стр. 1
(всего 6)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

Сканирование и форматирование: Янко Слава (библиотека Fort/Da) slavaaa@lenta.ru || yanko_slava@yahoo.com || http://yanko.lib.ru || Icq# 75088656 || Библиотека: http://yanko.lib.ru/gum.html || || http://yankos.chat.ru/ya.html
Выражаю свою искреннюю благодарность Максиму Мошкову за бескорыстно предоставленное место на своем сервере для отсканированных мной книг в течение многих лет.
update 18.06.03
РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА XX ВЕКА
ОЛИМП • ACT • МОСКВА • 1997

ББК 81.2Ря72 В 84 УДК 882 (0753)
Общая редакция и составление доктора филологических наук Вл. И. Новикова
Редактор к. ф. н. А. Р. Кондахсазова
Художник В. А. Крючков
В 84 Все шедевры мировой литературы в кратком изложении. Сюже­ты и характеры. Русская литература XX века: Энциклопедическое из­дание. — М.: Олимп; 000 «Издательство ACT», 1997. — 896 с.
ISBN 5-7390-0170-6.
В книгу вошли краткие пересказы наиболее значительных произведений русской литера­туры XX в. Издание адресовано самому широкому читательскому кругу: ученикам старших классов, абитуриентам, студентам, учителям и преподавателям, а также тем, кто просто любит литературу, кому свод пересказов поможет в поисках увлекательного чтения и в со­ставлении личных библиотек.
В 8820000000 ББК 81.2 Ря72


® «Олимп», 1997
ISBN 5-7390-0274-Х (общ.) ISBN 5-7390-0170-6 (Олимп) ISBN 5-7841-0186-2 (ACT)

К читателю.. 10
Федор Кузьмин Сологуб 1863-1927 12
Мелкий бес - Роман (1902) 12
Творимая легенда - Роман-трилогия (1914) 15
Часть первая. КАПЛИ КРОВИ 15
Часть вторая. КОРОЛЕВА ОРТРУДА 17
Часть третья. ДЫМ И ПЕПЕЛ 18
Дмитрий Сергеевич Мережковский 1866-1941 20
Христос и Антихрист - Трилогия 20
I. СМЕРТЬ БОГОВ (Юлиан Отступник) (1896) 20
II. ВОСКРЕСШИЕ БОГИ (Леонардо да Винчи) (1900) 24
III. АНТИХРИСТ (Петр и Алексей) (1904) 28
Викентий Викентьевич Вересаев 1867-1945 33
В тупике - Роман (1922) 33
Максим Горький 1868-1936 36
Мещане - Пьеса (1901, опубл. 1902) 36
На дне. 38
КАРТИНЫ - Пьеса (1902, опубл. 1903) 38
Мать - Роман (1906) 40
«Страсти-мордасти» - Рассказ (1913, опубл. 1917) 43
Голубая жизнь - Рассказ (1924, опубл. 1925) 44
Васса Железнова - Пьеса (1935, опубл. 1936) 45
Жизнь Клима Самгина 46
СОРОК ЛЕТ - Повесть (1925—1936, незаконч., опубл. 1927—1937) 46
Александр Иванович Куприн 1870—1938 51
Поединок - Повесть (1905) 51
Штабс-капитан Рыбников - Рассказ (1905) 54
Гранатовый браслет - Повесть (1911) 56
Яма - Повесть (ч. I - 1909, ч. II - 1915) 58
Юнкера - Роман (1928-1932) 62
Иван Алексеевич Бунин 1870—1953 65
Антоновские яблоки - Рассказ (1900) 65
Деревня - Повесть (1910) 66
Господин из Сан-Франциско - Рассказ (1915) 68
Легкое дыхание - Рассказ (1916) 69
Жизнь Арсеньева 71
ЮНОСТЬ - Роман (1927—1933, опубл. поля. 1952) 71
Натали - Рассказ (1942) 74
Леонид Николаевич Андреев 1871-1919 76
Жизнь Василия Фивейского - Рассказ (1903) 76
Красный смех. 78
ОТРЫВКИ ИЗ НАЙДЕННОЙ РУКОПИСИ - Рассказ (1904) 78
Жизнь Человека - Пьеса (1906) 81
Рассказ о семи повешенных - (1906) 83
Иуда Искариот - Рассказ (1907) 86
Михаил Михайлович Пришвин 1873-1954 89
У стен града невидимого 89
Светлое озеро - Повесть (1909) 89
Жень-шень - Повесть (1932) 91
Иван Сергеевич Шмелев 1873-1950 94
Человек из ресторана - Повесть (1911) 94
Лето Господне. 96
ПРАЗДНИКИ — РАДОСТИ – СКОРБИ - Автобиографическая повесть (1934—1944) 96
Ольга Дмитриевна Форш 1873-1961 100
Сумасшедший корабль - Роман (1930) 100
Валерий Яковлевич Брюсов 1873-1924 103
Огненный ангел - Роман (1907) 103
Алексей Михайлович Ремизов 1877-1957 106
Неуемный бубен - Повесть (1909) 106
Крестовые сестры Повесть (1910) 109
Михаил Петрович Арцыбашев 1878-1927 113
Санин - Роман (1908) 113
Александр Степанович Грин 1880-1932 116
Алые паруса - феерия Повесть (1920-1921) 116
Бегущая по волнам - Роман (1928) 119
Андрей Белый 1880-1934 122
Серебряный голубь - Роман (1911) 122
Петербург - Роман (1913) 126
Котик Летаев - Повесть (1917-1918, опубл. - 1922) 133
Александр Александрович Блок 1880—1921 137
Незнакомка Лирическая, драма (1906) 137
Балаганчик - Лирическая драма (1906) 138
Роза и крест - Пьеса (1912) 140
Соловьиный сад - Поэма (1915) 142
Двенадцать - Поэма (1918) 143
Корней Иванович Чуковский 1882-1969 146
Крокодил Сказка в стихах (1917) 146
Тараканище - Сказка в стихах (1923) 147
Айболит - Сказка в стихах (1929) 148
Алексей Николаевич Толстой 1882-1945 150
Гиперболоид инженера Гарина - Роман (1925—1927) 150
Золотой ключик, или Приключения Буратино Сказка (1936) 152
Хождение по мукам - Трилогия (Кн. 1-я - 1922; кн. 2-я - 1927-1928; кн. 3-я- 1940-1941) 154
Книга первая СЕСТРЫ 154
Книга вторая ВОСЕМНАДЦАТЫЙ ГОД 156
Книга третья ХМУРОЕ утро 157
Петр Первый - Роман (Кн. 1-я - 1929-1930, кн. 2-я - 1933-1934, кн. 3-я — 1944—1945) 158
Евгений Иванович Замятин 1884-1937 162
Уездное - Повесть (1912) 162
Мы - Роман (1920—1921, опубл. 1952) 165
Александр Романович Беляев 1884-1942 170
Голова профессора Доуэля- Роман (1925, нов. ред. 1937) 170
Самуил Яковлевич Маршак 1887-1964 174
Двенадцать месяцев - драматическая сказка (1943) 174
Анна Андреевна Ахматова 1889-1966 177
Поэма без героя Триптих (1940-1965) 177
Сергей Антонович Клычков 1889-1937 180
Сахарный немец- Роман (1925) 180
Чертухинский балакирь- Роман (1926) 182
Князь мира- Роман (1927) 184
Борис Леонидович Пастернак 1890—1960 187
Детство Аюверс - Повесть (1918, опубл. 1922) 187
Доктор Живаго - Роман (1955, опубл. 1957, в СССР - 1988) 189
Осип Эмильевич Мандельштам 1891-1938 194
Четвертая проза - Эссе (1929-1938) 194
Илья Григорьевич Эренбург 1891-1967 197
Хулио Хуренито - Роман (1921) 197
Оттепель - Повесть (1953-1955) 200
Михаил Афанасьевич Булгаков 1891-1940 203
Белая гвардия - Роман (1923—1924) 203
Роковые яйца - Повесть (1924) 206
Собачье сердце - ЧУДОВИЩНАЯ ИСТОРИЯ Повесть (1925) 208
Зойкина квартира - Пьеса (1926) 211
Театральный роман - ЗАПИСКИ ПОКОЙНИКА (1936—1937) 213
Бег - восемь снов пьеса (1937) 216
Мастер и Маргарита - Роман (1929-1940, опубл. 1966-1967) 219
Дмитрий Андреевич Фурманов 1891-1926 224
Чапаев - Роман (1923) 224
Константин Александрович Федин 1892-1977 225
Города и годы - Роман (1922—1924) 225
Константин Георгиевич Паустовский 1892-1968 226
Романтики - Роман (1916-1923) 226
Дым отечества - Роман (1944) 226
Марина Ивановна Цветаева 1892—1941 227
Крысолов - Поэма (1922) 227
Повесть о Сонечке - (1937, опубл. 1975, 1980) 228
Приключение - Поэма (1918-1919, опубл. 1923) 229
Виктор Борисович Шкловский 1893—1984 229
Сентиментальное путешествие 229
Zoo, или Письма не о любви, или Третья Элоиза (1923) 230
Владимир Владимирович Маяковский 1893-1930 230
Владимир Маяковский - Трагедия (1913) 230
Облако в штанах – Тетраптих Поэма (1914-1915) 231
Человек - Поэма (1916—1917) 231
Про это - Поэма (1922-1923) 232
Клоп - Феерическая комедия (1929) 232
Баня - Драма в 6 действиях с цирком и фейерверком (1930) 233
Исаак Эммануилович Бабель 1894-1940 234
Одесские рассказы (1921-1923) 234
КОРОЛЬ. 234
КАК ЭТО ДЕЛАЛОСЬ В ОДЕССЕ 234
ОТЕЦ.. 234
ЛЮБКА КАЗАК. 235
Конармия - Книга рассказов (1923—1925) МОЙ ПЕРВЫЙ ГУСЬ 235
СМЕРТЬ ДОЛГУШОВА 235
ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ПАВЛИЧЕНКИ, МАТВЕЯ РОДИОНЫЧА 235
СОЛЬ. 236
ПИСЬМО.. 236
ПРИЩЕПА.. 236
ЭСКАДРОННЫЙ ТРУНОВ 236
ИСТОРИЯ ОДНОЙ ЛОШАДИ 236
АФОНЬКА БИДА 236
ПАН АПОЛЕК. 236
ГЕДАЛИ.. 236
РАББИ.. 236
Михаил Михайлович Зощенко 1894-1958 237
Мишель Синягин - Повесть (1930) 237
Голубая книга - Цикл новелл (1934) 237
Перед восходом солнца - Повесть (ч. 1-я — 1943; ч. 2-я по назв. «Повесть о разуме» — 1972) 238
Борис Андреевич Пильняк 1894-1941 238
Голый год - Роман (1922) 238
Повесть непогашенной луны (1927) 239
Красное дерево - Повесть (1929) 240
Юрий Николаевич Тынянов 1894—1943 241
Кюхля - Роман (1925) 241
Смерть Вазир-Мухтара - Роман (1927-1928) 242
Пушкин - Роман (1935—1943, незаконч.) 242
Всеволод Вячеславович Иванов 1895-1963 244
Московский роман (1929-1930, опубл. 1988) 244
Кремль - Роман (1924-1963, 1-я ред. - 1929-1930, опубл. 1981) 244
Сергей Александрович Есенин 1895-1925 245
Пугачев - Драматическая поэма (1922) 245
Анна Снегина - Поэма (1925) 245
Страна негодяев - Драматическая поэма (1924—1926) 246
Леонид Иванович Добычин 1896-1936 246
Город Эн - Роман (1935) 246
Евгений Львович Шварц 1896—1958 247
Голый король - Пьеса-сказка (1934) 247
Тень - Пьеса-сказка (1940) 248
Дракон - Пьеса-сказка (1943) 249
Обыкновенное чудо - Пьеса-сказка (1956) 250
Валентин Петрович Катаев 1897-1986 251
Растратчики - Повесть (1925-1926) 251
Белеет парус одинокий - Повесть (1936) 251
Алмазный мой венец - Автобиографическая проза (1975—1977) 252
Уже написан Вертер - Повесть (1979) 253
Анатолий Борисович Мариенгоф 1897-1962 254
Циники - Роман (1928) 254
Илья Ильф 1897—1937 Евгений Петров 1902—1942 255
Двенадцать стульев - Роман (1928) 255
Золотой теленок - Роман (1931) 256
Юрий Карлович Олеша 1899-1960 257
Три толстяка - Роман для детей (1924) 257
Зависть - Роман (1927) 258
Константин Константинович Вагинов 1899-1934 260
Козлиная песнь - Роман (1928) 260
Труды и дни Свистонова - Роман (1929) 260
Владимир Владимирович Набоков 1899-1977 261
Машенька - Роман (1926) 261
Защита Лужина - Роман (1929-1930) 261
Камера Обскура - Роман (1932-1933) 263
Приглашение на казнь - Повесть (1935—1936) 263
Дар - Роман (1937) 264
Лолита - Роман (изд. на англ. яз. — 1955. Пер. авт. на рус. яз. — 1965) 265
Леонид Максимович Леонов 1899-1994 267
Русский лес - Роман (1953) 267
Вор - Роман (1927; 2-я нов. ред. 1959) 267
Андрей Платонович Платонов 1899-1951 268
Епифанские шлюзы - Повесть (1927) 268
Сокровенный человек - Повесть (1928) 269
Чевенгур. 270
ПУТЕШЕСТВИЕ С ОТКРЫТЫМ СЕРДЦЕМ - Роман (1929) 270
Котлован - Повесть (1930) 271
Ювенильное море. МОРЕ ЮНОСТИ - Повесть (1934) 272
Возвращение - Рассказ (1946) 273
Александр Александрович Фадеев 1901-1956 273
Разгром - Роман (1927) 273
Молодая гвардия - Роман (1945—1946; 2-я ред. — 1951) 274
Вениамин Александрович Каверин 1902-1989 275
Скандалист, или Вечера на Васильевском острове - Роман (1928) 275
Два капитана - Роман (1936-1944) 276
Перед зеркалом - Роман в письмах (1965—1970) 277
Николай Робертович Эрдман 1902—1970 278
Самоубийца - Пьеса (1928) 278
Гайто Газданов 1903-1971 279
Вечер у Клэр - Роман (1929) 279
Призрак Александра Вольфа - Роман (1947-1948) 280
Аркадий Петрович Гайдар 1904-1941 280
Тимур и его команда - Повесть (1940) 280
Николай Алексеевич Островский 1904-1936 281
Как закалялась сталь - Роман (1932-1934) 281
Михаил Александрович Шолохов 1905-1984 282
Тихий Дон Роман (1928-1940) 282
Поднятая целина Роман (кн. 1 - 1932; кн. 2 - 1959-1960) 286
Григорий Георгиевич Белых 1907-1938 Л. Пантелеев 1908—1987 288
Республика Шкид Повесть (1926) 288
Василий Семенович Гроссман 1905-1964 289
Жизнь и судьба Роман (1960) 289
И. Грекова р. 1907. 290
Дамский мастер Повесть (1964) 290
На испытаниях Повесть (1967) 291
Лидия Корнеевна Чуковская 1907-1966 291
Софья Петровна Повесть (1939-1940, опубл. 1965) 291
Варлам Тихонович Шаламов 1907-1982 292
Колымские рассказы (1954-1973) 292
НАДГРОБНОЕ СЛОВО 292
ЖИТИЕ ИНЖЕНЕРА КИПРЕЕВА 292
НА ПРЕДСТАВКУ 293
НОЧЬЮ... 293
ОДИНОЧНЫЙ ЗАМЕР 293
ДОЖДЬ. 293
ШЕРРИ БРЕНДИ 293
ШОКОВАЯ ТЕРАПИЯ 293
ТИФОЗНЫЙ КАРАНТИН 293
АНЕВРИЗМА АОРТЫ 293
ПОСЛЕДНИЙ БОЙ МАЙОРА ПУГАЧЕВА 294
Павел Филиппович Нилин 1908-1981 294
Испытательный срок Повесть (1955) 294
Жестокость Повесть (1956) 295
Алексей Николаевич Арбузов 1908-1986 295
Иркутская история Драма (1959) 295
Жестокие игры Драма (1978) 296
Юрий Осипович Домбровский 1909-1978 297
Факультет ненужных вещей Роман (Кн. 1-я — 1964; кн. 2-я - 1975) 297
Книга первая. ХРАНИТЕЛЬ ДРЕВНОСТЕЙ Книга вторая. ФАКУЛЬТЕТ НЕНУЖНЫХ ВЕЩЕЙ 297
Александр Трифонович Твардовский 1910-1971 298
Василий Теркин. 298
КНИГА ПРО БОЙЦА Поэма (1941-1945) 298
Теркин на том свете Поэма (1954-1963) 299
Анатолий Наумович Рыбаков р. 1911 300
Тяжелый песок Роман (1978) 300
Дети Арбата Роман (1966—1983, опубл. 1987) 301
Виктор Платонович Некрасов 1911-1987 302
В окопах Сталинграда Повесть (1946) 302
Маленькая печальная повесть (1984) 303
Эммануил Генрихович Казакевич 1913-1962 304
Звезда Повесть (1946) 304
Александр Яковлевич Яшин 1913-1968 305
Рычаги. Рассказ (1956) 305
Вологодская свадьба. Повесть (1962) 305
Виктор Сергеевич Розов р. 1913 306
В поисках радости. Комедия (1957) 306
Гнездо глухаря. Драма (1978) 307
Сергей Павлович Залыгин р. 1913 308
На Иртыше. Повесть (1963) 308
Константин Михайлович Симонов 1915-1979 309
Живые и мертвые. Трилогия (Кн. 1-я - 1955-1959; кн. 2-я - 1960-1964; кн. 3-я- 1965-1970) 309
Книга первая. ЖИВЫЕ И МЕРТВЫЕ 309
Книга вторая. СОЛДАТАМИ НЕ РОЖДАЮТСЯ 310
Книга третья. ПОСЛЕДНЕЕ ЛЕТО 311
Владимир Дмитриевич Дудинцев р. 1918 312
Не хлебом единым. Роман (1956) 312
Александр Исаевич Солженицын р. 1918 313
Один день Ивана Денисовича. Повесть (1959, опубл. 1962 в искаженном виде. Полн. изд. 1973) 313
Матренин двор. Рассказ (1959, опубл. 1963) 314
В круге первом. Роман (1955-1968) 314
Раковый корпусю Роман (1968) 315
Даниил Александрович Гранин р. 1919 317
Иду на грозу. Роман (1962) 317
Александр Моисеевич Володин р. 1919 318
Пять вечеров. Пьеса (1959) 318
Старшая сестра. Пьеса (1961) 319
Борис Исаакович Балтер 1919-1974 320
До свидания, мальчики. Повесть (1962) 320
Константин Дмитриевич Воробьев 1919-1975 320
Это мы, Господи!.. Повесть (1943) 320
Убиты под Москвой Повесть (1963) 321
Тетка Егориха Повесть (1966) 322
Федор Александрович Абрамов 1920-1983 322
Пряслины. Тетралогия 322
БРАТЬЯ И СЕСТРЫ Роман (1958) 322
ДВЕ ЗИМЫ И ТРИ ЛЕТА Роман (1968) 323
ПУТИ-ПЕРЕПУТЬЯ Роман (1973) 323
ДОМ Роман (1978) 324
Юрий Маркович Нагибин 1920-1994 324
Встань и иди Повесть (1987) 324
Вячеслав Леонидович Кондратьев 1920-1993 325
Сашка Повесть (1979) 325
Борис Андреевич Можаев 1923—1996 326
Живой Повесть (1964-1965) 326
Григорий Яковлевич Бакланов р. 1923 327
Пядь земли Повесть (1959) 327
Владимир Федорович Тендряков 1923-1984 328
Кончина Повесть (1968) 328
Шестьдесят свечей Повесть (1980) 329
Юрии Васильевич Бондарев р. 1924 330
Тишина Роман (1962) 330
Виктор Петрович Астафьев р. 1924 330
Пастух и пастушка 330
СОВРЕМЕННАЯ ПАСТОРАЛЬ Повесть (1971) 330
Печальный детектив Роман (1985) 331
Булат Шалвович Окуджава р. 1924 332
Будь здоров, школяр - Повесть (1961) 332
Глоток свободы, или Бедный Авросимов - Роман (1965-1968) 333
Путешествие дилетантов 334
ИЗ ЗАПИСОК ОТСТАВНОГО ПОРУЧИКА АМИРАНА АМИЛАХВАРИ - Роман (1976-1978) 334
Борис Львович Васильев р. 1924 335
А зори здесь тихие - Повесть (1969) 335
Василь Быков р. 1924 336
Круглянский мост - Повесть (1968) 336
Сотников - Повесть (1970) 336
Знак беды - Повесть (1983) 337
Леонид Генрихович Зорин р. 1924 338
Варшавская мелодия - Драма (1967) 338
Царская охота - Драма (1977) 339
Юрий Владимирович Давыдов р. 1924 340
Глухая пора листопада - Роман (1969) 340
Евгений Иванович Носов р. 1925 341
Шумит дуговая овсяница - Рассказ (1966) 341
Красное вино победы - Рассказ (1971) 342
Аркадий Натанович Стругацкий 1925-1991 Борис Натанович Стругацкий р. 1933 342
Трудно быть богом - Повесть (1964) 342
Пикник на обочине - Повесть (1972) 343
Юрии Валентинович Трифонов 1925-1981 344
Обмен - Повесть (1969) 344
Долгое прощание - Повесть (1971) 345
Старик - Роман (1972) 346
Другая жизнь - Повесть (1975) 347
Дом на набережной - Повесть (1976) 349
Абрам Терц (Андрей Донатович Синявский) 1925-1997 350
Любимов - Повесть (1963) 350
Владимир Осипович Богомолов р. 1926 351
Иван - Повесть (1957) 351
Момент истины.. 351
В АВГУСТЕ СОРОК ЧЕТВЕРТОГО... - Роман (1973) 351
Виталий Николаевич Семин 1927-1988 352
Нагрудный знак «ОSТ» - Роман (1976) 352
Юрии Павлович Казаков 1927-1982 354
Двое в декабре - Рассказ (1962) 354
Адам и Ева - Рассказ (1962) 354
Во сне ты горько плакал - Рассказ (1977) 355
Алесь Адамович 1927—1994 356
Каратели. 356
РАДОСТЬ НОЖА, ИЛИ ЖИЗНЕОПИСАНИЯ ГИПЕРБОРЕЕВ Повесть (1971 -1979) 356
Чингиз Торекулович Айтматов р. 1928 357
Джамиля - Повесть (1958) 357
Прощай, Гульсары - Повесть (1966) 358
Белый пароход. 358
ПОСЛЕ СКАЗКИ Повесть (1970) 358
И дольше века длится день 359
буранный полустанок Роман (1980) 359
Фазиль Абдулович Искандер р. 1929 361
Созвездие Козлотура - Повесть (1966) 361
Сандро из Чегема - Роман (1973) 361
Защита Чика - Рассказ (1983) 363
Кролики и удавы - Философская сказка (1982) 364
Василий Макарович Шукшин 1929-1974 364
Обида - Рассказ (1971) 364
Материнское сердце - Рассказ (1969) 365
Срезал - Рассказ (1970) 366
До третьих петухов - Повесть (1974) 366
Юз Алешковский р. 1929 367
Николай Николаевич - Повесть (1970) 367
Кенгуру - Повесть (1975) 368
Владимир Емелъянович Максимов 1930-1995 369
Семь дней творения - Роман (1971) 369
Георгий Николаевич Владимов р. 1932 371
Большая руда - Повесть (1962) 371
Три минуты молчания - Роман (1969) 371
Верный Руслан - Повесть (1963-1965) 373
Анатолий Игнатьевич Приставкин р. 1931 374
Ночевала тучка золотая - Повесть (1987) 374
Юрий Витальевич Мамлеев р. 1931 374
Шатуны - Роман (1988) 374
Фридрих Наумович Горенштейн р. 1932 376
Псалом - Роман (1975) 376
Василий Павлович Аксенов р. 1932 377
Коллеги - Повесть (1960) 377
Поиски жанра (1972) 378
Остров Крым - Роман (1977-1979) 379
Владимир Николаевич Войнович р. 1932 379
Два товарища - Повесть (1966) 379
Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина - Роман (Кн. 1-я - 1963-1970; кн. 2-я - 1979) 380
Книга первая. ЛИЦО НЕПРИКОСНОВЕННОЕ 380
Книга вторая. ПРЕТЕНДЕНТ НА ПРЕСТОЛ 380
Москва 2042 - Сатирическая повесть (1987) 382
Василий Иванович Белов р. 1932 383
Такая война - Рассказ (1960) 383
Привычное дело - Повесть (1966) 383
Плотницкие рассказы - Повесть (1968) 384
Михаил Михайлович Рощин р. 1933 385
Валентин и Валентина - СОВРЕМЕННАЯ ИСТОРИЯ В ДВУХ ЧАСТЯХ, С ПРОЛОГОМ Пьеса (1971) 385
Андрей Андреевич Вознесенский р. 1933 386
Авось! 386
Евгений Александрович Евтушенко р. 1933 387
Братская ГЭС - Поэма (1965) 387
МОЛИТВА ПЕРЕД ПЛОТИНОЙ 387
ПРОЛОГ. 388
МОНОЛОГ ЕГИПЕТСКОЙ ПИРАМИДЫ 388
МОНОЛОГ БРАТСКОЙ ГЭС 388
КАЗНЬ СТЕНЬКИ РАЗИНА 388
Виктор Александрович Соснора р. 1936 389
День Зверя - Роман (1980, опубл. 1994) 389
Эдвард Станиславович Радзинский р. 1936 390
104 страницы про любовь - Пьеса (1964) 390
Владимир Семенович Маканин р. 1937 390
Ключарев и Алимушкин - Рассказ (1979) 390
Где сходилось небо с холмами - Повесть (1984) 391
Валентин Григорьевич Распутин р. 1937 392
Последний срок - Повесть (1970) 392
Живи и помни - Повесть (1974) 393
Прощание с Матёрой - Повесть (1976) 393
Андрей Георгиевич Битов р. 1937 394
Пушкинский дом - Роман (1971) 394
Улетающий Монахов - РОМАН-ПУНКТИР (1962-1990) 395
ДВЕРЬ. 395
САД.. 396
ОБРАЗ. 396
ЛЕС. 396
Вкус. 396
ЛЕСТНИЦА.. 397
Александр Валентинович Вампилов 1937-1972 397
Старший сын - Комедия (1968) 397
Утиная охота - Пьеса (1970) 398
Прошлым летом в Чулимске - Драма (1972) 399
Марк Сергеевич Харитонов р. 1937 399
Линии судьбы, или Сундучок Милашевича - Роман (1895, опубл. 1992) 399
Виктория Самойловна Токарева р. 1937 400
День без вранья - Рассказ (1964) 400
Людмила Стефановна Петрушевская р. 1938 401
Уроки музыки - Драма (1973) 401
Три девушки в голубом - Комедия (1980) 401
Свой круг - Рассказ (1988) 402
Венедикт Васильевич Ерофеев 1938-1990 402
Москва — Петушки и пр. - Поэма в прозе (1969) 402
Борис Петрович Екимов р. 1938 403
Холюшино подворье - Рассказ (1979) 403
Анатолий Андреевич Ким р. 1939 404
Соловьиное эхо - Повесть (1980) 404
Валерий Георгиевич Попов р. 1939 405
Жизнь удалась. 405
Повесть (1977) 405
Иосиф Александрович Бродский 1940-1996 406
Посвящается Ялте - Поэма (1969) 406
Мрамор - Драма (1982) 407
Сергей Донатович Довлатов 1941-1990 408
Компромисс - Повесть (1981) 408
Иностранка - Повесть (1986) 408
Руслан Тимофеевич Киреев р. 1941 409
Победитель - Роман (1973, опубл. 1979) 409
Эдуард Вениаминович Лимонов р. 1943 410
Это я, Эдичка - Роман (1976) 410
Александр Абрамович Кабаков р. 1943 411
Невозвращенец - Повесть (1988) 411
Саша Соколов р. 1943 412
Школа для дураков - Повесть (1976) 412
Между собакой и волком - Повесть (1980) 412
УКАЗАТЕЛЬ АВТОРОВ ПРОИЗВЕДЕНИЙ 413
УКАЗАТЕЛЬ НАЗВАНИЙ ПРОИЗВЕДЕНИЙ 415
Содержание. 421




К читателю
«Все шедевры мировой литературы в кратком изложении. Сюже­ты и характеры» — первый в России опыт создания свода кратких пересказов наиболее значительных произведений отечественной и за­рубежной словесности.
Необходимость в книжном издании такого рода назрела с давних пор. Современная культура нуждается в систематическом и вместе с тем доходчивом описании золотого фонда мировой литературы, сло­жившегося к концу XX в. и второго тысячелетия.
Перед вами не просто справочное издание, но и книга для чтения. Краткие пересказы, естественно, не могут заменить первоисточников, но могут дать целостное и живое представление о них. Именно к этому стремились все участники этого коллективного труда: литерату­роведы, переводчики, прозаики.
Каждый том настоящего издания является самостоятельной кни­гой, а все вместе они составляют своеобразный атлас мирового лите­ратурного пространства от древнейших времен до наших дней. Основное место здесь занимают пересказы романов, повестей, драма­тургических произведений и эпических поэм, менее полно представ­лена новеллистика. За пределами данного свода остались такие бессюжетные и не поддающиеся пересказу жанры, как лирическая поэзия, исторические и философские трактаты, документальная и ме­муарная проза, публицистика. Вынося в название нашего издания
Более подробно принципы построения настоящего издания изложены в предисловии к тому «Русская литература XIX века».
[5]


слово «шедевры», мы имели в виду не только высшие достижения словесного искусства, но и более обширный массив литературных произведений, сохранивших духовно-эстетическую актуальность до наших дней.
Том «Русская литература XX века» занимает в данном издании особое место. Составление этого тома представляло наибольшую труд­ность, поскольку вопрос об истинных классиках уходящего столетия, о подлинных и ложных художественных ценностях в русской словес­ности XX в. продолжает обсуждаться, и единства мнений здесь пока нет.
Мы стремились показать читателям достаточно широкий спектр художественных исканий столетия, включить максимум авторов и произведений, отдавая себе отчет в том, что многие сегодняшние ли­тературные репутации могут быть подвергнуты пересмотру. Тем не менее мы убеждены, что каждое произведение, пересказанное в на­стоящем томе, представляет необходимую степень историко-литера­турной значимости.
Объем тома «Русская литература XX века» максимален с точки зрения полиграфических возможностей. Однако ограничения были неизбежны. Многие писатели представлены только одним сюжетом, хотя внимания достойны и другие их произведения. Избегая идеоло­гических и политических предпочтений, мы не сочли целесообразным широко представлять здесь те конъюнктурно-схематические сочине­ния тоталитарной эпохи, эстетическая слабость которых выявлена се­годня достаточно бесспорно. Не нашли нужным мы пересказывать и прозу массово-бульварного характера. К сожалению, пришлось отка­заться от отражения русской литературы самого последнего времени, 90-х годов: нельзя было обойтись без какого-то условно выбранного предела. Поскольку авторы в этом томе, как и во всех других, распо­лагаются по хронологии рождения, то состав книги решено было за­вершить писателями, родившимися в 1943 г., уже успевшими достаточно полно проявить свою творческую индивидуальность. Пере­сказ новейшей литературы, произведений более молодых авторов мы считаем делом будущего.
Издание адресовано самому широкому читательскому кругу: тем, кто изучает и преподает литературу, тем, кто ее просто любит, кому свод пересказов поможет в поисках увлекательного чтения и в состав­лении личных библиотек.
Вл. И. Новиков, д. ф. н.


Федор Кузьмин Сологуб 1863-1927
Мелкий бес - Роман (1902)
Ардальон Борисович Передонов, учитель словесности в местной гим­назии, постоянно ощущал себя предметом особого внимания жен­щин. Еще бы! Статский советник (пятый класс в табели о рангах!), мужчина в соку, в сущности, не женат... Ведь Варвара что... Варвару в случае чего можно и побоку. Вот одно только — без нее, пожалуй, места инспектора не получишь. (Директор гимназии не жалует его, ученики и их родители считают грубым и несправедливым.) Княгиня Волчанская обещала Варваре похлопотать за Ардальона Борисовича, но условием поставила венчание: неудобно хлопотать за сожителя своей бывшей домашней портнихи. Однако ж сперва место, а потом уж венчание. А то как раз обманут.
Варвару эти его настроения чрезвычайно обеспокоили, и она упро­сила вдову Грушину за деньги изготовить письмо, будто бы от княги­ни, с обещанием места, если они обвенчаются.
Передонов было обрадовался, но Вершина, пытавшаяся выдать за него бесприданницу Марту, сразу же осадила: а где конверт? Деловое письмо — и без конверта! Варвара с Грушиной тут же поправили дело вторым письмом, пересланным через петербургских знакомых. И Вершина, и Рутилов, сватавший Передонову своих сестер, и Преполовенская, рассчитывавшая пристроить за него племянницу, — все
[7]


поняли, что их дело проиграно, Ардальон Борисович назначил день венчания. И без того мнительный, он теперь еще больше боялся за­висти и все ожидал доноса либо даже покушения на свою жизнь. Подлила масла в огонь Преполовенская, намекая на то, что близкий приятель Ардальона Борисовича Павел Васильевич Володин бывает у Передонова ради Варвары Дмитриевны. Это, конечно, чушь. Варвара считает Володина дураком, да и получает преподаватель ремесла в го­родском училище вчетверо меньше учителя гимназии Передонова. Ардальон же Борисович забеспокоился: обвенчается он с Варварой, поедут на инспекторское место, а в дороге отравят его и похоронят как Володина, а тот будет инспектором. Варвара все нож из рук не выпускает, да и вилка опасна. (И он спрятал приборы под кроватью. Едят же китайцы палочками.) Вот и баран, так похожий на Володи­на, тупо смотрит, наверное злоумышляет. Главное же, донесут — и погиб. Наташа ведь, бывшая кухарка Передонова, от них прямо к жандарму поступила. Встретив жандармского подполковника, Арда­льон Борисович попросил не верить тому, что скажет про него Ната­ша, она все врет, и у нее любовник поляк.
Встреча навела на мысль посетить отцов города и уверить их в своей благонадежности. Он посетил городского голову, прокурора, предводителя дворянства, председателя уездной земской управы и даже исправника. И каждому говорил, что все, что о нем болтают, — вздор. Захотев как-то закурить на улице, он вдруг увидел городового и осведомился, можно ли здесь курить. Чтобы почти уже состоявшегося инспектора не подменили Володиным, он решил пометить себя. На груди, на животе, на локтях поставил чернилами букву П.
Подозрителен сделался ему и кот. Сильное электричество в шерс­ти — вот в чем беда. И повел зверя к парикмахеру — постричь.
Уже много раз являлась ему серая недотыкомка, каталась в ногах, издевалась над ним, дразнила: высунется и спрячется. А еще того хуже — карты. Дамы, по две вместе, подмигивали; тузы, короли, ва­леты шептались, шушукались, дразнились.
После свадьбы Передоновых впервые посетили директор с женой, но было заметно, что они вращаются в разных кругах здешнего обще­ства. Да и в гимназии не все гладко у Передонова. Он посещал роди­телей своих учеников и жаловался на их леность и дерзость. В нескольких случаях чада были секомы за эти вымышленные вины и жаловались директору.
Совсем дикой оказалась история с пятиклассником Сашей Пыльниковым. Грушина рассказала, будто этот мальчик на самом деле переодетая девочка: такой смазливенький и все краснеет, тихоня и
[8]


гимназисты дразнят его девчонкой. И все это, чтобы Ардальона Бори­совича подловить.
Передонов доложил директору о возможном скандале: в гимназии разврат начнется. Директор счел, что Передонов заходит слишком да­леко. Все же осторожный Николай Власьевич в присутствии гимнази­ческого врача убедился, что Саша не девочка, но молва не затихала, и одна из сестер Рутиловых, Людмила, заглянула в дом Коковкиной, где тетушка сняла для Саши комнату.
Людмила и Саша подружились нежною, но беспокойною друж­бой. Людмила будила в нем преждевременные, еще неясные стремле­ния. Она приходила нарядная, надушенная, прыскала духами на своего Дафниса.
Невинные возбуждения составляли для Людмилы главную пре­лесть их встреч, Сестрам она говорила: «Я вовсе не так его люблю, как вы думаете... Я его невинно люблю. Мне от него ничего не надо». Она тормошила Сашу, сажала на колени, целовала и позволяла цело­вать свои запястья, плечи, ноги. Однажды полуупросила, полуприну­дила его обнажиться по пояс. А ему говорила: «Люблю красоту... Мне бы в древних Афинах родиться... Я тело люблю, сильное, ловкое, голое... Милый кумир мой, отрок богоравный...»
Она стала наряжать его в свои наряды, а иногда в хитон афиняни­на или рыбака. Нежные ее поцелуи пробуждали желание сделать ей что-то милое или больное, нежное или стыдное, чтобы она смеялась от радости или кричала от боли.
Тем временем Передонов уже всем твердил о развращенности Пыльникова. Горожане поглядывали на мальчика и Людмилу с пога­ным любопытством. Сам же будущий инспектор вел себя все более странно. Он сжег подмигивающие и кривляющиеся ему в лицо карты, писал доносы на карточные фигуры, на недотыкомку, на бара­на, выдававшего себя за Володина. Но самым страшным оказалось происшедшее на маскараде. Вечные шутницы и выдумщицы сестры Рутиловы нарядили Сашу гейшей и сделали это так искусно, что пер­вый дамский приз достался именно ему (никто не узнал мальчика). Толпа возбужденных завистью и алкоголем гостей потребовала снять маску, а в ответ на отказ попыталась схватить гейшу, но спас актер Бенгальский, на руках вынесший ее из толпы. Пока травили гейшу, Передонов решил напустить огонь на невесть откуда взявшуюся недо­тыкомку. Он поднес спичку к занавесу. Пожар заметили уже с улицы, так что дом сгорел, но люди спаслись. Последующие события уверили всех, что толки о Саше и девицах Рутиловых — бред.
Передонов начал понимать, что его обманули. Как-то вечером
[9]


зашел Володин, сели за стол. Больше пили, чем ели. Гость блеял, дура­чился: «Околпачили тебя, Ардаша». Передонов выхватил нож и реза­нул Володина по горлу.
Когда вошли, чтобы взять убийцу, он сидел понуро и бормотал что-то бессмысленное.
И. Г. Животовский
Творимая легенда - Роман-трилогия (1914)
Часть первая. КАПЛИ КРОВИ
Взоры пламенного Змия падают на реку Скородень и купающихся там обнаженных дев. Это сестры Елисавета и Елена, дочери богатого помещика Рамеева. Они с любопытством обсуждают появление в го­роде приват-доцента, доктора химии Георгия Сергеевича Триродова:
никто не знает, откуда его состояние, что происходит в поместье, зачем ему школа для детей. Девушки решаются пройти мимо таинст­венной усадьбы, перебираются по узкому мостику через овраг и оста­навливаются у калитки. Вдруг из кустов выходит бледный мальчик с ясными, слишком спокойными, как бы неживыми глазами. Открыв калитку, он исчезает. Вдали на лужайке десятки детей поют и танцуют под руководством девушки с золотистыми косами — Надежды Вещезеровой. Она поясняет: «Люди строили города, чтобы уйти от зверя, а сами озверели, одичали. Теперь мы идем из города в лес. Надо убить зверя...»
О доме Триродова идет дурная слава. Говорят, что он населен привидениями, выходцами из могил, потому и называют его Навьим двором, а дорожку, идущую до Крутицкого кладбища, Навьей тро­пой. Сын владельца Кирша замечает девушек и приводит их к отцу в оранжерею. Осматривая диковинные растения и закоулки дома, Ели­савета и Елена попадают в магическую комнату с зеркалом, взглянув в которое мгновенно стареют. Триродов успокаивает их, дает эликсир, возвращающий молодость: «Такое свойство этого места. Ужас и вос­торг живут здесь вместе».
[10]


В доме Рамеевых обитает студент Петр Матов, безответно влюб­ленный в Елисавету. Он противник «самодержавия пролетариата», а девушка говорит ему: «Моя влюбленность — восстание». Елисавета сочувствует рассуждениям молодого рабочего Щемилова, который зовет ее выступить на маевке. Приезжего агитатора прячут в доме Триродова. Полковник Жербенев, организатор черносотенцев, считает приват-доцента неблагонадежным и расспрашивает о нем актера Острова. Неожиданно появляясь в доме Триродова, актер требует ог­ромные деньги за молчание. Когда-то он стад очевидцем того, как Ге­оргий Сергеевич химическими методами расправился с провокатором их революционного кружка Матовым, отцом Петра. Путем сложных превращений он получил «тело» в виде небольшого куба на своем столе. За неразглашение тайны Остров получает 2000 рублей.
Близится Иванова ночь. Кирша с очами тихого ангела идет с отцом по Навьей тропе. Мимо проходят мертвецы, говорят о навьих делах. Не спят тихие дети. Один из них, Гриша, очерчивает около Триродовых круг от навьих чар — даже мама Кирши не в силах пре­одолеть черты. Елисавета и Щемилов пробираются на поляну, где че­ловек триста слушают агитатора. Девушка с трудом узнает пере­одетого Триродова, но ей радостно выступать перед ним, и голос на­полняется силой. Налетают казаки, Триродов спасает Елисавету, ук­рывая в овраге.
Между ними возникает страстная любовь. Вечерами Елисавета рассматривает в зеркало свое знойное, обнаженное тело. О великий огонь расцветающей плоти! Как-то гуляя по лесу, она была настигнута двумя парнями, которые срывали с нее одежду, клонили к земле. Вдруг подбежали тихие мальчики, повадили, усыпили молодцов. В за­бытьи ей почудилась королева Ортруда... Триродов объясняется в любви, и Елисавета готова быть его рабой, быть вещью в его руках.
Триродов обладает гипнотической силой, он способен воскрешать из мертвых, как это случилось с мальчиком Егоркой, который был не­нужен матери, сечен розгами и похоронен в летаргическом сне. Тихие дети его откапывают, и Егорка вместе с ними поселяется у Триродова. Его школу посещают полицейские чины, директор народ­ных училищ Дулебов, инспектор Шабалов, вице-губернатор. Они не­довольны тем, что дети и учителя малопочтительны, свободны, ходят босые. «Это порнография, — заключает комиссия. — Школа будет немедленно закрыта».
А Елисавета томится знойными снами. Ей кажется, что она пере­живает параллельную жизнь, проходит радостный и скорбный путь привидевшейся ей в лесу королевы Ортруды...
[11]


Часть вторая. КОРОЛЕВА ОРТРУДА
Ортруда была рождена, чтобы царствовать в счастливом средиземно­морском краю. Она получила превосходное эллинское воспитание, любила красоту природы и обнаженного тела. В день шестнадцатиле­тня она была коронована. Накануне Ортруда влюбилась в принца Танкреда, синеглазого тевтонского юношу. Очарование было взаим­ным, и в конце торжеств состоялась помолвка. В этом союзе счастли­во сочетались законы сладостной любви и суровые требования высшей политики династии и буржуазного правительства королевства Соединенных Островов. Спустя год они обвенчались. Принц Танкред был зачислен в гвардию, но его реакционные взгляды, любовные при­ключения и большие долги сделали его непопулярной личностью. Его слабостями пользуются аристократы, замышляющие распустить пар­ламент и объявить королем Танкреда. Мрачные знамения пугают Ортруду: еще в день коронации начал дымиться вулкан на острове Драгонера, а в одиннадцатый год правления стал появляться призрак белого короля...
Все свои переживания Ортруда делит только с Афрой, молодой придворной дамой. Их симпатии постепенно превращаются в тем­ную ревнивую страсть. Афра ненавидит Танкреда, а Ортруда не от­пускает ее к Филиппе Меччио, влюбленному в Афру. Однажды они остановились в горной деревне и познакомились с бедной учительни­цей Альдонсой. Она простодушно рассказала о своем друге, который зовет ее Дульцинеею. Афра догадывается, что это Танкред, но Ортру­да по-прежнему доверчиво внимает лживым словам Дракона, каким порою кажется принц. Он развивает планы постройки огромного флота, захвата колоний, объединения под своей державой всех латин­ских стран Старого и Нового Света. Втайне от королевы назревают заговоры, политики требуют перемен. Доктор Меччио агитирует за социалистический строй. Первый министр Виктор Аорена доказыва-\ет, что современный человек слишком индивидуалистичен, чтобы реа­лизовать мечты о справедливом обществе. Близятся волнения. Гоф­маршал показывает Ортруде потайной ход из дворца к морю, ключом к которому служит сокровенное имя королевы «Араминта». В подзе­мелье ее сопровождает юный сын гофмаршала Астольф, полюбивший королеву. Их отношения разожгли ревность Афры, одиноко пережи­вает она муки любви и ненависти. Какая-то темная, злая сила исхо­дит от королевы — напрасно она спускается в подземелье и молится своему воображаемому Светозарному, она обречена... Стреляется влюбленный в нее Карл Реймерс, повешена Альдонса, Астольф, по
[12]


приказанию ее убивший Маргариту, бросается с отвесных скал... Мысли о смерти стали привычными ей. Кардинал осуждает Ортруду за оскорбляющее нравственность поведение. «Судить меня будет народ», — отвечает королева. Все сильнее дымится вулкан и настой­чивее разговоры, что усмирить его сможет лишь королева Ортруда.
Доктор Меччио, пытаясь разорвать нежный союз Афры и Ортруды, погружает свою подругу в гипнотический сон, выдает за умершую и увозит из замка. Весть о смерти Афры лишает королеву воли к жизни. Она восходит к вулкану как источнику пламенной смерти, трижды произносит над ним заклинание, но напрасно. Катастрофа неминуема. Город гибнет. В клубах кровавого тумана задыхается ко­ролева Ортруда.
Часть третья. ДЫМ И ПЕПЕЛ
Трагические события в королевстве Соединенных Островов заставля­ют Триродова о многом задуматься. Он выписывает островные газе­ты, изучает испанский язык, размышляет о роли личности в истории, где толпа разрушает, человек творит, общество сохраняет. Георгий Сергеевич приходит к мысли стать королем Соединенных Островов. Елисавета удивлена и не верит в успех дела, но Триродов отправляет письмо первому министру Лорено о выдвижении своей кандидатуры на вакантное место короля. Лоредо в раздражении велит напечатать сие послание в Правительственном указателе. Занятый своими делами народ не обращает на него внимания, зато оппозиция интересуется незнакомцем.
Ночью к Триродову является призрак его первой жены — лунной Лилит — и утешает его. А днем Георгий Сергеевич любуется обна­женной красотой Елисаветы. Они решают переместиться в блажен­ную землю Ойле. Молча поднимаются на башню. Там на столе красного дерева стоят флаконы с разноцветными жидкостями. Три­родов сливает их в чашу, они пьют из нее поочереди и просыпаются на земле Ойле под ясным Маиром. Земная жизнь тускнеет в памяти. Свежи и сладки новые впечатления бытия. Неужели придется возвра­щаться к злой земной жизни? уничтожить ее? Или отчаянным уси­лием воли преобразить?
Триродов с учениками посещает святую обитель. В монастыре актер Остров и его сообщники похищают икону, рубят в щепки и сжигают. Возникает ссора, и все погибают в глухой лесной избушке. Неподалеку от усадьбы Триродова совершается покушение на исправ-
[13]


ника и вице-губернатора. Подозрение ложится на приват-доцента. В городе готовятся черносотенные погромы, участились грабежи, под­жоги.
Георгий Сергеевич удручен закрытием школы и обращается за по­мощью к маркизу Телятникову. Его светлость, член Государственного совета, генерал-адъютант был 160 лет от роду, из них почти 150 лет служил царю и отечеству. Красивый осанистый старик, весьма сохра­нившийся для своего возраста, он употреблял болгарскую простоква­шу и спермин. У Триродова он попросил эликсир молодости. В честь маркиза был дан бал-маскарад, на который вместе с городской зна­тью приглашены и мертвые, окутанные запахом тления гости. В раз­гар веселья от чрезмерного усердия маркиз Телятников рассыпается. В этом происшествии обвиняют Триродова.
Популярность Триродова в зарубежной печати растет. Принц Танкред обеспокоен агитацией за русского самозванца. Социал-демокра­ты королевства начинают переписку с претендентом о возможных реформах. Их депутация приезжает в Скородож для обмена мнения­ми. После их отъезда полиция устраивает обыск, но Триродов с по­мощью зеленого шарика заставляет полицейских ощутить себя клопами.
Летом Триродов и Елисавета венчаются в церкви села Просяные Поляны. Внезапная гроза предвещает им бурное будущее. Назначен день выборов короля. Все готово к полету: в оранжерее собираются дети, учителя, друзья. Здесь и тихие дети. Снаружи приближаются погромщики, медлить нельзя, и Триродов дает команду на взлет. Гро­мадное светящееся ядро бесшумно устремляется ввысь.
На Соединенных Островах собирается конвент для избрания ко­роля. Идет голосование: из 421 депутата 412 проголосовали за русско­го кандидата. Королем избран Георгий I! Но судьба его остается неизвестной. Растет сумятица, принц Танкред безуспешно пытается бежать. Злые солдаты его убивают и выбрасывают из окна.
Утром на побережье Соединенных Островов опускается огром­ный, великолепный хрустальный шар, подобный планете. Король Ге­оргий I вступает на землю своего нового отечества...
И. Г. Животовский


Дмитрий Сергеевич Мережковский 1866-1941
Христос и Антихрист - Трилогия
I. СМЕРТЬ БОГОВ (Юлиан Отступник) (1896)
Каппадокия. Римский трибун Осудило желает выслужиться перед своим начальником. Для этого он собирается убить двоих детей — двоюродных братьев нынешнего константинопольского императора Констанция. Констанций — сын Константина Великого, начавший свое правление с убийства многих своих родственников, в том числе дяди, отца Юлиана и Галла. Осудило вместе с отрядом легионеров врывается во дворец, где содержатся опальные юноши, но их воспи­татель Мардоний показывает погромщикам некий эдикт (на самом деле давно просроченный), который отпугивает убийц. Те уходят. Молодые люди занимаются тем, что под руководством Евтропия изу­чают богословие. Юлиан же тайком читает Платона, посещает пеще­ру бога Пана. В христианской церкви юноша чувствует себя неуютно. После богослужения он заходит в соседний храм Афродиты, где встречается со жрецом Олимпиадором и его двумя дочерьми — Ама-
[15]


риллис и Психеей. Сближения с Амариллис не получается, она равно­душно относится к его подарку — сделанной им самим модели трие­ры. Раздосадованный, юноша удаляется. Впрочем, девушка возвра­щается, ободряет его. Ночь Юлиан проводит в храме Афродиты, где дает обет вечно любить богиню.
Следующая сцена происходит в Антиохии. Двое незнакомцев сна­чала подслушивают разговоры людей, затем смотрят выступление бро­дячих артистов. Одна гимнастка так возбуждает молодого человека, что он немедленно покупает ее у хозяина и утаскивает с собой в пус­той храм Приапа. Там он случайно убивает одного из священных гусей, незнакомца ведут на суд, срывают фальшивую бороду. Выясня­ется, что это — цесарь Галл. С начала повествования прошло шесть лет, император Констанций, чтобы обезопасить себя, сделал Галла со­правителем.
Юлиан в это время странствует по Малой Азии, беседуя с различ­ными философами и магами, в том числе с авторитетным неоплато­ником Ямвликом, излагающим ему свои идеи о Боге. Учитель с учеником наблюдают, как христиане громят языческие церкви. Затем Юлиан посещает волхва Максима Эфесского, с помощью неких хит­рых приспособлений вызывающего у юноши видения, в которых он отрекается от Христа во имя Великого Ангела, Зла. Максим учит Юлиана тому, что Бог и Дьявол есть одно. Юлиан и Максим восходят на высокую башню, откуда философ показывает ученику на мир внизу и предлагает восстать и самому сделаться кесарем.
Затем Юлиан едет к своему брату, который понимает, что Кон­станций скоро прикажет убить его. Действительно, вскоре Галла вы­сылают из Константинополя, причем везет его тот самый Скудило. С «цесарем» плохо обращаются, наконец, казнят его. Юлиан проводит время в Афинах. Здесь он встречается со ссыльным поэтом Публием, который показывает ему «Артемиду» — прекрасную девушку с телом богини. Через месяц Юлиан и Публий являются на пир к сенатору Гортензию. Та девушка — его воспитанница, ее зовут Арсиноя. Юлиан знакомится с ней, выясняется, что оба они ненавидят христи­анство. Юлиан признается, что должен лицемерить, чтобы выжить. Молодые люди заключают союз, направленный на возрождение олим­пийского язычества. После проведенной вместе ночи Юлиан уезжает в Константинополь. Констанций милостиво принимает ненавидящего его Юлиана. Как раз в это время проходит церковный собор, где сталкиваются православные с арианами. Император поддерживает последних. Собор заканчивается скандалом. Юлиан со злорадством наблюдает за грызней христиан.
[16]


Император Констанций тем временем делает Юлиана соправите­лем взамен убитого Галла.
Арсиноя переезжает в Рим. Вместе с сестрой Миррой и одним из своих поклонников, центурионом Анатолием, девушка посещает рим­ские катакомбы, где находится тайная церковь. Здесь православные проводят свои богослужения. Легионеры императора-арианина вры­ваются в пещеры и разгоняют собрание. Молодые люди с трудом ус­певают скрыться от преследователей.
Следующая сцена происходит в прирейнском лесу. Два отставших солдата из войска Юлиана — Арагарий и Стромбик — догоняют свой легион. Цесарь Юлиан одерживает блестящую победу над ар­мией галлов.
Юлиан посылает Арсиное письмо, в котором напоминает ей о за­ключенном некогда союзе. У девушки в это время умирает сестра — кроткая христианка Мирра.
Молодой цесарь отдыхает от войны в Париже-Лютеции. Здесь же находится и жена Юлиана — навязанная ему императором фанатич­ная христианка Елена. Она считает своего мужа дьяволом, не допус­кая его к себе. Юлиан из ненависти к христианству пытается взять ее насильно.
Завистливый Констанций присылает к Юлиану чиновника, упол­номоченного увести лучшие войска на юг. Солдаты восстают против такого решения; бунтовщики просят Юлиана быть их императором. После некоторых колебаний Юлиан соглашается. Жена его, Елена, в это время умирает.
Пока Юлиан приближается к Константинополю, чтобы взять власть силой, Констанций умирает. Узнав об этом, Юлиан выходит к войскам и, отрекаясь от христианства, клянется в верности богу Со­лнца — Митре. Его поддерживает Максим Эфесский. Солдаты недо­умевают, некоторые называют нового императора Антихристом.
Став императором, Юлиан пытается официально восстановить язычество. Церкви разрушаются, языческим жрецам возвращают от­нятые у них при Константине Великом ценности. Юлиан устраивает вакхическое шествие, однако народ не поддерживает начинаний им­ператора, вера в Христа слишком укоренилась. Юлиан тщетно призы­вает людей поклоняться Дионису. Император чувствует, что его идеи не смогут воплотиться, но решает бороться до конца. В разговоре с Максимом он заявляет: «Вот я иду, чтобы дать людям такую свободу, о которой они и мечтать не дерзали. <...> Я — вестник жизни, я — освободитель, я — Антихрист!»
Внешне христиане вновь становятся язычниками; на самом деле
[17]


по ночам монахи вынимают драгоценные камни из глаз статуи Дио­ниса и вставляют обратно в иконы; Юлиана ненавидят. Император занимается благотворительностью, вводит свободу вероисповедания — все это, чтобы освободить народ от влияния «галилеян». Проводится церковный собор, на котором христиане опять грызутся между собой; Юлиан убеждается в бесперспективности их религии. На обви­нения епископов император не реагирует, отказываясь казнить кого-либо за выражение своего мнения. Юлиан едет в христианский монастырь, где встречается с Арсиноей, ставшей монахиней. Та обви­няет его в том, что его мертвые боги — не прежние олимпийцы, а тот же Христос, но без соблюдения обрядов. Юлиан слишком добро­детелен; народу нужна не любовь и сострадание, а кровь и жертвы. Диалога у бывших союзников не получается.
Юлиан, инспектируя свои благотворительные заведения, убеждает­ся, что все так же лживо, как раньше. Максим-волхв объясняет уче­нику, что время его еще не пришло, пророчит гибель, но благо­словляет на борьбу.
Чиновники откровенно саботируют указы императора, считая его безумным; народ ненавидит его, распускаются слухи о преследовани­ях христиан. уличный проповедник старец Памва клеймит Юлиана Антихристом. Юлиан слышит все это, вступает в спор, но даже силой не может разогнать толпу: против него все.
Император приходит в полузаброшенный храм Аполлона, где встречается со жрецом Горгием и его глухонемым сыном — едва ли не последними язычниками. Все попытки Юлиана помочь храму, от­тянуть паству к прежним богам оканчиваются неудачно; в ответ на приказание вынести мощи христианского святого с территории храма «галилеяне» отвечают поджогом (его устраивают те самые ле­гионеры Юлиана, которые догоняли его в рейнском лесу); жреца и его сына убивают.
Юлиан, чтобы хоть как-то восстановить свою харизму, выступает в поход против персов. Началу похода предшествуют дурные предзна­менования, но ничто уже не может остановить императора. Ряд побед зачеркивается одним неудачным решением Юлиана сжечь ко­рабли, чтобы сделать войско максимально мобильным. Император выясняет, что поверил предателю; ему приходится отдать приказ об отступлении. По дороге к нему является Арсиноя, снова убеждающая Юлиана в том, что он — не враг Христа, а единственный его верный последователь. Юлиан раздражен ее словами, разговор вновь заканчи­вается размолвкой.
В финальной битве император смертельно ранен.
[18]


Новый император Иовиан — приверженец христианства; бывшие друзья Юлиана снова меняют веру; народ в восторге от того, что ему возвращены кровавые зрелища, финальная сцена — Арсиноя, Анато­лий и его друг историк Аммиан плывут на корабле, беседуя о покой­ном императоре. Арсиноя ваяет статую с телом Диониса и лицом Христа. Они разговаривают о правоте Юлиана, о необходимости со­хранить искру эллинизма для грядущих поколений. В их сердцах, за­мечает автор, «уже было великое веселие Возрождения».
II. ВОСКРЕСШИЕ БОГИ (Леонардо да Винчи) (1900)
Действие романа происходит в Италии в конце XV — начале XVI в.
Купец Чиприано Буонаккорзи, собиратель античных предметов, находит статую Венеры. В качестве эксперта приглашается Леонардо да Винчи. Несколько молодых людей (один из них — Джованни Бельтраффио, ученик живописца фра Бенедетто, одновременно меч­тающий и боящийся стать учеником Аеонардо), обсуждают поведе­ние странного художника. Христианский священник отец Фаустино, всюду видящий Дьявола, врывается в дом и разбивает прекрасную статую.
Джованни поступает к Аеонардо в ученики. Тот занимается по­стройкой летательного аппарата, пишет «Тайную вечерю», строит ог­ромный памятник герцогу Сфорца, учит достойному поведению своих учеников. Джованни не понимает, как его учитель может совмещать в себе такие различные проекты, увлекаться как делами божественны­ми, так и сугубо земными одновременно. Астро, другой ученик Лео­нардо, беседует с «колдуньей» моной Кассандрой, рассказывает ей о персиковом дереве, которое его учитель, ставя опыты, отравляет ядом. Джованни тоже часто посещает мону Кассандру, та убеждает его в необходимости поверить в старых олимпийских богов. Молодой человек, испуганный радикальностью предложений «Белой Дьяволи­цы» (лететь вместе на шабаш и пр.), оставляет ее. Девушка же, нате­ревшись волшебной мазью, летит на ведьмовское сборище, где становится женой Люцифера-Диониса. Шабаш превращается в вак­хическую оргию.
Герцог Моро, правитель Флоренции, женолюб и сладострастник, проводит свои дни вместе с женой Беатриче и любовницами — Лукрецией и Чечилией Бергамини. Людовику Моро грозит война с Неа-
[19]


полем, он пробует заручиться поддержкой французского короля Карла VIII. Кроме того, он посылает своему сопернику герцогу Джан-Галеаццо «отравленные» персики, украденные из сада Леонардо.
Леонардо предлагает герцогу проекты строительства соборов, ка­налов, но они кажутся слишком смелыми, поэтому осуществить их якобы невозможно. По приглашению Джан-Галеаццо он едет к нему, в Павию. В разговоре с ним Леонардо сообщает, что он неповинен в болезни своего друга, персики вовсе не были отравленными. Джан-Га­леаццо умирает. В народе ходят слухи о причастности Леонардо к этой смерти, о том, что Леонардо — безбожник и колдун. Самому мастеру тем временем поручают поднять к куполу храма гвоздь от Креста Господня; Леонардо блестяще справляется с заданием.
Шестая книга романа написана в форме дневника Джованни Бельтраффио. Ученик размышляет о своем учителе, его поведении. Леонардо одновременно создает и страшное оружие, и подлое «Дионисиево ухо», и пишет «Вечерю», и строит летательную машину. Лео­нардо кажется Джованни то новым св. Франциском, то Анти­христом. Под влиянием горячих проповедей влиятельного Савонаро­лы Джованни уходит от Леонардо, чтобы стать послушником у Саво­наролы.
К самому Савонароле тем временем приходит предложение от распутного папы Александра VI Борджа стать кардиналом в обмен на отказ от критики папского двора. Савонарола, не испугавшись отлуче­ния от церкви, собирает «Священное Воинство» — в крестовый поход против римского папы-Антихриста. Джованни — участник Во­инства. Сомнения, однако, не оставляют его: увидев «Афродиту» Ботичелли, он вновь вспоминает мону Кассандру.
Воинство громит дворцы, жжет книги, разбивает статуи, врывает­ся в дома «нечестивцев». Устраивается огромный костер, на котором, помимо всего прочего, сжигают прекрасное творение Леонардо — картину «Леда и лебедь». Джованни, потрясенный, не в силах наблю­дать эту сцену. Леонардо выводит его из толпы; ученик остается с учителем.
Леонардо присутствует на балу, устроенном одновременно легкомыс­ленным и коварным герцогом Моро в честь нового, 1497 года. Герцог мечется между женой и любовницами. В числе гостей — русские послы, недовольные античными пристрастиями итальянцев. В разговоре с Леонардо они утверждают, что Третий Рим будет в России.
Беременная герцогиня Беатриче, жена Моро, с помощью многих ухищрений добывает доказательства связи мужа с фаворитками. От волнения у нее случаются преждевременные роды; проклиная мужа,
[20]


она умирает. Потрясенный обстоятельствами герцог, которому только что пророчили золотой век царствования, в течение года ведет набож­ную жизнь, не забывая, впрочем, своих любовниц.
Савонарола, который проиграл «огненный поединок», не решив­шись войти в костер, утрачивает свое влияние; его сажают в тюрьму, Леонардо же участвует в «ученом поединке» при дворе Моро: в ходе беседы Леонардо по-научному объясняет слушателям происхождение Земли. Только вмешательство герцога спасает художника от обвине­ния в ереси.
В Италию вступают французские войска; герцог Моро бежит. Его возвращение оказывается недолговременным: вскоре он попадает в плен. Во время военных действий солдатня пытается громить творе­ния Леонардо; «Тайная вечеря» оказывается в полузатопленном поме­щении.
Леонардо пишет новые картины, открывает физический закон от­ражения света, участвует в споре о сравнительных достоинствах жи­вописи и поэзии. По приглашению Чезаре Борджа он поступает к нему на службу. По пути в Милан художник посещает свои родные места, вспоминает детство, годы ученичества, семью.
В дорожном трактире Леонардо знакомится с Никколо Макиавел­ли; они подолгу разговаривают о политике и этике. Макиавелли счи­тает, что только такой беспринципный государь, как Чезаре Борджа, сможет стать объединителем Италии. Леонардо сомневается: по его мнению, истинная свобода достигается не убийствами и предательст­вами, а — знаниями. При дворе Чезаре Борджа Леонардо много ра­ботает — строит, рисует, пишет. Джованни бродит по Риму, рас­сматривает фреску «Пришествие Антихриста», беседует с немцем Швейницем о реформации церкви.
Папа Александр VI вводит цензуру. Через некоторое время он умирает. Дела Чезаре Борджа становятся плохи, обиженные им госу­дари объединяются против него и начинают войну.
Леонардо приходится возвратиться во Флоренцию и поступить на службу к гонфалоньеру Содерини. Перед отъездом художник вновь встречается с Макиавелли. Бродя по Риму, друзья говорят о своей по­хожести, обсуждают, как опасно открытие новых истин; глядя на древние развалины, беседуют об античности.
В 1505 г. Леонардо занят портретом моны Лизы Джоконды, в ко­торую он, сам того не понимая, влюблен. Портрет похож одновре­менно и на модель, и на автора. Во время сеансов художник разговаривает с девушкой о Венере, припоминая забытые древние мифы.
[21]


У Леонардо появляются соперники — ненавидящий его Микеланджело, талантливейший Рафаэль. Леонардо не желает соперничать с ними, не вступает в споры, у него — своя дорога.
Последний раз видя мону Лизу, художник рассказывает ей таинст­венную сказку про Пещеру. Художник и модель тепло прощаются. Через некоторое время Леонардо узнает, что Джоконда умерла.
После неудачного осуществления очередного проекта Леонардо — строительства канала — мастер переезжает в Милан, где встречает своего старого друга — ученого-анатома Марко-Антонио. Леонардо поступает на службу к Людовику XII, пишет трактат по анатомии.
К 1511 г. Джованни Бельтраффио вновь встречается со своей ста­рой знакомой моной Кассандрой. Внешне она соблюдает христиан­ские обряды, но на самом деле остается язычницей. Кассандра рассказывает Джованни о том, что олимпийские боги воскреснут, о скорой смерти христианства. Девушка показывает Джованни изум­рудную скрижаль, обещая объяснить в другой раз начертанные на ней таинственные слова. Но в Милан приезжает свирепый инквизи­тор фра Джордже; начинается охота на ведьм; хватают и мону Кас­сандру. Вместе с остальными «ведьмами» ее сжигают на костре. Джованни чувствует, что Дьявол имеет эллинские корни, что он и Прометей — одно. В бреду он видит Кассандру, предстающую перед ним в виде Афродиты с лицом Девы Марии.
В Италии все время идет гражданская война, власть постоянно меняется. Леонардо вместе с Джованни и новым верным учеником франческо переезжает в Рим, ко двору меценатствующего папы Льва X. Художнику не удается здесь прижиться, в моде Рафаэль и Микеланджело, считающий Леонардо изменником и настраивающий папу против него.
Однажды Джованни Бельтраффио находят повесившимся. Прочтя дневник своего ученика, Леонардо понимает, что тот ушел из жизни, так как понял, что Христос и Антихрист есть одно.
Леонардо бедствует, болеет. Некоторые ученики предают его, бегут к Рафаэлю. Сам художник с восхищением рассматривает фрес­ки Микеланджело, чувствуя, с одной стороны, что тот превзошел его, а с другой, что в замыслах он, Леонардо, был сильнее.
Чтобы избежать насмешек, инспирируемых самим папой, Леонар­до поступает на службу к французскому императору Франциску I. Здесь он имеет успех. Король дарит ему замок во Франции. Леонардо много работает (впрочем, его смелые проекты, как правило, так и не приводятся в исполнение), начинает писать Иоанна Предтечу, похо­жего на Андрогина и Вакха. Франциск, посетив мастерскую Леонар-
[22]


до, очень дорого покупает у художника «Предтечу» и портрет Джо­конды. Леонардо просит оставить «Мону Лизу» у него, пока он не умрет. Король соглашается.
На празднествах по случаю рождения у короля сына во Францию съезжается много гостей — в том числе и из России. В посольстве есть несколько иконописцев. Многие «развращены» западным искус­ством, идеей перспективы, разными ересями. Русские обсуждают «слишком человеческую» западную живопись, противопоставляя ей строгую византийскую иконопись, спорят, писать ли иконы по «Под­линнику» или — как портреты. Евтихий, один из мастеров, пририсо­вывает к иконе «Всяко дыхание да славит Господа» языческие аллегорические изображения. Леонардо рассматривает иконы, «Под­линник». Не признавая эти картины за настоящую живопись, он чув­ствует, что по вере они гораздо сильнее западных икон-портретов.
Так и не построив своей летательной машины, Леонардо умирает. Евтихий, потрясенный «Предтечей» Леонардо, пишет своего, совер­шенно другого Иоанна — с крыльями, похожими на летательную ма­шину Леонардо. Иконописец читает «Повесть о вавилонском царстве», предвещающую Русской земле царство земное, и «Повесть о Белом Клобуке» — о будущем небесном величии России. Евтихий размышляет над идеей Третьего Рима.
III. АНТИХРИСТ (Петр и Алексей) (1904)
В Петербурге в 1715 г. царевич Алексей слушает проповедь старика Лариона Докукина, предвещающего явление Антихриста и проклина­ющего Петра. Алексей обещает ему, что при нем все будет иначе. Сам он в этот день должен присутствовать на празднествах в Летнем саду — по случаю установки там статуи Венеры. Бродя по парку, он сталкивается сначала с отцом, затем — слушает чиновника Аврамова, утверждающего, что вера христианская забыта и что сейчас поклоня­ются богам языческим. Царь Петр сам распаковывает статую. Это — та самая Венера, которой когда-то молился будущий император Юлиан и на которую смотрел ученик Леонардо. Все присутствующие обязаны поклониться Венере. Начинается роскошный фейерверк. На бочках приплывают петровские собутыльники — члены Всешутейского Собора, выряженные Бахусами. Произносятся церемониальные речи. В общий разговор вступает Аврамов, заявляющий, что язычес-
[23]


кие боги — не просто аллегории, но живые существа, а именно — бесы. Беседа заходит о ложных чудесах; Петр приказывает, чтоб при­несли якобы чудотворную икону, секрет которой он раскрыл; царь показывает всем механизм, позволяющий иконе «плакать». Прово­дится эксперимент. Гремит гром, начинается гроза. Люди в панике разбегаются; Алексей с ужасом наблюдает, как брошенная икона ва­ляется на земле, никому не нужная. Кто-то наступает на нее, она раскалывается.
В это же время на другом берегу Невы у костра сидит компания, состоящая из кликуш, беглых матросов, раскольников и прочих маргиналов. Разговор идет о Петре, которого считают Антихристом; тол­куется Апокалипсис. Все надежды возлагаются на кроткого наслед­ника — царевича Алексея.
Беседующие расходятся по домам. Старец Корнилий зовет своего ученика Тихона Запольского (тот — сын казненного Петром стрель­ца, прошедший весь обычный путь русского дворянина при царе-плотнике: насильное обучение, Навигацкая школа, заграница) бежать из Петербурга. Тихон вспоминает разговоры со своим немецким учи­телем Глюком, его беседы с генералом Брюсом о комментариях Нью­тона к Апокалипсису. Глюк зовет Тихона в Стокгольм — дальше идти по пути Петра. Тихон выбирает Восток и уходит со старцем искать град Китеж.
Алексей посещает полубезумную царицу Марфу Матвеевну, вдову Федора Алексеевича. Здесь ему передают письма от насильно постри­женной в монахини матери. Царевича уговаривают не сдаваться, ждать смерти отца.
Книга третья написана в форме дневника дамы Арнгейм — фрей­лины жены царевича Шарлотты. Она — просвещенная немка, знако­мая с Лейбницем. В своем дневнике она пытается понять, как может сочетаться в русском царе дикое варварство с стремлением к европе­изации. Арнгейм рассказывает о странном нраве Петра, о том, как строился Петербург; пишет об отношениях царевича с нелюбимой женой. В дневник включено описание смерти и похорон Марфы Мат­веевны — последней русской царицы. Новая Россия хоронит старую, Петербург — Москву.
Приводится и дневник самого Алексея, в котором он сокрушается о подмене православия лютеранством, комментирует петровские указы, пишет о положении церкви при Петре-Антихристе.
Несмотря на предупреждение о начинающемся наводнении, Петр устраивает в доме Апраксина ассамблею. В самый разгар бесед с ар­химандритом Феодосием, призывающем закрыть монастыри и унич-
[24]


тожить иконопочитание с разными ересиархами и прочими нена­вистниками православия, в дом врывается вода. Петр участвует в спа­сении людей. Проведя много времени в холодной воде, парь сильно простужается. Ходят слухи, что он при смерти. К царевичу, наследни­ку, то и дело являются разные чиновники с уверениями в своей ло­яльности. О. Яков Игнатьев настаивает, чтобы Алексей не отступался.
Царь выздоравливает; ему известно все о поведении сына во время болезни. На исповеди духовник Алексея о. Яков отпускает царевичу грех желания смерти отцу, но сам Алексей чувствует, что церковь за­висит от политики; его совесть нечиста. Петр гневается на сына, гро­зит лишением наследства. Алексей просит отправить его в монастырь, но Петр понимает, что это не решит проблему: он предлагает сыну либо «исправиться», либо грозит «отсечь, как уд гангренный».
Петр за границей; Алексей тем временем едет в Москву, бродит по заброшенному Кремлю, вспоминает свое детство, историю взаимо­отношений с отцом, свои чувства к нему — от любви до ненависти и ужаса. Во сне он видит себя идущего вместе с Христом, и целое пол­чище Антихриста с отцом во главе. Алексей понимает, что видит По­клонение мира Зверю, Блуднице и Хаму Грядущему.
Петр вызывает сына к себе в Копенгаген; тот едет, но по дороге решает бежать и сворачивает в Италию, где вместе со своей любовни­цей Евфросиньей живет под покровительством австрийского цесаря, скрываясь от отца. В Неаполе Алексей пишет сенаторам в Петербург подметные письма против Петра. В своей любовнице Алексей вдруг признает древнюю Венеру — Белую Дьяволицу. Напуганный, он тем не менее решается поклониться ей.
Петр посылает в Италию «российского Макиавеля» Петра Толсто­го и графа Румянцева. Те угрозами и обещаниями добиваются того, что Алексей вернется домой. В письме отца ему гарантировано пол­ное прощение.
Петр в зените славы. Его мечта — осуществить Лейбницеву идею:
сделать Россию связующим звеном между Европой и Китаем. Днев­ник его напоминает своей смелостью дневник Леонардо да Винчи.
Узнав, что сын возвращается, царь долго колеблется, как с ним поступить: казнить Алексея — значит погубить себя, простить — по­губить Россию. Петр выбирает Россию.
Петр лишает сына права престолонаследия. Он напоминает Алек­сею о связях с опальной матерью, о подготовке бунта. Алексей вос­принимает отца как явленного Антихриста. Петр хватает всех причастных к делу Алексея, пытками вынуждает к признаниям; сле­дуют массовые казни. Новый архиерей Феофан Прокопович произно-
[25]


сит проповедь «О власти и чести царской». Алексей с горечью выслу­шивает голос совершенно подавленной государством-Петром церкви. Ларион Докукин вновь выступает против Петра, на этот раз открыто. Петр устало возражает ему, затем велит арестовать.
Книга девятая, «Красная Смерть», повествует о жизни юноши Ти­хона в раскольничьем скиту. Скитница Софья призывает Тихона к самосожжению; сквозь лик Софии Премудрости Божией проглядыва­ет и соблазнительный лик земной. В одном из разговоров некий ста­рец говорит, что Антихрист еще не Петр — настоящий возьмет Божий престол любовью и лаской и тогда будет страшен.
Тихон присутствует на раскольничьем «братском сходе». Отцы ру­гаются из-за обрядов «точно так же, как во времена Юлиана Отступ­ника на церковных соборах при дворе византийских императоров». Спорящих усмиряет только известие о том, что к деревне идет «ко­манда» — громить раскольников. Скит собирается устроить массовое самосожжение. Тихон пытается уйти от него, но Софья, отдавшись юноше, уговаривает его принять Красную Смерть. При пожаре ста­рец Корнилий уходит из пламени через подземный ход, забрав с собой и Тихона. Тот, разочарованный лицемерием старца, бежит си­него.
Царевич Алексей предчувствует скорую смерть, много пьет, боится отца и одновременно надеется на прощение. На очередном допросе выясняется, что Евфросинья, любовница Алексея, предала его. Взбе­шенный этой изменой и тем, что их новорожденный ребенок, оче­видно, умерщвлен по приказанию Петра, Алексей признается в том, что замышлял бунт против отца. Петр жестоко избивает сына. Цер­ковь не препятствует будущей казни Алексея; царь понимает, что вся ответственность — на нем.
На суде Алексей называет отца клятвопреступником, Антихристом и проклинает его. Затем, под пытками, подписывает все обвинения против себя. Его пытают дальше, особенно жесток сам Петр. Еще до официальной казни Алексей умирает от пыток.
Петр плывет по штормовому морю, ему кажется, что волны — кроваво-красного цвета. Тем не менее он остается тверд: «Не бойся! — говорит он кормчему. — Крепок наш новый корабль — выдержит бурю. С нами Бог!»
Тихон Запольский, уйдя от старца, становится членом еретической секты, учение которой похоже на язычество, а обряды — на дионисические. Но юноша не выдерживает, когда на одном из радений должен быть убит невинный младенец. Тихон восстает, и лишь вме­шательство солдат спасает его от расправы. Сектантов немилосердно
[26]


казнят; Тихону даруется прощение; он живет у Феофана Прокоповича — библиотекарем. Слушая разговоры образованных гостей Феофа­на, юноша понимает, что и этот путь — просвещенной веры — ведет, скорее, к атеизму. Тихон уходит и отсюда и вместе с сектанта­ми-бегунами попадает на Валаам. В какой-то момент он ощущает, что благочестивые монахи, с которыми он познакомился здесь, не способны объяснить ему все. Тихон уходит. В лесу, однако, ему встре­чается старичок Иванушка, одновременно апостол Иоанн. Он провоз­глашает Третий Завет — Царство Духа. Тихон, уверовавший, становится первым сыном новой церкви Иоанна, Грома Летящего и идет нести людям открывшийся ему свет. Последние слова в рома­не — восклицание Тихона: «Осанна! Антихриста победит Христос».
Л. А. Данилкин


Викентий Викентьевич Вересаев 1867-1945
В тупике - Роман (1922)
Черное море. Крым. Белогривые волны подкатываются под самую террасу уютного домика с черепичной крышей и зелеными ставнями. Здесь в дачном поселке Арматлук, рядом с Коктебелем, живет вместе с женой и дочерью старый земский врач Иван Ильич Сарганов. Вы­сокий, худой, седовласый, он совсем недавно был постоянным участ­ником «пироговских» съездов, входил в конфликт сначала с царскими властями (то призывал к отмене смертной казни, то объявлял миро­вую войну бойней), затем с большевиками, выступая против массо­вых расстрелов. Арестованный «чрезвычайкой», был под конвоем отправлен в Москву, но вспомнил молодость, два побега из сибирской ссылки, и ночью соскочил с поезда. Друзья помогли ему скрыться в Крыму под защитой белогвардейской армии в окружении таких же соседей, с тоской пережидающих революционную бурю.
Живут Сартановы весьма бедно — постный борщ, вареная кар­тошка без масла, чай из шиповника без сахара... Морозным февраль­ским вечером приходит академик Дмитревский с женой, Натальей Сергеевной. Она озабочена пропажей любимого кольца с бриллиан­том, взять которое могла только княгиня Андожская. До чего же может довести людей нужда, если эта красавица, вдова морского офицера, заживо сожженного матросами в топке пароходного котла,
[28]


решилась на воровство! Наталья Сергеевна рассказывает, что у Агапо­вых ночью выбили стекла, а у священника подожгли кухню. Чует му­жичье, что большевики близко, подходят к Перекопу и через две недели будут здесь. Дмитревские беспокоятся о сыне Дмитрии, офи­цере Добровольческой армии. Неожиданно он появляется на пороге со словами: «Мир вам!» Между Митей и дочерью Ивана Ильича Катей зарождается любовь. Но разве сейчас до нее? Утром офицер должен возвратиться в часть, он стал грубее, резче, рассказывал, как стрелял в людей, как открыл для себя подлинный лик народа — тупой, алчный, жестокий: «Какой беспросветный душевный цинизм, какая безустойность! В самое дорогое, в самое для него заветное на­плевали в лицо, — в бога его! А он заломил козырек, посвистывает и лущит семечки. Что теперь скажут его душе Рублев, Васнецов, Несте­ров?»
Катя — иной человек, стремящийся уйти от крайностей. Она за­нята повседневными заботами о поросятах, цыплятах, умеет извлечь интерес из приготовления еды, стирки. Ей становится не по себе от сытой, беззаботной атмосферы дома Агаповых, куда вместе с Дмит­рием она относит вещи их убитого сына Марка. Как странно выгля­дят этот праздничный стол и нарядные сестры Ася и Майя с бриллиантовыми сережками в ушах, музыка, стихи... А в поселке не утихают споры: пустят красных в Крым или нет? Будет порядок? Станет хуже?
Но некоторым при любой власти хорошо. Бывший солист импе­раторских театров Белозеров когда-то скупал свечи по 25 копеек за фунт, а в трудное время продавал друзьям по 2 рубля. Теперь он — председатель правления, член каких-то комиссий, комитетов, ищет популярности, поддакивает мужикам. И все у него есть: и мука, и сахар, и керосин. А Катя с огромными трудностями получила в ко­оперативе мешок муки. Но не довезти его до дома одной, а деревен­ские не хотят помочь, куражатся: «Тащи на своем хребте. Ноне на это чужих хребтов не полагается». Однако находится и добрый чело­век, помогает уложить мешок, приговаривая: «Да, осатанел народ...» Дорогой рассказывает, как к ним в деревню пришли на постой каза­ки: «Корми их, пои. Все берут, на что ни взглянут, — полушубок, ва­ленки. Сколько кабанчиков порезали, гусей, курей, что вина выпили. У зятя моего стали лошадь отымать, он не дает. Тогда ему из ливарвера в лоб. Бросили в канаву и уехали».
Стоит страстная неделя. Где-то слышатся глухие разрывы. Одни говорят, что большевики обстреливают город, другие — белые взры­вают артиллерийские склады. Дачники в смятении. Беднота, по слу-
[29]


хам, организует революционный комитет. Всюду разъезжают больше­вистские агитаторы, красные разведчики. Под видом обыска какие-то сомнительные личности забирают деньги, ценности.
Пришел день, когда белые бежали из Крыма. Советская власть на­чалась с поголовной мобилизации всех жителей мужского пола на рытье окопов. Стар ли, болен ли — иди. Один священник умер по дороге. Ивана Ильича тоже погнали, хотя он и ходил еле-еле. Только вмешательство племянника Леонида Сартанова-Седого, одного из ру­ководителей ревкома, избавило старика от непосильных работ. Лео­нид проводит показательный суд над молодыми красноармейцами, ограбившими семейство Агаповых, и Катя радуется многоголосой воле толпы.
По-разному складываются отношения дачников с новой властью. Белозеров предлагает свои услуги по организации подотдела театра и искусства, занимает роскошные комнаты, уверяя, что «по душе всегда был коммунистом». Академику Дмитревскому поручают возглавить отдел народного образования, и он привлекает в качестве секретаря Катю. Дел оказалось невпроворот. Катя по-доброму относилась к про­стому люду, умела выслушать, расспросить, посоветовать. Однако с новым начальством отношения налаживаются плохо, потому что, бу­дучи натурой прямой и откровенной, она что думала, то и говорила. Тяжелый конфликт возникает между Катей и заведующим жилищ­ным отделом Зайдбергом. Выселенной из квартиры фельдшерице Со­рокиной девушка предлагает убежище в своей комнате, но жилотдел не разрешает: кому выдадим ордер, того и подселим. Целый день проходив по инстанциям, женщины обращаются к Зайдбергу и наты­каются на глухую стену. Точно что-то ударило Катю, и в приступе от­чаяния она кричит: «Когда же кончится это хамское царство?» Тотчас ее ведут в особый отдел и сажают в камеру «Б» — подвал с двумя узкими отдушинами, без света. Но девушка не сдается и заяв­ляет на допросе: «Я сидела в царских тюрьмах, меня допрашивали царские жандармы. И никогда я не видела такого зверского отноше­ния к заключенным». Что помогло Кате — родственная связь с Лео­нидом Седым или просто отсутствие вины, — неизвестно, но вскоре ее освобождают...
Приближается Первое мая. Домком объявляет: кто не украсит свой дом красными флагами, будет предан суду ревтрибунала. Грозят и тем, кто не пойдет на демонстрацию. Поголовное участие!
В Крыму появились махновцы. Все верхом на лошадях или на та­чанках, увешаны оружием, пьяные, наглые. Налетели на телегу, в ко­торой Катя и Леонид возвращались домой, стали требовать лошадь.
[30]
Леонид стреляет из револьвера и устремляется вместе с Катей в горы. Возникает сильная пальба, одна из пуль ранит девушке руку. Беглецам удается спастись, и Леонид благодарит сестру за мужество: «Жаль, что ты не с нами. Нам такие нужны»,
Неожиданно из Москвы приходит распоряжение об аресте Ивана Ильича. Его знакомые хлопочут об освобождении, но осложняется об­становка, и Крым вновь переходит в руки белогвардейцев. Перед ухо­дом красные расстреливают заключенных, но Сартанова вновь спасает Леонид. От случайной пули погибает его жена, а недавно вернувшая­ся домой вторая дочь, Вера, убежденная коммунистка, расстреляна казаками. Снова появляются комендатуры, контрразведка, идут арес­ты... Разоренные дачники просят вернуть отнятое комиссарами. Катя пытается защитить схваченного за сотрудничество академика Дмит­ревского, но безрезультатно. Отчуждение пролегает между нею и Дмитрием. Постепенно слабеет и умирает от цинги Иван Ильич. Ос­тавшись одна, Катя распродает вещи и, ни с кем не простившись, уезжает из поселка неизвестно куда.
И. Г. Животовский


Максим Горький 1868-1936
Мещане - Пьеса (1901, опубл. 1902)
В зажиточном доме проживают Бессеменов Василий Васильевич, 58 лет, старшина малярного цеха, метящий депутатом в городскую думу от цехового сословия; Акулина Ивановна, его жена; сын Петр, бывший студент, выгнанный за участие в недозволенных студенческих собраниях; дочь Татьяна, школьная учительница, засидевшаяся в не­вестах; воспитанник Бессеменова Нил, машинист в железнодорожном депо; церковный певчий Тетерев и студент Шишкин — нахлебники;
Елена Николаевна Кривцова — молодая вдова смотрителя тюрьмы, снимающая в доме комнаты, и Степанида — кухарка, выполняющая в доме всю черную работу с помощью девушки Поли, швеи, дочери дальнего родственника Бессеменова Перчихина, торговца певчими птицами и пьяницы. Кроме них, в доме часто бывает Цветаева, моло­дая учительница, подруга Татьяны.
Действие пьесы проходит в атмосфере постоянно разгорающихся и затихающих скандалов между Бессеменовым и его детьми. Отец не­доволен непочтительностью к нему детей, а также тем, что оба до сих пор не нашли в жизни своего места. По его мнению, оба они стали слишком «образованными» и потому гордыми. Это мешает им жить. Татьяна просто должна выйти замуж, а Петр — выгодно жениться и
[32]


работать на приумножение богатства отца. По мере развития дейст­вия становится понятно, что дети не столько не хотят жить «по-от­цовски», сколько просто не могут из-за своей ослабленной воли, потере интереса к жизни и т. д. Образование действительно не пошло им на пользу; оно лишь запутало их, лишило воли к жизни и прочных мещанских корней.
В этом главная трагедия семьи Бессеменовых. В случае с Петром, по мнению Тетерева, выполняющего в пьесе своеобразную роль резо­нера, эта трагедия должна решиться в пользу отца: Петр оставит Кривцову, в которую пока влюблен против воли родителей, неизбеж­но пойдет по пути отца и тоже станет примерным мещанином. В случае с Татьяной, которая безнадежно влюблена в Нила, уже связан­ного обоюдной любовью с Полей, — вопрос открыт: скорее всего, Та­тьяна так и останется несчастной жертвой противоречия между своими мещанскими корнями и новыми веяниями времени.
Эти веяния отчетливей всех выражает Нил, наиболее «прогрессив­ный» герой и, очевидно, будущий социалист-революционер, на что намекает Бессеменов. Нил отражает близкую Горькому эстетику борьбы и труда, неразрывно между собой связанных. Например, он любит ковать, но не потому, что любит труд вообще, а потому, что любит как бы сражаться с металлом, подавляя его сопротивление. В то же время воля и целеустремленность Нила имеют обратную сторо­ну: он безжалостен к влюбленной в него Татьяне и к воспитавшему его Бессеменову.
Попутно в пьесе разворачиваются окраинные сюжеты: любовь Те­терева к Поле, в которой он видит свое последнее спасение от пьян­ства и скуки жизни; судьба Перчихина, человека не от мира сего, живущего только любовью к птицам и лесу; трагедия Кривцовой, влюбленной в жизнь, но потерявшей в ней свое место. Наиболее ин­тересный из второстепенных персонажей — Тетерев. Этот человек слишком огромен (и физически, и духовно) для той убогой жизни, хозяевами которой пока являются Бессеменов и ему подобные. Но ему вряд ли найдется место и в той жизни, хозяевами которой будут люди вроде Нила. Его образ — образ вечного изгнанника жизни.
Пьеса заканчивается на трагической ноте. После неудавшейся по­пытки покончить с собой Татьяна понимает свою обреченность и не­нужность среди людей. В последней сцене она падает на клавиши рояля, и раздается нестройный громкий звук...
П. В. Басинский
[33]


На дне
КАРТИНЫ - Пьеса (1902, опубл. 1903)
Пьеса содержит в себе как бы два параллельных действия. Первое — социально-бытовое и второе — философское. Оба действия развива­ются параллельно, не переплетаясь. В пьесе существуют как бы два плана: внешний и внутренний.
Внешний план. В ночлежном доме, принадлежащем Михаилу Ивановичу Костылеву (51 года) и его жене Василисе Карловне (26 лет), живут, по определению автора, «бывшие люди», т. е. люди без твердого социального статуса, а также работающие, но бедняки. Это: Сатин и Актер (обоим под 40 лет), Васька Пепел, вор (28 лет), Андрей Митрич Клещ, слесарь (40 лет), его жена Анна (30 лет), Настя, проститутка (24 лет), Бубнов (45 лет), Барон (33 лет), Алешка (20 лет), Татарин и Кривой Зоб, крючники (возраст не на­зван). В доме появляются Квашня, торговка пельменями (под 40 лет) и Медведев, дядя Василисы, полицейский (50 лет). Между ними очень сложные отношения, часто завязываются скандалы. Васи­лиса влюблена в Ваську и подговаривает его убить своего пожилого мужа, чтобы быть единоличной хозяйкой (во второй половине пьесы Васька бьет Костылева и случайно убивает его; Ваську арестовывают). Васька влюблен в Наталью, сестру Василисы (20 лет); Василиса из ревности нещадно бьет сестру. Сатин и Актер (бывший актер про­винциальных театров по фамилии Сверчков-Заволжский) — полнос­тью опустившиеся люди, пьяницы, картежники, Сатин еще и шулер. Барон — бывший дворянин, промотавший все состояние и ныне один из наиболее жалких людей ночлежки. Клещ старается зарабаты­вать своим слесарным инструментом; его жена Анна заболевает и нуждается в лекарствах; в конце пьесы Анна умирает, а Клещ оконча­тельно опускается «на дно».
В разгар пьянок и скандалов в ночлежке появляется странник Лука, жалеющий людей. Он обещает многим несбыточное светлое бу­дущее. Анне он предрекает загробное счастье. Актеру рассказывает о бесплатной лечебнице для алкоголиков. Ваське и Наташе советует уйти из дома и т. д. Но в самый напряженный момент Лука факти­чески сбегает, оставив обнадеженных людей. Актера это доводит до самоубийства. В финале ночлежники поют песню, и когда Сатин слы­шит о смерти Актера, то досадливо и с горечью говорит: «Эх... Ис­портил песню... дурак!»
[34]


Внутренний план. В пьесе сталкиваются две философские «прав­ды»: Луки и Сатина. Ночлежка — своего рода символ оказавшегося в тупике человечества, которое к началу XX в. потеряло веру в Бога, но еще не обрело веры в самое себя. Отсюда всеобщее чувство безнадеж­ности, отсутствия перспективы, которое, в частности, выражают Актер и Бубнов (резонер-пессимист) в словах: «А что же дальше» и «А ниточки-то гнилые...» Мир обветшал, обессилел, идет к концу. Сатин предпочитает принимать эту горькую правду и не лгать ни себе, ни людям. Клещу он предлагает бросить работать. Если все люди бросят работать, то что будет? «С голоду сдохнут...» — отвечает Клещ, но тем самым он лишь раскрывает бессмысленную сущность труда, который направлен только на поддержание жизни, а не на привнесение в нее какого-либо смысла. Сатин — своего рода ради­кал-экзистенциалист, человек, принимающий абсурдность мирозда­ния, в котором «Бог умер> (Ницше) и обнажилась Пустота, Ничто. Иного взгляда на мир придерживается Лука. Он считает, что именно страшная бессмыслица жизни должна вызывать особую жалость к че­ловеку. Если для продолжения жизни человеку нужна ложь, надо ему лгать, его утешать. В противном случае человек не выдержит «прав­ды» и погибнет. Так Лука рассказывает притчу об искателе праведной земли и ученом, который по карте показал ему, что никакой правед­ной земли нет. Обиженный человек ушел и повесился (параллель с будущей смертью Актера). Лука не просто обычный странник, уте­шитель, но и философ. По его мнению, человек обязан жить вопреки бессмыслице жизни, ибо он не знает своего будущего, он только странник в мироздании, и даже земля наша в космосе странница. Лука и Сатин спорят. Но Сатин в чем-то приемлет «правду» Луки. Во всяком случае, именно появление Луки провоцирует Сатина на его монолог о Человеке, который он произносит, подражая голосу своего оппонента (принципиальная ремарка в пьесе). Сатин хочет не жа­леть и утешать человека, но, сказав ему всю правду о бессмысленнос­ти жизни, подвигнуть его к самоуважению и бунту против мироздания. Человек, осознав трагедию своего существования, должен не отчаиваться, а, напротив, почувствовать свою ценность. Весь смысл мироздания — в нем одном. Другого смысла (например, христиан­ского) — нет. «Человек — это звучит гордо!» «Все в человеке, все для человека».
П. В. Басинский
[35]


Мать - Роман (1906)
Действие романа происходит в России в начале 1900-х гг. В рабочей слободке живут фабричные рабочие с семьями, и вся жизнь этих людей неразрывно связана с фабрикой: утром, с фабричным гудком, рабочие устремляются на фабрику, вечером она выкидывает их из своих каменных недр; по праздникам, встречаясь друг с другом, гово­рят они только о фабрике, много пьют, напившись — дерутся. Одна­ко молодой рабочий Павел Власов, неожиданно для своей матери Пелагеи Ниловны, вдовы слесаря, вдруг начинает жить иной жизнью:
по праздникам ходит в город, приносит книги, много читает. На не­доуменный вопрос матери Павел отвечает: «Я хочу знать правду и поэтому читаю запрещенные книги; если у меня их найдут — меня посадят в тюрьму».
Через некоторое время в доме у Власовых субботними вечерами начинают собираться товарищи Павла: Андрей Находка — «хохол из Канева», как он представляется матери, недавно приехавший в сло­бодку и поступивший на фабрику; несколько фабричных — слобод­ских парней, которых Ниловна знала и раньше; приходят люди из города: молодая девушка Наташа, учительница, уехавшая из Москвы от богатых родителей; Николай Иванович, который иногда приходит вместо Наташи заниматься с рабочими; худенькая и бледная барыш­ня Сашенька, тоже, как и Наташа, ушедшая из семьи: ее отец — по­мещик, земский начальник. Павел и Сашенька любят друг друга, однако пожениться они не могут: они оба считают, что женатые ре­волюционеры потеряны для дела — нужно зарабатывать на жизнь, на квартиру, растить детей. Собираясь в доме у Власовых, участники кружка читают книги по истории, беседуют о тяжкой доле рабочих всей земли, о солидарности всех трудящихся, часто поют песни. На этих собраниях мать впервые слышит слово «социалисты».
Матери очень нравится Находка, и он ее тоже полюбил, ласково зовет ее «ненько», говорит, что она похожа на его покойную прием­ную мать, родной же матери он не помнит. Через некоторое время Павел с матерью предлагают Андрею переселиться к ним в дом, и хохол с радостью соглашается.
На фабрике появляются листовки, в которых говорится о стачках рабочих в Петербурге, о несправедливости порядков на фабрике; лис­товки призывают рабочих к объединению и борьбе за свои интересы. Мать понимает, что появление этих листков связано с работой ее сына, она и гордится им, и опасается за его судьбу. Через некоторое
[36]


время в дом Власовых приходят жандармы с обыском. Матери страшно, однако она старается подавить свой страх. Пришедшие ни­чего не находят: заранее предупрежденные об обыске, Павел и Анд­рей унесли из дому запрещенные книги; тем не менее Андрей арестован.
На фабрике появляется объявление о том, что из каждого зарабо­танного рабочими рубля дирекция будет вычитать копейку — на осу­шение окружающих фабрику болот. Рабочие недовольны таким решением дирекции, несколько пожилых рабочих приходят к Павлу за советом. Павел просит мать сходить в город отнести его записку в газету, с тем чтобы история с «болотной копейкой» попала в ближай­ший номер, а сам отправляется на фабрику, где, возглавив стихийный митинг, в присутствии директора излагает требования рабочих об от­мене нового налога. Однако директор приказывает рабочим возобно­вить работу, и все расходятся по своим местам. Павел огорчен, он считает, что народ не поверил ему, не пошел за его правдой, потому что он молод и слабосилен — не сумел эту правду сказать. Ночью опять являются жандармы и на этот раз уводят Павла.
Через несколько дней к Ниловне приходит Егор Иванович — один из тех, кто ходил на собрания к Павлу до его ареста. Он расска­зывает матери, что, кроме Павла, арестовано еще 48 человек фабрич­ных, и хорошо было бы продолжать доставлять листовки на фабрику. Мать вызывается проносить листовки, для чего просит знакомую, тор­гующую на фабрике обедами для рабочих, взять ее к себе в помощ­ницы. Всех входящих на фабрику обыскивают, однако мать успешно проносит листовки и передает их рабочим.
Наконец Андрей и Павел выходят из тюрьмы и начинают гото­виться к празднованию Первого мая. Павел собирается нести знамя впереди колонны демонстрантов, хотя он и знает, что за это его снова посадят в тюрьму. Утром Первого мая Павел и Андрей не идут на работу, а отправляются на площадь, где уже собрался народ. Павел, стоя под красным знаменем, заявляет, что сегодня они, члены социал-демократической рабочей партии, открыто поднимают знамя разума, правды, свободы. «Да здравствуют рабочие люди всех стран!» — с этим лозунгом Павла возглавляемая им колонна двину­лась по улицам слободы. Однако навстречу демонстрации выходит цепь солдат, колонна смята, Павел и Андрей, который шел рядом с ним, арестованы. Машинально подобрав осколок древка с обрывком знамени, вырванного жандармами из рук сына, Ниловна идет домой, и в груди ее теснится желание сказать всем о том, что дети идут за правдой, хотят другой, лучшей жизни, правды для всех.
[37]


Через несколько дней мать переезжает в город к Николаю Ивано­вичу — он обещал Павлу и Андрею, если их арестуют, немедленно забрать ее к себе. В городе Ниловна, ведя немудреное хозяйство оди­нокого Николая Ивановича, начинает активную подпольную работу:
одна или вместе с сестрой Николая Софьей, переодевшись то мона­хиней, то богомолкой-странницей, то торговкой кружевами, разъез­жает по городам и деревням губернии, развозя запрещенные книги, газеты, прокламации. Ей нравится эта работа, она любит говорить с людьми, слушать их рассказы о жизни. Она видит, что народ полуго­лодным живет среди огромных богатств земли. Возвращаясь из поез­док в город, мать ходит на свидания с сыном в тюрьму. В одно из таких свиданий ей удается передать ему записку с предложением то­варищей устроить ему и его друзьям побег. Однако Павел от побега отказывается; больше всех этим огорчена Сашенька, которая была инициатором побега.
Наконец наступает день суда. В зал допущены только родственни­ки подсудимых. Мать ждала чего-то страшного, ждала спора, выясне­ния истины, однако все идет спокойно: судьи говорят безучастно, невнятно, неохотно; свидетели — торопливо и бесцветно. Речи про­курора и адвокатов тоже не трогают сердца матери. Но вот начинает говорить Павел. Он не защищается — он объясняет, почему они — не бунтовщики, хотя их и судят как бунтовщиков. Они — социалис­ты, их лозунги — долой частную собственность, все средства произ­водства — народу, вся власть — народу, труд — обязателен для всех. Они — революционеры и останутся ими до тех пор, пока все их идеи не победят. Все, что говорит сын, матери известно, но только здесь, на суде, она чувствует странную, увлекающую силу его веры. Но вот судья читает приговор: всех подсудимых сослать на поселение. Саша тоже ждет приговора и собирается заявить, что желает быть поселенной в той же местности, что и Павел. Мать обещает ей при­ехать к ним, когда у них родятся дети, — нянчить внуков.
Когда мать возвращается домой, Николай сообщает ей, что речь Павла на суде решено напечатать. Мать вызывается отвезти речь сына для распространения в другой город. На вокзале она вдруг видит мо­лодого человека, чье лицо и внимательный взгляд кажутся ей странно знакомыми; она вспоминает, что встречала его раньше и в суде, и около тюрьмы, — и она понимает: попалась. Молодой человек подзы­вает сторожа и, указывая на нее глазами, что-то говорит ему. Сторож приближается к матери и укоризненно произносит: «Воровка! Старая уже, а туда же!» «Я не воровка!» — задохнувшись от обиды и возму­щения, кричит мать и, выхватив из чемодана пачки прокламаций, протягивает их окружившим ее людям: «Это речь моего сына, вчера
[38]


судили политических, он был среди них». Жандармы расталкивают людей, приближаясь к матери; один из них хватает ее за горло, не давая говорить; она хрипит. В толпе слышатся рыдания.
Н. В. Соболева
«Страсти-мордасти» - Рассказ (1913, опубл. 1917)
В провинциальном городе молодой торговец баварским квасом вече­ром встречает гулящую женщину. Она, пьяная, стоит в луже и топает ногами, разбрызгивая грязь, как дети. Торговец ведет ее к ней домой;
она соглашается идти с ним, думая, что он ее клиент. «Дом» пред­ставляет собой подвальную дыру, в которой, кроме женщины, живет ее сын с больными ногами. Она родила его в пятнадцать лет от ста­рика сладострастника, у которого служила горничной. Ленька (так звать мальчика) целыми днями сидит в своей дыре и очень редко видит белый свет. Развлекается он тем, что собирает в разные коро­бочки всяких насекомых, которых ему удается поймать, дает им смешные прозвища (паук — Барабанщик, муха — Чиновница, жук — дядя Никодим и т. п.) и наделяет в своей фантазии челове­ческими чертами, которые он подсматривает в клиентах своей мате­ри. Эти насекомые составляют для Леньки особый мир, который заменяет ему настоящий, человеческий. Впрочем, о человеческом мире он невысокого понятия, ибо судит о нем по тем, кто приходит в их дыру развлекаться с его матерью.
Мать зовут Машка Фролиха. Она, видимо, серьезно больна (у нее провалился нос, хотя «заразной» она себя не считает). Она безумно любит сына и живет только ради него. В то же время она человек конченый, больной и спившийся. Будущее, таким образом, не сулит ее сыну ничего хорошего.
Ленька не по годам мудр и серьезен. Он относится к матери как к малому дитя, жалеет ее и учит жизни. Одновременно он совсем ре­бенок, не имеющий никакого опыта жизни.
Торговец (он же рассказчик и alter ego автора) начинает посе­щать мальчика и пытается как-то скрасить его жизнь. Но ситуация настолько безнадежна, что в финале рассказа герой понимает: он ока­зался в тупике: «Я быстро пошел со двора, скрипя зубами, чтобы не зареветь».
П. В. Басинский
[39]


Голубая жизнь - Рассказ (1924, опубл. 1925)
Мещанин Константин Миронов живет в глухом провинциальном го­роде. Когда он был ребенком, его родители пили и часто скандалили. В то же время мать была религиозным человеком и ходила на бого­молье в монастырь. Отец слыл чудаком. Например, он развлекался тем, что приделывал к дверям деревянные дудки с резиновыми мяча­ми, которые противно свистели, когда отворялась дверь. Вообще, отец старался «заглушить» скуку жизни разными звуками: то слушал музы­кальный ящик, который мать в сердцах однажды разбила, то принес домой глобус, который, поворачиваясь вокруг оси, играл «чижика-пы­жика»... До отца мать была замужем за его начальником, который стрелял в отца из пистолета. «Горе мое, что не убил он тебя!» — часто кричала мать отцу.
Константин Миронов — тоже чудак и фантазер. Он мечтает по­ехать в Париж. Он ни разу не был за границей и потому воображает Париж городом, где все решительно голубое: и небо, и люди, и дома. Мечта о Париже и его «голубой жизни» скрашивает скуку провинци­ального города, но и нарушает связь Миронова с реальностью. Люди начинают замечать в нем что-то странное и сторонятся его.
Первые признаки сумасшествия дают о себе знать, когда Миронов решается выкрасить свой дом в голубой цвет, дабы хоть отчасти реа­лизовать мечту. Дом красит странный человек — Столяр, который немного напоминает скучного провинциального черта. Вместо голубой краски он использует синюю, и результат выходит чудовищным, тем более что желтой краской Столяр рисует на фасаде какое-то сущест­во, отдаленно напоминающее рыбу. Мещане города воспринимают это как вызов им, ибо никто не красит свои дома в подобный цвет.
Одновременно Миронов влюбляется в Лизу Розанову, дочь уважае­мого в городе человека. Но он опять-таки «выдумывает» предмет своей любви: Лиза обыкновенная мещаночка, она не понимает ро­мантических грез Миронова.
В конце концов Миронов сходит с ума. Его вылечивает местный доктор, и Миронов становится обычным переплетчиком книг, в меру деловитым, в меру жадным и т. д. С ним встречается рассказчик, ко­торому он и передает историю своего сумасшествия.
П. В. Басинский
[40]


Васса Железнова - Пьеса (1935, опубл. 1936)
Васса Борисовна Железнова, в девичестве — Храпова, 42 лет (но вы­глядит моложе), владелица пароходной компании, очень богатый и влиятельный человек, проживает в собственном доме со спившимся мужем, Сергеем Петровичем Железновым, 60 лет, бывшим капита­ном, и братом, Прохором Борисовичем Храповым, беспечным, пью­щим человеком, коллекционирующим всевозможные замки (коллек­ция как бы пародирует собственнические инстинкты сестры). В доме также живут Наталья и Людмила — дочери Вассы и Сергея Петрови­ча; Анна Оношенкова — молодая секретарша и наперсница Вассы И одновременно домашний шпион; Лиза и затем Поля — горничные. В доме постоянно бывают матрос Пятеркин, исполняющий роль шута и втайне приударяющий за Аизой в надежде жениться на ней и раз­богатеть; Гурий Кротких — управляющий пароходством; Мельни­ков — член окружного суда и его сын Евгений (квартиранты).
Из-за границы приезжает Рашель — жена умирающего вдали от родины сына Вассы Федора. Рашель — социалистка-революционерка, разыскиваемая полицией. Она хочет забрать своего малолетнего сына Колю, которого Васса прячет в деревне и не хочет отдавать снохе, так как рассчитывает сделать его наследником состояния и продолжате­лем своего дела. Васса грозит выдать Рашель жандармам, если она будет настаивать на возвращении сына.
Шаткое благополучие дома Вассы держится на преступлении. Она отравляет своего мужа Сергея Петровича, когда тот оказывается заме­шанным в совращении малолетней и ему грозит каторга. Но сначала она предлагает ему покончить с собой, и, лишь когда он отказывает­ся, Васса, спасая честь незамужних дочерей, подсыпает мужу поро­шок. Тем самым семья избегает позора суда. На этом череда преступлений не закончилась. Горничная Лиза понесла от брата Вассы и, в конце концов, повесилась в бане (людям сообщили, что она угорела). Васса готова пойти на все, лишь бы сохранить дом и свое дело Она безумно любит своих неудавшихся детей, которые оказались жертвой прежней разнузданной жизни их отца и его жестокого об ращения с их матерью. Федор — не жилец на этом свете. Людмила в детстве насмотревшись на забавы отца с распутными девками, вы росла слабоумной. Наталья постепенно спивается вместе с дядей и не любит мать, на которую тем не менее очень похожа крутостью нрава. Последняя надежда — внук, но он еще слишком мал.
[41]


Между Рашелью и Вассой есть какое-то сходство, которое они обе ощущают. Это цельные, фанатичные характеры — «хозяева жизни»;
только Васса — вся в прошлом, а за Рашелью — будущее. Они не­примиримые враги, но уважают друг друга. Тем не менее Васса при­казывает секретарше донести на Рашель жандармам, но делает это исключительно ради внука, финал пьесы неожидан. Васса скоропос­тижно умирает. В этом чувствуется наказание свыше за нелепую, ско­ропостижную смерть мужа и насмешка судьбы: часть денег Вассы крадет Оношенкова, а остальным богатством по закону будет распо­ряжаться беспутный брат, который несомненно все промотает. Толь­ко слабоумная Людмила оплакивает мать. Остальных ее смерть ничуть не трогает.
П. В. Басинский
Жизнь Клима Самгина
СОРОК ЛЕТ - Повесть (1925—1936, незаконч., опубл. 1927—1937)
В доме интеллигента-народника Ивана Акимовича Самгина родился сын, которому отец решил дать «необычное», мужицкое имя Клим. Оно сразу выделило мальчика среди других детей его круга: дочери доктора Сомова Любы; детей квартиранта Варавки Варвары, Лидии и Бориса; Игоря Туробоева (вместе с Борисом учится в московской военной школе); Ивана Дронова (сирота, приживальщик в доме Самгиных); Константина Макарова и Алины Телепневой (товарищи по гимназии). Между ними складываются сложные отношения, от­части потому, что Клим старается отличиться, что не всегда удается. Первый учитель — Томилин. Соперничество с Борисом. Неожидан­ная гибель Бориса и Варвары, провалившихся под лед во время ката­ния на коньках. Голос из толпы: «Да был ли мальчик-то, может, мальчика-то и не было?» — как первый «ключевой» мотив повести, как бы выражающий ирреальность происходящего.
Учеба в гимназии. Эротические томления Самгина. Швейка Рита тайно подкуплена матерью Клима для «безопасной» сексуальной жизни юноши. Она влюблена в Дронова; Самгин узнает об этом и о поступке матери и разочаровывается в женщинах. Любовь Макарова к Лидии; неудачная попытка самоубийства. Клим спасает его, но потом жалеет об этом, ибо сам втайне симпатизирует Лидии и чувст­вует, что бледно выглядит на фоне своего друга.
[42]


Петербург, студенчество. Новый круг общения Самгина, где он опять-таки старается занять особое место, подвергая «про себя» все и всех критическому анализу и получив прозвище «умник». Старший брат Дмитрий (студент, включившийся в революционную борьбу), Марина Премирова, Серафима Нехаева (влюбленная во все «дека­дентское»), Кутузов (активный революционер, будущий большевик, своими чертами напоминающий Ленина), Елизавета Спивак с боль­ным мужем-музыкантом, Владимир Лютов (студент из купеческого рода) и другие. Любовь Лютова к Алине Телепневой, выросшей в красивую и капризную женщину. Ее согласие быть женой Лютова и последующий отказ, ибо она влюбляется в Туробоева (тема своеоб­разного соперничества «бедного аристократа» Туробоева и «богатого мужика» Лютова).
Жизнь на даче. Символическая сцена ловли сома на горшок с го­рячей кашей (сом проглотит горшок, он лопнет, сом всплывет) — надувательство «господ» мужиком, который тем не менее восхищает Лютова как выразитель загадочной талантливости русского народа. Споры о славянофилах и западниках, России и Западе. Лютов — рус­ский анархист. Клим старается занять особую позицию, но в резуль­тате не занимает никакой. Его неудачная попытка объясниться в любви Лидии, Отказ. Подъем колоколов на деревенскую церковь. Ги­бель молодого крестьянина (веревка захлестнула за горло). Вторая «ключевая» фраза повести, произнесенная деревенской девочкой: «Да что вы озорничаете?» — как бы обращенная к «господам» вообще. Не зная народа, они пытаются решать его судьбу.
Москва. Новые люди, которых пытается понять Самгин: Семион Диомидов, Варвара Антипова, Петр Маракуев, дядя Хрисанф — круг московской интеллигенции, отличающейся от петербургской подчерк­нутой «русскостью». Пьянка на квартире Лютова. Дьякон-расстрига Егор Ипатьевский читает собственные стихи о Христе, Ваське и «не­разменном рублике». Суть в том, что русский человек и ненавистью служит Христу. Вопль Лютова: «Гениально!» Самгин опять-таки не находит места в этой среде. Приезд молодого Николая I и трагедия на Ходынском поле, где во время праздника коронации были задавле­ны сотни людей. Взгляд Самгина на толпу, которая напоминает «икру». Ничтожность личной воли в эпоху всплеска массового пси­хоза.
Окончательный разрыв Самгина с Лидией; ее отъезд в Париж Клим отправляется на Нижегородскую промышленную выставку и знакомится с провинциальной журналистской средой. Иноков — яркий газетчик и своеобразный поэт (вероятный прототип сам Горь-
[43]


кий). Приезд в Нижний царя, похожего на «Бальзаминова, одетого офицером...».
Сашин и газета. Дронов, Иноков, супруги Спиваки. Встреча с Томилиным, проповедующим, что «путь к истинной вере лежит через пустыню неверия» (ницшевская мысль, близкая Самгину). Провин­циальный историк Козлов — охранитель и монархист, отрицающий революцию, в том числе и революцию духа. Встреча с Кутузовым, «возмутительно самоуверенным» и оттого похожим на своего антипо­да — Козлова. Кутузов о «революционерах от скуки», к которым от­носит всю интеллигенцию. Падение строящейся казармы как символ «прогнившего» строя. Параллельная сцена пиршества «отцов города» в ресторане. Обыск в квартире Самгина. Беседа с жандармским рот­мистром Поповым, который впервые дает Самгину понять, что рево­люционером он никогда не станет.
Москва. Прейс и Тагильский — верхушка либеральной интелли­генции (возможные прототипы — «веховцы»). Приезд Кутузова (каждое его появление напоминает Самгину, что подлинная револю­ция готовится где-то в стороне, а он и его окружение не принимают в ней участия). Рассуждения Макарова о философии Н. Ф. Федорова и о роли женщины в истории.
Смерть отца Самгина в Выборге. Встреча с братом. Арест Самгина и Сомовой. Допрос в полиции и предложение стать осведомителем. Отказ Самгина; странная неуверенность, что поступил правильно. Любовная связь с Варварой Антиповой; аборт.
Слова старой прислуги Анфимьевны (выражающей народное мне­ние) о молодых: «Чужого бога дети». Поездка Самгина в Астрахань и Грузию).
Москва, студенческие волнения возле Манежа. Самгин в толпе и его страх перед ней. Выручает Митрофанов — агент полиции. Поезд­ка в деревню; сцена крестьянских грабежей. Страх Самгина перед мужиками. Новые волнения в Москве. Аюбовная связь с Никоновой (окажется полицейским осведомителем). Поездка в Старую Руссу;
взгляд на царя через спущенные шторы вагона.
9 января 1905 г. в Петербурге. Сцены Кровавого воскресенья. Гапон и вывод о нем: «ничтожен поп». Самгин в тюрьме по подозре­нию в революционной деятельности. Похороны Баумана и всплески «черносотенной» психологии.
Москва, революция 1905 г. Сомова пытается организовать сани­тарные пункты для помощи раненым. Мысли Самгина о революции
[44]


и Кутузове: «И прав!.. Пускай вспыхнут страсти, пусть все полетит к черту, все эти домики, квартирки, начиненные заботниками о народе, начетчиками, критиками, аналитиками...» Тем не менее он понимает, что такая революция отменит и его, Самгина. Смерть Туробоева. Мысли Макарова о большевиках: «Так вот, Самгин, мой вопрос: я не хочу гражданской войны, но помогал и, кажется, буду помогать лю­дям, которые ее начинают. Тут у меня что-то... неладно» — призна­ние духовного кризиса интеллигенции. Похороны Туробоева, Толпа черносотенцев и вор Сашка Судаков, который выручает Самгина, Алину Телепневу, Макарова и Лютова.
Баррикады. Самгин и боевые отряды. Товарищ Яков — предво­дитель революционной толпы. Казнь на глазах Самгина сыщика Митрофанова. Смерть Анфимьевны. Самгин понимает, что события развиваются помимо его воли, а он их невольный заложник.
Поездка в Русьгород по просьбе Кутузова за деньгами для больше­виков. Разговор в поезде с пьяным поручиком, который рассказывает, как страшно стрелять в народ по приказу. Знакомство с Мариной Зо­товой — богатой женщиной с «народным» образом мысли. Ее рас­суждения о том, что интеллигенция никогда не знала народ, что корни народной веры уходят в раскол и еретичество и это является скрытой, но истинной движущей силой революции. Кошмар «двойничества», преследующий Самгина и выражающий начало распада его личности. Убийство губернатора на глазах Самгина. Встреча с Ли­дией, приехавшей из-за границы, окончательное разочарование Сам­гина в ней. Философия Валентина Безбедова, знакомого Марины, отрицающего всякий смысл в истории. Девиз «не хочу» — третий «ключевой» мотив повести, выражающий неприятие Самгиным всего мироздания, в котором ему как бы нет места. Марина и старец Захарий — тип «народного» религиозного деятеля. Религиозные «раде­ния» у Марины, которые подсматривает Самгин и которые окон­чательно убеждают его в своей оторванности от народной стихии.
Отъезд за границу.
Берлин, скука. Картины Босха в галерее, которые неожиданно со­впадают с миропониманием Самгина (раздробленность мироздания, отсутствие ясного образа человека). Встреча с матерью в Швейцарии;
взаимное непонимание. Самгин остается в круглом одиночестве. Самоубийство Лютова в Женеве; слова Алины Телепневой: «Удрал Во­лодя...»
Париж. Встреча с Мариной Зотовой. Попов и Бердников, которые
[45]


пытаются подкупить Самгина, чтобы он был их тайным агентом при Зотовой и сообщал о ее возможной сделке с англичанами. Резкий отказ Самгина.
Возвращение в Россию. Убийство Марины Зотовой. Загадочные обстоятельства, с ним связанные. Подозрение падает на Безбедова, который все отрицает и странным образом погибает в тюрьме до на­чала суда.
Москва. Смерть Варвары. Слова Кутузова о Ленине как единствен­ном истинном революционере, который видит сквозь будущее. Самгин и Дронов. Попытка организации новой газеты либерально-не­зависимого толка. Разговоры вокруг сборника «Вехи»; мысли Самги­на: «Конечно, эта смелая книга вызовет шум. Удар колокола среди ночи. Социалисты будут яростно возражать. И не одни социалисты. «Свист и звон со всех сторон». На поверхности жизни вздуется еще десяток пузырей». Смерть Толстого. Слова служанки Агафьи: «Лев-то Николаич скончался... Слышите, как у всех в доме двери хлопают? Будто испугались люди-то».
Мысли Самгина о Фаусте и Дон Кихоте как продолжение мыслей Ивана Тургенева в эссе «Гамлет и Дон-Кихот». Самгин выдвигает принцип не деятельного идеализма, а разумной деятельности.
Начало мировой войны как символ краха коллективного разума. Поездка Самгина на фронт в Боровичи. Знакомство с подпоручиком Петровым, символизирующим разложение боевого офицерства. Неле­пое убийство Тагильского разозленным офицером. Кошмары войны.
Возвращение с фронта. Вечер у Леонида Андреева. Его слова: «Лю­ди почувствуют себя братьями только тогда, когда поймут трагизм своего бытия в космосе, почувствуют ужас одиночества своего во все­ленной, соприкоснутся прутьям железной клетки неразрешимых тайн жизни, жизни, из которой один есть выход — в смерть», — которые словно подводят черту под духовными поисками Самгина.
февральская революция 1917 г. Родзянко и Керенский. Незавер­шенный финал. Неясность дальнейшей судьбы Самгина...
П. В. Басинский


Александр Иванович Куприн 1870—1938
Поединок - Повесть (1905)
Вернувшись с плаца, подпоручик Ромашов подумал: «Сегодня не пойду: нельзя каждый день надоедать людям». Ежедневно он проси­живал у Николаевых до полуночи, но вечером следующею дня вновь шел в этот уютный дом.
«Тебе от барыни письма пришла», — доложил Гайнан, черемис, искренне привязанный к Ромашову. Письмо было от Раисы Алек­сандровны Петерсон, с которой они грязно и скучно (и уже довольно давно) обманывали ее мужа. Приторный запах ее духов и пошло-иг­ривый тон письма вызвал нестерпимое отвращение. Через полчаса, стесняясь и досадуя на себя, он постучал к Николаевым. Владимир Ефимыч был занят. Вот уже два года подряд он проваливал экзамены в академию, и Александра Петровна, Шурочка, делала все, чтобы пос­ледний шанс (поступать дозволялось только до трех раз) не был упу­щен. Помогая мужу готовиться, Шурочка усвоила уже всю программу (не давалась только баллистика), Володя же продвигался очень мед­ленно.
С Ромочкой (так она звала Ромашова) Шурочка принялась обсуж­дать газетную статью о недавно разрешенных в армии поединках. Она видит в них суровую для российских условий необходимость. Иначе не выведутся в офицерской среде шулера вроде Арчаковского
[47]


или пьяницы вроде Назанского. Ромашов не был согласен зачислять в эту компанию Назанского, говорившего о том, что способность лю­бить дается, как и талант, не каждому. Когда-то этого человека отвер­гла Шурочка, и муж ее ненавидел поручика.
На этот раз Ромашов пробыл подле Шурочки, пока не заговорили, что пора спать.
...На ближайшем же полковом балу Ромашов набрался храбрости сказать любовнице, что все кончено. Петерсониха поклялась ото­мстить. И вскоре Николаев стал получать анонимки с намеками на особые отношения подпоручика с его женой. Впрочем, недоброжела­телей хватало и помимо нее. Ромашов не позволял драться унтерам и решительно возражал «дантистам» из числа офицеров, а капитану Сливе пообещал, что подаст на него рапорт, если тот позволит бить солдат.
Недовольно было Ромашовым и начальство. Кроме того, станови­лось все хуже с деньгами, и уже буфетчик не отпускал в долг даже си­гарет. На душе было скверно из-за ощущения скуки, бессмыс­ленности службы и одиночества.
В конце апреля Ромашов получил записку от Александры Петров­ны. Она напоминала об их общем дне именин (царица Александра и ее верный рыцарь Георгий). Заняв денег у подполковника Рафальского, Ромашов купил духи и в пять часов был уже у Николаевых, Пик­ник получился шумный. Ромашов сидел рядом с Шурочкой, почти не слушал разглагольствования Осадчего, тосты и плоские шутки офице­ров, испытывая странное состояние, похожее на сон. Его рука иногда касалась Шурочкиной руки, но ни он, ни она не глядели друг на друга. Николаев, похоже, был недоволен. После застолья Ромашов по­брел в рощу. Сзади послышались шаги. Это шла Шурочка. Они сели на траву. «Я в вас влюблена сегодня», — призналась она. Ромочка привиделся ей во сне, и ей ужасно захотелось видеть его. Он стал це­ловать ее платье: «Саша... Я люблю вас...» Она призналась, что ее вол­нует его близость, но зачем он такой жалкий. У них общие мысли, желания, но она должна отказаться от него. Шурочка встала: пойдем­те, нас хватятся. По дороге она вдруг попросила его не бывать больше у них: мужа осаждают анонимками.
В середине мая состоялся смотр. Корпусный командир объехал выстроенные на плацу роты, посмотрел, как они маршируют, как вы­полняют ружейные приемы и перестраиваются для отражения не­ожиданных кавалерийских атак, — и остался недоволен. Только пятая рота капитана Стельковского, где не мучили шагистикой и не крали из общего котла, заслужила похвалу.
[48]


Самое ужасное произошло во время церемониального марша. Еще в начале смотра Ромашова будто подхватила какая-то радостная волна, он словно бы ощутил себя частицей некой грозной силы. И те­перь, идя впереди своей полуроты, он чувствовал себя предметом об­щего восхищения. Крики сзади заставили его обернуться и поблед­неть. Строй смешался — и именно из-за того, что он, подпоручик Ромашов, вознесясь в мечтах к поднебесью, все это время смещался от центра рядов к правому флангу. Вместо восторга на его долю при­шелся публичный позор. К этому прибавилось объяснение с Николае­вым, потребовавшим сделать все, чтобы прекратить поток анонимок, и еще — не бывать у них в доме.
Перебирая в памяти случившееся, Ромашов незаметно дошагал до железнодорожного полотна и в темноте разглядел солдата Хлебнико­ва, предмет издевательств и насмешек в роте. «Ты хотел убить себя?» — спросил он Хлебникова, и солдат, захлебываясь рыданиями, рассказал, что его бьют, смеются, взводный вымогает деньги, а где их взять. И учение ему не под силу: с детства мается грыжей.
Ромашову вдруг свое горе показалось таким пустячным, что он обнял Хлебникова и заговорил о необходимости терпеть. С этой поры он понял: безликие роты и полки состоят из таких вот болеющих своим горем и имеющих свою судьбу Хлебниковых.
Вынужденное отдаление от офицерского общества позволило со­средоточиться на своих мыслях и найти радость в самом процессе рождения мысли. Ромашов все яснее видел, что существует только три достойных призвания: наука, искусство и свободный физический труд.
В конце мая в роте Осадчего повесился солдат. После этого проис­шествия началось беспробудное пьянство. Сначала пили в собрании, потом двинулись к Шлейферше. Здесь-то и вспыхнул скандал. Бек-Агамалов бросился с шашкой на присутствующих («Все вон отсю­да!»), а затем гнев его обратился на одну из барышень, обозвавшую его дураком. Ромашов перехватил кисть его руки: «Бек, ты не уда­ришь женщину, тебе всю жизнь будет стыдно».
Гульба в полку продолжалась. В собрании Ромашов застал Осадчего и Николаева. Последний сделал вид, что не заметил его. Вокруг пели. Когда наконец воцарилась тишина, Осадчий вдруг затянул панихиду по самоубийце, перемежая ее грязными ругательствами. Ромашова охватило бешенство: «Не позволю! Молчите!» В ответ почему-то уже Николаев с исковерканным злобой лицом кричал ему: «Сами позори­те полк! Вы и разные Назанские!» «А при чем же здесь Назанский?
[49]


Или у вас есть причины быть им недовольным?» Николаев замахнул­ся, но Ромашов успел выплеснуть ему в лицо остатки пива.
Накануне заседания офицерского суда чести Николаев попросил противника не упоминать имени его жены и анонимных писем. Как и следовало ожидать, суд определил, что ссора не может быть оконче­на примирением.
Ромашов провел большую часть дня перед поединком у Назанского, который убеждал его не стреляться. Жизнь — явление удивитель­ное и неповторимое. Неужели он так привержен военному сословию, неужели верит в высший будто бы смысл армейского порядка так, что готов поставить на карту само свое существование?
Вечером у себя дома Ромашов застал Шурочку. Она стала гово­рить, что потратила годы, чтобы устроить карьеру мужа. Если Ромочка откажется ради любви к ней от поединка, то все равно в этом будет что-то сомнительное и Володю почти наверное не допустят до экзамена. Они непременно должны стреляться, но ни один из них не должен быть ранен. Муж знает и согласен. Прощаясь, она закинула руки ему за шею: «Мы не увидимся больше. Так не будем ничего бо­яться... Один раз... возьмем наше счастье...» — и прильнула горячими губами к его рту.
...В официальном рапорте полковому командиру штабс-капитан Диц сообщал подробности дуэли между поручиком Николаевым и подпоручиком Ромашовым. Когда по команде противники пошли друг другу навстречу, поручик Николаев произведенным выстрелом ранил подпоручика в правую верхнюю часть живота, и тот через семь минут скончался от внутреннего кровоизлияния. К рапорту прилага­лись показания младшего врача г. Знойко.
И. Г. Животовский
Штабс-капитан Рыбников - Рассказ (1905)
Щавинский, сотрудник большой петербургской газеты, познакомился с Рыбниковым в компании известных петербургских репортеров. Убогий и жалкий штабс-капитан ораторствовал, громя бездарное ко­мандование и превознося — с некоторой аффектацией — русского солдата. Понаблюдав за ним, Щавинский заметил некоторую двойст­венность в его облике. На первый взгляд у него было обыкновенное
[50]


лицо с курносым носиком, в профиль оно выглядело насмешливым и умным, а в фас — даже высокомерным. В это время проснулся пья­ный поэт Петрухин, уставился мутным взглядом на офицера: «А, японская морда, ты еще здесь?»
«Японец. Вот на кого он похож», — подумал Щавинский. Эта мысль окрепла, когда Рыбников попытался продемонстрировать ране­ную ногу: нижнее белье армейского пехотного офицера было изготов­лено из прекрасного шелка.
Щавинский нагнулся к штабс-капитану и сказал, что он никакой не Рыбников, а японский военный агент в России. Но тот никак не отреагировал. Журналист даже засомневался: ведь среди уральских и оренбургских казаков много именно таких монгольских, с желтизной, лиц. Но нет, раскосое, скуластое лицо, постоянные поклоны и потирание рук — все это не случайно. И уже вслух: «Никто в мире не уз­нает о нашем разговоре, но вы — японец. Вы в безопасности, я не донесу, я восхищен вашим самообладанием». И Щавинский пропел вос­торженный дифирамб японскому презрению к смерти. Но комплимент не был принят: русский солдатик ничем не хуже. Журналист тогда по­пробовал задеть его патриотические чувства: японец все-таки азиат, полуобезьяна... «Верно!» — прокричал на это Рыбников.
Под утро решили продолжить кутеж у «девочек». Клотильда увела Рыбникова на второй этаж. Через час она присоединилась к компа­нии, неизменно образовывающейся вокруг загадочного их клиента Леньки, связанного, судя по всему, с полицией, и рассказала о стран­ном своем госте, которого прибывшие с ним называли то генералом Ояма, то майором Фукушима. Они были пьяны и шутили, но Кло­тильде показалось, что штабс-капитан напоминает ей микадо. Кроме того, ее обычные клиенты безобразно грубы. Ласки же этого немоло­дого офицера отличались вкрадчивой осторожностью и одновременно окружали атмосферой напряженной, почти звериной страсти, хотя было видно, что он безумно устал. Отдыхая, он погрузился в состоя­ние, похожее на бред, и странные слова побежали с его губ. Среди них она разобрала единственно ей знакомое: банзай!
Через минуту Ленька был на крыльце и тревожными свистками сзывал городовых.
Когда в начале коридора послышались тяжелые шаги многих ног, Рыбников проснулся и, подбежав к двери, повернул ключ, а затем мягким движением вскочил на подоконник и распахнул окно. Жен­щина с криком ухватила его за руку. Он вырвался и неловко прыгнул вниз. В то же мгновение дверь рухнула под ударами и Ленька с раз­бегу прыгнул вслед за ним.
[51]


Рыбников лежал неподвижно и не сопротивлялся, когда преследо­ватель навалился на него. Он только прошептал: «Не давите, я сломал себе ногу».
И. Г. Животовский
Гранатовый браслет - Повесть (1911)
Сверток с небольшим ювелирным футляром на имя княгини Веры Николаевны Шеиной посыльный передал через горничную. Княгиня выговорила ей, но Даша сказала, что посыльный тут же убежал, а она не решалась оторвать именинницу от гостей.
Внутри футляра оказался золотой, невысокой пробы дутый брас­лет, покрытый гранатами, среди которых располагался маленький зе­леный камешек. Вложенное в футляр письмо содержало поздравление с днем ангела и просьбу принять браслет, принадлежавший еще пра­бабке. Зеленый камешек — это весьма редкий зеленый гранат, сооб­щающий дар провидения и оберегающий мужчин от насильственной смерти. Заканчивалось письмо словами: «Ваш до смерти и после смерти покорный слуга Г. С. Ж.».
Вера взяла в руки браслет — внутри камней загорелись тревож­ные густо-красные живые огни. «Точно кровь!» — подумала она и вернулась в гостиную.
Князь Василий Львович демонстрировал в этот момент свой юмо­ристический домашний альбом, только что открытый на «повести» «Княгиня Вера и влюбленный телеграфист». «Лучше не нужно», — попросила она. Но муж уже начал полный блестящего юмора ком­ментарий к собственным рисункам. Вот девица, по имени Вера, полу­чает письмо с целующимися голубками, подписанное телеграфистом П. П. Ж. Вот молодой Вася Шеин возвращает Вере обручальное коль­цо: «Я не смею мешать твоему счастью, и все же мой долг предупре­дить тебя: телеграфисты обольстительны, но коварны». А вот Вера выходит замуж за красивого Васю Шеина, но телеграфист продолжает преследования. Вот он, переодевшись трубочистом, проникает в буду­ар княгини Веры. Вот, переодевшись, поступает на их кухню судо­мойкой. Вот, наконец, он в сумасшедшем доме и т. д.
«Господа, кто хочет чаю?» — спросила Вера. После чая гости стали разъезжаться. Старый генерал Аносов, которого Вера и ее се-
[52]


стра Анна звали дедушкой, попросил княгиню пояснить, что же в рассказе князя правда.
Г. С. Ж. (а не П. П. Ж.) начал ее преследовать письмами за два года до замужества. Очевидно, он постоянно следил за ней, знал, где она бывала на вечерах, как была одета. Когда Вера, тоже письменно, попросила не беспокоить ее своими преследованиями, он замолчал о любви и ограничился поздравлениями по праздникам, как и сегодня, в день ее именин.
Старик помолчал. «Может быть, это маньяк? А может быть, Ве­рочка, твой жизненный путь пересекла именно такая любовь, кото­рой грезят женщины и на которую неспособны больше мужчины».
После отъезда гостей муж Веры и брат ее Николай решили отыс­кать поклонника и вернуть браслет. На другой день они уже знали адрес Г. С. Ж. Это оказался человек лет тридцати — тридцати пяти. Он не отрицал ничего и признавал неприличность своего поведения. Обнаружив некоторое понимание и даже сочувствие в князе, он объ­яснил ему, что, увы, любит его жену и ни высылка, ни тюрьма не убьют это чувство. Разве что смерть. Он должен признаться, что рас­тратил казенные деньги и вынужден будет бежать из города, так что они о нем больше не услышат.
Назавтра в газете Вера прочитала о самоубийстве чиновника кон­трольной палаты Г. С. Желткова, а вечером почтальон принес его письмо.
Желтков писал, что для него вся жизнь заключается только в ней, в Вере Николаевне. Это любовь, которою Бог за что-то вознаградил его. уходя, он в восторге повторяет: «Да святится имя Твое». Если она вспомнит о нем, то пусть сыграет ре-мажорную часть бетховенской «Аппассионаты», он от глубины души благодарит ее за то, что она была единственной его радостью в жизни.
Вера не могла не поехать проститься с этим человеком. Муж впол­не понял ее порыв.
Лицо лежащего в гробу было безмятежно, будто он узнал глубо­кую тайну. Вера приподняла его голову, положила под шею большую красную розу и поцеловала его в лоб. Она понимала, что любовь, о которой мечтает каждая женщина, прошла мимо нее.
Вернувшись домой, она застала только свою институтскую подру­гу, знаменитую пианистку Женни Рейтер. «Сыграй для меня что-ни­будь», — попросила она.
И Женни (о чудо!) заиграла то место «Аппассионаты», которое указал в письме Желтков. Она слушала, и в уме ее слагались слова, как бы куплеты, заканчивавшиеся молитвой: «Да святится имя Твое».
[53]


«Что с тобой?» — спросила Женни, увидев ее слезы. «...Он про­стил меня теперь. Все хорошо», — ответила Вера.
И. Г. Животовский
Яма - Повесть (ч. I - 1909, ч. II - 1915)
Заведение Анны Марковны не из самых шикарных» как, скажем, за­ведение Треппеля, но и не из низкоразрядных. В Яме (бывшей Ямс­кой слободе) таких было еще только два. Остальные — рублевые и полтинничные, для солдат, воришек, золоторотцев.
Поздним майским вечером у Анны Марковны в зале для гостей разместилась компания студентов, с которыми был приват-доцент Ярченко и репортер местной газеты Платонов. Девицы уже вышли к ним, но мужчины продолжали начатый еще на улице разговор. Пла­тонов рассказывал, что давно и хорошо знает это заведение и его оби­тательниц. Он, можно сказать, здесь свой человек, однако ни у одной из «девочек» он ни разу не побывал. Ему хотелось войти в этот мирок и понять его изнутри. Все громкие фразы о торговле женским мясом — ничто в сравнении с будничными, деловыми мелочами, прозаическим обиходом. Ужас в том, что это и не воспринимается как ужас. Мещанские будни — и только. Причем самым невероят­ным образом сходятся здесь несоединимые, казалось, начала: искрен­няя, например, набожность и природное тяготение к преступлению. Вот Симеон, здешний вышибала. Обирает проституток, бьет их, в прошлом наверняка убийца. А подружился он с ним на творениях Иоанна Дамаскина. Религиозен необычайно. Или Анна Марковна. Кровопийца, гиена, но самая нежная мать. Все для Берточки: и лоша­ди, и англичанка, и бриллиантов на сорок тысяч.
В залу в это время вошла Женя, которую Платонов, да и клиенты, и обитательницы дома уважали за красоту, насмешливую дерзость и независимость. Она была сегодня взволнованной и быстро-быстро за­говорила на условном жаргоне с Тамарой. Однако Платонов понимал его: из-за наплыва публики Пашу уже более десяти раз брали в ком­нату, и это закончилось истерикой и обмороком. Но как только она пришла в себя, хозяйка вновь отправила ее к гостям. Девушка поль­зовалась бешеным спросом из-за своей сексуальности. Платонов за­платил за нее, чтобы Паша отдохнула в их компании... Студенты
[54]


вскоре разбрелись по комнатам, и Платонов, оставшись вдвоем с Лихониным, идейным анархистом, продолжил свой рассказ о здешних женщинах. Что же касается проституции как глобального явления, то она — зло непреоборимое.
Лихонин сочувственно слушал Платонова и вдруг заявил, что не хотел бы оставаться лишь соболезнующим зрителем. Он хочет взять от­сюда девушку, спасти. «Спасти? Вернется назад», — убежденно заявил Платонов. «Вернется», — в тон ему откликнулась Женя. «Люба, — об­ратился Лихонин к другой вернувшейся девушке, — хочешь уйти отсю­да? Не на содержание. Я тебе пособлю, откроешь столовую».
Девушка согласилась, и Лихонин, за десятку взяв ее у экономки на квартиру на целый день, назавтра собрался потребовать ее желтый билет и сменить его на паспорт. Беря ответственность за судьбу чело­века, студент плохо представлял себе связанные с этим тяготы. Жизнь его осложнилась с первых же часов. Впрочем, друзья согласились по­могать ему развивать спасенную. Лихонин стал преподавать ей ариф­метику, географию и историю, на него же легла обязанность водить ее на выставки, в театр и на популярные лекции. Нежерадзе взялся читать ей «Витязя в тигровой шкуре» и учить играть на гитаре, ман­долине и зурне. Симановский предложил изучать Марксов «Капитал», историю культуры, физику и химию.
Все это занимало уйму времени, требовало немалых средств, но давало очень скромные результаты. Кроме того, братские отношения с ней не всегда удавались, а она воспринимала их как пренебрежение к ее женским достоинствам.
Чтобы получить у хозяйки Любин желтый билет, ему пришлось уплатить более пятисот рублей ее долга. В двадцать пять обошелся паспорт. Проблемой стали и отношения его друзей к Любе, хорошев­шей и хорошевшей вне обстановки публичного дома. Соловьев не­ожиданно для себя обнаружил, что подчиняется обаянию ее женственности, а Симановский все чаще и чаще обращался к теме материалистического объяснения любви между мужчиной и женщи­ной и, когда чертил схему этих отношений, так низко наклонялся над сидящей Любой, что слышал запах ее груди. Но на всю его эротичес­кую белиберду она отвечала «нет» и «нет», потому что все больше привязывалась к своему Василь Васильичу. Тот же, заметив, что она нравится Симановскому, уже подумывал о том, чтобы, застав их не­нароком, устроить сцену и освободиться от действительно непосиль­ной для него ноши.
Любка вновь появилась у Анны Марковны вслед за другим не­обыкновенным событием. Известная всей России певица Ровинская, большая, красивая женщина с зелеными глазами египтянки, в компа-
[55]


нии баронессы Тефтинг, адвоката Розанова и светского молодого че­ловека Володи Чаплинского от скуки объезжала заведения Ямы: сна­чала дорогое, потом среднее, потом и самое грязное. После Треппеля отправились к Анне Марковне и заняли отдельный кабинет, куда эко­номка согнала девиц. Последней вошла Тамара, тихая, хорошенькая девушка, когда-то бывшая послушницей в монастыре, а до того еще кем-то, во всяком случае бегло говорила по-французски и по-немец­ки. Все знали, что был у нее «кот» Сенечка, вор, на которого она из­рядно тратилась. По просьбе Елены Викторовны барышни спели свои обычные, канонные песни. И все бы обошлось хорошо, если бы к ним не ворвалась пьяная Манька Маленькая. В трезвом виде это была самая кроткая девушка во всем заведении, но сейчас она повалилась на пол и закричала: «Ура! К нам новые девки поступили!» Баронесса, возмутившись, сказала, что она патронирует монастырь для павших девушек — приют Магдалины.
И тут возникла Женька, предложившая этой старой дуре немед­ленно убираться. Ее приюты — хуже, чем тюрьма, а Тамара заявила:
ей хорошо известно, что половина приличных женщин состоит на со­держании, а остальные, постарше, содержат молодых мальчиков. Из проституток едва ли одна на тысячу делала аборт, а они все по не­скольку раз.
Во время Тамариной тирады баронесса сказала по-французски, что она где-то уже видела это лицо, и Ровинская, тоже по-французски, напомнила ей, что перед ними хористка Маргарита, и достаточно вспомнить Харьков, гостиницу Конякина, антрепренера Соловей­чика. Тогда баронесса не была еще баронессой.
Ровинская встала и сказала, что, конечно, они уедут и время будет оплачено, а пока она споет им романс Даргомыжского «Расстались гордо мы...». Как только смолкло пение, неукротимая Женька упала перед Ровинской на колени и зарыдала. Елена Викторовна нагнулась ее поцеловать, но та что-то прошептала ей, на что певица ответила, что несколько месяцев лечения — и все пройдет.
После этого визита Тамара поинтересовалась здоровьем Жени. Та призналась, что заразилась сифилисом, но не объявляет об этом, а каждый вечер нарочно заражает по десять — пятнадцать двуногих подлецов.
Девушки стали вспоминать и проклинать всех своих самых непри­ятных или склонных к извращениям клиентов. Вслед за этим Женя припомнила имя человека, которому ее, десятилетнюю, продала соб­ственная мать. «Я маленькая», — кричала она ему, но он отвечал:
«Ничего, подрастешь», — и повторял потом этот крик ее души, как ходячий анекдот.
[56]


Зоя припомнила учителя ее школы, который сказал, что она долж­на его во всем слушаться или он выгонит ее из школы за дурное по­ведение.
В этот момент и появилась Любка. Эмма Эдуардовна, экономка, на просьбу принять ее обратно ответила руганью и побоями. Женька, не стерпев, вцепилась ей в волосы. В соседних комнатах заголосили, и припадок истерии охватил весь дом. Лишь через час Симеон с двумя собратьями по профессии смог утихомирить их, и в обычный час младшая экономка Зося прокричала: «Барышни! Одеваться! В залу!»
...Кадет Коля Гладышев неизменно приходил именно к Жене. И сегодня он сидел у нее в комнате, но она попросила его не торопить­ся и не позволяла поцеловать себя. Наконец она сказала, что больна и пусть благодарит Бога: другая бы не пощадила его. Ведь те, кому пла­тят за любовь, ненавидят платящих и никогда их не жалеют. Коля сел на край кровати и закрыл лицо руками. Женька встала и перекрести­ла его: «Да хранит тебя Господь, мой мальчик».
«Ты простишь меня, Женя?» — сказал он. «Да, мой мальчик. Прости и ты меня... Больше ведь не увидимся!»
Утром Женька отправилась в порт, где, оставив газету ради бродяжей жизни, работал на разгрузке арбузов Платонов. Она рассказала ему о своей болезни, а он о том, что, наверное, от нее заразились Сабашников и студент по прозвищу Рамзес, который застрелился, оста­вив записку, где писал, что виноват в случившемся он сам, потому что взял женщину за деньги, без любви.
Но любящий Женьку Сергей Павлович не мог разрешить ее со­мнений, охвативших ее после того, как она пожалела Колю: мечта за­разить всех не была ли глупостью, фантазией? Ни в чем нет смысла. Ей остается только одно... Дня через два во время медосмотра ее нашли повесившейся. Это попахивало для заведения некоторой скан­дальной славой. Но волновать теперь это могло только Эмму Эдуар­довну, которая наконец стала хозяйкой, купив дом у Анны Марковны. Она объявила барышням, что отныне требует настоящего порядка и безусловного послушания. Ее заведение будет лучше, чем у Треппеля. Тут же она предложила Тамаре стать ее главной помощни­цей, но чтобы Сенечка не появлялся в доме.
Через Ровинскую и Резанова Тамара уладила дело с похоронами сомоубийцы Женьки по православному обряду. Все барышни шли за ее гробом. Вслед за Женькой умерла Паша. Она окончательно впала в слабоумие, и ее отвезли в сумасшедший дом, где она и скончалась. Но и этим не кончились неприятности Эммы Эдуардовны.
Тамара вместе с Сенькой вскоре ограбили нотариуса, которому,
[57]


разыгрывая замужнюю, влюбленную в него женщину, она внушила полнейшее доверие. Нотариусу она подмешала сонный порошок, впустила в квартиру Сеньку, и он вскрыл сейф. Спустя год Сенька по­пался в Москве и выдал Тамару, бежавшую с ним.
Затем ушла из жизни Вера. Ее возлюбленный, чиновник военного ведомства, растратил казенные деньги и решил застрелиться. Вера за­хотела разделить его участь. В номере дорогой гостиницы после ши­карного пира он выстрелил в нее, смалодушничал и только ранил себя.
Наконец, во время одной из драк была убита Манька Маленькая. Завершилось разорение Эммы Эдуардовны, когда на помощь двум драчунам, которых обсчитали в соседнем заведении, пришла сотня солдат, разорившая заодно и все близлежащие.
И. Г. Животовский
Юнкера - Роман (1928-1932)
В самом конце августа завершилось кадетское отрочество Алеши Александрова. Теперь он будет учиться в Третьем юнкерском имени императора Александра II пехотном училище.
Еще утром он нанес визит Синельниковым, но наедине с Юлень­кой ему удалось остаться не больше минуты, в течение которой вмес­то поцелуя ему было предложено забыть летние дачные глупости: оба они теперь стали большими.
Смутно было у него на душе, когда появился он в здании училища на Знаменке. Правда, льстило, что вот он уже и «фараон», как назы­вали первокурсников «обер-офицеры» — те, кто был уже на втором курсе. Александровских юнкеров любили в Москве и гордились ими. Училище неизменно участвовало во всех торжественных церемониях. Алеша долго еще будет вспоминать пышную встречу Александра III осенью 1888 г., когда царская семья проследовала вдоль строя на рас­стоянии нескольких шагов и «фараон» вполне вкусил сладкий, острый восторг любви к монарху. Однако лишние дневальства, отмена отпус­ка, арест — все это сыпалось на головы юношей. Юнкеров любили, но в училище «грели» нещадно: грел дядька — однокурсник, взвод­ный, курсовой офицер и, наконец, командир четвертой роты капитан Фофанов, носивший кличку Дрозд. Конечно, ежедневные упражнения с тяжелой пехотной берданкой и муштра могли бы вызвать отвраще-
[58]


ние к службе, если все разогреватели «фараона» не были бы столь терпеливы и сурово участливы.
Не существовало в училище и «цуканья» — помыкания младши­ми, обычного для петербургских училищ. Господствовала атмосфера рыцарской военной демократии, сурового, но заботливого товарище­ства. Все, что касалось службы, не допускало послаблений даже среди приятелей, зато вне этого предписывалось неизменное «ты» и дру­жеское, с оттенком не переходящей известных границ фамильярнос­ти, обращение. После присяги Дрозд напоминал, что теперь они солдаты и за проступок могут быть отправлены не к маменьке, а ря­довыми в пехотный полк.
И все же молодой задор, не изжитое до конца мальчишество про­глядывали в склонности дать свое наименование всему окружающему. Первая рота звалась «жеребцы», вторая — «звери», третья — «мазоч­ки» и четвертая (Александрова) — «блохи». Каждый командир тоже носил присвоенное ему имя. Только к Белову, второму курсовому офицеру, не прилипло ни одно прозвище. С Балканской войны он привез жену-болгарку неописуемой красоты, перед которой прекло­нялись все юнкера, отчего и личность ее мужа считалась неприкосно­венной. Зато Дубышкин назывался Пуп, командир первой роты — Хухрик, а командир батальона — Берди-Паша. Традиционным прояв­лением молодечества была и травля офицеров.
Однако ж жизнь восемнадцати-двадцатилетних юношей не могла быть целиком поглощена интересами службы.
Александров живо переживал крушение своей первой любви, но так же живо, искренне интересовался младшими сестрами Синельни­ковыми. На декабрьском балу Ольга Синельникова сообщила о по­молвке Юленьки. Александров был шокирован, но ответил, что ему это безразлично, потому что давно любит Ольгу и посвятит ей свой первый рассказ, который скоро опубликуют «Вечерние досуги».
Этот его писательский дебют действительно состоялся. Но на ве­черней перекличке Дрозд назначил трое суток карцера за публикацию без санкции начальства. В камеру Александров взял толстовских «Ка­заков» и, когда Дрозд поинтересовался, знает ли юное дарование, за что наказан, бодро ответил: «За написание глупого и пошлого сочине­ния». (После этого он бросил литературу и обратился к живописи.) увы, неприятности этим не закончились. В посвящении обнаружи­лась роковая ошибка: вместо «О» стояло «Ю» (такова сила первой любви!), так что вскоре автор получил от Ольги письмо: «По некото­рым причинам я вряд ли смогу когда-нибудь увидеться с Вами, а по­тому прощайте».
[59]


Стыду и отчаянию юнкера не было, казалось, предела, но время врачует все раны. Александров оказался «наряженным» на самый, как мы сейчас говорим, престижный бал — в Екатерининском институте. Это не входило в его рождественские планы, но Дрозд не позволил рассуждать, и слава Богу. Долгие годы с замиранием сердца будет вспоминать Александров бешеную гонку среди снегов со знаменитым фотоген Палычем от Знаменки до института; блестящий подъезд ста­ринного дома; кажущегося таким же старинным (не старым!) швей­цара Порфирия, мраморные лестницы, светлые зады и воспитанниц в парадных платьях с бальным декольте. Здесь встретил он Зиночку Белышеву, от одного присутствия которой светлел и блестел смехом сам воздух. Это была настоящая и взаимная любовь. И как чудно подхо­дили они друг Другу и в танце, и на Чистопрудном катке, и в общест­ве. Она была бесспорно красива, но обладала чем-то более ценным и редким, чем красота.
Однажды Александров признался Зиночке, что любит ее и просит подождать его три года. Через три месяца он кончает училище и два служит до поступления в Академию генерального штаба. Экзамен он выдержит, чего бы это ни стоило ему. Вот тогда он придет к Дмит­рию Петровичу и будет просить ее руки. Подпоручик получает сорок три рубля в месяц, и он не позволит себе предложить ей жалкую судьбу провинциальной полковой дамы. «Я подожду», — был ответ.
С той поры вопрос о среднем балле стал для Александрова вопро­сом жизни и смерти. С девятью баллами появлялась возможность вы­брать для прохождения службы подходящий тебе полк. Ему же не хватает до девятки каких-то трех десятых из-за шестерки по военной фортификации.
Но вот все препятствия преодолены, и девять баллов обеспечивают Александрову право первого выбора места службы. Но случилось так, что, когда Берди-Паша выкликнул его фамилию, юнкер почти наудачу ткнул в лист пальцем и наткнулся на никому не ведомый ундомский пехотный полк.
И вот надета новенькая офицерская форма, и начальник училища генерал Анчутин напутствует своих питомцев. Обычно в полку не менее семидесяти пяти офицеров, а в таком большом обществе неиз­бежна сплетня, разъедающая это общество. Так что когда придет к вам товарищ с новостью о товарище X., то обязательно спросите, а повторит ли он эту новость самому X. Прощайте, господа.
И. Г. Животовский


Иван Алексеевич Бунин 1870—1953
Антоновские яблоки - Рассказ (1900)
Автор-рассказчик вспоминает недавнее прошлое. Ему вспоминается ранняя погожая осень, весь золотой подсохший и поредевший сад, тонкий аромат опавшей листвы и запах антоновских яблок: садовни­ки насыпают яблоки на телеги, чтобы отправить их в город. Поздно ночью, выбежав в сад и поговорив с охраняющими сад сторожами, он глядит в темно-синюю глубину неба, переполненного созвездиями, глядит долго-долго, пока земля не поплывет под ногами, ощущая, как хорошо жить на свете!
Рассказчик вспоминает свои Выселки, которые еще со времени его дедушки были известны в округе как богатая деревня. Старики и ста­рухи жили там подолгу — первый признак благополучия. Дома в Вы­селках были кирпичные, крепкие. Средняя дворянская жизнь имела много общего с богатой мужицкой. Вспоминается ему тетка его Анна Герасимовна, ее усадьба — небольшая, но прочная, старая, окружен­ная столетними деревьями. Сад у тетки славился своими яблонями, соловьями и горлинками, а дом — крышей: соломенная крыша его была необыкновенно толстой и высокой, почерневшей и затвердев­шей от времени. В доме прежде всего чувствовался запах яблок, а потом уже другие запахи: старой мебели красного дерева, сушеного липового цвета.
[61]


Вспоминается рассказчику его покойный шурин Арсений Семеныч, помещик-охотник, в большом доме которого собиралось множе­ство народу, все сытно обедали, а затем отправлялись на охоту. На дворе трубит рог, завывают на разные голоса собаки, любимец хозяи­на, черный борзой, влезает на стол и пожирает с блюда остатки зайца под соусом. Автор вспоминает себя верхом на злом, сильном и призе­мистом «киргизе»: деревья мелькают перед глазами, вдали слышны крики охотников, лай собак. Из оврагов пахнет грибной сыростью и мокрой древесной корой. Темнеет, вся ватага охотников вваливается в усадьбу какого-нибудь почти незнакомого холостяка охотника и, случается, живет у него по нескольку дней. После целого дня, прове­денного на охоте, тепло людного дома особенно приятно. Когда же случалось проспать на следующее утро охоту, можно было весь день провести в хозяйской библиотеке, листая старинные журналы и книги, разглядывая заметки на их полях. Со стен смотрят фамильные портреты, перед глазами встает старинная мечтательная жизнь, с грустью вспоминается бабушка,
Но перемерли старики в Выселках, умерла Анна Герасимовна, за­стрелился Арсений Семеныч. Наступает царство мелкопоместных дворян, обедневших до нищенства. Но хороша и эта мелкопоместная жизнь! Рассказчику случалось гостить у соседа. Встает он рано, велит ставить самовар и, надев сапоги, выходит на крыльцо, где его окружа­ют гончие. Славный будет денек для охоты! Только по чернотропу с гончими не охотятся, эх, кабы борзые! Но борзых у него нет... Одна­ко с наступлением зимы опять, как в прежние времена, съезжаются мелкопоместные друг к Другу, пьют на последние деньги, по целым дням пропадают в снежных полях. А вечером на каком-нибудь глу­хом хуторе далеко светятся в темноте окна флигеля: там горят свечи, плавают клубы дыма, там играют на гитаре, поют...
Н. В. Соболева
Деревня - Повесть (1910)
Россия. Конец XIX — нач. XX в. Братья Красовы, Тихон и Кузьма, ро­дились в небольшой деревне Дурновка. В молодости они вместе зани­мались мелкой торговлей, потом рассорились, и дороги их разошлись. Кузьма пошел работать по найму. Тихон снял постоялый дворишко, открыл кабак и лавочку, начал скупать у помещиков хлеб на корню, приобретать за бесценок землю и, став довольно состоятельным хозя-
[62]


ином, купил даже барскую усадьбу у обнищавшего потомка прежних владельцев. Но все это не принесло ему радости: жена рожала только мертвых девочек, и некому было оставить все, что нажил. Никакого уте­шения в темной, грязной деревенской жизни, кроме трактира, Тихон не находил. Стал попивать. К пятидесяти годам он понял, что из пробе­жавших лет и вспомнить нечего, что нет ни одного близкого человека и сам он всем чужой. Тогда решил Тихон помириться с братом.
Кузьма по характеру был совсем другим человеком. С детства он мечтал учиться. Сосед выучил его грамоте, базарный «вольнодумец», старик гармонист, снабжал книжками и приобщил к спорам о лите­ратуре. Кузьме хотелось описать свою жизнь во всей ее нищите и страшной обыденности. Он пытался сочинить рассказ, потом принял­ся за стихи и даже издал книжку немудреных виршей, но сам пони­мал все несовершенство своих творений. Да и доходов это дело не приносило, а кусок хлеба даром не давался. Много лет прошло в по­исках работы, часто бесплодных. Насмотревшись в своих странствиях на человеческую жестокость и равнодушие, он запил, стал опускаться все ниже и пришел к мысли, что надо либо уйти в монастырь, либо покончить с собой.
Тут и отыскал его Тихон, предложивший брату взять на себя уп­равление усадьбой. Вроде бы нашлось спокойное место, Поселившись в Дурновке, Кузьма повеселел. Ночью он ходил с колотушкой — ка­раулил усадьбу, днем читал газеты и в старой конторской книге делал заметки о том, что видел и слышал вокруг. Но постепенно стала одо­левать его тоска: поговорить было не с кем. Тихон появлялся редко, толковал только о хозяйстве, о подлости и злобе мужиков и о необхо­димости продать имение. Кухарка Авдотья, единственное живое су­щество в доме, всегда молчала, а когда Кузьма тяжело заболел, предоставив его самому себе, без всякого сочувствия ушла ночевать в людскую.
С трудом оправился Кузьма от болезни и поехал к брату. Тихон встретил гостя приветливо, но взаимопонимания между ними так и не было. Кузьме хотелось поделиться вычитанным из газет, а Тихона это не интересовало. Уже давно он был одержим мыслью устроить свадьбу Авдотьи с одним из деревенских парней. Когда-то он согре­шил с ней ради своего неукротимого желания обрести ребенка — хотя бы и незаконного. Мечта не осуществилась, а женщину опозори­ли на всю деревню. Теперь Тихон, который и в церковь-то редко ходил, решил оправдаться перед Богом. Он просил брата взять на себя хлопоты по этому делу. Кузьма воспротивился затее: ему было жаль несчастную Авдотью, в женихи которой Тихон определил насто­ящего «живореза», который избивал собственного отца, к хозяйству
[63]


склонности не имел и соблазнился лишь обещанным приданым. Тихон стоял на своем, Авдотья безропотно покорилась незавидной участи, и Кузьма был вынужден уступить брату.
Свадьбу сыграли заведенным порядком. Невеста горько рыдала, Кузьма со слезами ее благословил, гости пили водку и пели песни. Неуемная февральская вьюга сопровождала свадебный поезд под уны­лый перезвон бубенцов.
В. С. Кулагина-Ярцева
Господин из Сан-Франциско - Рассказ (1915)
Господин из Сан-Франциско, который в рассказе ни разу не назван по имени, так как, замечает автор, имени его не запомнил никто ни в Неаполе, ни на Капри, направляется с женой и дочерью в Старый Свет на целых два года с тем, чтобы развлекаться и путешествовать. Он много работал и теперь достаточно богат, чтобы позволить себе такой отдых.
В конце ноября знаменитая «Атлантида», похожая на огромный отель со всеми удобствами, отправляется в плавание. Жизнь на паро­ходе идет размеренно: рано встают, пьют кофе, какао, шоколад, при­нимают ванны, делают гимнастику, гуляют по палубам для воз­буждения аппетита; затем — идут к первому завтраку; после завтрака читают газеты и спокойно ждут второго завтрака; следующие два часа посвящаются отдыху — все палубы заставлены длинными камышовы­ми креслами, на которых, укрытые пледами, лежат путешественники, глядя в облачное небо; затем — чай с печеньем, а вечером — то, что составляет главнейшую цель всего этого существования, — обед.
Прекрасный оркестр изысканно и неустанно играет в огромной зале, за стенами которой с гулом ходят волны страшного океана, но о нем не думают декольтированные дамы и мужчины во фраках и смо­кингах. После обеда в бальной зале начинаются танцы, мужчины в баре курят сигары, пьют ликеры, и им прислуживают негры в крас­ных камзолах.
Наконец пароход приходит в Неаполь, семья господина из Сан-Франциско останавливается в дорогом отеле, и здесь их жизнь тоже течет по заведенному порядку: рано утром — завтрак, после — посе­щение музеев и соборов, второй завтрак, чай, потом — приготовле­ние к обеду и вечером — обильный обед. Однако декабрь в Неаполе
[64]


выдался в этом году неудачный: ветер, дождь, на улицах грязь. И семья господина из Сан-Франциско решает отправиться на остров Капри, где, как все их уверяют, тепло, солнечно и цветут лимоны.
Маленький пароходик, переваливаясь на волнах с боку на бок, перевозит господина из Сан-Франциско с семьей, тяжко страдающих от морской болезни, на Капри. фуникулер доставляет их в маленький каменный городок на вершине горы, они располагаются в отеле, где все их радушно встречают, и готовятся к обеду, уже вполне оправив­шись от морской болезни. Одевшись раньше жены и дочери, госпо­дин из Сан-Франциско направляется в уютную, тихую читальню отеля, раскрывает газету — и вдруг строчки вспыхивают перед его глазами, пенсне слетает с носа, и тело его, извиваясь, сползает на пол, Присутствовавший при этом другой постоялец отеля с криком вбега­ет в столовую, все вскакивают с мест, хозяин пытается успокоить гос­тей, но вечер уже непоправимо испорчен.
Господина из Сан-Франциско переносят в самый маленький и плохой номер; жена, дочь, прислуга стоят и глядят на него, и вот то, чего они ждали и боялись, совершилось, — он умирает. Жена госпо­дина из Сан-Франциско просит хозяина разрешить перенести тело в их апартаменты, но хозяин отказывает: он слишком ценит эти номе­ра, а туристы начали бы их избегать, так как о случившемся тут же стало бы известно всему Капри. Гроба здесь тоже нельзя достать — хозяин может предложить длинный ящик из-под бутылок с содовой водой.
На рассвете извозчик везет тело господина из Сан-Франциско на пристань, пароходик перевозит его через Неаполитанский залив, и та же «Атлантида», на которой он с почетом прибыл в Старый Свет, те­перь везет его, мертвого, в просмоленном гробу, скрытого от живых глубоко внизу, в черном трюме. Между тем на палубах продолжается та же жизнь, что и прежде, так же все завтракают и обедают, и все так же страшен волнующийся за стеклами иллюминаторов океан.
Н. В. Соболева
Легкое дыхание - Рассказ (1916)
Экспозиция рассказа — описание могилы главной героини. Далее следует изложение ее истории. Оля Мещерская — благополучная, способная и шаловливая гимназистка, безразличная к наставлениям
[65]


классной дамы. В пятнадцать лет она была признанной красавицей, имела больше всех поклонников, лучше всех танцевала на балах и бе­гала на коньках. Ходили слухи, что один из влюбленных в нее гимна­зистов покушался на самоубийство из-за ее ветрености.
В последнюю зиму своей жизни Оля Мещерская «совсем сошла с ума от веселья». Ее поведение заставляет начальницу сделать очеред­ное замечание, упрекнув ее, среди прочего, в том, что она одевается и ведет себя не как девочка, но как женщина. На этом месте Мещер­ская ее перебивает спокойным сообщением, что она — женщина и повинен в этом друг и сосед ее отца, брат начальницы Алексей Ми­хайлович Малютин.
Спустя месяц после этого разговора некрасивый казачий офицер застрелил Мещерскую на платформе вокзала среди большой толпы народа. Судебному приставу он объявил, что Мещерская была с ним близка и поклялась быть его женой. В этот день, провожая его на вокзал, она сказала, что никогда не любила его, и предложила про­честь страничку из своего дневника, где описывалось, как ее совратил Малютин.
Из дневника следовало, что это случилось, когда Малютин приехал в гости к Мещерским и застал дома одну Олю. Описываются ее по­пытки занять гостя, их прогулка по саду; принадлежащее Малютину сравнение их с Фаустом и Маргаритой. После чая она сделала вид, что нездорова, и прилегла на тахту, а Малютин пересел к ней, сначала целовал ей руку, затем поцеловал в губы. Дальше Мещерская написа­ла, что после того, что случилось потом, она чувствует к Малютину такое отвращение, что не в силах это пережить.
Действие заканчивается на кладбище, куда каждое воскресенье на могилу Оли Мещерской приходит ее классная дама, живущая в иллю­зорном мире, заменяющем ей реальность. Предметом предыдущих ее фантазий был брат, бедный и ничем не примечательный прапорщик, будущность которого ей представлялась блестящей. После гибели брата его место в ее сознании занимает Оля Мещерская. Она ходит на ее могилу каждый праздник, часами не спускает глаз с дубового креста, вспоминает бледное личико в гробу среди цветов и однажды подслушанные слова, которые Оля говорила своей любимой подруге. Она прочла в одной книге, какая красота должна быть у женщи­ны, — черные глаза, черные ресницы, длиннее обычного руки, но главное — легкое дыхание, и ведь у нее (у Оли) оно есть: «...ты по­слушай, как я вздыхаю, — ведь правда есть?»
Н. В. Соболева
[66]


Жизнь Арсеньева
ЮНОСТЬ - Роман (1927—1933, опубл. поля. 1952)
Алексей Арсеньев родился в 70-х гг. XIX в. в средней полосе России, в отцовской усадьбе, на хуторе Каменка. Детские годы его прошли в тишине неброской русской природы. Бескрайние поля с ароматами трав и цветов летом, необозримые снежные просторы зимой рождали обостренное чувство красоты, формировавшее его внутренний мир и сохранившееся на всю жизнь. Часами он мог наблюдать за движени­ем облаков в высоком небе, за работой жука, запутавшегося в хлеб­ных колосьях, за игрой солнечных лучей на паркете гостиной. Аюди вошли в круг его внимания постепенно. Особое место среди них за­нимала мать: он чувствовал свою «нераздельность» с нею. Отец при­влекал жизнелюбием, веселым нравом, широтой натуры и еще своим славным прошлым (он участвовал в Крымской войне). Братья были старше, и в детских забавах подругой мальчика стала младшая сестра Оля. Вместе они обследовали тайные уголки сада, огород, усадебные постройки — всюду была своя прелесть.
Потом в доме появился человек по фамилии Баскаков, ставший пер­вым учителем Алеши. Никакого педагогического опыта у него не было, и, быстро выучив мальчика писать, читать и даже французскому языку, к наукам по-настоящему он ученика не приобщил. Его воздействие было в другом — в романтическом отношении к истории и литературе, в поклонении Пушкину и Лермонтову, завладевшим на- всегда душой Алеши. Все приобретенное в общении с Баскаковым дало толчок вооб­ражению и поэтическому восприятию жизни. Эти беспечные дни кон­чились, когда настало время поступать в гимназию. Родители отвезли сына в город и поселили у мещанина Ростовцева. Обстановка была убо­гой, среда совершенно чужой. Уроки в гимназии велись казенно, среди преподавателей не нашлось людей сколько-нибудь интересных. Все гим­назические годы Алеша жил только мечтой о каникулах, о поездке к родным — теперь уже в Батурино, имение умершей бабушки, посколь­ку Каменку отец, стесненный в средствах, продал.
Когда Алеша перешел в 4-й класс, случилось несчастье: был аресто­ван за причастность к «социалистам» брат Георгий. Он долго жил под чужим именем, скрывался, а потом приехал в Батурине, где его по доносу приказчика одного из соседей и взяли жандармы. Это событие стало большим потрясением для Алеши. Через год он бросил гимна­зию и возвратился под родительский кров. Отец сначала бранился, но потом решил, что призвание сына не служба и не хозяйство (тем
[67]


более что хозяйство приходило в полный упадок), а «поэзия души и жизни» и что, может быть, из него выйдет новый Пушкин или Лер­монтов. Сам Алеша мечтал посвятить себя «словесному творчеству». Развитию его очень способствовали долгие разговоры с Георгием, ко­торого освободили из тюрьмы и выслали в Батурине под надзор поли­ции. Из подростка Алексей превращался в юношу, он возмужал телесно и духовно, ощущал в себе крепнущие силы и радость бытия, много читал, размышлял о жизни и смерти, бродил по окрестностям, бывал в соседних усадьбах.
Вскоре он пережил первую влюбленность, встретив в доме одного из родственников гостившую там молоденькую девушку Анхен, разлу­ку с которой пережил как истинное горе, из-за чего даже полученный в день ее отъезда петербургский журнал с публикацией его стихов не принес настоящей радости. Но потом последовали легкие увлечения барышнями, приезжавшими в соседние имения, а затем и связь с за­мужней женщиной, которая служила горничной в усадьбе брата Ни­колая. Это «помешательство», как называл свою страсть Алексей, кончилось благодаря тому, что Николай в конце концов рассчитал ви­новницу неблаговидной истории.
В Алексее все более ощутимо созревало желание покинуть почти разоренное родное гнездо и начать самостоятельную жизнь. Георгий к этому времени перебрался в ларьков, и младший брат решил по­ехать туда же. С первого дня на него обрушилось множество новых знакомств и впечатлений. Окружение Георгия резко отличалось от де­ревенского. Многие из входивших в него людей прошли через студен­ческие кружки и движения, побывали в тюрьмах и ссылках. При встречах кипели разговоры о насущных вопросах русской жизни, по­рицался образ правления и сами правители, провозглашалась необхо­димость борьбы за конституцию и республику, обсуждались полити­ческие позиции литературных кумиров — Короленко, Чехова, Толсто­го. Эти застольные беседы и споры подогревали в Алексее желание писать, но вместе с тем мучила неспособность к его практическому воплощению.
Смутное душевное неустройство побуждало к каким-нибудь пере­менам. Он решил повидать новые места, отправился в Крым, был в Севастополе, на берегах Донца и, решив уже вернуться в Батурино, по пути заехал в Орел, чтобы взглянуть на «город Лескова и Тургене­ва». Там он разыскал редакцию «Голоса», где еще раньше задумывал найти работу, познакомился с редактором Надеждой Авиловой и по­лучил предложение сотрудничать в издании. Поговорив о делах, Ави­лова пригласила его в столовую, принимала по-домашнему и представила гостю свою кузину Лику. Все было неожиданно и прият-
[68]


но, однако он даже предположить не мог, какую важную роль пред­назначила судьба этому случайному знакомству.
Сначала были просто веселые разговоры и прогулки, доставлявшие удовольствие, но постепенно симпатия к Лике превращалась в более сильное чувство. Захваченный им, Алексей постоянно метался между Батурином и Орлом, забросил занятия и жил только встречами с де­вушкой, она то приближала его к себе, то отталкивала, то снова вы­зывала на свидание. Отношения их не могли остаться незаме­ченными. В один прекрасный день отец Лики пригласил Алексея к себе и довольно дружелюбную беседу завершил решительным несо­гласием на брак с дочерью, объяснив, что не желает видеть их обоих прозябающими в нужде, ибо понял, сколь неопределенно положение молодого человека.
Узнав об этом, Лика сказала, что никогда не пойдет против отцов­ской воли. Тем не менее ничего не изменилось. Напротив, произошло окончательное сближение. Алексей переехал в Орел под предлогом работы в «Голосе» и жил в гостинице, Лика поселилась у Авиловой под предлогом занятий музыкой. Но понемногу начало сказываться различие натур: ему хотелось делиться своими воспоминаниями о поэтическом детстве, наблюдениями над жизнью, литературными пристрастиями, а ей все это было чуждо. Он ревновал ее к кавалерам на городских балах, к партнерам в любительских спектаклях. Возни­кало непонимание друг друга.
Однажды отец Лики приехал в Орел в сопровождении богатого молодого кожевника Богомолова, которого представил как претенден­та на руку и сердце дочери. Лика проводила все время с ними. Алек­сей перестал с ней разговаривать. Кончилось тем, что она отказала Богомолову, но все-таки покинула Орел вместе с отцом. Алексей тер­зался разлукой, не зная, как и зачем теперь жить. Он продолжал ра­ботать в «Голосе», опять стал писать и печатать написанное, но томился убожеством орловской жизни и вновь решил пуститься в странствия. Сменив несколько городов, нигде не оставаясь надолго, он наконец не выдержал и послал Лике телеграмму: «Буду послеза­втра». Они снова встретились. Существование порознь для обоих ока­залось невыносимым.
Началась совместная жизнь в небольшом городке, куда переселил­ся Георгий. Оба работали в управе по земской статистике, постоянно были вместе, посетили Батурине. Родные отнеслись к Лике с сердеч­ной теплотой. Все как будто наладилось. Но постепенно сменились роли: теперь Лика жила только своим чувством к Алексею, а он уже не мог жить только ею. Он уезжал в командировки, встречался с раз-
[69]


ными людьми, упивался ощущением свободы, вступал даже в случай­ные связи с женщинами, хотя все так же не мыслил себя без Лики. Она видела перемены, изнывала в одиночестве, ревновала, была ос­корблена его равнодушием к ее мечте о венчании и нормальной семье, а в ответ на уверения Алексея в неизменности его чувств как-то сказала, что, по-видимому, она для него нечто вроде воздуха, без которого жизни нет, но которого не замечаешь. Совсем отрешиться от себя и жить лишь тем, чем живет он, Лика не смогла и, в отчая­нии написав прощальную записку, уехала из Орла.
Письма и телеграммы Алексея оставались без ответа, пока отец Лики не сообщил, что она запретила открывать кому-либо свое убе­жище. Алексей едва не застрелился, бросил службу, нигде не показы­вался. Попытка увидеться с ее отцом успеха не имела: его просто не приняли. Он вернулся в Батурине, а через несколько месяцев узнал, что Аика приехала домой с воспалением легких и очень скоро умерла. Это по ее желанию Алексею не сообщали о ее смерти.
Ему было всего двадцать лет. Еще многое предстояло пережить, но время не стерло из памяти эту любовь — она так и осталась для него самым значительным событием жизни.
В. С. Кулагина-Ярцева
Натали - Рассказ (1942)
Виталий Мещерский, молодой человек, недавно поступивший в уни­верситет, приезжает на каникулы домой, воодушевленный желанием найти любовь без романтики. Следуя своим планам, он ездит по со­седским имениям, попадая в один из дней в дом своего дяди. Попут­но упоминается о детской влюбленности героя в кузину Соню, которую он теперь встречает и с которой немедленно начинает ро­ман. Соня кокетливо предупреждает Виталия, что завтра он увидит гостящую у нее подругу по гимназии Натали Станкевич и влюбится в нее «до гроба». На другой день утром он действительно видит Натали и изумляется ее красоте. С этого времени чувственные отношения с Соней и невинное восхищение Натали развиваются для Виталия одновременно. Соня ревниво предполагает, что Виталий влюблен в Натали, но в то же время просит его уделять последней больше вни­мания, чтобы тщательней скрыть свою с ним связь. Однако и Натали
[70]


не оставляет незамеченными отношения Сони с Виталием и, когда тот берет ее за руку, сообщает ему об этом. Виталий отвечает, что любит Соню как сестру.
На следующий день после этого разговора Натали не выходит ни к завтраку, ни к обеду, и Соня иронически предполагает, что она влюбилась. Натали появляется вечером и удивляет Виталия приветли­востью, живостью, новым платьем и изменившейся прической. В этот же день Соня говорит, что она заболела и дней пять будет лежать. В отсутствие Сони роль хозяйки дома естественным образом переходит к Натали, которая тем временем избегает оставаться с Виталием на­едине. Однажды Натали говорит Виталию, что Соня сердится на нее за то, что она не пытается его развлекать, и предлагает вечером встре­титься в саду. Виталий занимает себя размышлениями, до какой сте­пени он обязан этим предложением вежливому гостеприимству. За ужином Виталий объявляет дяде и Натали, что собирается уезжать. Вечером, когда они с Натали идут гулять, она спрашивает его, правда ли это, и он, ответив утвердительно, просит у нее разрешения пред­ставиться ее родным. Она со словами «да, да, я вас люблю» идет назад к дому и велит Виталию уезжать завтра же, добавив, что вер­нется домой через несколько дней.
Виталий возвращается домой и застает у себя в комнате Соню в ночной рубашке. В ту же минуту на пороге появляется Натали со свечой в руке и, увидев их, убегает.
Через год Натали выходит замуж за Алексея Мещерского, кузена Виталия. Еще через год Виталий случайно встречает ее на балу. Не­сколько лет спустя муж Натали умирает и Виталий, исполняя родст­венный долг, приезжает на похороны. Они избегают разговаривать друг с другом.
Проходят годы. Мещерский заканчивает университет и поселяется в деревне. Он сходится с крестьянской сиротой Гашей, которая ро­жает ему ребенка. Виталий предлагает Гаше повенчаться, но в ответ слышит отказ, предложение ехать в Москву и предупреждение, что если он соберется жениться на ком-нибудь еще, то она утопится вместе с ребенком. Некоторое время спустя Мещерский уезжает за границу и на обратном пути посылает Натали телеграмму, спрашивая разрешения посетить ее. Разрешение дается, происходит встреча, вза­имное искреннее объяснение и любовная сцена. Через полгода Ната­ли умирает от преждевременных родов.
Н. В. Соболева


Леонид Николаевич Андреев 1871-1919
Жизнь Василия Фивейского - Рассказ (1903)
Как муравей — песчинка к песчинке — строил отец Василий свою жизнь: женился, стал священником, произвел на свет сына и дочь. Через семь лет жизнь рассыпалась в прах. Утонул в реке его сын, жена с горя стала пить. Покоя не находит отец Василий и в храме — люди его сторонятся, староста открыто презирает. Даже на именины к нему приходит только причт, почтенные односельчане не удостаива­ют батюшку внимания. По ночам пьяная жена требует от него ласк, хрипло моля: «Отдай сына, поп! Отдай, проклятый!» И страсть ее по­беждает целомудренного мужа.
Рождается мальчик, в память покойного брата нарекают его Васи­лием. Вскоре становится ясно, что ребенок — идиот; еще нестерпи­мее делается жизнь. Прежде отцу Василию казалось: земля кро­хотная, а на ней он один, огромный. Теперь эта земля вдруг населя­ется людьми, все они идут к нему на исповедь, а он, безжалостно и бесстыдно требуя от каждого правды, со сдержанным гневом повто­ряет: «Что я могу сделать? Что я — Бог? Его проси!» Он позвал к себе горе — и горе идет и идет со всей земли, и он бессилен умень­шить земное горе, а только повторяет: «Его проси!» — уже сомнева­ясь в желании Бога облегчить людское страдание.
Как-то Великим постом исповедуется ему нищий калека. Страш-
[72]


ное признание делает он: десят лет назад изнасиловал в лесу девочку, задушил ее и закопал. Многим священникам сообщал злодей свою тайну — и никто ему не верил; он и сам стал думать, что это — злая сказка, и, рассказывая ее в следующий раз, придумывал новые по­дробности, менял облик бедной жертвы. Отец Василий — первый, кто верит услышанному, словно сам совершил злодеяние. Упав на ко­лени перед убийцей, священник кричит: «На земле ад, на небе ад! Где же рай? Ты человек или червь? Где твой Бог, зачем оставил тебя? Не верь в ад, не бойся! Ада не будет! Ты окажешься в раю, с правед­ными, со святыми, выше всех — это я тебе говорю!..»
В ту ночь, накануне Страстной пятницы, отец Василий признается жене, что не может идти в церковь. Он решает пережить как-то лето, а осенью снять с себя сан и уехать с семьей куда глаза глядят, далеко-далеко...
Это решение вносит в дом покой. Три месяца отдыхает душа. А в конце июля, когда отец Василий был на сенокосе, в доме его вспыхи­вает пожар и заживо сгорает жена.
Он долго бродил по саду старого дьякона, служащего с ним и при­ютившего с дочерью и сыном после пожара. И чудны мысли отца Ва­силия: пожар — не был ли таким же огненным столпом, как тот, что евреям указывал путь в пустыне? Всю его жизнь Бог решил обратить в пустыню — не для того ли, чтобы он, Василий Фивейский, не блуж­дал более по старым, изъезженным путям?..
И впервые за долгие годы, склонив смиренно голову, он произно­сит в то утро: «Да будет святая воля Твоя!» — и люди, увидевшие его в то утро в саду, встречают незнакомого, совсем нового, как из друго­го мира, человека, спрашивающего их с улыбкою: «Что вы так на меня смотрите? Разве я — чудо?»
Отец Василий отправляет дочь в город к сестре, строит новый дом, где живет вдвоем с сыном, читая ему вслух Евангелие и сам будто впервые слушая об исцелении слепого, о воскрешении Лазаря. В церкви он теперь служит ежедневно (а прежде — лишь по празд­никам); наложил на себя монашеские обеты, строгий пост. И это новое его житие еще больше настораживает односельчан. Когда поги­бает мужик Семен Мосягин, определенный отцом Василием в работ­ники к церковному старосте, все сходятся на том, что виноват — поп.
Староста входит к отцу Василию в алтарь и впрямую заявляет: «уходи отс. От тебя здесь одни несчастья. Курица и та без причин околеть не смеет, а от тебя гибнут люди». И тогда отец Василий, всю жизнь боявшийся старосту, первый снимавший шляпу при встрече с
[73]


ним, изгоняет его из храма, как библейский пророк, с гневом и пла­менем во взоре...
Отпевание Семена совершается в Духов день. По храму — запах тления, за окнами темно, как ночью. Тревога пробегает по толпе мо­лящихся. И разражается гроза: прервав чтение поминальных молитв, отец Василий хохочет беззвучно и торжествующе, как Моисей, узрев­ший Бога, и, подойдя ко гробу, где лежит безобразное, распухшее тело, зычно возглашает: «Тебе говорю — встань!»
Не слушается его мертвец, не открывает глаз, не восстает из гроба. «Не хочешь?» — отец Василий трясет гроб, выталкивает из него мертвеца. Народ в страхе выбегает из храма, полагая, что в ти­хого и нелепого их пастыря вселились бесы. А он продолжает взывать к покойнику; но скорее стены рухнут, чем послушается его мертвец... Да он и не с мертвецом ведет поединок — сражается с Богом, в ко­торого уверовал беспредельно и потому вправе требовать чуда!
Охваченный яростью, отец Василий выбегает из церкви и мчит через село, в чисто поле, где оплакивал не раз свою горькую судьбу, свою испепеленную жизнь. Там, среди поля, и найдут его назавтра мужики — распластанного в такой позе, будто и мертвый он продол­жал бег...
М. К. Поздняев
Красный смех
ОТРЫВКИ ИЗ НАЙДЕННОЙ РУКОПИСИ - Рассказ (1904)
«...безумие и ужас.
Впервые я почувствовал это, когда мы шли по энской дороге — шли десять часов непрерывно, не замедляя хода, не подбирая упав­ших и оставляя их неприятелю, который двигался сзади нас и через три-четыре часа стирал следы наших ног своими ногами...»
Рассказчик — молодой литератор, призванный в действующую армию. В знойной степи его преследует видение: клочок старых голу­бых обоев в его кабинете, дома, и запыленный графин с водой, и го­лоса жены и сына в соседней комнате. И еще — как звуковая галлюцинация — преследуют его два слова: «Красный смех».
Куда идут люди? Зачем этот зной? Кто они все? Что такое дом, клочок обоев, графин? Он, измотанный видениями — теми, что
[74]


перед его глазами, и теми, что в его сознании, — присаживается на придорожный камень; рядом с ним садятся на раскаленную землю другие офицеры и солдаты, отставшие от марша. Невидящие взгляды, неслышащие уши, губы, шепчущие Бог весть что...
Повествование о войне, которое он ведет, похоже на клочья, об­рывки снов и яви, зафиксированные полубезумным рассудком.
Вот — бой. Трое суток сатанинского грохота и визга, почти сутки без сна и пищи. И опять перед глазами — голубые обои, графин с водой... Внезапно он видит молоденького гонца — вольноопределяю­щегося, бывшего студента: «Генерал просит продержаться еще два часа, а там будет подкрепление». «Я думал в эту минуту о том, поче­му не спит мой сын в соседней комнате, и ответил, что могу продер­жаться сколько угодно...» Белое лицо гонца, белое, как свет, вдруг взрывается красным пятном — из шеи, на которой только что была голова, хлещет кровь...
Вот он: Красный смех! Он повсюду: в наших телах, в небе, в со­лнце, и скоро он разольется по всей земле...
Уже нельзя отличить, где кончается явь и начинается бред. В армии, в лазаретах — четыре психиатрических покоя. Люди сходят с ума, как заболевают, заражаясь друг от друга, при эпидемии. В атаке солдаты кричат как бешеные; в перерыве между боями — как безум­ные поют и пляшут. И дико смеются. Красный смех...
Он — на госпитальной койке. Напротив — похожий на мертвеца офицер, вспоминающий о том бое, в котором получил смертельное ранение. Он вспоминает эту атаку отчасти со страхом, отчасти с вос­торгом, как будто мечтая пережить то же самое вновь. «И опять пулю в грудь?» — «Ну, не каждый же раз — пуля... Хорошо бы и орден за храбрость!..»
Тот, кто через три дня будет брошен на другие мертвые тела в общую могилу, мечтательно улыбаясь, чуть ли не посмеиваясь, гово­рит об ордене за храбрость. Безумие...
В лазарете праздник: где-то раздобыли самовар, чай, лимон. Обо­рванные, тощие, грязные, завшивевшие — поют, смеются, вспомина­ют о доме. «Что такое «дом»? Какой «дом»? Разве есть где-нибудь какой-то «дом»?» — «Есть — там, где теперь нас нет». — «А где мы?» — «На войне...»
...Еще видение. Поезд медленно ползет по рельсам через поле боя, усеянное мертвецами. Люди подбирают тела — тех, кто еще жив. Тяжело раненным уступают места в телячьих вагонах те, кто в состо­янии идти пешком. Юный санитар не выдерживает этого безумия — пускает себе пулю в лоб. А поезд, медленно везущий калек «домой»,
[75]


подрывается на мине: противника не останавливает даже видный из­далека Красный Крест...
Рассказчик — дома. Кабинет, синие обои, графин, покрытый слоем пыли. Неужели это наяву? Он просит жену посидеть с сыном в соседней комнате. Нет, кажется, это все-таки наяву.
Сидя в ванне, он разговаривает с братом: похоже, мы все сходим с ума. Брат кивает: «Ты еще не читаешь газет. Они полны слов о смерти, об убийствах, о крови. Когда несколько человек стоят где-ни­будь и о чем-то беседуют, мне кажется, что они сейчас бросятся друг на друга и убьют...»
Рассказчик умирает от ран и безумного, самоубийственного труда: два месяца без сна, в кабинете с зашторенными окнами, при элект­рическом свете, за письменным столом, почти механически водя пером по бумаге. Прерванный монолог подхватывает его брат: вирус безумия, вселившийся в покойного на фронте, теперь в крови остав­шегося жить. Все симптомы тяжкой хвори: горячка, бред, нет уже сил бороться с Красным смехом, обступающим тебя со всех сторон. Хочется выбежать на площадь и крикнуть: «Сейчас прекратите войну — или...»
Но какое «или»? Сотни тысяч, миллионы слезами омывают мир, оглашают его воплями — и это ничего не дает...
Вокзал. Из вагона солдаты-конвоиры выводят пленных; встреча взглядами с офицером, идущим позади и поодаль шеренги. «Кто этот — с глазами?» — а глаза у него, как бездна, без зрачков. «Сума­сшедший, — отвечает конвоир буднично. — Их таких много...»
В газете среди сотен имен убитых — имя жениха сестры. В одно­часье с газетой приходит письмо — от него, убитого, — адресованное покойному брату. Мертвые — переписываются, разговаривают, об­суждают фронтовые новости. Это — реальнее той яви, в которой су­ществуют еще не умершие. «Воронье кричит...» — несколько раз повторяется в письме, еще хранящем тепло рук того, кто его писал... Все это ложь! Войны нет! Брат жив — как и жених сестры! Мерт­вые — живы! Но что тогда сказать о живых?..
Театр. Красный свет льется со сцены в партер. Ужас, как много здесь людей — и все живые. А что, если сейчас крикнуть:
«Пожар!» — какая будет давка, сколько зрителей погибнет в этой давке? Он готов крикнуть — и выскочить на сцену, и наблюдать, как они станут давить, душить, убивать друг друга. А когда наступит ти­шина, он бросит в зал со смехом: «Это потому, что вы убили брата!»
«Потише», — шепчет ему кто-то сбоку: он, видимо, начал произ­носить свои мысли вслух...
[76]


Сон, один другого страшнее. В каждом — смерть, кровь, мертвые. Дети на улице играют в войну. Один, увидев человека в окне, про­сится к нему. «Нет. Ты убьешь меня...»
Все чаще приходит брат. А с ним — другие мертвецы, узнаваемые и незнакомые. Они заполняют дом, тесно толпятся во всех комна­тах — и нет здесь уже места живым.
М. К. Поздняев
Жизнь Человека - Пьеса (1906)
На протяжении всего действия на сцене находятся Некто в сером и второй безымянный персонаж, молчаливо стоящий в дальнем углу. В прологе Некто в сером обращается к публике с объяснением того, что ей будет представлено. Это — жизнь Человека, вся, от рождения до смертного часа, подобная свече, которую он, свидетель жизни, будет держать в руке. На глазах у него и у зрителей Человек пройдет все ступени бытия, от низу до верху — и от верху к низу. Ограничен­ный зрением, Человек никогда не будет видеть следующей ступени;
ограниченный слухом, Человек не услышит голоса судьбы; ограничен­ный знанием, не угадает, что ему несет следующая минута. Счастли­вый юноша. Гордый муж и отец. Слабый старик. Свеча, снедаемая огнем. Вереница картин, где в разном обличье — все тот же Человек.
...Прислушиваясь к крикам роженицы, на сцене ведут разговор хихикающие старухи. Как одиноко кричит человек, замечает одна из старух: все говорят — и их не слышно, а кричит один — и кажется, будто все другие молча слушают. А как странно кричит человек, усме­хается вторая старуха: когда тебе самой больно, ты не замечаешь, как странен твой крик. А как смешны дети! Как беспомощны! Как труд­но они рождаются — животные рожают легче... И легче умирают... И легче живут...
Старух — много, но они как будто хором произносят монолог.
Речь их прерывает Некто в сером, возвещая: Человек родился. Отец Человека проходит через сцену с доктором, признаваясь в том, как он мучился в эти часы явления сына на свет, как жалел жену, как ненавидит он младенца, принесшего ей страдания, как казнит себя за ее муки... И как он благодарен Богу, услышавшему его молитву, осу­ществившему его мечту о сыне!
На сцене — родственники. Их реплики — словно продолжение
[77]


бормотания старух. Они с самым серьезным видом обсуждают про­блемы выбора имени для Человека, его кормления и воспитания, его здоровья, а затем как-то незаметно переходят к вопросам куда более прозаическим: можно ли здесь курить и чем лучше выводить жирные пятна с платья.
...Человек вырос. У него есть любимая жена и любимая профессия (он — архитектор), но у него нет денег. Соседи судачат на сцене о том, как это странно: эти двое — молоды и красивы, здоровы и счас­тливы, на них приятно смотреть, но их невыносимо жаль: они всегда голодны. Отчего так? За что и во имя чего?
Человек и его Жена смущенно рассказывают друг другу о зависти к сытым и богатым людям, которых они встречают на улице.
«Нарядные дамы проходят мимо меня, — говорит Жена Челове­ка, — я смотрю на их шляпки, слышу шуршанье их шелковых юбок и не радуюсь этому, а говорю себе: «У меня нет такой шляпки! У меня нет такой шелковой юбки!» «А когда я прохожу по улице и вижу то, что нам не принадлежит, — отвечает ей Человек, — то чув­ствую, как у меня отрастают клыки. Если меня кто-нибудь ненароком толкнет в толпе, я обнажаю свои клыки».
Человек клянется Жене: они выкарабкаются из нищеты.
«Вообрази, что наш дом — роскошный дворец! Вообрази, что ты — царица бала! Вообрази, что играет изумительный оркестр — для нас и наших гостей!»
И Жена Человека с легкостью все это воображает.
...И вот сбылось! Он богат, у него нет отбоя от заказчиков, его Жена купается в роскоши. В их дворце — чудный бал, играет волшебный ор­кестр — то ли человекообразные музыкальные инструменты, то ли по­хожие на инструменты люди. Кружатся пары молодых людей, вос­хищенно беседуя: какая честь для них быть на балу у Человека.
Входит Человек — он заметно постарел. За богатство он заплатил годами своей жизни. Постарела и его Жена. С ними торжественным шествием через анфиладу блистающих комнат идут многочисленные друзья с белыми розами в петлицах и, числом не меньшим, враги Че­ловека — с желтыми розами. Молодые пары, прервав танец, следуют за всеми на сказочный пир.
...Он снова обнищал. Прошла мода на его творения. Друзья и враги помогли ему растратить накопленное состояние. Теперь по дворцу бегают лишь крысы, гостей здесь давно не было. Дом обвет­шал, его никто не покупает. Умирает сын Человека. Человек и его Жена встают на колени и обращаются с молитвой к Тому, кто не­движно замер в дальнем углу: она — со смиренной материнской мольбой, он — с требованием справедливости. Это не сыновняя жа-
[78]


лоба, но разговор мужчины с мужчиной, отца с Отцом, старика со стариком.
«Разве покорных льстецов надо любить больше, чем смелых и гор­дых людей?» — спрашивает Человек. И ни слова не слышит в ответ. Сын Человека умирает — значит, не услышана его молитва! Человек возглашает проклятья тому, кто наблюдает за ним из угла сцены.
«Проклинаю все, данное Тобою! Проклинаю день, в который я родился, и день, в который я умру! Проклинаю себя — глаза, слух, язык, сердце — и все это бросаю в Твое жестокое лицо! И своим проклятьем — побеждаю Тебя!..»
...Пьяницы и старухи в кабаке удивляются: вон за столиком сидит Человек, пьет мало, а сидит много! Что бы это значило? Пьяный бред перемежается репликами, рожденными, похоже, в угасающем созна­нии Человека, — отголосками прошлого, эхом всей его жизни.
Являются музыканты — и те, и не те, что играли когда-то на балах во дворце Человека. Трудно понять: они это или не они, как трудно вспомнить минувшую жизнь и все, чего Человек лишился, — сына, жены, друзей, дома, богатства, славы, самой жизни...
Старухи кружатся вокруг столика, за которым сидит, понурив го­лову, Человек. Их пляска пародирует чудесный танец юных дам на стародавнем балу у Человека.
Перед лицом смерти он встает во весь рост, запрокинув прекрас­ную седую голову, и резко, громко, отчаянно выкрикивает — вопро­шая то ли небо, то ли пьяниц, то ли зрителей, то ли Некоего в сером:
«Где мой оруженосец? Где мой меч? Где мой щит?»
Некто в сером смотрит на огарок свечи — она вот-вот в послед­ний раз мигнет и погаснет. «Я обезоружен!» — восклицает Человек, и тьма обступает его.
М. К. Поэдняев
Рассказ о семи повешенных - (1906)
Старый, тучный, измученный болезнями человек сидит в чужом доме, в чужой спальне, в чужом кресле и с недоумением рассматривает свое тело, прислушивается к своим чувствам, силится и не может вполне осилить мыслей в своей голове: «Дураки! Они думают, что, со­общив мне о готовящемся на меня покушении, назвав мне час, когда меня должно было на куски разорвать бомбой, они избавили меня от
[79]


страха смерти! Они, дураки, думают, будто спасли меня, тайком при­везя меня и мою семью в этот чужой дом, где я спасен, где я в без­опасности и покое! Не смерть страшна, а знание ее. Если бы кто наверное знал день и час, когда должен умереть, он не смог бы с этим знанием жить. А они мне говорят: «В час дня, ваше превосхо­дительство!..»
Министр, на которого революционеры готовили покушение, заду­мывается в ту ночь, которая могла стать его последней ночью, о бла­женстве неведения конца, словно кто-то сказал ему, что он не умрет никогда.
Злоумышленники, задержанные в установленное по доносу время с бомбами, адскими машинами и револьверами у подъезда дома ми­нистра, проводят последние ночи и дни перед повешением, к которо­му их наскоро приговорят, в размышлениях столь же мучительных.
Как это может быть, что они, молодые, сильные, здоровые, — умрут? Да и смерть ли это? «Разве я ее, дьявола, боюсь? — думает о смерти один из пятерых бомбометателей, Сергей Головин. — Это мне жизни жалко! Великолепная вещь, что бы ни говорили пессимис­ты. А что, если пессимиста повесить? И зачем у меня борода вырос­ла? Не росла, не росла, а то вдруг выросла — зачем?..»
Кроме Сергея, сына отставного полковника (отец при последнем свидании пожелал ему встретить смерть, как офицер на поле брани), в тюремной камере еще четверо. Сын купца Вася Каширин, все силы отдающий тому, чтобы не показать сокрушающий его ужас смерти палачам. Неизвестный по кличке Вернер, которого считали зачинщи­ком, у которого свое умственное суждение о смерти: совсем неважно, убил ты или не убил, но, когда тебя убивают, убивают тысячи — тебя одного, убивают из страха, значит, ты победил и смерти для тебя больше нет. Неизвестная по кличке Муся, похожая на мальчика-под­ростка, тоненькая и бледная, готовая в час казни вступить в ряды тех светлых, святых, лучших, что извека идут через пытки и казни к вы­сокому небу. Если бы ей показали после смерти ее тело, она посмот­рела бы на него и сказала: «Это не я», и отступили бы палачи, ученые и философы с содроганием, говоря: «Не касайтесь этого места. Оно — свято!» Последняя среди приговоренных к повешению — Таня Ковальчук, казавшаяся матерью своим единомышленникам, так заботливы и любовны были ее взгляд, улыбка, страхи за них. На суд и на приговор она не обратила никакого внимания, о себе совсем забы­ла и думала только о других.
С пятерыми «политическими» ждут повешения на одной перекла­дине эстонец Янсон, еле говорящий по-русски батрак, осужденный за
[80]


убийство хозяина и покушение на изнасилование хозяйки (сделал он все это сдуру, услыхав, что похожее случилось на соседней ферме), и Михаил Голубец по кличке Цыганок, последним в ряду злодеяний ко­торого было убийство и ограбление трех человек, а темное про­шлое — уходило в загадочную глубину. Сам себя Миша с полной откровенностью именует разбойником, бравирует и тем, что совер­шил, и тем, что теперь его ожидает. Янсон, напротив, парализован и содеянным, и приговором суда и повторяет всем одно и то же, вкла­дывая в одну фразу все, чего не может выразить: «Меня не надо ве­шать».
Текут часы и дни. До момента, когда их соберут вместе и затем вместе повезут за город, в мартовский лес — вешать, осужденные по-одиночке осиливают мысль, кажущуюся дикой, нелепой, невероятной каждому по-своему. Механический человек Вернер, относившийся к жизни как к сложной шахматной задачке, мигом исцелится от пре­зрения к людям, отвращения даже к их облику: он как бы на воз­душном шаре поднимется над миром — и умилится, до чего же этот мир прекрасен. Муся мечтает об одном: чтобы люди, в чью доброту она верит, не жалели ее и не объявляли героиней. Она думает о това­рищах своих, с которыми суждено умереть, как о друзьях, в чей дом войдет с приветом на смеющихся устах. Сережа изнуряет свое тело гимнастикой немецкого доктора Мюллера, побеждая страх острым чувством жизни в молодом гибком теле. Вася Каширин близок к по­мешательству, все люди кажутся ему куклами, и, как утопающий за соломинку, хватается он за всплывшие в памяти откуда-то из раннего детства слова: «Всех скорбящих радость», выговаривает их умильно... но умиление разом испаряется, едва он вспоминает свечи, попа в рясе, иконы и ненавистного отца, бьющего в церкви поклоны. И ему становится еще страшнее. Янсон превращается в слабое и тупое жи­вотное. И только Цыганок до самого последнего шага к виселице ку­ражится и зубоскалит. Он испытал ужас, только когда увидел, что всех на смерть ведут парами, а его повесят одного. И тогда Танечка Ковальчук уступает ему место в паре с Мусей, и Цыганок ведет ее под руку, остерегая и нащупывая дорогу к смерти, как должен вести мужчина женщину.
Восходит солнце. Складывают в ящик трупы. Так же мягок и пахуч весенний снег, в котором чернеет потерянная Сергеем стоптан­ная калоша.
М. К. Поздняев
[81]


Иуда Искариот - Рассказ (1907)
Среди учеников Христа, таких открытых, понятных с первого взгляда, Иуда из Кариота выделяется не только дурной славой, но и двойст­венностью облика: лицо его как будто сшито из двух половинок. Одна сторона лица — беспрерывно подвижная, усеянная морщинами, с черным острым глазом, другая — мертвенно гладкая и кажущаяся несоразмерно большой от широко открытого, незрячего, затянутого бельмом ока.
Когда он появился, никто из апостолов не заметил. Что заставило Иисуса приблизить его к себе и что влечет к Учителю этого Иуду — также вопросы без ответов. Петр, Иоанн, Фома смотрят — и не в силах постичь эту близость красоты и безобразия, кротости и поро­ка — близость восседающих рядом за столом Христа и Иуды.
Много раз спрашивали апостолы Иуду о том, что понуждает его совершать худые поступки, тот с усмешкой ответствует: каждый чело­век хоть однажды согрешил. Слова Иуды почти похожи на то, что го­ворит им Христос: никто никого не вправе осуждать. И верные Учителю апостолы смиряют свой гнев на Иуду: «Это ничего, что ты столь безобразен. В наши рыбацкие сети попадаются и не такие уро­дины!»
«Скажи, Иуда, а твой отец был хорошим человеком?» — «А кто был мой отец? Тот, кто сек меня розгой? Или дьявол, козел, петух? Разве может Иуда знать всех, с кем делила ложе его мать?»
Ответ Иуды потрясает апостолов: кто ославливает своих родите­лей, обречен погибели! «Скажи, а мы — хорошие люди?» — «Ах, ис­кушают бедного Иуду, обижают Иуду!» — кривляется рыжий человек из Кариота.
В одном селении их обвиняют в краже козленка, зная, что с ними ходит Иуда. В другой деревне после проповеди Христа хотели побить Его и учеников камнями; Иуда бросился на толпу, крича, что Учитель вовсе не одержим бесом, что Он — просто обманщик, любящий деньги, такой же, как и он, Иуда, — и толпа смирилась: «Недостой­ны эти пришельцы умереть от руки честного!»
Иисус покидает селение в гневе, удаляясь от него большими шага­ми; ученики шествуют за Ним на почтительном расстоянии, кляня Иуду. «Теперь я верю, что твой отец дьявол?», — бросает ему в лицо Фома. Глупцы! Он им спас жизнь, а они еще раз его не оценили...
Как-то на привале апостолы вздумали развлечься: мерясь силою, они поднимают с земли камни — кто больший? — и швыряют в
[82]


пропасть. Иуда поднимает самый тяжелый обломок скалы. Лицо его сияет торжеством: теперь всем ясно, что он, Иуда, — самый силь­ный, самый прекрасный, лучший из двенадцати. «Господи, — молит Христа Петр, — я не хочу, чтобы сильнейшим был Иуда. Помоги мне его одолеть!» — «А кто поможет Искариоту?» — с печалью от­ветствует Иисус.
Иуда, назначенный Христом хранить все их сбережения, утаивает несколько монет — это открывается. Ученики в негодовании. Иуда приведен к Христу — и Тот вновь вступается за него: «Никто не дол­жен считать, сколько денег присвоил наш брат. Такие упреки обижа­ют его». Вечером за ужином Иуда весел, но радует его не столько примирение с апостолами, сколько то, что Учитель опять выделил его из общего ряда: «Как же не быть веселым человеку, которого сегодня столько целовали за кражу? Если б я не украл — разве узнал бы Иоанн, что такое любовь к ближнему? Разве не весело быть крюком, на котором один развешивает для просушки отсыревшую доброде­тель, а другой — ум, потраченный молью?»
Приближаются скорбные последние дни Христа. Петр и Иоанн ведут спор, кто из них более достоин в Царствии Небесном сидеть одесную Учителя — хитрый Иуда каждому указывает на его первен­ство. А потом на вопрос, как он все-таки думает по совести, с гордос­тью отвечает: «Конечно, я!» Наутро он идет к первосвященнику Анне, предлагая предать суду Назорея. Анны прекрасно осведомлен о репутации Иуды и гонит его прочь несколько дней подряд; но, опаса­ясь бунта и вмешательства Римских властей, с презрением предлагает Иуде за жизнь Учителя тридцать сребреников. Иуда возмущен: «Вы не понимаете, что вам продают! Он добр, он исцеляет больных, он любим бедняками! Эта цена — выходит, что за каплю крови вы даете всего пол-обола, за каплю пота — четверть обола... А Его крики? А стоны? А сердце, уста, глаза? Вы меня хотите ограбить!» — «Тогда ты не получишь ничего». Услышав столь неожиданный отказ, Иуда преображается: он никому не должен уступить права на жизнь Хрис­та, а ведь наверняка найдется негодяй, готовый Его предать за обол или два...
Лаской окружает Иуда Того, Кого предал, в последние часы. Лас­ков и услужлив он и с апостолами: ничто не должно помешать за­мыслу, благодаря которому имя Иуды навсегда будет в памяти людей называться вместе с именем Иисуса! В Гефсиманском саду он целует Христа с такой мучительной нежностью и тоской, что, будь Иисус цветком, ни капли росы не упало б с Его лепестков, не колыхнулся бы он на тонком стебле от поцелуя Иуды. Шаг за шагом идет Иуда
[83]


по стопам Христа, не веря глазам, когда Его бьют, осуждают, ведут на Голгофу. Сгущается ночь... Что такое ночь? Восходит солнце... Что такое солнце? Никто не кричит: «Осанна!» Никто не защитил Христа с оружием, хотя он, Иуда, украл у римских солдат два меча и принес их этим «верным ученикам»! Он один — до конца, до последнего вздоха — с Иисусом! Осуществляются ужас его и мечта. Искариот поднимается с колен у подножия Голгофского креста. Кто вырвет по­беду из его рук? Пусть все народы, все грядущие поколения притекут в эту минуту сюда — они обнаружат лишь позорный столб и мертвое тело.
Иуда смотрит на землю. Какая она вдруг маленькая стала под его стопами! Не идет больше время само по себе, ни спереди, ни сзади, но, послушное, движется всей своей громадой лишь вместе с Иудой, с его шагами по этой маленькой земле.
Он идет в синедрион и бросает им в лицо, как властелин: «Я об­манул вас! Он был невинен и чист! Вы убили безгрешного! Не Его предал Иуда, а вас, предал вечному позору!»
В этот день Иуда вещает как пророк, чего не смеют трусливые апостолы: «Я видел сегодня солнце — оно смотрело на землю с ужа­сом, вопрошая: «Где же здесь люди?» Скорпионы, звери, камни — все вторили этому вопросу. Если сказать морю и горам, во сколько люди оценили Иисуса, они сойдут со своих мест и обрушатся на го­ловы ваши!..»
«Кто из вас, — обращается Искариот к апостолам, — пойдет со мною к Иисусу? Вы боитесь! Вы говорите, что на то была Его воля? Вы объясняете свое малодушие тем, что Он велел вам нести по земле Свое слово? Но кто поверит Его слову в ваших трусливых и неверных устах?»
Иуда „поднимается на гору и затягивает петлю на шее своей у всего мира на виду, довершая задуманное. По всему свету разлетается весть об Иуде-предателе. Не быстрее и не тише, но вместе со време­нем продолжает лететь эта весть...
М. К. Поздняев


Михаил Михайлович Пришвин 1873-1954
У стен града невидимого
Светлое озеро - Повесть (1909)
Родина моя — маленькое имение Орловской губернии. Вот туда, на­слушавшись споров на религиозно-философских собраниях в Петер­бурге, я и решил отправиться, чтобы оглянуться по сторонам, узнать, что думают мудрые лесные старцы. Так началось мое путешествие в невидимый град.
Весна. В черном саду поют соловьи. Крестьяне в поле словно лени­вые светлые боги. Повсюду разговоры о японской войне, о грядущем «кроволитии». В Алексеевку пришли сектанты — «бродили где-то крещеные и веру потеряли», пугают геенной огненной. «Да это же не Христос, — думаю я, — Христос милостивый, ясный без книг...»
Вторая моя родина — Волга, кондовая Русь со скитами, расколь­никами, с верой в град невидимый Китеж. Под Иванову ночь собира­ются со всех сторон странники на Ветлугу в город Варнавин, чтобы ползти «ободом друг за дружкой всю ночь» вкруг деревянной церков­ки над обрывом. Варнава-чудодей помог царю Ивану взять Казань. Теплится над его гробницей свеча, а в темном углу пророчествует бо­родатая старуха: «...И придет Аввадон в Питенбург, и сядет на царст­во, и даст печать с цифрой шестьсот шестьдесят шесть». С годины Варнавы паломники возвращаются в Уренские леса. Здесь по скитам
[85]


и деревенькам живут потомки ссыльных стрельцов, сохраняют старую веру, крестятся двумя перстами. «Что-то детски наивное и мужест­венное сочеталось в этих русских рыцарях, последних, вымирающих лесных стариках». Прятались они по болотам, седели в ямах, читали праведные книги, творили молитву... Чтобы узнать о них, недоверчи­вых, настороженных, дают мне в провожатые молодого книжника Михаила Эрастовича. С трудом мы добираемся до известного в округе Пётрушки. Подростком он убежал в заволжские леса Бога искать. Христолюбец Павел Иванович отрыл ему яму, накрыл досками, дал книги, свечи, по ночам носил хлеб и воду. Двадцать семь лет провел Пётрушка под землей, а как вышел, настроил избушек, собрал вокруг себя стариков. Но это уж после закона о свободе совести! Говорят мне староверы, что опасаются: «не перевернется» ли новый закон на старые гонения? Жалуются на попа Николу: забрал из монастыря в Краснояре лучшие иконы в никонианскую церковь, ризы содрал, тре­тьи пальчики приписал, помолодил, сидят теперь веселые, будто пья­ные...
В селе Урень «что ни двор, то новая вера, тут всякие секты раско­ла». Однако находят себя в старообрядчестве и люди образованные. Встретил я на Волге доктора и священника в одном лице, «верующе­го, как и народ, в то, что был Иона во чреве китовом три дня под действием желудочного сока». Этот доктор дал мне письмо к архие­рею, с которым я собрался обсудить, возможна ли «видимая цер­ковь». «Церковь не должна идти в наемники к государству» — вот содержание нашего долгого разговора. При мне архиерей впервые, не таясь, а средь ясного дня приехал к мирянам, вышел на площадь и проповедовал. Звонят колокола, радуются полуразрушенные часовни и большие восьмиконечные кресты.
Но есть «церковь невидимая», хранимая в душе человеческой. По­тому стекаются странники к Светлому озеру, к «чаше святой воды в зеленой зубчатой раме». От каждого исходит лучик веры в богоспа­саемый невидимый град Китеж. За сотни верст несут тяжелые книги, чтобы «буквой» победить противников. Чувствую, что и я начинаю верить в Китеж, пусть отраженной, но искренней верой. Мне совету­ют послушать праведницу Татьяну Горнюю — ей дано видеть скры­тый в озере град. И всякий надеется на это чудо. Старушка опускает в трещину у березовых корней копеечку и куриное яйцо для загроб­ных жителей, другая подсовывает под корягу холстину: обносились угодники... В каком я веке? На холмах вокруг Светлояра пестро от паломников. Мой знакомый старовер ульян вступает в спор с батюш­кой. Из толпы выходит большой старик в лаптях и говорит о Христе:
[86]


«Он — Слово, он — Дух». С виду обыкновенный лесной мужик с рыжей клочковатой бородой, а оказалось — «непоклонник, иконобо­рец, немоляка». Встречался Дмитрий Иванович с петербургским пи­сателем Мережским, переписывается с ним, не соглашается: «Он плотского Христа признает, а, по-нашему, Христа по плоти нельзя ра­зуметь. Коли Христос плотян, так он мужик, а коли мужик, так на что он нам нужен, мужиков и так довольно».
На обратном пути от Светлого озера к городу Семенову Дмитрий Иванович знакомит меня с другими немоляками, ложкарями-филосо­фами. Они увлечены «переводом» Библии с «вещественного неба на духовного человека» и верят, что, когда все прочтешь и переведешь, настанет вечная жизнь. Они спорят с заезжими баптистами, отказы­ваются видеть в Христе реального человека. Чувствуя мой искренний интерес, младший из немоляк, Алексей Ларионович, открывает тайну, как они забросили богов деревянных, поняв, что «все Писание — притча». Взял Алексей Ларионович тайком от жены иконы, переко­лол их топором, сжег, да ничего не произошло: «дрова — дрова и есть...» А в божницу опустевшую поставил свой ложкарский инстру­мент (на него по привычке крестится жена). Какие тайные подзем­ные пути соединяют этих, лесных, и тех, культурных, искателей истинной веры! Сотни их, виденных мною, начиная от пустынника Петрушки и кончая воображаемым духовным человеком, разделен­ным с плотью этими немоляками, прошли у стен града невидимого. И кажется, староверский быт говорит моему сердцу о возможном, но упущенном счастии русского народа. «Обессиленная душа протопопа Аввакума, — думал я, — не соединяет, а разъединяет земных людей».
И. Г. Животовский
Жень-шень - Повесть (1932)
После окончания русско-японской войны я выбрал трехлинейку по­лучше и отправился из Маньчжурии в Россию. Довольно скоро пере­шел русскую границу, перевалил какой-то хребет и на берету океана встретился с китайцем, искателем жень-шеня. Лувен приютил меня в своей фанзе, укрытой от тайфунов в распадке Зусу-хэ, сплошь покры­том ирисами, орхидеями и лилиями, окруженном деревьями неви­данных реликтовых пород, густо обвитыми лианами.
[87]


Из укромного места в зарослях маньчжурского ореха и дикого ви­нограда довелось мне увидать чудо приморской тайги — самку пят­нистого оленя Хуа-лу (Цветок-олень), как называют ее китайцы. Ее тонкие ноги с миниатюрными крепкими копытцами оказались так близко, что можно было схватить животное и связать. Но голос чело­века, ценящего красоту, понимающего ее хрупкость, заглушил голос охотника. Ведь прекрасное мгновение можно сохранить, если только не прикасаться к нему руками. Это понял родившийся во мне едва ли не в эти мгновения новый человек. Почти сразу же, будто в награ­ду за победу над охотником в себе, я увидел на морском берегу жен­щину с привезшего переселенцев парохода.
Глаза ее были точь-в-точь как у Хуа-лу, и вся она как бы утверж­дала собой нераздельность правды и красоты. Ей сразу же открылся во мне этот новый, робко-восторженный человек. увы, проснувшийся во мне охотник чуть было не разрушил почти состоявшийся союз. Снова заняв покоряющую все высоту, я рассказал ей о встрече с Хуа-лу и как преодолел искушение схватить ее, а олень-цветок как бы в награду обернулся царевной, прибывшей стоящим в бухте пароходом. Ответом на это признание был огонь в глазах, пламенный румянец и полузакрытые глаза. Раздался гудок парохода, но незнакомка будто не слышала его, а я, как это было с Хуа-лу, замер и продолжал сидеть неподвижно. Со вторым гудком она встала и, не глядя на меня, вышла.
Лувен хорошо знал, кого от меня увез пароход. На мое счастье, это был внимательный и культурный отец, ведь суть культуры — в творчестве понимания и связи между людьми: «Твой жень-шень еще растет, я скоро покажу его тебе».
Он сдержал слово и отвел в тайгу, где двадцать лет назад был най­ден «мой» корень и оставлен еще на десять лет. Но изюбр, проходя, наступил на голову жень-шеня, и он замер, а недавно вновь начал расти и лет через пятнадцать будет готов: «Тогда ты и твоя невеста — вы оба снова станете молодыми».
Занявшись с Луваном очень прибыльной добычей пантов, я время от времени встречал Хуа-лу вместе с ее годовалым олененком. Как-то сама собой пришла мысль одомашнить пятнистых оленей с помощью Хуа-лу. Постепенно мы приучили ее не бояться нас.
Когда начался гон, за Хуа-лу пришли и самые мощные красавцы рогачи. Драгоценные панты добывались теперь не с такими, как прежде, трудами и не с такими травмами для реликтовых животных. Само это дело, творимое в приморских субтропиках, среди несказан­ной красоты, становилось для меня лекарством, моим жень-шенем.
[88]


В своих мечтах я хотел, кроме приручения новых животных, «оев­ропеить» работавших со мной китайцев, чтобы они не зависели от таких, как я, и могли постоять за себя сами.
Однако есть сроки жизни, не зависящие от личного желания: пока не пришел срок, не создались условия — мечта так и останется утопией. И все же я знал, что мой корень жень-шень растет и я своего срока дождусь. Не надо поддаваться отчаянию при неудачах. Одной из таких неудач было бегство оленей в сопки. Хуа-лу как-то наступила на хвост бурундуку, лакомившемуся упавшими из ее кор­мушки бобами. Зверек вцепился зубами ей в ногу, и олениха, обез­умев от боли, ринулась в сторону, а за ней все стадо, обрушившее ограждения. На развалинах питомника как не думать, что Хуа-лу — ведьма, поманившая своей красотой и превратившаяся в прекрасную женщину, которая, как только я ее полюбил, исчезла, повергнув в тоску. Едва же я начал справляться с ней, творческой силой разрывая заколдованный круг, как Хуа-лу порушила все это.
Но все эти мудрствования всегда разбивает сама жизнь. Вдруг вер­нулась со своим олененком Хуа-лу, а когда начался гон, пришли за ней и самцы.
Минуло десять лет. Уже умер Лувен, а я все еще был одинок. Пи­томник рос, богател. Всему свои сроки: в моей жизни вновь появи­лась женщина. Это была не та женщина, которая когда-то появилась, как обернувшаяся царевной Хуа-лу, Цветок-олень. Но я нашел в ней собственное мое существо и полюбил. В этом и есть творческая сила корня жизни: преодолеть границы самого себя и самому раскрыться в другом. Теперь у меня есть все; созданное мной дело, любимая жена и дети. Я один из самых счастливых людей на земле. Однако временами беспокоит одна мелочь, ни на что не влияющая, но о ко­торой надо сказать. Каждый год, когда олени сбрасывают старые рога, какая-то боль и тоска гонит меня из лаборатории, из библиоте­ки, из семьи. Я иду на скалу, из трещин которой вытекает влага, будто скала эта вечно плачет. Там в памяти воскресает прошлое: мне видится виноградный шатер, в который Хуа-лу просунула копытце, и боль оборачивается вопросом к каменному другу-скале или упреком себе: «Охотник, зачем ты тогда не схватил ее за копытца!»
И. Г. Животовский


Иван Сергеевич Шмелев 1873-1950
Человек из ресторана - Повесть (1911)
По прошествии времени Яков Софроныч понял: все началось с само­убийства Кривого, их жильца. Перед тем он рассорился со Скороходовым и обещал донести, что Колюшка с Кириллом Северьянычем про политику спорят. Он же, Кривой, в сыскном отделении служит. А удавился-то он оттого, что выгнали его отовсюду и жить ему стало не на что. Как раз после этого Колюшкин директор вызвал к себе Якова Софроныча, и Наташа с офицером встречаться стала, и кварти­ру сменить пришлось, и новые жильцы появились, от которых Колина жизнь пошла прахом.
В училище требовали, чтобы сын (он и вправду резок, даже с отцом) извинился перед преподавателем. Только Колюшка стоял на своем: тот первым унизил его и с первого класса издевался, оборвы­шем звал и не Скороходовым, а Скомороховым. Одним словом, ис­ключили за полгода до окончания. На беду, еще подружился с жильцами. Бедные, молодые, живут как муж с женой, а не венчаны. Вдруг исчезли. Явилась полиция, сделали обыск и Колю забрали — до выяснения обстоятельств забрали, — а потом выслали.
Не радовала и Наталья. Зачастила на каток, стала еще более дерз­кой, приходила поздно. Черепахин, влюбленный в нее жилец, предуп­редил, что за ней ухаживает офицер. Дома стоял крик и рекой лились
[90]


оскорбления. Дочь заговорила о самостоятельной жизни. Вот скоро выпускные экзамены, и она будет жить отдельно. Ее берут в прилич­ный универмаг кассиршей на сорок рублей. Так и произошло. Только жила она теперь, невенчанная, с человеком, обещавшим жениться, но лишь когда умрет его бабушка, завещавшая миллион. Конечно, не женился, требовал избавиться от беременности, совершил растрату и подсылал Наташу просить денег у отца. А тут как раз директор г-н Штосе оповестил об увольнении Скороходова. В ресторане им очень довольны, и работает он уже двадцать лет, все умеет и знает до тонкости, но... арест сына, а у них правило... Вынуждены уволить. Тем более сын-то к этому времени бежал из ссылки. Это была прав­да. Яков Софроныч уже виделся с Колюшкой. Был — не как раньше, а ласков и добр с ним. Мамаше передал письмо и снова скрылся.
Луша, как прочитала весточку от сына, плакать начала, а потом за сердце схватилась и умерла. Остался Яков Софроныч один. Тут, прав­да, Наталья, не послушав сожителя, дочку Юленьку родила и отдала отцу. Он уже работал приходящим официантом, тоскуя по белым залам, зеркалам и солидной публике.
Конечно, на прежнем месте бывали обиды, предостаточно было безобразий и несправедливостей, было, однако, и своего рода искусст­во, доведенное до совершенства, и Яков Софроныч этим искусством владел вполне. Пришлось научиться держать язык за зубами. Почтен­ные отцы семейств просаживали здесь с девицами тысячи; уважаемые старцы приводили в кабинет пятнадцатилетних; тайком подрабатыва­ли мужние жены из хороших фамилий. Самое страшное воспомина­ние оставили кабинеты, обитые плюшем. Можно сколько угодно кричать и звать на помощь — никто не услышит. Прав все же был Колюшка. Какое в нашем деле благородство жизни?! На что уж Карп, приставленный к этим комнатам человек, — так и тот раз не вытерпел и постучал в дверь: так одна кричала и билась.
А то вот еще играл при ресторане дамский оркестр, состоявший из строгих барышень, окончивших консерваторию. Была там красави­ца, тоненькая и легкая, как девочка, и глаза — большие и печальные. И вот стал заглядываться на нее коммерции советник Карасев, чье со­стояние невозможно было прожить, потому что каждую минуту оно прибывало на пять рублей. Посидит он в ресторане три часа — вот и тысяча. Но барышня даже не глядит, и букет из роз в сотни рублей не приняла, и на шикарный ужин, заказанный для всего оркестра Ка­расевым, не осталась. Якову Софронычу на утро наряжено было отне­сти букет ей на квартиру. Букет приняла старушка. Потом вышла сама тоненькая и захлопнула дверь: «Ответа не будет».
[91]


Много времени прошло, но в ресторане все-таки сыграли свадьбу господина Карасева. Тоненькая от него с другим миллионером за гра­ницу укатила из-за того, что господин Карасев все от брака с ней от­казывался. Так нагнал он их на экстренном поезде и силой привез. Колю все-таки нашли и арестовали. В письме писал: «Прощайте, па­паша, и простите за все, что причинил». Но перед самым судом две­надцать арестантов убежали, и Коля с ними, а спасся чудом. Спасался от погони и оказался в тупике. Бросился в лавочку: «Спасите и не вы­давайте». Старик лавочник отвел его в подвал. Яков Софроныч ездил к этому человеку. Благодарил, но тот в ответ только и сказал, что без Господа не проживешь, а верно сказал, будто глаза ему на мир от­крыл.
Через месяц пришел неизвестный и передал, что Колюшка в без­опасности. После этого стало все понемножку 'налаживаться. Лето Яков Софроныч проработал в летнем саду, управлял кухней и буфе­том у Игнатия Елисеича, из того же ресторана, где он когда-то рабо­тал. Тот очень был доволен и пообещал похлопотать. А тут еще профсоюз (с ним директору пришлось теперь считаться) потребовал восстановить незаконно уволенного.
И вот Яков Софроныч снова в том же ресторане за привычным делом. Только детей нет рядом.
И. Г. Животовский
Лето Господне
ПРАЗДНИКИ — РАДОСТИ – СКОРБИ - Автобиографическая повесть (1934—1944)
Чистый понедельник. Ваня просыпается в родном замоскворецком доме. Начинается Великий пост, и все уже готово к нему.
Мальчик слышит, как отец ругает старшего приказчика, Василь Василича: вчера его люди провожали Масленицу, пьяные, катали народ с горок и «чуть не изувечили публику». Отец Вани, Сергей Иваныч, хо­рошо известен в Москве: он подрядчик, хозяин добрый и энергич­ный. После обеда отец прощает Василь Василича. Вечером Ваня с Горкиным идут в церковь: начались особенные великопостные служ­бы. Горкин — бывший плотник. Он уже старенький, потому и не ра­ботает, а просто живет «при доме», опекает Ваню.
Весеннее утро. Ваня смотрит в окно, как набивают льдом погреба, едет с Горкиным на Постный рынок за припасами.
[92]


Приходит Благовещение — в этот день «каждый должен обрадо­вать кого-то». Отец прощает Дениса, пропившего хозяйскую выручку. Приходит торговец певчими птицами Солодовкин. Все вместе, по обычаю, выпускают птиц. Вечером узнают, что из-за ледохода «среза­ло» отцовские барки. Отцу с помощниками удается их поймать.
Пасха. Отец устраивает иллюминацию в своей приходской церкви и, главное, в Кремле. Праздничный обед — во дворе, хозяева обедают вместе со своими работниками. После праздников приходят нани­маться новые рабочие. В дом торжественно вносят Иверскую икону Богородицы — помолиться ей перед началом работы.
На Троицу Ваня с Горкиным едет на Воробьевы горы за березка­ми, потом с отцом — за цветами. В день праздника церковь, укра­шенная цветами и зеленью, превращается в «священный сад».
Приближается Преображение — яблочный Спас. В саду трясут яблоню, а потом Ваня и Горкин отправляются на Болото к торговцу яблоками Крапивкину. Яблок нужно много: для себя, для рабочих, для причта, для прихожан.
Морозная, снежная зима. Рождество. В дом приходит сапожник с мальчишками «славить Христа». Они дают маленькое представление про царя Ирода. Приходят нищие-убогие, им подают «на Праздник». Кроме того, как всегда, устраивают обед «для разных», то есть для нищих. Ване всегда любопытно посмотреть на диковинных «разных» людей.
Наступили Святки. Родители уехали в театр, и Ваня идет на кухню, к людям. Горкин предлагает погадать «по кругу царя Соломо­на». Читает каждому изречение — кому какое выпадет. Правда, эти изречения он выбирает сам, пользуясь тем, что остальные — негра­мотные. Только Ваня замечает лукавство Горкина. А дело в том, что Горкин хочет для каждого прочесть самое подходящее и поучитель­ное.
На Крещение в Москве-реке освящают воду, и многие, в том числе Горкин, купаются в проруби. Василь Василич состязается с не­мцем «Ледовиком», кто дольше просидит в воде. Они исхитряются: немец натирается свиным салом, Василь Василич — гусиным. С ними состязается солдат, причем без всяких хитростей. Побеждает Василь Василич. А солдата отец берет в сторожа.
Масленица. Рабочие пекут блины. Приезжает архиерей, для при­готовления праздничного угощения приглашают повара Гараньку. В субботу лихо катаются с гор. А в воскресенье все просят друг у друга прощения перед началом Великого поста.
Горкин и Ваня едут на ледокольню «навести порядок»: Василь Ва-
[93]


силич все пьет, а нужно успеть свезти лед заказчику. Однако выясня­ется, что поденные рабочие все делают быстро и хорошо: Василь Василич «проникся в них» и поит каждый день пивом.
Летний Петровский пост. Горничная Маша, белошвейка Глаша, Горкин и Ваня едут на Москву-реку полоскать белье. Там на порто­мойне живет Денис. Он хочет жениться на Маше, просит Горкина поговорить с ней.
Праздник Донской иконы, торжественный крестный ход. Несут хоругви из всех московских церквей. Скоро наступит Покров. Дома солят огурцы, рубят капусту, мочат антоновку. Денис и Маша пере­брасываются колкостями. В самый праздник появляется на свет Вани­на сестренка Катюша. А Денис с Машей, наконец, сосватались.
Рабочие спешат подарить Сергею Ивановичу на именины неви­данных размеров крендель с надписью: «Хозяину благому». Василь Василич, в нарушение правил, устраивает церковный звон, пока несут крендель. Именины удаются на славу. Больше сотни поздравлений, пирогов со всей Москвы. Прибывает сам архиерей. Когда он благо­словляет Василь Василича, тот плачет тоненьким голоском...
Настает Михайлов день, именины Горкина. Его тоже все любят. Ванин отец жалует ему богатые подарки.
Все заговляются перед Рождественским постом. Приезжает тетка отца, Пелагея Ивановна. Она — «вроде юродная», и в ее прибаутках таятся предсказания.
Приходит Рождество. Отец взялся выстроить в Зоологическом саду «ледяной дом». Денис и Андрюшка-плотник подсказывают, как это нужно сделать. Выходит — просто чудо. Отцу — слава на всю Мос­кву (правда, никакой прибыли).
Ваня идет поздравлять с днем ангела крестного Кашина, «гордеца-богача» .
На крестопоклонной неделе Ваня с Горкиным говеют, причем Ваня впервые. В этом году в доме множество дурных предзнаменова­ний: отец и Горкин видят зловещие сны, расцветает страшный цветок «змеиный цвет».
Скоро Вербное воскресенье. Старики угольщики привозят из леса вербу. Пасха. Дворника Гришку, который не побывал на службе, ока­тывают холодной водой. На Святой неделе Ваня с Горкиным едут в Кремль, ходят по соборам.
Егорьев день. Ваня слушает пастушеские песни. Снова дурные предзнаменования: воет собака Бушуй, не прилетели скворцы, скор­няку вместо святой картинки подсунули кощунственную.
Радуница — пасхальное поминовение усопших. Горкин и Ваня
[94]


ездят по кладбищам. На обратном пути, заехав в трактир, слышат страшную весть: Ваниного отца «лошадь убила».
Отец остался жив, но все болеет с тех пор, как разбил голову, упав с норовистой лошади. Ему становится лучше, он едет в бани — ока­чиваться холодной водой. После этого чувствует себя совсем здоро­вым, отправляется на Воробьевку — любоваться на Москву. Начинает ездить и на стройки... но тут возвращается болезнь.
В дом приглашают икону целителя Пантелеймона, служат моле­бен. Больному ненадолго становится лучше. Доктора говорят, что на­дежды нет. Сергей Иванович на прощание благословляет детей;
Ваню — иконой Троицы. Уже всем ясно, что он умирает. Его собору­ют.
Наступают отцовские именины. Снова отовсюду присылают по­здравления и пироги. Но семье умирающего все это кажется горькой насмешкой.
Приходит батюшка — читать отходную. Ваня засыпает, ему снит­ся радостный сон, а наутро он узнает, что отец скончался. У гроба Ване становится дурно. Он заболевает, не может идти на похороны и только в окно видит вынос гроба.
О. В. Буткова


Ольга Дмитриевна Форш 1873-1961
Сумасшедший корабль - Роман (1930)
В доме этом елисаветинских времен и чуть ли не Бирона жили писа­тели, художники, музыканты. Впрочем, жили здесь и совслужащие, и портные, и рабочие, и бывшая прислуга... Так было и позже, а не только в пограничные с нэпом и первые нэповские годы.
Быт упростился до первозданности, и жизнь приобрела фантасти­ческие очертания. Обитателям уже казалось, что дом этот вовсе не дом, а куда-то несущийся корабль.
Чуть теплые печки-буржуйки, перегородки, делящие когда-то без­вкусно-роскошные залы на клетушки, — все свидетельствовало, что обычных будней уже нет, что отошли в прошлое принятые нормы взаимоотношений, изменилась привычная иерархия ценностей.
Однако как на краю вулкана пышно разрастаются виноградники, так цвели здесь люди своим лучшим цветом. Все были героями, твор­цами. Создавались новые формы общественности, целые школы, пи­сались книги. В быту из ломберного сукна рождались сапоги, из мебельных чехлов — блузы, сушеная морковь превращалась в чай, а вобла — в обед из двух блюд.
Итак, это было место, где на каждом шагу элементарное, расхо­жее соседствовало с элитарным. Утром, проходя мимо умывальников, человек мог быть остановлен окриком: «Эй, послушайте... Поговорим
[96]


о Логосе». Это кричал чистивший зубы Акович (А. Л. Волынский), удивительный эрудит, готовый полемизировать и с представителем старой интеллигенции, и с бывшей челядью, рассевшейся на кухне вокруг еще теплой плиты. Первые любили Аковича за сложность его внутреннего мира, вторые — за «простоту», доступность: «Хоть он и еврей, но, как апостолы, русский».
фейерверком мысли взрывался шумный и щедрый в растрате творческих сил Жуканец (В. Б. Шкловский), в чьей голове — хоро­шего объема — зародился «китайский метод» в литературоведении (формальный метод), абсолютизировавший «прием». И автору, и пи­сательнице Доливе, и «педагогу-бытовику» Сохатому (все трое — разные ипостаси О. Д. Форш) была близка жизненная установка Жуканца, занятого лепкой нового человека, хотя каждый видел этот путь по-своему. Автор стремился к посильному «взрыванию пограничных столбов времени». Долива была убеждена, что, если не обогащать че­ловека внутренне, он утечет сквозь пальцы, не состоится как органи­зованная личность и втайне будет зависеть от зверя в себе. Сохатый «преподавал творчество» начинающим писателям, считавшим, что, прочитав и «разобрав» десяток шедевров, одиннадцатый они напишут сами. Он предлагал работать, задавал упражнения вроде задания опи­сать памятник Петра пятью строчками, увидев его, скажем, глазами друга или подруги, живущей в Китае. Лишь один курсант уложился в этот объем: «...В Китае ... девочки не имею, а в загс... иду с Саней из Красного треугольника. Как памятник она отлично видала, то разма­зывать нечего...»
Сохатому, правда, обещано место где-то и чем-то заведующего. Панна Ванда, одна из сестер-владелиц кафе «Варшавянка», лишь под этот вексель отпускает «педагогу-бытовику» авансы в виде улыбок и туманных слов, рождающих смутные надежды. Но сестры в одноча­сье пропали, и автор встретил их годы спустя в Италии занятыми чем-то вроде известнейшей и древнейшей профессии.
Жуканец утешал друга: согласно его «схеме нового человека», ин­дивидуум будет вовсе лишен остатка личных начал и, свободный, вспыхнет всеми возможностями своего интеллекта. Он водил его на поэтический вечер Гаэтана, оказавшийся последним. «С ним кончи­лась любовь... Эта страница закрыта с ним навсегда». Поникший Со­хатый продолжал свои изыскания в сфере «быта и сказа», в одном из клубов Ленина читал русскую литературу за полфунта хлеба и одну конфету, летя на Сумасшедшем корабле в неизвестное будущее, иног­да радуясь счастью видеть и слышать его удивительную команду и пассажиров.
[97]


Инопланетный Гастролер (А. Белый) со своим «Романом итогов»; Микула, почти гениальный поэт из тех же истоков, что и Распутин; Еруслан (М. Горький), защищавший перед «нами» «их», а перед «ними» «нас» — это из «старых».
И поэтесса Элан (Н. П. Павлович), утверждавшая, что она «пос­ледняя снежная маска»; ученица Рериха художница Котихина; всеоб­щий любимец, импровизатор-конферансье и организатор разного рода розыгрышей, капустников Геня Чорн (Евг. Шварц) — из «новых». Юноша фавн, которого звали просто Вовой (Л. Лунц), чей могучий разбег остановила только ранняя смерть, не успевшая, прав­да, помешать ему выбросить стяг, под которым собралась удивительно даровитая молодежь: «брат алеут» (Вс. Иванов) — творец пряной и душистой прозы; Копильский (М. Слонимский), в комнате-пенале которого родился братский союз поэтов и писателей, веривших, что «искусство реально, как сама жизнь»; поэт, оказавшийся родоначаль­ником новой лиричности (Ник. Тихонов); женщина поэт (не поэтес­са, не сестра, а полноправный брат — 3. Полонская) — все они своим творчеством связали воедино две эпохи, не предавая искусство. Еруслан очень внимательно относился к этим молодым, ценил и под­держивал их. Ведь через него самого осуществлялась связь прошлой культуры с культурой грядущей. Он пришел как рабочий и интелли­гент, и встреча их в его лице произошла без взаимного истребления.
Сумасшедший корабль завершил свое плавание почти через два года после кронштадтских событий, сделав для русской литературы, может быть, больше, чем какое-нибудь специально созданное творчес­кое объединение писателей и поэтов.
И. Г. Животовский


Валерий Яковлевич Брюсов 1873-1924
Огненный ангел - Роман (1907)
Рупрехт встретил Ренату весной 1534 г., возвращаясь после десяти лет службы ландскнехтом в Европе и Новом Свете. Он не успел засветло добраться до Кельна, где когда-то учился в университете и неподалеку от которого была его родная деревня Лозгейм, и заночевал в одиноко стоявшем среди леса старом доме. Ночью его разбудили женские крики за стеной, и он, ворвавшись в соседнюю комнату, обнаружил женщину, бившуюся в страшных корчах. Отогнав молитвой и крес­том дьявола, Рупрехт выслушал пришедшую в себя даму, которая по­ведала ему о происшествии, ставшем для нее роковым.
Когда ей было восемь лет, стал ей являться ангел, весь как бы ог­ненный. Он называл себя Мадиэлем, был весел и добр. Позднее он возвестил ей, что она будет святой, и заклинал вести строгую жизнь, презирать плотское. В те дни открылся у Ренаты дар чудотворения и в округе слыла она угодной Господу. Но, достигнув возраста любви, девушка захотела сочетаться с Мадиэлем телесно, однако ангел пре­вратился в огненный столп и исчез, а на ее отчаянные мольбы пообе­щал предстать перед ней в образе человека.
Вскоре Рената действительно встретила графа Генриха фон Оттергейма, походившего белизной одежд, голубыми глазами и золотисты­ми кудрями на ангела.
Два года были они несказанно счастливы, но потом граф оставил
[99]


Ренату один на один с демонами. Правда, добрые духи-покровители ободрили ее сообщением, что скоро повстречает она Рупрехта, кото­рый и защитит ее.
Рассказав все это, женщина повела себя так, будто Рупрехт при­нял обет служить ей, и они отправились искать Генриха, завернув к знаменитой ворожее, которая только и молвила: «Куда едете, туда и езжайте». Однако тут же в ужасе закричала: «И течет кровь и пах­нет!» Это, впрочем, не отвратило их продолжать путь.
Ночью Рената, боясь демонов, оставляла Рупрехта при себе, но не позволяла никаких вольностей и без конца говорила с ним о Генрихе.
По прибытии в Кельн она безрезультатно обегала город в поисках графа, и Рупрехт стал свидетелем нового приступа одержимости, сме­нившегося глубокой меланхолией. Все же настал день, когда Рената оживилась и потребовала подтвердить любовь к ней, отправившись на шабаш, чтобы там узнать что-то о Генрихе. Натершись зеленоватой мазью, которую она дала ему, Рупрехт перенесся куда-то далеко, где голые ведьмы представили его «мастеру Леонарду», заставившему его отречься от Господа и поцеловать свой черный смердящий зад, но лишь повторившему слова ворожеи: куда едете, туда и поезжайте.
По возвращении к Ренате ему ничего не оставалось, как обратить­ся к изучению черной магии, чтобы стать повелителем тех, к кому он являлся просителем. Рената помогала в изучении творений Альберта Великого, Рогерия Бакона, Шпренгера и Инститориса и произведше­го особенно сильное на него впечатление Агриппы Ноттесгеймского.
увы, попытка вызвать духов, несмотря на тщательные приготовле­ния и скрупулезность в следовании советам чернокнижников, чуть не закончилась гибелью начинающих магов. Было что-то, что следовало знать, видимо, непосредственно от учителей, и Рупрехт отправился в Бонн к доктору Агриппе Ноттесгеймскому. Но великий открестился от своих писаний и посоветовал от гаданий перейти к истинному ис­точнику познания. Между тем Рената встретилась с Генрихом и тот сказал, что не хочет больше видеть ее, что их любовь мерзость и грех. Граф состоял членом тайного общества, стремившегося скрепить христиан сильнее, чем церковь, и надеялся возглавить его, но Рената заставила нарушить обет безбрачия. Рассказав все это Рупрехту, она пообещала стать его женой, если тот убьет Генриха, выдававшего себя за другого, высшего. В ту же ночь совершилось первое их соединение с Рупрехтом, а на другой день бывший ландскнехт нашел повод вы­звать графа на поединок. Однако Рената потребовала, чтобы он не смел проливать кровь Генриха, и рыцарь, принужденный только за­щищаться, был тяжело ранен и долго блуждал между жизнью и смер­тью. Именно в это время женщина вдруг сказала, что любит его, и
[100]


любит давно, только его, и никого больше. Весь декабрь прожили они, как новобрачные, но вскоре Ренате явился Мадиэль, сказавший, что тяжки ее прегрешения и что надо каяться. Рената предалась мо­литве и посту.
Настал день, и Рупрехт нашел комнату Ренаты пустой, пережив то, что пережила когда-то она, отыскивая на улицах Кельна своего Генриха. Доктор Фауст, испытатель элементов, и сопровождавший его монах по прозвищу Мефистофелес пригласили к совместному путешествию. На пути в Трир во время гостевания в замке графа фон Валлена Рупрехт принял предложение хозяина стать его секретарем и сопровождать в монастырь святого Улафа, где проявилась новая ересь и куда он отправ­ляется в составе миссии архиепископа трирского Иоанна.
В свите его преосвященства оказался доминиканец брат Фома, ин­квизитор его святейшества, известный упорством в преследовании ведьм. Он был настроен решительно в отношении источника смуты в монастыре — сестры Марии, которую одни считали святой, дру­гие — одержимой бесами. Когда в зал заседания суда ввели несчаст­ную монахиню, Рупрехт, призванный вести протокол, узнал Ренату. Она призналась в колдовстве, в сожительстве с дьяволом, участии в черной мессе, шабашах и других преступлениях против веры и со­граждан, но отказалась назвать сообщниц. Брат Фома настоял на при­менении пыток, а потом и на смертном приговоре. В ночь перед костром Рупрехт при содействии графа проник в подземелье, где со­держали приговоренную, но та отказалась бежать, твердя, что жаждет мученической кончины, что Мадиэль, огненный ангел, простит ее, ве­ликую грешницу. Когда же Рупрехт попытался унести ее, Рената за­кричала, стала отчаянно отбиваться, но вдруг затихла и прошептала:
«Рупрехт! Как хорошо, что ты со мной!» — и умерла.
После всех этих потрясших его событий Рупрехт отправился в родной Аозгейм, но только издали посмотрел на отца и мать, уже сгорбленных стариков, гревшихся на солнце перед домом. Завернул он и к доктору Агриппе, но застал его при последнем издыхании. Эта кончина вновь смутила его душу. Огромный черный пес, с которого учитель слабеющей рукой снял ошейник с магическими письменами, после слов: «Поди прочь, проклятый! От тебя все мои несчастья!» — поджав хвост и наклонив голову выбежал из дому, с разбегу кинулся в воды реки и больше не появлялся на поверхности. В тот же миг учи­тель испустил последний вздох и покинул этот мир. Ничего не оста­лось уже, что помешало бы Рупрехту ринуться на поиски счастья за океан, в Новую Испанию.
В. С. Кулагина-Ярцева

стр. 1
(всего 6)

СОДЕРЖАНИЕ

>>