлось срочно бежать из столицы в женском платье к монахам обители Миидэра. Монахи не знали, что делать: очень сильны были Тайра, двадцать лет по всей стране покорно гнутся перед ними травы
821


и деревья, а звезда Минамото тем временем угасла. Они решили со­брать все силы и ударить по усадьбе Рокухара, но сначала укрепили свою обитель, построили частоколы, возвели стены, вырыли рвы. Во­инов в Рокухара было больше десятка тысяч, а монахов не более ты­сячи. Монахи Святой горы отказались следовать за принцем. Тогда принц с тысячью своих соратников отправился в город Нару, а воины Тайра пустились вдогонку. На мосту через реку, что обломился под тяжестью конников, разгорелась первая битва между Тайра и Мина­мото. Множество воинов Тайра погибло в волнах реки, но и люди Минамото тонули в бурных весенних волнах, и пешие, и всадники. В разноцветных панцирях — красных, алых, светло-зеленых — они то погружались, то всплывали, то вновь исчезали под водой, словно крас­ные кленовые листья, когда дыхание осенней бури срывает их и несет к реке, Погибли в битве и принц, и Ёримаса Минамото, сраженные стрелами могучих воинов Тайра. К тому же Тайра решили проучить монахов обители Миидэра и жестоко расправились с ними, а обитель сожгли. Люди говорили, что злодеяния Тайра достигли предела, счи­тали, сколько вельмож, царедворцев, монахов он сослал, загубил. Да еще перенес столицу на новое место, что принесло людям неисчисли­мые страдания, ведь старая столица была чудо как хороша. Но спо­рить с Киёмори было некому: ведь новому государю было всего три года. Старая столица уже покинута, в ней все пришло в запустение, поросло травой, заглохло, а в новой жизнь еще не устроена... Начали строить новый дворец, и жители устремились на новые места в Фукухару, славящуюся красотой лунных ночей.
В новом дворце Киёмори снились дурные сны: он видел горы че­репов под окнами дворца, да еще, как назло, исчезла бесследно ко­роткая алебарда, подаренная ему богиней, видно, близится к концу величие Тайра. Тем временем начал собирать силы находившийся в ссылке Ёритомо Минамото. Сторонники Минамото говорили о том, что в доме Тайра один лишь покойный Сигэмори был духом тверд, благороден и умом обширен. Сейчас же у них не сыщется никого, кто достоин был бы управлять страной. Нельзя терять времени пона­прасну, нужно поднять мятеж против Тайра. Недаром сказано: «От­вергая дары Небес, навлечешь на себя их гнев». Ёритомо Минамото все медлил и колебался: боялся страшной участи в случае поражения. Но опальный государь Го-Сиракава поддержал его начинания высо-
822


чайшим указом, которым повелевал ему начать битву с Тайра. Ёритомо поместил указ в парчовый футляр, повесил на шею и не расста­вался с ним даже в битвах.
В новой столице Фукухара Тайра готовились к сражению с Минамото. Кавалеры прощались с дамами, сожалевшими об их отъезде, парочки обменивались изящными стихотворениями. Полководцу Тайра — Корэмори, сыну Сигэмори, исполнилось двадцать три года. Кисть живописца бессильна передать красоту его облика и великоле­пие доспехов! Конь у него был серый в яблоках. Он ехал в лакирован­ном черном седле — по черному лаку золотые блестки. За ним войско Тайра — шлемы, панцири, луки и стрелы, мечи, седла и кон­ская сбруя — все искрилось и сверкало. То было поистине велико­лепное зрелище. Воины, покидая столицу, давали три обета: забыть дом свой, забыть о жене и детях, забыть о собственной жизни.
За Ёритомо стояло несколько сотен тысяч воинов из Восьми Вос­точных Земель. Жители равнины реки Фудзи в страхе бежали, поки­нув свои жилища. Потревоженные птицы улетели с насиженных мест. Воины Минамото издали троекратный боевой клич, так что со­дрогнулись земля и небо. И воины Тайра бежали в страхе, так что в их стане не осталось ни одного человека.
Ёритомо сказал: «В этой победе нет моей заслуги, это великий бодхисатва Хатиман ниспослал нам эту победу».
Киёмори Тайра был в ярости, когда Корэмори вернулся в новую столицу. Решено было не возвращаться на новое место, так как Фуку­хара не принесла счастья Тайра. Теперь все в безумной спешке засе­ляли старые, порушенные дома. Тайра, хоть и боялся монахов Святой горы, вознамерился сжечь старые монастыри священного города Нара, рассадники мятежа. Разгромлены были святые храмы, золотые изваяния Будд повергнуты в пыль. Надолго погрузились в скорбь души людские! Множество монахов приняло смерть от огня.
Не утихала военная смута в восточных землях, погибли монасты­ри и храмы в старой столице, скончался прежний император Такакура, вместе с дымом погребального костра вознесся к Небу, как весенний туман. Император питал особое пристрастие к багряным осенним листьям и целыми днями готов был любоваться прекрасным зрелищем. Это был мудрый правитель, явившийся в наше гиблое время. Но, увы, так уж устроен мир человеческий.
823


Тем временем объявился отпрыск дома Минамото — юный Ёсиката. Вознамерился он положить конец владычеству Тайра. Вскоре из-за злодеяний Тайра весь восток и север отделились от него. Тайра приказал всем своим сподвижникам выступить на усмирение востока и севера. Но тут правитель-инок Киёмори Тайра тяжко заболел, страшный жар обуял его; когда его поливали водой, она, шипя, испа­рялась. Те струи, что не касались тела, пылали огнем, все заволок темный дым, пламя, крутясь, поднималось к небу. Супруга еле могла приблизиться к Киёмори, превозмогая нестерпимый жар, исходящий от него. Наконец он скончался и пустился в последний путь к Горе Смерти и к Реке Трех Дорог, в подземное царство, откуда нет воз­врата. Был Киёмори могуч и властен, но и он в одночасье превратил­ся в прах.
Государь Го-Сиракава вернулся в столицу, стали восстанавливать храмы и монастыри города Нара. В это время Минамото с приспеш­никами подступили с боями к столичному округу. Решено было по­слать им наперерез войска Тайра. Им удалось разбить передовые отряды Минамото, но ясно стало, что вечное счастье Тайра им изме­нило. Среди ночи налетел ужасный вихрь, хлынул дождь, из-за туч раздался громовой голос: «Приспешники злодея Тайры, бросьте ору­жие. Не будет вам победы!» Но воины Тайра упорствовали. А тем временем объединились войска Ёритомо и Ёсинака, и стали Минамо­то вдвое сильнее. Но и к Тайра поспешили со всех сторон тучи саму­раев, и набралось их больше ста тысяч. Встретились войска Тайра и Минамото не на широкой равнине, но Минамото, уступавшие чис­лом Тайра, хитростью заманили их в горы. Стали лицом к лицу оба войска. Солнце клонилось к закату, и оттеснили Минамото врага к огромной пропасти Курикара. Грянули голоса сорока тысяч всадни­ков, и горы дружно рухнули от их крика. Тайра оказались в ловушке, семьдесят тысяч всадников рухнули в пропасть, и все погибли.
Но Тайра сумели собрать новое войско и, дав передышку людям и коням, стали боевым лагерем в местечке Синохара, что на севере. Долго сражались они с войском Минамото, много воинов с обеих сторон пало в битве, но наконец Минамото с большим трудом взяли верх, и Тайра бежали с поля боя. Только один статный витязь про­должал сражаться и после жестокого боя с героями Минамото усту­пил и был убит. Оказалось, что то верный старец Санэмори, святой
824


жизни человек, окрасил голову в черный цвет и вышел сражаться за своего сюзерена. Почтительно склонили головы перед благородным врагом воины Минамото. Всего же свыше ста тысяч воинов Тайра вышло стройными рядами из столицы, и только двадцать тысяч воз­вратились обратно.
Но Минамото не дремали, и скоро большим войском явились к северному пределу столицы. «Они объединились с монахами и вот-вот нагрянут в столицу», — говорили перепуганные обитатели усадь­бы Рокухара. Хотелось им скрыться куда-нибудь, но в Японии уже не осталось для них спокойного места, негде было им обрести мир и покой. Выступил тогда Корэмори из усадьбы Рокухара навстречу врагу, а саму усадьбу предали огню, и не ее одну: сами сожгли, уходя, больше двадцати усадеб своих вассалов с дворцами и садами и более пяти тысяч жилищ простых людей. Плакала супруга Корэмори, его дети и слуги. Цунэмаса, дворецкий императрицы, прощаясь со своим учителем, настоятелем храма Добра и Мира, обменялся с ним про­щальными стихотворениями. «О горная вишня! / Печально цветенье твое — / чуть раньше, чуть позже / суждено с цветами расстаться / всем деревьям, старым и юным...»
А ответ был таков: «Давно уж ночами / походной одежды рукав / стелю в изголовье / и гадаю, в какие дали / заведет дорога ски­тальца...»
Разлука всегда печальна, что же чувствуют люди, расставаясь наве­ки? Как обычно, в пути изголовье из трав насквозь отсырело от влаги, — кто скажет, то роса была или слезы? Император оставил свои покои и отправился к морю, принцы и принцессы укрылись в горных храмах, Тайра уже бежали, а Минамото еще не пришли: сто­лица опустела. Тайра обосновались далеко на юге, на острове, в горо­де Цукуси, там же находилась резиденция малолетнего императора, внука Киёмори, но и оттуда пришлось им бежать, ибо настигали их Минамото. Бежали они через каменистые отроги гор, по песчаной равнине, и из пораненных ног алые капли падали на песок. Сын Сигэмори, кавалер с нежной душой, лунной ночью долго утешался пе­нием стихов, игрой на флейте, а потом, вознеся моление Будде, бросился в море.
Государь Го-Сиракава пожаловал Ёритомо титул сёгуна, великого полководца, покорителя варваров. Но в столице обосновался не он, а
825


море. Супруга его еще долго ждала писем, узнав же правду, упала за­мертво. Князь Ёритомо в Камакуре, услыхав эту весть, сожалел о славном воине, хоть и враге.
А затем в столице свершилось восхождение на престол нового им­ператора, и впервые в истории без священных регалий — меча, зер­цала и яшмы. Тайра продолжали предпринимать мелкие вылазки силами пятисот — тысячи воинов. Но походы эти приносили лишь разорение казне и несчастья народу. Боги отвергли род Тайра, сам го­сударь от них отвернулся, покинув столицу, превратились они в ски­тальцев, блуждающих по воле волн в море. Но покончить с ними не удавалось, и Есицунэ Минамото решил не возвращаться в столицу, пока не разгромит всех Тайра окончательно и не прогонит их на ост­ров Демонов, в Китай и в Индию. Он снарядил корабли и при силь­ном попутном ветре отправился к острову, где укрепились Тайра и откуда они совершали свои набеги. Всю ночь напролет неслись они по волнам, не зажигая огней. Прибыв в город Тайра — Цукуси, они напали на них в час отлива, когда вода доходила лишь до бабок коням, бежать по морю на кораблях было нельзя — слишком низко стояла вода. Много погибло тогда самураев Тайра. Показалась на море разукрашенная ладья, а в ней прекрасная девица в блестящем наряде с веером. Она знаками показала, что надо попасть в веер мет­кой стрелой. Ладья плясала на волнах далеко от берега, и в веер по­пасть было очень трудно. Один меткий стрелок, вассал Минамото, въехал на коне далеко в море, прицелился и, молясь богу Хатиману, выпустил стрелу. Она с гудением пролетела над морем, и звук ее раз­дался над всем заливом. Вонзилась стрела в алый веер с золотым обо­дком, и он, трепеща, поднялся в воздух и упал в синие волны. С волнением смотрели на это с далеких судов Тайра, а с суши — воины Минамото. Победа досталась Минамото, а Тайра либо погибли в сра­жении, либо бросились в море, либо уплыли неведомо куда.
И снова дом Тайра сумел подняться из руин, собрать войска и дать бой в заливе Данноура. У Минамото было более трех тысяч ко­раблей, у Тайра — тысяча. Морские течения бушевали в проливе, суда сносило течением, сверху от криков воинов проснулись боги, снизу обитатели глубин — драконы. Корабли сталкивались, и саму­раи, обнажив мечи, рвались на врагов, рубили налево и направо. Ка­залось, Тайра возьмут верх, их стрелы летели лавиной, поражая
828


врагов. Но воины Минамото перепрыгнули на корабли Тайра, корм­чие и гребцы, убитые, лежали на дне. На одном корабле находился малолетний император, внук Киёмори Тайра, отрок восьми лет, пре­красный собой, сияние его красоты озаряло все вокруг. С ним — его мать, вдова покойного государя, она приготовилась к смерти. Импе­ратор сложил вместе прелестные маленькие ладошки, поклонился восходу, прочел молитву. Он заливался слезами, но его мать, чтобы утешить, сказала ему: «Там, на дне, найдем мы другую столицу». И погрузилась с ним в волны моря, обвязав вокруг пояса, император­ский меч. О скорбная, скорбная участь! Алые знамена плыли по алым от крови волнам, как кленовые листья в осенних реках, опустелые суда носились по морю. Много самураев попало в плен, погибло, уто­нуло. Злосчастная весна злосчастного года, когда сам император по­грузился на дно морское. Священное зерцало, доставшееся императорам от самой богини солнца Аматэрасу, и драгоценная яшма вернулись в столицу, меч же утонул в море и погиб безвозврат­но. Стал меч навсегда достоянием бога Дракона в бездонных морских глубинах.
Пленные Тайра прибыли в столицу. Их везли по улицам в каре­тах, в белых траурных одеяниях. Знатные сановники, славные воины изменились до неузнаваемости, они сидели опустив головы, предава­ясь отчаянию. Люди еще не забыли, как они процветали, и ныне, при виде столь жалкого состояния тех, кто еще так недавно внушал каждому страх и трепет, все невольно думали: уж не во сне ли все это им снится? Не было ни единого человека, кто не утирал бы рука­вом слезы, плакал даже грубый сердцем простой народ. Немало людей в толпе стояли с опущенной головой, закрыв лицо руками. Всего три года назад эти люди, блестящие царедворцы, ехали по ули­цам в сопровождении сотен слуг, блистали пышными одеяниями, сияние их нарядов, казалось, затмевало солнце!
Отец и сын, оба храбрые самураи Тайра, ехали в этих каретах, их отвезли в далекую усадьбу, на сердце у обоих лежала тяжесть. Они молчали, не притрагивались к пище, только лили слезы. Наступила ночь, они легли рядом, и отец бережно прикрыл сына широким ру­кавом своего кафтана, Стражники, увидев это, сказали: «Отцовская любовь сильнее всего на свете, будь то простолюдин или знатный вельможа». И суровые воины прослезились.
829


Ёритомо Минамото получил второй придворный ранг — великая честь, а священное зерцало было водворено в императорский дворец. Дом Тайра сгинул, главные военачальники были казнены, мирная жизнь вступала в свои права.
Но начались пересуды в Камакуре: вассалы докладывали Ёритомо, что младший брат его Ёсицунэ прочит себя на его место и себе при­писывает всю славу победы над Тайра. И тут приключилось великое землетрясение: рушились все строения, и императорский дворец, и кумирни японских богов, и буддийские храмы, усадьбы вельмож и хижины простолюдинов. Небо померкло, земля разверзлась. Сам го­сударь и вассалы замирали от страха и возносили молитвы. Люди с сердцем и с совестью говорили, что малолетний император покинул столицу и погрузился в море, министров и вельмож на позор возят по улицам, а потом казнят, головы их вывешаны у врат темницы. С древних времен и до наших дней грозен был гнев мертвых духов. Что теперь будет с нами?
Но Ёритомо возненавидел брата своего и слушал наветы вассалов, хоть и клялся Ёсицунэ ему в верности, и пришлось ему бежать. О скорбный наш мир, где расцвет сменяется увяданием так же быстро, как вечер приходит на смену утру! А случились все эти беды только из-за того, что правитель-инок Киёмори Тайра всю Поднебесную средь четырех морей сжимал в своей деснице, выше себя — не боял­ся даже самого государя, ниже себя — не заботился о народе, каз­нил, ссылал, поступал своевольно, не стыдился ни людей, ни белого света. И воочию явилась тут истина: «За грехи отцов — возмездие детям!»


УКАЗАТЕЛЬ АВТОРОВ ПРОИЗВЕДЕНИЙ


Аполлоний Родосский 147
Апулей Луций 212
Аретино П. 566
Ариосто Л. 554
Аристофан 86
Ахилл Татий 155
Ашвагхоша 392
Бана 412
Бань Гу 591
Бо Синцзянь 603
Боккаччо Дж. 514
Бхавабхути 421
Бхарави 408
Бхаса 394
Вергилий Марон Публий 195
Вишанхадатта 415
Гелиодор 142
Гесиод 29
Гомер 9
Гуань Ханьцин 615
Данте Алигьери 497
Джаядева 425
Еврипид 63
Калидаса 399
Камо-но Тёмэй 808
Камоэнс Л. де 697
Кретьен де Труа 730
Ленгленд У. 247
Ли Гунцзо 595
Ли Фуянь 601
Ли Чжэнь 644
Лин Мэнчу 633
Лонг 138
Лукиан 106
Лэ Ши 605
Лю Фу 608
Ма Чжиюань 618
Магха 419
Макиавелли Н. 544
Маргарита Наваррская 760
Марло К. 272
Менандр 99


Монтень М. Э. де 776
Мэлори Т. 263
Навои Алишер 711
Нарекаци Г. 363
Нидзё 811
Низами Гянджеви 225
Овидий Публий Назон 202
Пайен из Мезьера 750
Петроний Гай Арбитр 219
Плавт Тит Макций 173
Плутарх 161
Рабле Ф. 766
Роттердамский Э. 673
Руставели Ш. 369
Рютбеф 748
Саккетти Ф. 538
Сенека Луций Анней 208
Сервантес Сааведра М. де 483
Софокл 48
Страпарола Дж. да К. 548
Субандху 417
Сэй Сёнагон 797
ТассоТ. 582
Теренций Публий Афр 186
У. Чэнъэнь 648
Фарадж Абдаллах ибн 703
Фирдоуси Абулькасим 681
Фэн Мэнлун 627
Харитон 132
Харша 410
Цинь Чунь 612
Цюй Ю. 640
Челлини Б. 575
Чжэн Тинъюй 621
Чосер Дж. 252
Чэнь Сюанью 593
Шекспиру. 282
Шрихарша 427
Шудрака 405
Шэнь Цзицзи 597
Эсхил 34
Эшенбах В. фон 659
Юань Чжэнь 599


831


УКАЗАТЕЛЬ НАЗВАНИЙ ПРОИЗВЕДЕНИЙ
Адвокат Пьер Патлен 754
Алкестида (Еврипид) 63
Амфитрион (Тит Макций Плавт) 173
Антигона (Софокл) 48
Антоний и Клеопатра (У. Шекспир) 351
Аргонавтика (Аполлоний Родосский) 147
Беовульф 241
Битва при Маг Туиред 431
Божественная комедия (Данте Алигьери) 497
Брат Гильбер 758
Братья (Теренций) 186
Брюзга (Менандр) 99
Бунт Ван Синьчжи (Фэн Мэнлун) 631
Буря (У. Шекспир) 356
Ван Се — мореход (Лю фу) 609
Васавадатта (Субандху) 417
Великое Зерцало (Неизвестный автор) 602
Венецианский купец (У. Шекспир) 303
Видение о Петре Пахаре (У. Ленгленд) 247
Виндзорские насмешницы (У. Шекспир) 308
Витязь в тигровой шкуре (Ш. Руставели) 369
Война мышей и лягушек 27
Волшебное изголовье (Шэнь Цзицзи) 597
Ворон (Дж. Боккаччо) 534
Воспетый Говинда (Джаядева) 425
Всадники (Аристофан) 86
Гамлет, принц Датский (У. Шекспир) 328
Гаргантюа и Пантагрюэль (Ф. Рабле) 766
Гептамерон (Маргарита Наваррская) 760
Геракл (Еврипид) 74
Глиняная беседка (Лин Мэнчу) 636
Глиняная повозка (Шудрака) 405
Гуляка и волшебник (Ли Фуянь) 601
Дафнис и Хлоя (Лонг) 138
Двенадцатая ночь, или Что угодно (У. Шекспир)324
Декамерон (Дж. Боккаччо) 520
Женатый любовник 758
Жизнеописание Девы в зеленом (Цюй Ю.) 641
Жизнеописание Жэнь (Чэнь Сюанью) 593
Жизнеописание Ин-ин (Юань Чжэнь) 599
Жизнь Бенвенуто, сына маэстро Джованни Челлини, флорентийца, напи-
санная им самим во Флоренции (Б. Челлини) 575
Жизнь Будды (Ашвагхоша) 392
Завещание Патлена 757
Заклятие даоса (Лин Мэнчу) 633
832


Записки из Кельи (Камо-но Тёмэй) 808
Записки о пионовом фонаре (Цюй Ю) 640
Записки о Сяолянь (Лю Фу) 608
Записки о Теплом источнике (Цинь Чунь) 622
Записки о ширме с цветами лотоса (Ли Чжэнь) 644
Записки о шпильке — золотом фениксе (Цюй Ю) 642
Записки у изголовья (Сэй Сёнагон) 797
Знак «терпение» (Чмон Тинъюй) 624
Ивэйн, или Рыцарь со львом (К. де Труа) 730
Икароменипп, или Заоблачный полет (Лукиан) 127
Илиада (Гомер) 9
Ипполит (Еврипид) 70
История про Тань Гэ (Цинь Чунь) 613
Ифигения в Авлиде (Еврипид) 81
Ифигения в Тавриде (Еврипид) 78
Кадамбари (Бана) 412
Кентерберийские рассказы (Дж. Чосер) 252
Кирата и Арджуна (Бхарави) 408
Книга моего деда Коркута (Абдаллах ибн Фарадж) 703
Книга скорбных песнопений (Г. Нарекаци) 363
Комедия о придворных нравах (П. Аретино) 566
Комедия о сундуке (Л. Ариосто) 554
Король Генрих IV, ч. 1-я (У. Шекспир) 317
Король Генрих IV, ч. 2-я (У, Шекспир) 321
Король Лир (У. Шекспир) 339
Красотка Мо просчиталась (Лин Мэнчу) 638
Куркулион (Тит Макций Плавт) 178
Левкиппа и Клитофонт (Ахилл Татий) 155
Лейли и Меджнун (Абу Мухаммед Ильяс ибн Юсуф Низами Гянджеви) 233
Лисистрата (Аристофан) 92
Лузианды (Л. де Камоэнс) 697
Лягушки (Аристофан) 95
Макбет (У. Шекспир) 346
Малати и Мадхава (Бхавабхути) 421
Мальтийский еврей (К. Марло) 276
Мандрагора (Н. Макиавелли) 544
Махабхарата 379
Медея (Еврипид) 67
Менехмы, или Близнецы (Тит Макций Плавт) 176
Метаморфозы (Публий Овидий Назон) 202
Метаморфозы, или Золотой осел (Луций Апулей) 212
Много шума из ничего (У. Шекспир) 312
Мошенник Чжао и его дружки (Фэн Мэнлун) 629
Мул без узды (Пайен из Мезьера) 750
Неистовый Роланд (Л. Ариосто) 557
Непрошеная повесть (Нидзё) 811
Новый Патлен 756
833


Ночная прогулка по Чанъани (Ли Чжэнь) 645
Обида Доу Э (Гуань Ханьцин) 615
Облака (Аристофан) 89
Облако-вестник (Калидаса) 399
Одиссея (Гомер) 17
Опыты (М. Э. де Монтень) 776
Орестея (Эсхил) 37
Освобожденный Иерусалим (Т. Тассо) 582
Осень в Ханьском дворце (Ма Чжиюань) 618
Отелло (У. Шекспир) 334
Отрезанная коса, или Остриженная (Менандр) 103
Панчатантра 396
Парцифаль (В. фон Эшенбах) 659
Перстень Ракшасы (Вишанхадатта) 415
Песнь о моем Сиде 477
Песнь о Нибелунгах (В. фон Эшенбах) 664
Песнь о Роланде 717
Пленники (Тит Макций Плавт) 181
Повесть о доме Тайра (Неизвестный автор) 817
Повесть о красавице Ли (Бо Синцзянь) 603
Повесть о любви Херея и Каллирои (Харитон) 132
Повесть о прекрасной Отикубо (Неизвестный автор) 791
Повесть о старике Такэтори (Неизвестный автор) 785
Последние деяния Рамы (Бхавабхути) 423
Похвала Глупости (Э. Роттердамский) 673
Правитель Нанькэ (Ли Гунцзо) 595
Пригрезившаяся Васавадатга (Бхаса) 394
Приключения нашадхца (Шрихарша) 427
Приятные ночи (Дж. Страпарола да Караваджо) 548
Прометей прикованный (Эсхил) 44
Путешествие на Запад (У Чэнъэнь) 648
Путь к Заоблачным Вратам (Фэн Мэнлун) 627
Пятнадцать тысяч монет (Лэ Ши) 606
Разговоры богов (Лукиан) 106
Разговоры в царстве мертвых (Лукиан) 116
Рамаяна 384
Ратнавали (Харша) 410
Ричард III (У. Шекспир) 282
Рождение Кумары (Калидаса) 401
Роман о Лисе 744
Роман о Розе 740
Ромео и Джульетта (У. Шекспир) 293
Сага о Гисли, сыне Кислого 461
Сага о Гуннлауге Змеином Языке 465
Сага о Кухулине 438
Сага о людях из Лаксдаля 452
Сага об Эгиле 447
Самоистязатель 193
834


Сапог бога Эрлана (Лин Мэнчу) 634
Сатирикон (Гай Арбитр Петроний) 217
Сватовство к Этайн 434
Свекровь (Теренций) 188
Семеро против Фив (Эсхил) 34
Сказание о Сиавуше (Абулькасим Фирдоуси) 681
Сказание о Сохрабе (Абулькасим Фирдоуси) 689
Смерть Артура (Т. Мэлори) 263
Сон в летнюю ночь (У. Шекспир) 299
Сравнительные жизнеописания (Плутарх) 161
Старинные истории о ханьском У-ди — государе Воинственном (Бань Гу) 591
Старшая Эдда 469
Стена Искандера (Алишер Навои) 711
Трагическая история доктора Фауста (К. Марло) 272
Трахинянки (Софокл) 52
Третейский суд (Менандр) 102
Триста новелл (Ф. Саккетти) 538
Тристан и Изольда 725
Убиение Шишупалы (Магха) 419
Убить собаку, чтобы образумить мужа (Неизвестный автор) 624
Укрощение строптивой (У. Шекспир) 289
Фаблио 736
Феогония, или О происхождении богов (Гесиод) 29
Фиест (Луций Анней Сенека) 208
Философ (П. Аретино) 571
Формион (Теренций) 190
Фьяметта (Дж. Боккаччо) 514
Фьезоланские нимфы (Дж. Боккаччо) 517
Хариванша 389
Хвастливый воин (Тит Макций Плавт) 183
Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский (М. де Сервантес Сааведра) 483
Хосров и Ширин (Абу Мухаммед Ильяс ибн Юсуф Низами Гянджеви) 225
Царь Эдип (Софокл) 55
Чжан Хао (Лю Фу) 610
Чудо о Теофиле (Рютбеф) 748
Шакунтала, или Узнанная [по кольцу] Шакунтала (Калидаса) 402
Эдип в Колоне (Софокл) 59
Энеида (Публий Вергилий Марон) 195
Эфиопика (Гелиодор) 142
Ян Гуйфэй (Лэ Ши) 605
Яньский наследник Дань (Неизвестный автор) 589


Содержание

Вл. И. Новиков. К читателю5
АНТИЧНАЯ ЛИТЕРАТУРА

Греция

Гомер


Илиада..9

Одиссея.17
Аноним


Война мышей и лягушек...27
Гесиод


Феогония, или О происхождении богов.29
Эсхил


Семеро против Фив34

Орестея.37

Прометей прикованный44
Софокл


Антигона..48

Трахинянки .52

Царь Эдип55

Эдип в Колоне.59

836


Еврипид


Алкестида.63

Медея67

Ипполит...70

Геракл...74

Ифигения в Тавриде .78

Ифигения в Авлиде 81
Аристофан


Всадники..86

Облака...89

Лисистрата...92

Лягушки...95
Менандр


Брюзга...99

Третейский суд102

Отрезанная коса, или Остриженная...103
Лукиан


Разговоры богов...106

Разговоры в царстве мертвых...116

Икароменипп, или Заоблачный полет127
Харитон


Повесть о любви Херея и Каллирои ...132
Лонг


Дафнис и Хлоя138
Гелиодор


Эфиопика.142
Аполлоний Родосский


Аргонавтика...147
Ахилл Татий


Левкиппа и Клитофонт..155
Плутарх

Сравнительные жизнеописания...161





837


АНТИЧНАЯ ЛИТЕРАТУРА


Рим

Тит Макций Плавт


Амфитрион..173

Менехмы, или Близнецы...176

Куркулион178

Пленники.181

Хвастливый воин.183
Публий Теренций Афр


Братья...186

Свекровь...188

Формион...190

Самоистязатель...193
Публий Вергилий Марон


Энеида..195
Публий Овидий Назон


Метаморфозы..202
Луций Анней Сенека


Фиест.208
Луций Апулей


Метаморфозы, или Золотой осел.212
Гай Арбитр Петроний


Сатирикон217

<<

стр. 5
(всего 6)

СОДЕРЖАНИЕ

>>