<<

стр. 2
(всего 6)

СОДЕРЖАНИЕ

>>


Алексей Михайлович Ремизов 1877-1957
Неуемный бубен - Повесть (1909)
Диковинный человек Иван Семенович Стратилатов. Молодым начал свою судейскую службу в длинной, низкой, закопченной канцелярии уголовного отделения. И вот уже минуло сорок лет, и много с тех пор сменилось секретарей, а он все сидит за большим столом у окна — в дымчатых очках, плешь во всю голову — и переписывает бумаги. Живет Иван Семенович на квартире в доме дьяка Прокопия. Служит ему Агапевна, безропотно, верою и правдою. Да — старая, за что ни возьмется, все из рук валится, и храпит как фельдфебель, и по всем углам, у печки, за шкапом, черствые хлебные корки сложены, — копит зачем-то. Согнал бы Стратилатов Агапевну, но все-таки и пред­ставить себе не может, как бы расстался он со старухою: прижилась Агапевна в дому, Агапевну все углы знают.
Был когда-то и женат Стратилатов. Глафира Никаноровна — жен­щина тихая, кроткая. И все бы ничего. Да назначили об эту пору в суд нового следователя: молодой, игривый, и фамилия та же: Страти­латов. Раз на именинах у Артемия, старого Покровского дьякона, среди всяких шуток послышалось Ивану Семеновичу что-то в пьяном углу, да о Глафире Никаноровне: «Эх, чего зря говоришь, по уши вре­залась она в Стратилатова». Выронил Иван Семенович вилку: предста­вился вертлявый следователь. Вылез он из-за стола, без шапки —
[102]


домой. Ворвался бешеный и с порога: «Вон, вон из моего дому!» В тот же год и следователя куда-то перевели, да и Глафира Никаноровна у своей матери жить осталась, тихая, кроткая. Одному оставаться в доме невозможно: и скучно, и за домом присмотр нужен. Тут-то и определилась к Ивану Семеновичу Агапевна.
В суд Стратилатов приходит первый. С утра лучше не беспокоить его: в двенадцать секретарь потребует исполнений по предыдущему дню. Как огня боится Иван Семенович секретаря Лыкова, хоть носом и чует: пускай Лыков — законник, аккуратен как немец, а все-таки — шушера, революционер. И только секретарь уедет с докла­дом, Стратилатов становится неистощим: всякие приключения, всякие похождения исторические жарит он на память, пересыпая анекдотцами, шутками, и все горячее, забористее, словно в бубен бьет. В канцелярии — кто хохочет, кто сопит, кто взвизгивает: «Не­уемный бубен!»
Впрочем, средь судейских чиновников один Борис Сергеевич Зимарев — помощник секретаря и непосредственный начальник Стратилатова — за умение свое точно и верно определить древности, коих Иван Семенович большой любитель, снискал у него искреннее уваже­ние и даже дружбу.
Были и другие друзья у Ивана Семеновича, да все люди оказыва­лись сомнительные. Приходили будто пение его слушать, Стратилатов ведь и на гитаре мастер, — один художник из Петербурга и жить ос­тался, да и регент Ягодов не за просто так. Чудом Иван Семенович от них отделался. Теперь же — только для Зимарева Бориса Сергеевича после чаю поет-играет.
Однажды летом на именинах у Артемия, старого Покровского дья­кона, увидел Стратилатов его племянницу-сиротку Надежду, такую тоненькую, беленькую, — и переполнилось его естество. И лето, и осень, и всю зиму ухаживал. И спать перестал, все ворочается. Знако­мая вмешалась. Уговорила молоденькую. Тут-то и погнал Стратилатов Агапевну со двора.
Скоро уж все знали, что есть у Стратилатова Надежда и что живут они как в настоящем браке. Сходились чиновники из всех от­делений суда — поздравить, похихикать да и просто глазком взгля­нуть. Стратилатов и отшучивался, и дулся, а потом вышел из себя:
Надежду на место Агапевны взял, не более того. Подняли его на смех, ведь улики налицо! Да тут еще случай...
За поздней обедней к Всехсвятской церкви народ стекается дуроч­ку Матрену послушать. Рассказывает она как дети — радостно, запы­хавшись — из житий и Евангелия. А при Стратилатове — как раз
[103]


возвращался он от поздней обедни — нескромный сон рассказала. Захохотал народ, во всю мочь гоготал дьякон Прокопий, Иван Семе­нович выругался, плюнул — и прочь. А дьякон со смехом: «А твоя Надерка шлюха гулящая!» — «А вот я тебя, дьякон, застрелю». Иван Семенович быстро зашмыгал к дому и тут же — обратно, с большим грузинским пистолетом, украшенным тонкою резьбою. Все притихло. Иван Семенович целится, кажется, вот-вот спустит курок. Дьякон вдруг задрожал, высунул язык и словно на перебитых ногах пошел прочь. А на следующий день съехал Стратилатов, в угоду Надежде по­кинул дьяконский дом, перебрался на новую квартиру к соседу Тарактееву.
Тут разговорам и насмешкам конца бы не было, да умы от него отворотил полицмейстер Жигановский. Решил монашек женского За­чатьевского на чистую воду вывести. Сел в корзину как кавалер — их по ночам монашки к себе на окна подымали. Да как глянули они в корзинку — со страха и выпустили веревку, и убился Жигановский до смерти. А тут еще: чиновник на спор тридцать девять чашек чаю выпил, взялся за сороковую, глаза выпучил, да вдруг как хлынет вода из ушей, изо рта, из носа — и помер. И еще среди бела дня гимна­зистка Вербова, исполняя приговор местного революционного коми­тета, застрелила по ошибке вместо губернатора отставного пол­ковника Аурицкого. В ту же ночь арестован был и секретарь Лыков. Стратилатов торжествовал: ведь давно знал, что неподкупный и неук­лонный Лыков, державший голову повыше самого прокурора, — ре­волюционер.
И в канцелярии Лыков не сходил с языка. За разговорами и не заметили, что в один прекрасный день Иван Семенович не явился в канцелярию. Хватились только через три дня. Зимарев отыскал Агапевну. После изгнания своего приютилась старая неподалеку от Ивана Семеновича, чувствовала: быть беде! И впрямь, совратил полю­бовник, Емельян Прокудин, Надежду, ушла она с ним, да и полный воз добра нахапали. Ухватил Прокудин и укладку с серебром. Страти­латов — не отдает, ну тот его и «дерзнул».
В больнице Стратилатов все жаловался: «Кабы не болен, прямо бы в суд пошел». Сам забинтованный, на койке лежит — ни повернуть­ся, ни руку поднять. Рассказывали, мучился перед смертью, томился. А ушел без наследников. Вещи назначили к распродаже. И пока жила при них Агапевна. Совсем полоумной стала старуха: приляжет ночью на лежанку, а не лежится, все ей слышится, будто Иван Семенович кличет: «Агапевна?» — «Я, батюшка».
С. Р. Федякин
[104]


Крестовые сестры Повесть (1910)
Петр Алексеевич Маракулин сослуживцев своих весельем и беззабот­ностью заражал. Сам — узкогрудый, усы ниточкою, лет уже тридца­ти, но чувствовал себя чуть ли не двенадцатилетним. Славился Маракулин почерком, отчеты выводил букву за буквой: строчит ровно, точно бисером нижет, и не раз перепишет, зато после — хоть на выставку неси. И знал Маракулин радость: бежит другой раз поут­ру на службу, и вдруг переполнит грудь и станет необыкновенно.
Враз все переменилось. Ждал к Пасхе Маракулин повышения и награду — а вместо того его со службы выгнали. Пять лет заведовал Петр Алексеевич талонными книжками, и все было в исправности, а затеяли директора перед праздником проверять — что-то не сходит­ся. Говорили потом — кассир, приятель Маракулина, «подчислил». Пытался доказать Петр Алексеевич, что какая-то тут ошибка, — не слушали. И понял тогда Маракулин: «Человек человеку бревно».
Прогулял лето без дела, позаложил вещи, пораспродал, сам пообдергался. И с квартиры пришлось съехать. Поселился Петр Алексее­вич в Бурковом доме, напротив Обуховской больницы, где бродят люди в больничных халатах и мелькает красный крест белых сестер, С парадного конца дома живут богатые: и хозяин Бурков, бывший гу­бернатор, и присяжный поверенный, и доктор медицины, и генераль­ша Холмогорова — «вошь», процентов одних ей до смерти хватит. С черного — квартиры маленькие. Тут и сапожники, и портные, пека­ря, банщики, парикмахеры и кого еще только нет. Здесь и квартира хозяйки Маракулина, Адонии Ивойловны. Она — вдова, богатая, любит блаженных и юродивых. Летом на богомолье уезжает, оставляя квартиру на Акумовну, кухарку. По двору любят Акумовну: Акумовна на том свете была, ходила по мукам — божественная! Из дома она — почти никуда, и все хочется ей на воздух.
Соседи у Маракулина — братья Дамаскины: Василий Александро­вич, клоун, и Сергей Александрович, что в театре танцует, ходит — земли не касается. А еще ближе — две Веры. Вера Николаевна Кликачева, с Надеждинских курсов, бледненькая, тоненькая, массажем зарабатывает, хочет на аттестат зрелости готовиться, чтобы поступить в медицинский институт, а учиться трудно до слез, и ночью воет Вера, словно петлей сдавленная. Верочка, Вера Ивановна Вехорева, — ученица Театрального училища. Верочка нравилась Маракулину. Тан­цевала хорошо, читала с голосом. Но поражала ее заносчивость, гово­рила, что она великая актриса, кричала: «Я покажу, кто я, всему
[105]


миру». И чувствовал Маракулин, это она заводчику Вакуеву показать хочет: содержал год, а надоела — отправил в Петербург, учиться на тридцать рублей в месяц. Ночью билась Верочка головой о стену. И Маракулин слушал в исступлении и всякую «вошь» проклинал.
На лето все разъехались, а осенью — не вернулась Верочка. После видели ее на бульваре, с разными мужчинами. На ее месте поселилась Анна Степановна, учительница гимназии, — мужем обобранная, оби­женная, брошенная. Осенью туго всем пришлось. Клоун Василий Александрович упал с трапеции, ноги повредил, Анне Степановне жа­лованье оттягивали, у Маракулина — работа кончилась. И вдруг — вызов ему из Москвы, от Павла Плотникова. Сам-то Маракулин мос­ковский. Ехал — вспоминал.
В те далекие годы Петр много возился с Пашей, и Плотников его слушался как старшего. И позже, когда взрослый Плотников пил и готов был выкинуть все что угодно, только Петр Алексеевич мог унять безудержного приятеля. Подумал Маракулин и о матери, Евгении Александровне: на могилу надо сходить. Вспомнил ее в гробу, — ему было тогда десять лет, виден был ее крест на восковом лбу из-под бе­лого венчика.
Отец Жени служил фабричным доктором у отца Плотникова, часто брал ее с собою. Насмотрелась Женя на фабричную жизнь, душа переболела. Взялась помогать молодому технику Цыганову, что для фабричных чтения устраивал, книжки подбирала. Раз, когда все сделала, заторопилась домой. Да Цыганов вдруг бросился на нее и по­валил на пол. Дома ничего не сказала, ужас и стыд мучили. Себя во всем винила: Цыганов «просто ослеп». И всякий раз, когда приходила к нему помочь, — повторялся тот вечер. И молила его пощадить, не трогать, но он не хотел слышать. Через год исчез Цыганов с фабрики, вздохнула было Женя, да тут точь-в-точь произошло то же самое и в другой раз, только с братом ее, юнкером. И его молила, но и он не хотел слышать. А когда через год брат из Москвы уехал — молодой доктор, помощник отца, заменил брата. И три года она молчала. И себя винила. Отец, глядя на нее, тревожился: не переутомилась ли? Уговорил поехать в деревню. И там в Большой пост на Страстной не­деле во вторник ушла она в лес и молилась три дня и три ночи со всею жгучестью ужаса, стыда и муки. А в Великую пятницу появилась в церкви, совсем нагая, с бритвою в руке. И когда понесли плащани­цу, стала себя резать, полагая кресты на лбу, на плечах, на руках, на груди. И кровь ее лилась на плащаницу.
С год пролежала в больнице, чуть заметный шрамик остался на лбу, да и то под волосами не видно. И когда знакомый отца, бухгал-
[106]


тер Маракулин Алексей Иванович, объяснился ей — решилась, рас­сказала все без утайки. Он слушал кротко и плакал, — любил ее. А сын помнил лишь: мать была странная.
Всю ночь не заснул Маракулин, лишь раз забылся на минуту, и приснился ему сон, будто Плотников уговаривает: лучше жить без го­ловы, и режет ему шею бритвой. А приехал — горячка у Плотнико­ва: «головы нет, рот на спине, и глаза на плечах. Он — улей». А не то — король заполярного государства, управляет всем земным шаром, хочет — влево вращает, хочет — вправо, то остановит, то пустит. Вдруг — после месячного запоя — узнал Плотников Маракулина:
«Петруша, хвост-прохвост...» — и, шатнувшись к дивану, завалился спать на двое суток. А мать — плачет и благодарит: «Исцелил его, ба­тюшка!»
Когда очнулся Павел, потащил Маракулина в трактир, там за сто­ликом признался: «Я в тебя, Петруша, как в Бога верую, не заладится в делах — имя твое назову, — смотришь, опять все по-старому». И таскал за собой, потом — на вокзал проводил. Уже в вагоне вспом­нил Маракулин: так и не успел на могиле матери побывать. И какая-то тоска хлынула на него...
Невесело квартиранты встретили Пасху. Василий Александрович выписался из больницы, ходил с трудом, будто без пяток. Вере Нико­лаевне не до аттестата — доктор посоветовал куда-то в Абастуман от­правляться: с легкими неладно. Анна Степановна с ног валилась, ждала увольнения и все улыбалась своею больной страшной улыбкой. И когда Сергей Александрович с театром условие заключил о поездке за границу, других стад звать: «Россия задыхается среди всяких Бурко­вых. Всем за границу надо, хоть на неделю». — «А на какие мы день­ги поедем?» — улыбалась Анна Степановна. «Я достану денег, — сказал Маракулин, вспомнив о Плотникове, — тысячу рублей доста­ну!» И все поверили. И головы закружились. Там, в Париже, найдут они все себе место на земле, работу, аттестат зрелости, потерянную радость. «Верочку бы отыскать», — схватился вдруг Маракулин: сде­лается она в Париже великою актрисой, и мир сойдет на нее.
По вечерам Акумовна гадала, и выходила всем большая перемена. «А не взять ли нам и Акумовну?» — подмигивал Сергей Александро­вич. «Что ж, и поеду, воздухом подышу!»
И пришел наконец ответ от Плотникова: через банк перевел Маракулину двадцать пять рублей. И уехал Сергей Александрович с теат­ром за границу, а Веру Николаевну и Анну Степановну уговорил поселиться с Василием Александровичем в Финляндии, в Тур-Киля, — за ним уход нужен.
[107]


С утра до вечера ходил Маракулин по Петербургу из конца в конец, как мышь в мышеловке. И ночью приснилась ему курносая, зубатая, голая: «В субботу, — стучит зубами, смеется, — мать будет в белом!» В тоске смертельной проснулся Маракулин. Была пятница. И поледенел весь от мысли: срок ему — суббота. И не хотел верить сну, и верил, и, веря, сам себя приговаривал к смерти. И почувствовал Маракулин, что не вынесет, не дождется субботы, и в тоске смертель­ной с утра, бродя по улицам, только и ждал ночи: увидать Верочку, все рассказать ей и проститься. Беда его водила, метала с улицы на улицу, путала, — это судьба, от которой не уйти. И ночь мотался — пытался Верочку отыскать. И суббота наступила и уж подходила к концу, час близился. И пошел Маракулин к себе: может, сон иное значит, что ж у Акумовны он не спросил?
Долго звонил и вошел уж с черного хода. Дверь в кухню оказалась незапертой. Акумовна сидела в белом платке. «Мать будет в бе­лом!» — вспомнил Маракулин и застонал.
Вскочила Акумовна и рассказала, как полезла утром на чердак, белье там висело, да кто-то и запер. Вылезла на крышу, чуть не со­скользнула, кричать пытается — голоса нет. Хотела уж по желобу спускаться, да дворник увидел: «Не лазь, — кричит, — отопру!»
Маракулин свое рассказал. «Что этот сон означает, Акумовна?» Молчит старуха. Часы на кухне захрипели, отстукали двенадцать часов. «Акумовна? — спросил Маракулин. — Воскресенье наста­ло?» — «Воскресенье, спите спокойно». И, выждав, пока Акумовна угомонится, взял Маракулин подушку и, как делают летние бурковские жильцы, положив ее на подоконник, перевесился на волю. И вдруг увидел на мусоре и кирпичах вдоль шкапчиков-ларьков зеленые березки, почувствовал, как медленно подступает, накатывается преж­няя его потерянная радость. И, не удержавшись, с подушкой полетел с подоконника вниз. «Времена созрели, — услышал он как со дна ко­лодца, — наказание близко. Лежи, болотная голова». Маракулин лежал в крови с разбитым черепом на Бурковом дворе.
С. Р. Федякин


Михаил Петрович Арцыбашев 1878-1927
Санин - Роман (1908)
Герой романа Владимир Санин прожил долгое время вне семьи, веро­ятно, поэтому он легко овладевает нитями всех коллизий, которые за­мечает в родном доме и в знакомом городе. Сестра Санина, красавица Аида, «тонкое и обаятельное сплетение изящной нежности и ловкой силы», увлекается совсем недостойным ее офицером Заруди­ным. Некоторое время они даже встречаются к взаимному удовольст­вию с той небольшой разницей, что после свиданий у Зарудина ровное хорошее настроение, а у Лиды тоска и негодование на саму себя. Забеременев, она справедливо назовет его «скотиной». Лида со­всем не ждала от него предложения, но он не находит слов, чтобы ус­покоить девушку, для которой стал первым мужчиной, и у нее возникает желание покончить с собой. От необдуманного шага ее спасает брат: «Умирать не стоит. Посмотри, как хорошо... Вон как солнце светит, как вода течет. Вообрази, что после твоей смерти узна­ют, что ты умерла беременной: что тебе до того!.. Значит, ты умира­ешь не оттого, что беременна, а оттого, что боишься людей, боишься, что они не дадут тебе жить. Весь ужас твоего несчастья не в том, что оно несчастье, а в том, что ты ставишь его между собой и жизнью и думаешь, что за ним уже ничего нет. На самом деле жизнь остается такою, как и была...»
[109]


Красноречивому Санину удается убедить влюбленного в Лиду мо­лодого, но робкого Новикова жениться на ней. Он просит за нее у него прощения (ведь это только был «весенний флирт») и советует, не думая о самопожертвовании, отдаться до конца своей страсти: «Ты светел лицом, и всякий скажет, что ты святой, а потерять ровно ни­чего не потерял, у Лиды остались те же руки, те же ноги, та же страсть, та же жизнь... Приятно наслаждаться, зная, что делаешь свя­тое дело!» Ума и деликатности в Новикове оказывается достаточно, и Лида соглашается выйти за него замуж.
Но тут оказывается, что и офицеру Зарудину знакомы угрызения совести. Он является в дом, где всегда был хорошо принят, но на этот раз его чуть было не выгоняют за дверь и вдогонку кричат, чтобы больше не возвращался. Зарудин чувствует себя оскорбленным и ре­шает вызвать «главного обидчика» Санина на дуэль, но тот категори­чески отказывается стреляться («Я не хочу никого убивать и еще больше не хочу быть убитым»). Встретившись в городе на бульваре, они в очередной раз выясняют отношения, и Санин укладывает Зару­дина одним ударом кулака. Публичное оскорбление и ясное понима­ние того, что ему никто не сочувствует, заставляют щеголеватого офицера выстрелить себе в висок.
Параллельно любовной истории Лиды в тихом патриархальном го­роде развивается роман молодого революционера Юрия Сварожича и юной учительницы Зины Карсавиной. К стыду своему, он вдруг осоз­нает, что любит женщину не до конца, что не способен отдаться мо­гучему порыву страсти. Овладеть женщиной, потешиться и бросить ее он не может, но жениться он тоже не может, поскольку боится ме­щанского счастья с женой, детьми и хозяйством. Вместо того чтобы порвать с Зиной, он кончает с собой. Перед смертью он штудирует Екклезиаст, и «ясная смерть вызывает в его душе беспредельную тя­желую злобу».
Санин, поддавшись очарованию Зининой красоты и летней ночи, объясняется ей в любви. По-женски она счастлива, но ее мучают уг­рызения совести по утраченной «чистой любви». Она не догадывается об истинной причине самоубийства Сварожича, ее не убеждают слова Санина: «Человек — гармоничное сочетание тела и духа, пока оно не нарушено. Естественно, его нарушает только приближение смерти, но мы сами разрушаем его уродливым миросозерцанием... Мы заклей­мили тела животностью, стали стыдиться их, облекли в унизительную форму и создали однобокое существование... Те из нас, которые слабы по существу, не замечают этого и влачат жизнь в цепях, но те, которые слабы только вследствие связавшего их ложного взгляда на
[110]


жизнь и самих себя, те — мученики: смятая сила рвется вон, тело просит радости и мучает их самих. Всю жизнь они бродят среди раз­двоений, хватаются за каждую соломинку в сфере новых нравствен­ных идеалов и в конце концов боятся жить, тоскуют, боятся чувствовать...»
Смелые мысли Санина пугают местную интеллигенцию, учителей, врачей, студентов и офицеров, особенно когда Владимир говорит, что .Сварожич «жил глупо, мучал себя по пустякам и умер дурацкой смертью». Его мысли «нового человека» или даже сверхчеловека раз­литы по всей книге, во всех диалогах, в разговорах с сестрой, мате­рью, многочисленными персонажами. Его возмущает христианство в той форме, которая открылась человеку начала XX в. «По-моему, христианство сыграло в жизни печальную роль... В то время, когда че­ловечеству становилось уже совсем невмоготу и уже немногого не хватало, чтобы все униженные и обездоленные взялись за ум и одним ударом опрокинули невозможно тяжелый и несправедливый порядок вещей, просто уничтожив все, что жило чужою кровью, как раз в это время явилось тихое, смиренно мудрое, многообещающее христиан­ство. Оно осудило борьбу, обещало внутреннее блаженство, навеяло сладкий сон, дало религию непротивления злу насилием и, выражаясь коротко, выпустило пар!.. На человеческую личность, слишком неук­ротимую, чтобы стать рабом, надело христианство покаянную хлами­ду и скрыло под ней все краски человеческого духа... Оно обмануло сильных, которые могли бы сейчас, сегодня же, взять в руки свое счастье, и центр тяжести их жизни перенесло в будущее, в мечту о несуществующем, о том, что никто из них не увидит...» Санин — ре­волюционер ницшеанско-дионисийского толка — нарисован автором книги как лицо весьма симпатичное и привлекательное. Для совре­менного слуха он ни циничен, ни груб, однако российская провин­ция, застоявшееся болото косности и идеализма, его отторгает.
О. В. Тимашева
[111]


Александр Степанович Грин 1880-1932
Алые паруса - феерия Повесть (1920-1921)
Лонгрен, человек замкнутый и нелюдимый, жил изготовлением и продажей моделей парусников и пароходов. Земляки не очень жало­вали бывшего моряка, особенно после одного случая.
Как-то во время жестокого шторма лавочник и трактирщик Меннерс был унесен в своей лодке далеко в море. Единственным свидетелем происходящего оказался Лонгрен. Он спокойно курил трубку, наблюдая, как тщетно взывает к нему Меннерс. Лишь когда стало очевидным, что тому уже не спастись, Лонгрен прокричал ему, что вот так же и его Мери просила односельчанина о помощи, но не получила ее.
Лавочника на шестой день подобрал среди волн пароход, и тот перед смертью рассказал о виновнике своей гибели.
Не рассказал он лишь о том, как пять лет назад жена Лонгрена обратилась к нему с просьбой дать немного взаймы. Она только что родила малютку Ассоль, роды были нелегкими, и почти все ее деньги ушли на лечение, а муж еще не вернулся из плавания. Меннерс посо­ветовал не быть недотрогой, тогда он готов помочь. Несчастная жен-
[112]


шина в непогоду отправилась в город заложить кольцо, простудилась и умерла от воспаления легких. Так Лонгрен остался вдовцом с доче­рью на руках и не мог уже больше ходить в море.
Что бы там ни было, а весть о таком демонстративном бездейст­вии Лонгрена поразила жителей деревни сильнее, чем если бы он собственными руками утопил человека. Недоброжелательство пере­шло чуть ли не в ненависть и обратилось также на ни в чем не по­винную Ассоль, которая росла наедине со своими фантазиями и мечтами и как будто не нуждалась ни в сверстниках, ни в друзьях. Отец заменил ей и мать, и подруг, и земляков.
Однажды, когда Ассоль было восемь лет, он отправил ее в город с новыми игрушками, среди которых была миниатюрная яхта с алыми шелковыми парусами. Девочка спустила кораблик в ручей. Поток понес его и увлек к устью, где она увидела незнакомца, державшего в руках ее кораблик. Это был старый Эгль, собиратель легенд и сказок. Он отдал игрушку Ассоль и поведал о том, что пройдут годы и за ней на таком же корабле под алыми парусами приплывет принц и увезет ее в далекую страну.
Девочка рассказала об этом отцу. На беду, нищий, случайно слы­шавший ее рассказ, разнес слух о корабле и заморском принце по всей Каперне. Теперь дети кричали ей вслед: «Эй, висельница! Крас­ные паруса плывут!» Так она прослыла полоумной.
Артур Грэй, единственный отпрыск знатной и богатой фамилии, рос не в хижине, а в родовом замке, в атмосфере предопределеннос­ти каждого нынешнего и будущего шага. Это, однако, был мальчик с очень живой душой, готовый осуществить свое собственное жизнен­ное предназначение. Был он решителен и бесстрашен.
Хранитель их винного погреба Польдишок рассказал ему, что в одном месте зарыты две бочки аликанте времен Кромвеля и цвет его темнее вишни, а густое оно, как хорошие сливки. Бочки сделаны из черного дерева, и на них двойные медные обручи, на которых напи­сано: «Меня выпьет Грэй, когда будет в раю». Это вино никто не пробовал и не попробует. «Я выпью его, — сказал Грэй, топнув ногой, и сжал ладонь в кулак: — Рай? Он здесь!..»
При всем том он был в высшей степени отзывчив на чужую беду, и его сочувствие всегда выливалось в реальную помощь.
В библиотеке замка его поразила картина какого-то знаменитого мариниста. Она помогла ему понять себя. Грэй тайно покинул дом и поступил на шхуну «Ансельм». Капитан Гоп был добрым человеком, но суровым моряком. Оценив ум, упорство и любовь к морю молодо­го матроса, Гоп решил «сделать из щенка капитана»: познакомить с
[113]


навигацией, морским правом, лоцией и бухгалтерией. В двадцать лет Грэй купил трехмачтовый галиот «Секрет» и плавал на нем четыре года. Судьба привела его в Лисс, в полутора часах ходьбы от которого находилась Каперна.
С наступлением темноты вместе с матросом Летикой Грэй, взяв удочки, отплыл на лодке в поисках подходящего для рыбной ловли места. Под обрывом за Каперной они оставили лодку и развели кос­тер. Летика отправился ловить рыбу, а Грэй улегся у костра. Утром он пошел побродить, как вдруг в зарослях увидел спящую Ассоль. Он долго разглядывал поразившую его девушку, а уходя, снял с пальца старинное кольцо и надел на ее мизинец.
Затем они с Летикой дошли до трактира Меннерса, где теперь хо­зяйничал молодой Хин Меннерс. Он рассказал, что Ассоль — полоум­ная, мечтающая о принце и корабле с алыми парусами, что ее отец — виновник гибели старшего Меннерса и ужасный человек. Со­мнения в правдивости этих сведений усилились, когда пьяный уголь­щик заверил, что трактирщик врет. Грэй и без посторонней помощи успел кое-что понять в этой необыкновенной девушке. Она знала жизнь в пределах своего опыта, но сверх того видела в явлениях смысл иного порядка, делая множество тонких открытий, непонят­ных и ненужных жителям Каперны.
Капитан во многом был и сам таким же, немного не от мира сего. Он отправился в Лисс и отыскал в одной из лавок алый шелк. В городе он встретил старого знакомого — бродячего музыканта Циммера — и попросил к вечеру прибыть на «Секрет» со своим орке­стром.
Алые паруса привели в недоумение команду, как и приказ про­двинуться к Каперне. Тем не менее утром «Секрет» вышел под алыми парусами и к полудню уже был в виду Каперны.
Ассоль была потрясена зрелищем белого корабля с алыми паруса­ми, с палубы которого лилась музыка. Она бросилась к морю, где уже собрались жители Каперны. Когда появилась Ассоль, все смолкли и расступились. От корабля отделилась лодка, в которой стоял Грэй, и направилась к берегу. Через некоторое время Ассоль уже была в каюте. Все совершилось так, как предсказывал старик.
В тот же день открыли бочку столетнего вина, которое никто и ни­когда еще не пил, а наутро корабль был уже далеко от Каперны, унося поверженный необыкновенным вином Грэя экипаж. Не спал только Циммер. Он тихо играл на своей виолончели и думал о счастье.
И. Г. Животовский
[114]


Бегущая по волнам - Роман (1928)
Вечером у Стерса играли в карты. Среди собравшихся был Томас Гарвей, молодой человек, застрявший в Лиссе из-за тяжелой болезни. Во время игры Гарвей услышал женский голос, отчетливо произнесший:
«Бегущая по волнам». Причем остальные игроки ничего не услышали.
Днем раньше из окна харчевни Гарвей наблюдал, как с парохода сошла девушка, державшаяся так, будто была одарена тайной подчи­нять себе обстоятельства и людей. Наутро Томас отправился выяс­нять, где остановилась поразившая его незнакомка, и узнал, что зовут ее Биче Сениэль.
Ему почему-то виделась связь между незнакомкой и вчерашним происшествием за картами. Эта догадка окрепла, когда в порту он увидел судно с легкими обводами и на борту его надпись: «Бегущая по волнам».
Капитан Гез, неприветливый и резкий человек, отказался взять Гарвея пассажиром без разрешения владельца — некоего Брауна.
С запиской Брауна капитан принял Гарвея почти что любезно, по­знакомил со своими помощниками Синкрайтом и Бутлером, которые произвели неплохое впечатление, в отличие от остальной команды, похожей больше на сброд, чем на моряков.
Во время плавания Томас узнал, что судно построено Нэдом Сениэлем. Портрет его дочери Биче Сениэль Гарвей уже видел на столе в каюте капитана. Гез купил корабль, когда Нэд разорился.
В Дагоне на борт поднялись три женщины. Гарвею не хотелось принимать участие в начавшемся у капитана веселье, и он остался у себя. Через некоторое время, услышав крики одной из женщин и уг­розы пьяного капитана, Гарвей вмешался и, защищаясь, свалил капи­тана ударом в челюсть.
В бешенстве Гез приказал посадить его в шлюпку и пустить ее в открытое море. Когда шлюпку уже относило от борта, закутанная с ног до головы женщина ловко перескочила к Гарвею. Под градом на­смешек они отчалили от корабля.
Когда незнакомка заговорила, Гарвей понял, что именно этот голос он услышал на вечеринке у Стерса. Девушка назвалась Фрези Грант и велела Гарвею держать курс на юг. Там его подберет судно, идущее в Гель-Гью. Взяв с него слово никому о ней не рассказывать, в том числе и Биче Сениэль, Фрези Грант сошла на воду и унеслась вдаль по волнам.
[115]


К полудню Гарвею действительно встретился «Нырок», идущий в Гель-Гью. Здесь, на судне, Гарвей снова услышал о Фрези Грант. Од­нажды при совершенно спокойном море поднявшаяся волна опусти­ла фрегат ее отца вблизи необычайной красоты острова, причалить к которому не было возможности. Фрези, однако, настаивала, и тогда молодой лейтенант вскользь заметил, что девушка так тонка и легка, что смогла бы добежать по воде. В ответ она спрыгнула на воду и легко побежала по волнам. Тут опустился туман, а когда он рассеялся, не видно было ни острова, ни девушки. Говорят, она стала являться потерпевшим кораблекрушение.
Гарвей слушал легенду с особым вниманием, но это заметила толь­ко Дэзи, племянница Проктора. Наконец «Нырок» подошел к Гель-Гью. Город был во власти карнавала. Гарвей пошел вместе с пестрой толпой и оказался около мраморной фигуры, на постаменте которой была надпись: «Бегущая по волнам».
Город, оказывается, был основан Вильямсом Гобсом, потерпевшим крушение сто лет назад в окрестных водах. А спасла его фрези Грант, прибежавшая по волнам и назвавшая курс, выведший Гобса к пус­тынному тогда берегу, где он и обосновался.
Тут Гарвея окликнула какая-то женщина и сообщила, что в театре его ждет особа в желтом платье с коричневой бахромой. Не сомнева­ясь, что это Биче Сениэль, Гарвей поспешил в театр. Но женщиной, одетой, как было сказано, оказалась Дэзи. Она была разочарована тем, что Гарвей назвал ее именем Биче, и быстро ушла. Через минуту Гарвей увидел Биче Сениэль. Она привезла деньги и теперь искала встречи с Гезом, чтобы выкупить судно. Гарвею удалось узнать, в какой гостинице остановился Гез. Наутро он отправился туда вместе с Бутлером. Они поднялись к капитану. Гез лежал с простреленной го­ловой.
Сбежался народ. Вдруг привели Биче Сениэль. Оказалось, что на­кануне капитан был сильно пьян. Утром к нему пришла барышня, а потом прогремел выстрел. Девушку задержали на лестнице. Но тут заговорил Бутлер и признался, что это он убил Геза.
У него был свой счет с мошенником. Оказывается, «Бегущая по волнам» везла груз опия, и Бутлеру причиталась значительная часть дохода, но капитан обманул его.
Геза он в номере не застал, а когда тот появился с дамой, Бутлер спрятался в шкаф. Но свидание окончилось безобразной сценой, и, чтобы избавиться от Геза, девушка выпрыгнула из окна на лестнич­ную площадку, где ее потом и задержали. Когда Бутлер выбрался из
[116]


шкафа, капитан накинулся на него, и Бутлеру не оставалось ничего другого, как убить его.
Узнав правду о корабле, Биче распорядилась продать оскверненное судно с аукциона. Перед расставанием Гарвей рассказал Биче о своей встрече с Фрези Грант. Биче вдруг стала настаивать, что рассказ его — легенда. Гарвей же подумал, что Дэзи отнеслась бы к его рассказу с полным доверием, и с сожалением вспомнил, что Дэзи помолвлена.
Прошло какое-то время. Однажды в Леге Гарвей повстречал Дэзи. Она рассталась с женихом, и в рассказе ее об этом не чувствовалось сожаления. Вскоре Гарвей и Дэзи поженились. Их дом на берегу моря посетил доктор Филатр.
Он рассказал о судьбе судна «Бегущая по волнам», обветшавший корпус которого он обнаружил возле пустынного острова. Как и при каких обстоятельствах экипаж покинул судно, так и оставалось загад­кой.
Видел филатр и Биче Сениэль. Она была уже замужем и передала для Гарвея коротенькое письмо с пожеланием счастья.
Дэзи, по ее словам, ожидала, что в письме будет признано право Гарвея видеть то, что он хочет. Дэзи Гарвей говорит от липа всех:
«Томас Гарвей, вы правы. Все было так, как вы рассказали. Фрези Грант! Ты существуешь! Отзовись!»
«Добрый вечер, друзья! — услышали мы с моря. — Я тороплюсь, я бегу...»
И. Г. Животовский


Андрей Белый 1880-1934
Серебряный голубь - Роман (1911)
В золотое утро жаркого, душного, пыльного Троицына дня идет по дороге к славному селу Целебееву Дарьяльский, ну тот самый, что уж два года снимал Федорову избу да часто хаживал к товарищу своему, целебеевскому дачнику Шмидту, который дни и ночи проводит за чтением философических книг. Теперь в соседнем Гуголеве живет Да­рьяльский, в поместье баронессы Тодрабе-Граабен — внучка ее Катя, невеста его. Три дня, как обручились, хоть и не нравится старой ба­ронессе простак и бобыль Дарьяльский. Идет Дарьяльский в Целебеевскую церковь мимо пруда — водица в нем ясная, голубая, — мимо старой березы на берегу; тонет взором в сияющей — сквозь склонен­ные ветви, сквозь сверкающую кудель паука — глубокой небесной сини. Хорошо! Но и странный страх закрадывается в сердце, и голова кружится от бездны голубой, и бледный воздух, коли приглядеться, вовсе черен.
В храме — запах ладана, перемешанный с запахом молодых берез, мужицкого пота и смазных сапог. Дарьяльский приготовился слушать службу — и вдруг увидел: пристально смотрит на него баба в красном платке, лицо безбровое, белое, все в рябинах. Рябая баба, ястреб оборотнем проникает в его душу, тихим смехом и сладким покоем входит в сердце...
[118]


Из церкви все уже вышли. Баба в красном платке выходит, за ней столяр Кудеяров. Странно так взглянул на Дарьяльского, маняще и холодно, и пошел с бабой рябой, работницей своей. В глубине лога Прячется изба Митрия Мироновича Кудеярова, столяра. Мебель он делает, и из Лихова, и из Москвы заказывают у него. Днем работает, по вечерам к попу Вуколу ходит — начитан столяр в писании, — а по ночам странный свет сквозь ставни избы кудеяровской идет — то ли молится, то ли с работницей своей Матреной милуется столяр, и гости-странники по тропинкам протоптанным в дом столяра прихо­дят...
Не зря, видно, ночами молились Кудеяр и Матрена, благословил их господь стать во главе новой веры, голубиной, тоись, духовной, — почему и называлось согласие ихнее согласием Голубя. И уже объяви­лась верная братия по окрестным селам и в городе Лихове, в доме богатейшего мукомола Луки Силыча Еропегина, но до поры не от­крывал себя голубям Кудеяр. Вера голубиная должна была явить себя В некоем таинстве, духовное дитя должно было народиться на свет. Но для того надобен был человек, который был в силах принять на себя свершение таинств сих. И выбор Кудеяра пал на Дарьяльского. В Духов день вместе с нищим Абрамом, вестником лиховских голубей, пришел Кудеяр в Лихов, в дом купца Еропегина, к жене его Фекле Матвеевне. Сам-то Лука Силыч два дня находился в отъезде и не ведал, что дом его превратился в приход голубиный, только чувство­вал, неладное что-то в доме, шорохи, шептания поселились в нем, да Пусто ему становилось от вида Феклы Матвеевны, дебелой бабы, «тетехи-лепехи». Чах он в доме и слаб становился, и снадобье, которое тайно подсыпала ему в чай жена по научению столяра, видно, не по­могало.
К полуночи собралась голубиная братия в бане, Фекла Матвеевна, Аннушка-голубятня, ее экономка, старушки лиховские, мещане, медиик Сухоруков. Стены березовыми ветками украшены, стол покрыт бирюзовым атласом с красным нашитым посредине бархатным сердцем, терзаемым серебряным бисерным голубем, — ястребиный у голубя вышел в рукоделии том клюв; над оловянными светильниками сиял водруженный тяжелый серебряный голубь. Почитает столяр молитвы, обернется, прострет руки над прибранным столом, закружит­ся в хороводе братия, оживет на древке голубь, загулькает, слетит на стол, цапает коготками атлас и клюет изюминки...
День провел в Целебееве Дарьяльский. Ночью через лес возвраща­ется он в Гутолево, плутает, блуждает, охваченный страхами ночными, и будто видит перед собой глаза волчьи, зовущие косые глаза Матре-
[119]


ны, ведьмы рябой. «Катя, ясная моя Катя», — бормочет он, бежит от наваждения.
Целую ночь ждала Дарьяльского Катя, пепельные локоны спадают на бледное личико, явственно обозначились синие круги под глазами. И старая баронесса замкнулась в гордом молчании, рассержена на внучку. В молчании пьют чай, старый лакей Евсеич прислуживает. А Дарьяльский входит легкий и спокойный, будто и не было вчерашне­го и пригрезились беды. Но обманчива эта легкость, проснется взры­тая взглядом бабы гулящей душевная глубина, утянет в бездну;
разыграются страсти...
Тройка, будто черный большой, бубенцами расцвеченный куст, бе­шено выметнулась из лозин и замерла у крыльца баронессиного дома. Генерал Чижиков — тот, что комиссионерствует для купцов и о ком поговаривают, будто не Чижиков он, а агент третьего отделения Мат­вей Чижов, — и Лука Силыч Еропегин пожаловали к баронессе. «Зачем это гости приехали», — думает Дарьяльский, глядит в ок­но, — еще одна фигурка приближается, нелепое существо в серой фетровой шляпе на маленькой, словно приплюснутой головке. Одно­кашник его Семен Чухолка, всегда появлялся он в дурные для Да­рьяльского дни. Еропегин баронессе векселя предъявляет, говорит, что не стоят больше ничего ценные ее бумаги, уплаты требует. Разорена баронесса. Вдруг странное существо с совиным носиком вырастает перед ней — Чухолка. «Вон!» — кричит баронесса, но в дверях уже Катя, и Дарьяльский в гневе подступает... Пощечина звонко щелкнула в воздухе, разжалась баронессина рука у Петра на щеке... Казалось, провалилась земля между этими людьми и все бросились в зияющую бездну. Прощается Дарьяльский с местом любимым, уже никогда здесь не ступит его нога. В Целебееве Дарьяльский, шатается, пьет, про Матрену, работницу столяра, выспрашивает. Наконец, у старого дуба дуплистого повстречался с ней. Взглянула глазами косыми, захо­дить пригласила. А к дубу уже другой человек идет. Нищий Абрам с оловянным голубем на посохе. Рассказывает о голубях и вере голуби­ной Дарьяльскому. «Ваш я», — отвечает Дарьяльский.
Лука Силыч Еропегин возвращался в Лихов, домой, о прелестях Аннушки, экономки своей, мечтал. Стоял на перроне, посматривал все он искоса на пожилого господина, сухого, поджарого, — спина стройная, прямая, как у юноши. В поезде представился ему господин, Павел Павлович Тодрабе-Граабен, сенатор, по делу сестры своей, баронессы Граабен, приехал. Как ни юлит Лука Силыч, понимает, с се­натором ему не сладить и баронессиных денег не видать. К дому подходит хмурый, а ворота заперты. Видит Еропегин: неладно в доме.
[120]


Жену, которая к целебеевской попадье хотела поехать, отпустил, сам комнаты обошел да в женином сундуке предметы голубиных радений обнаружил: сосуды, длинные, до полу, рубахи, кусок атласу с терзаю­щим сердце серебряным голубем. Аннушка-голубятня входит, обни­мает нежно, ночью обещает все рассказать. А ночью зелье подмешала ему в рюмку, хватил удар Еропегина, речи лишился он.
Катя с Евсеичем письма шлет в Целебеево, — скрывается Дарьяльский; Шмидт, в своей даче живущий среди книг философичес­ких, по астрологии и каббале, по тайной премудрости, смотрит гороскоп Дарьяльского, говорит, что ему грозит беда; Павел Павлович от бездны азиатской зовет назад, на запад, в Гуголево, — Дарьяльский отвечает, что идет на Восток. Все время проводит с бабой рябой Мат­реной, все ближе становятся они. Как взглянет на Матрену Дарьяль­ский — ведьма она, но глаза ясные, глубокие, синие. Уезжавший из дома столяр вернулся, застал любовников. Раздосадован он, что со­шлись они без него, а пуще злится, что крепко влюбилась Матрена в Дарьяльского. Положит руку на грудь Матрены, и луч золотой входит в ее сердце, и плетет столяр золотую кудель. Запутались в золотой па­утине Матрена и Дарьяльский, не вырваться из нее...
Помощником работает Дарьяльский у Кудеяра, в избе кудеяровской любятся они с Матреной и молятся со столяром ночами. И будто из тех духовных песнопений дитя рождается, оборачивается го­лубем, ястребом бросается на Дарьяльского и грудь рвет ему... Тяже­ло становится у Дарьяльского на душе, задумывается он, вспоминает слова Парацельса, что опытный магнетизер может использовать люд­ские любовные силы для своих целей. А к столяру гость приехал, мед­ник Сухоруков из Лихова. Во время молений все казалось Дарьяльскому, что трое их, но кто-то четвертый вместе с ними. Уви­дел Сухорукова, понял: он четвертый и есть.
В чайной шушукаются Сухоруков со столяром. Это медник зелье Аннушке для Еропегина принес. Столяр жалуется, что слаб оказался Дарьяльский, а отпускать его нельзя. А Дарьяльский с Евсеичем разго­варивает, косится на медника и столяра, прислушивается к шепоту их, решает ехать в Москву.
На другой день едет Дарьяльский с Сухоруковым в Лихов. Следит за медником, сжимает Дарьяльский в руке трость и ощупывает буль­дог в кармане. Сзади на дрожках кто-то скачет за ними, и Дарьяль­ский гонит телегу. На поезд московский он опаздывает, в гостинице мест нет. В кромешной тьме ночной сталкивается с медником и идет ночевать в еропегинский дом. Немощный старик Еропегин, силящий­ся все что-то сказать, кажется ему самой смертью, Аннушка-голубят-
[121]


ня говорит, что будет спать он во флигеле, проводит его в баню и за­крывает дверь на ключ. Спохватывается Дарьяльский, а пальто с буль­догом в доме оставил. И вот топчутся у дверей четверо мужиков и ждут чего-то, поскольку были они людьми. «Входите же!» — кричит Дарьяльский, и они вошли, ослепительный удар сбил Дарьяльского. Слышались вздохи четырех сутулых сросшихся спин над каким-то предметом; потом явственный такой будто хруст продавленной груди, и стало тихо...
Одежду сняли, тело во что-то завернули и понесли. «Женщина с рас­пущенными волосами шла впереди с изображением голубя в руках».
Н. Д. Александров
Петербург - Роман (1913)
Аполлон Аполлонович Аблеухов сенатор весьма почтенного рода: он имеет своим предком Адама. Впрочем, если говорить о временах не столь отдаленных, то во времена царствования Анны Иоанновны киркиз-кайсацкий мирза Аб-Лай поступил на русскую службу, был на­зван в крещении Андрей и получил прозвище ухов. Доводился он прапрадедом Аполлону Аполлоновичу.
Аполлон Аполлонович готовится ехать в Учреждение, он главой был Учреждения и оттуда циркуляры отправлял по всей России. Цир­кулярами он управлял.
Аполлон Аполлонович уже встал, обтерся одеколоном, записал в «Дневнике» — который издан будет после его смерти — в голову пришедшую мысль. Он откушал кофию, осведомился о сыне и, узнав, что сын его Николай Аполлонович еще не вставал, — поморщился. Каждое утро сенатор расспрашивал о сыне и каждое утро морщился. Разобрал корреспонденцию и в сторону отложил, не распечатав, при­шедшее из Испании письмо от жены своей Анны Петровны. Два с половиною года назад супруги расстались, уехала Анна Петровна с итальянским певцом.
Молодцеватый, в черном цилиндре, в сером пальто, на ходу натя­гивая черную перчатку, сбегает Аполлон Аполлонович с крыльца и са­дится в карету.
Карета полетела на Невский. Полетела в зеленоватом тумане вдоль в бесконечность устремившегося проспекта, мимо кубов домов со
[122]


строгой нумерацией, мимо циркулирующей публики, от которой на­дежно огражден был Аполлон Аполлонович четырьмя перпендикуляр­ными стенками. Сенатор не любил открытых пространств, не мог выносить зигзагообразных линий. Ему нравилась геометрическая пра­вильность кубов, параллелепипедов, пирамид, ясность прямых, распланированность петербургских проспектов. Встающие в тумане острова, в которые вонзались стрелы проспектов, вызывали у него страх. Житель островов, разночинный, фабричный люд, обитатели хаоса, считал сенатор, угрожают Петербургу.
Из огромного серого дома на семнадцатой линии Васильевского острова, спустившись по черной, усеянной огуречными корками лест­нице, выходит незнакомец с черными усиками. В руках узелок, кото­рый он бережно держит. Через Николаевский мост идет в потоке людей — синих теней в сумраке серого утра — тень незнакомца в Петербург. Петербург он давно ненавидел.
На перекрестке остановилась карета... Вдруг. Испуганно поднял руки в перчатках Аполлон Аполлонович, как бы стараясь защитить себя, откинулся в глубину кареты, ударился о стенку цилиндром, об­нажил голый череп с огромными оттопыренными ушами. Пламенею­щий, уставленный на него взгляд вплотную с каретой шедшего разночинца пронзил его.
Пролетела карета. Незнакомец же дальше был увлечен потоком людским.
Протекала по Невскому пара за парой, слов обрывки складыва­лись в фразы, заплеталась невская сплетня: «Собираются...», «Бро­сить...», «В кого же...», «В Абл...». Провокация загуляла по Невскому, провокацией обернулись слова в незнакомце, провокация была в нем самом. «Смотрите, какая смелость, Неуловимый», — услышал незна­комец у себя за спиной.
Из осенней промозглости в ресторанчик входит незнакомец.
Аполлон Аполлонович в этот день был как-то особенно сосредоточен. Разыгрались праздные мысли, завелась мозговая игра. Вспоминает, что видел он незнакомца у себя в доме. Из мозговой игры сенатора, из эфе­мерного бытия вышел незнакомец и утвердился в реальности.
Когда незнакомец исчез в дверях ресторанчика, два силуэта пока­зались; толстый, высокий, явно выделявшийся сложением и рядом паршивенькая фигурка низкорослого господинчика с огромной боро­давкой на лице. Долетали отдельные фразы их разговора: «Сенатору Аблеухову издать циркуляр...», «Неуловимому же предстоит...», «Ни­колаю Аполлоновичу предстоит...», «Дело поставлено как часовой механизм...», «Получали бы жалованье».
[123]


В дверях заведения показалась фигура неприятного толстяка, не­знакомец обернулся, особа дружески помахала ему котиковой шап­кой. «Александр Иванович..», «Липпанченко». Особа присаживается за стол. «Осторожнее», — предупреждает его незнакомец, заметив, что толстяк хочет положить свой локоть на газетный лист: лист на­крывал узелочек. Губы Липпанченко задрожали. Опасный узелочек просит он отнести на хранение к Николаю Аполлоновичу Аблеухову, а заодно и письмецо передать.
Два с половиною года уже не встречается с отцом Николай Аполлонович за утренним кофе, не пробуждается раньше полудня, ходит в бухарском халате, татарских туфельках и ермолке. Впрочем, по-преж­нему читает он Канта и умозаключает, строит цепи логических пред­посылок. С утра получил он коробку от костюмера: в коробке атласное красное домино. В петербургский сырой сумрак, накинув на плечи николаевку, отправляется Николай Аполлонович. Под николаевкой выглядывает кусок красного атласа. Воспоминания о неудачной любви охватили его, вспомнилась та туманная ночь, когда чуть он не бросился с моста в темные воды и когда созрел в нем план дать обе­щание одной легкомысленной партии.
В подъезд дома на Мойке входит Николай Аполлонович и остается в подъездной темноте. Женская тень, уткнув лицо в муфточку, пробе­гает вдоль Мойки, входит в подъезд. Дверь открывает служанка и вскрикивает. В прорезавшей темноту полосе света — красное домино в черной маске. Выставив маску вперед, домино протягивает крова­вый рукав. И когда дверь захлопнулась, дама видит лежащую у двери визитную карточку: череп с костями вместо дворянской короны и модным шрифтом набранные слова — «Жду вас в маскараде там-то, такого-то числа. Красный шут».
В доме на Мойке живет Софья Петровна Лихутина, замужем она за подпоручиком Сергеем Сергеевичем Лихутиным; Николай Аполло­нович был шафером на ее свадьбе. Николай Аполлонович часто бывал в этом доме, куда приходил и хохол Липпанченко, и курсистка Варва­ра Евграфовна, тайно влюбленная в Аблеухова. Вид благородный Ни­колая Аполлоновича увлек вначале Софью Петровну, но за античной маской открылось в нем вдруг что-то лягушачье. Софья Петровна и любила и ненавидела Аблеухова, привлекая, отталкивала от себя и од­нажды в гневе назвала Красным шутом. Аблеухов приходить пере­стал.
Утром незнакомец с усиками приходит к Николаю Аполлоновичу. Визит не слишком приятен Аблеухову, помнит он опрометчиво дан­ное обещание, думает отказаться, но все как-то не выходит. А незна-
[124]


комец узелок просит взять на хранение, разоткровенничался, жалует­ся на бессонницу, одиночество. Вся Россия знает его как Неуловимо­го, да сам-то он заперт в своей квартирке на Васильевском острове, никуда не выходит. После ссылки Якутской с особой одной повстре­чался он в Гельсингфорсе и зависит теперь от особы.
Приезжает Аполлон Аполлонович, сын представляет ему студента университета Александра Ивановича Дудкина. В нем узнает Аполлон Аполлонович вчерашнего разночинца.
По Петербургу катится гул. Будет митинг. С известием о митинге к Софье Петровне приезжает Варвара Евграфовна и просит передать письмо Николаю Аполлоновичу Аблеухову, с которым, по слухам, должна встретиться Софья Петровна на балу у Цукатовых. Николай Аполлонович знал, что Софья Петровна будет на митинге. Всегда всех на митинги водит Варвара Евграфовна. В николаевке, надетой поверх красного домино, бросается он в петербургский сумрак.
Вырвавшись из душного зала, где выступали ораторы и раздавались крики «Забастовка!», бежит к себе домой Софья Петровна. На мосту видит она: ей навстречу устремилось красное домино в черной маске. Но в двух шагах от Софьи Петровны подскальзывается и падает крас­ное домино, обнаруживая светло-зеленые панталонные штрипки. «Лягушонок, урод, красный шут», — кричит Софья Петровна и в гневе шута награждает пинками. Домой она прибегает расстроенная и в порыве рассказывает все мужу. Сергей Сергеевич пришел в страшное волнение и, бледный, сжимая кулаки, расхаживал по ком­нате. Ехать на бал к Цукатовым он запретил. Обиделась Софья Пет­ровна. В обиде на мужа и на Аблеухова распечатала она письмо, принесенное Варварой Евграфовной, прочла и задумала отомстить.
В костюме госпожи Помпадур, несмотря на запрещение мужа, приехала Софья Петровна на бал. Приехал и Аполлон Аполлонович. Ждали масок. И вот появляется красное домино, а потом и другие маски. Приглашает мадам Помпадур красное домино на танец, и в танце она вручает письмо. Не узнает Софью Петровну Аблеухов. В комнате угловой он срывает конверт, поднимает маску и обнаружи­вает себя. Скандал. Красное домино — Николай Аблеухов. И уже низкорослый господинчик с бородавкой сообщает об этом Аполлону Аполлоновичу.
Выбежав из подъезда, в переулке при свете фонаря Аблеухов снова читает письмо. Он не верит глазам. Поминают ему данное обещание, предлагают взорвать собственного отца бомбой с часовым механиз­мом, что в виде сардинницы хранится в переданном ему узелочке. А тут низкорослый господинчик подходит, с собой увлекает, ведет в ка-
[125]


бачок. Сначала представляется незаконнорожденным сыном Аполлона Аполлоновича, а затем Павлом Яковлевичем Морковиным, агентом охранного отделения. Говорит, что, если не выполнит Николай Аполлонович требования, в письме изложенного, он его арестует.
Сергей Сергеевич Лихутин, когда уехала на бал, несмотря на за­прещение, Софья Петровна, решает покончить с собой. Он сбрил усы и побрил шею, мылом намазал веревку, к люстре ее прикрепил и взо­брался на стул. В дверь позвонили, в этот момент он шагнул со стула и... упал. Недоповесился. Унижением еще большим обернулось для подпоручика Лихутина самоубийство. Таким обнаружила его Софья Петровна. Она склонилась над ним и тихонько заплакала.
Аполлон Аполлонович про себя твердо решил, что сын его отъяв­ленный негодяй; скандал на балу, то есть появление Николая Аполло­новича в красном домино, заставляет его решиться на выяснение отношений. Но в последний момент Аполлон Аполлонович узнает о приезде Анны Петровны и неожиданно для себя только это и сооб­щает сыну и смотрит не с ненавистью, а с любовью. Еще мгновение, и Николай Аполлонович в раскаянии бросился бы в ноги отцу, но, за­метив его движение, Аполлон Аполлонович вдруг в гневе указывает на дверь и кричит, что Николай Аполлонович больше не сын ему.
У себя в комнате Николай Аполлонович достает сардинницу, сардинницу ужасного содержания. Без сомнений, ее следует выбросить в Неву, но пока... пока хотя бы отсрочить ужасное событие, двадцать раз повернув ключ часового механизма.
Александр Иванович просыпается разбитым и больным. С трудом он поднимается и выходит на улицу. Здесь налетает на него взволно­ванный и возмущенный Николай Аполлонович. Из его сбивчивых объяснений Дудкину становится понятно, для кого предназначена «сардинница ужасного содержания», вспоминает и письмо, которое забыл передать Николаю Аполлоновичу и попросил это сделать Варва­ру Евграфовну. Александр Иванович уверяет Аблеухова в том, что произошло недоразумение, обещает все уладить и просит немедленно выкинуть сардинницу в Неву.
Странное слово «енфраншиш» бьется в голове Александра Ивано­вича. Он приходит в маленький домик с садиком. Дачка окнами вы­ходила на море, в окно бился куст. Его встречает хозяйка Зоя Захаровна Флейш. Она разговаривает с каким-то французом. Из со­седней комнаты раздается пение. Зоя Захаровна объясняет, что это перс Шишнарфиев. Фамилия показалась Дудкину знакомой. Прихо­дит Липпанченко, на Дудкина смотрит он пренебрежительно, даже брезгливо. Беседует с французом, ждать заставляет разговора с собой.
[126]


Как сановная особа обращается он с Александром Ивановичем. И власть теперь у особы. Дудкин отстранен, нет у него влияния, он пол­ностью от особы зависит, а особа не стесняется ему угрожать. Дудкин возвращается домой. На лестнице его встречает темнота и странные гени у двери квартиры. В комнате ждет его гость, Шишнарфиев, уве­ряет, что Петербург, город на болоте, на самом деле царство мертвых;
напоминает о встрече в Гельсингфорсе, когда Александр Иванович вы­сказывался за разрушение культуры, говорил, что сатанизм заменит собой христианство. «Енфраншиш!» — восклицает Дудкин. «Ты звал меня, вот я и пришел», — отвечает голос. Перс утончается, превра­щается в силуэт, затем просто исчезает и говорит уже как будто из самого Александра Ивановича. Вот с кем заключил договор он в Гель­сингфорсе, а Липпанченко был лишь образом этих сил. Но теперь Дудкин знает, как он поступит с Липпанченко.
Тяжелозвонкое скаканье раздается за окном. В комнату входит Медный всадник. Он кладет руку на плечо Дудкину, ломая ключицу: «Ничего: умри, потерпи», — и проливается раскаленным металлом в его жилы.
Нужно найти металлическое место, утром понимает Дудкин, идет в магазинчик и покупает ножницы...
На улице Николай Аполлонович встречает Лихутина. Тот в штат­ском, бритый, без усов; за собой увлекает его, везет домой для объяс­нений, втаскивает Аблеухова в квартиру, в заднюю вталкивает комнату. Сергей Сергеевич нервно расхаживаег, кажется, он прибьет сейчас Аблеухова. Николай Аполлонович жалко оправдывается...
В то утро Аполлон Аполлонович не поехал в Учреждение. В хала­те, с тряпкой в руках, вытирающим пыль с книжных полок застает ею моложавый седовласый аннинский кавалер, приехавший с извес­тием о всеобщей забастовке. Аполлон Аполлонович выходит в отстав­ку, стали говорить в Учреждении.
Аполлон Аполлонович обходит пустынный свой дом, входит в комнаты сына. Раскрытый ящик письменного стола привлекает его внимание. В рассеянности он берет какой-то странный тяжелый предмет, уходит с ним и забывает в своем кабинетике...
Вырваться пытался Николай Аполлонович от Лихутина, но был от­брошен в угол и лежит униженный, с оторванной фалдою фрака. «Я не буду вас убивать», — произносит Сергей Сергеевич. Он к себе, за­тащил Аблеухова, потому что Софья Петровна рассказала ему про письмо. Он хочет запереть Аблеухова, отправиться к нему домой, найти бомбу и выкинуть ее в Неву. Гордость проснулась в Николае
[127]


Аполлоновиче, он возмущен, что посчитать мог Сергей Сергеевич его способным на убийство собственного отца.
Дачка окнами выходила на море, в окно бился куст. Лигшанченко с Зоей Захаровной сидели перед самоварчиком. Куст кипел. В ветвях его пряталась фигурка, томясь и вздрагивая. Ей чудилось, всадник протянутой рукой указывает на окна дачки. Фигурка приблизилась к дому и вновь отпрянула... Лилпанченко озирается, шум за окнами привлекает его внимание, со свечой он обходит дом — никого... Ма­ленькая фигурка подбегает к дому, влезает в окно спальни и прячет­ся... Свеча отбрасывает фантастические тени, Липпанченко запирает дверь и ложится спать. В наступившем фосфорическом сумраке отчет­ливо проступает тень и приближается к нему. Липпанченко бросается к двери и чувствует, будто струя кипятка прошлась по его спине, а затем почувствовал струю кипятка у себя под пупком... Когда утром пришли к нему в комнату, то Липпанченко не было, а был — труп; и фигурка мужчины со странной усмешкой на белом лице, усевшись на мертвеца верхом, сжимала в руке ножницы.
Аполлон Аполлонович приехал в гостиницу к Анне Петровне и с ней вернулся домой... Николай Аполлонович в комнате своей шкафы перерывает в поисках сардинницы. Нигде нет ее. Слуга входит с из­вестием — приехала Анна Петровна — и просит в гостиную. После двух с половиной лет Аблеуховы вновь обедают втроем... Николай Аполлонович решает, что Лихутин в отсутствие его сардинницу уже забрал. До гостиницы он провожает мать, заезжает к Лихутиным, но в окнах квартирки их — мрак, Лихутиных не было дома...
Николай Аполлонович не мог заснуть в эту ночь. Он вышел в ко­ридор, опустился на корточки, от усталости вздремнул. Очнулся на полу в коридоре. Раздался тяжелый грохот...
Николай Аполлонович подбежал к тому месту, где только что была дверь в кабинет отца. Двери не было: был огромный провал. В спаль­не на постели, охватив руками колени, сидел Аполлон Аполлонович и ревел. Увидев сына, он пустился от него бежать, пробежал коридор и заперся в туалете...
Аполлон Аполлонович вышел в отставку и перебрался в деревню. Здесь он жил с Анной Петровной, писал мемуары, в год его смерти они увидели свет.
Николай Аполлонович, все время следствия пролежавший в горяч­ке, уехал за границу, в Египет. В Россию он вернулся только после смерти отца.
Н. Д. Александров
[128]


Котик Летаев - Повесть (1917-1918, опубл. - 1922)
Здесь, на крутосекущей черте, в прошлое бросаю я долгие и немые взоры. Первые миги сознания на пороге трехлетия моего — встают мне. Мне тридцать пять лет. Я стою в горах, среди хаоса круторогих скал, громоздящихся глыб, отблесков алмазящихся вершин. Прошлое ведомо мне и клубится клубами событий. Мне встает моя жизнь от ущелий первых младенческих лет до крутизн этого самооознающего мига и от крутизн его до предсмертных ущелий — сбегает Грядущее. Путь нисхождения страшен. Через тридцать пять лет вырвется у меня мое тело, по стремнинам сбежав, изольется ледник водопадами чувств. Самосознание мне обнажено; я стою среди мертвых опавших понятий и смыслов, рассудочных истин. Архитектоника смыслов осмыслилась ритмом. Смысл жизни — жизнь; моя жизнь, она — в ритме годин, мимике мимо летящих событий. Ритмом зажглась раду­га на водометных каплях смыслов. К себе, младенцу, обращаю я взор свой и говорю: «Здравствуй, ты, странное!»
Я помню, как первое «ты — еси» слагалось мне из безобразных бредов. Сознания еще не было, не было мыслей, мира, и не было Я. Был какой-то растущий, вихревой, огневой поток, рассыпавшийся ог­нями красных карбункулов: летящий стремительно. Позже — откры­лось подобие, — шар, устремленный вовнутрь; от периферии к центру неслось ощущениями, стремясь осилить бесконечное, и сгора­ло, изнемогало, не осиливая.
Мне говорили потом, у меня был жар; долго болел я в то время: скарлатиной, корью...
Мир, мысли, — накипь на ставшем Я, еще не сложилось сознание мне; не было разделения на «Я» и «не-Я»; и в безобразном мире рождались первые образы — мифы; из дышащего хаоса — как из вод скалящиеся громады суши — проступала действительность. Головой я просунулся в мир, но ногами еще был в утробе; и змеились ноги мои:
змееногими мифами обступал меня мир. То не был сон, потому что не было пробуждения, я еще не проснулся в действительность. То было заглядывание назад, себе за спину убегающего сознания. Там подсмотрел я в кровавых разливах красных карбункулов нечто бегу­щее и влипающее в меня; со старухой связалось мне это, — огненно-дышащей, с глазами презлыми. Спасался от настигающей старухи я, мучительно силился оторваться от нее.
Представьте себе храм; храм тела, что восстанет в три дня. В стре­мительном беге от старухи я врываюсь в храм — старуха осталась
[129]


снаружи, — под сводами ребер вхожу в алтарную часть; под неповто­римые извивы купола черепа. Здесь остаюсь я и вот, слышу крики:
«Идет, уже близко!» Идет Он, иерей, и смотрит. Голос: «Я...» Пришло, пришло — «Я...».
Вижу крылья раскинутых рук: нам знаком этот жест и дан, конеч­но, в разбросе распахнутом дуг надбровных...
Квартирой отчетливо просунулся мне внешний мир; в первые миги сознания встают: комнаты, коридоры, в которые если вступишь, то не вернешься обратно; а будешь охвачен предметами, еще не ясно какими. Там, среди кресел в серых чехлах, встает мне в табачном дыму лило бабушки, прикрыт чепцом голый череп ее, и что-то гроз­ное в облике. В темных лабиринтах коридоров там топотом прибли­жается доктор Дорионов, — быкоголовым минотавром представ­ляется он мне. Мне роится мир колыханиями летящих линий на ри­сунках обой, обступает меня змееногими мифами. Переживаю катакомбный период; проницаемы стены, и, кажется, рухни они, — в ребрах пирамид предстанет пустыня, и там: Лев. Помню я отчетливо крик: «Лев идет»; косматую гриву и пасти оскал, громадное тело среди желтеющих песков. Мне потом говорили, что Лев — сенбернар, на Собачьей площадке к играющим детям подходил он. Но позже думалось мне: то не был сон и не действительность. Но Лев был; кричали: «Лев идет», — и Лев шел.
Жизнь — рост; в наростах становится жизнь, в безобразии пер­вый нарост мне был — образ. Первые образы-мифы: человек — с ба­бушкой связался мне он, — старуха, в ней виделось мне что-то от хищной птицы, — бык и лев....
Квартирой просунулся мне внешний мир, я стал жить в ставшем, в отвалившейся от меня действительности. Комнаты — кости древних существ, мне ведомых; и память о памяти, о дотелесном жива во мне; отсвет ее на всем.
Мне папа, летящий в клуб, в университет, с красным лицом в очках, является огненным Гефестом, грозит он кинуть меня в пучину безобразности. В зеркалах глядит бледное лицо тети Доги, бесконечно отражаясь; в ней — дурной бесконечности звук, звук падающих из крана капель, — что-то те-ти-до-ти-но. В детской живу я с нянюшкой Александрой. Голоса ее не помню, — как немое правило она; с ей жить мне по закону. Темным коридором пробираюсь на кухню с ей, где раскрыта печи огненная пасть и кухарка наша кочергой сражается с огненным змеем. И мне кажется, трубочистом спасен я был от красного хаоса пламенных языков, через трубу был вытащен в мир.
[130]


По утрам из кроватки смотрю я на шкафчик коричневый, с тем­ными разводами сучков. В рубиновом свете лампадки вижу икону:
склонились волхвы, — один черный совсем — это мавр, говорят мне, — над дитятей. Мне знаком этот мир; мне продолжилась наша квартира в арбатскую Троицкую церковь, здесь в голубых клубах ла­данного дыма глаголил Золотой Горб, вещала Седая Древность и голос слышал я: «Благослови, владыко, кадило».
Сказкой продолжился миф, балаганным Петрушкой. Уже нет няни Александры, гувернантка Раиса Ивановна читает мне о королях и лебедях. В гостиной поют, полусон мешается со сказкой, а в сказку вливается голос.
Понятий еще не выработало сознание, я метафорами мыслю; мне обморок: то — куда падают, проваливаются; наверное, к Пфефферу, зубному врачу, что живет под нами. Папины небылицы, страшное бу-бу-бу за стеной Христофора Христофоровича Помпула, — он все в Лондоне ищет статистические данные и, уверяет папа, ломает ландо московских извозчиков: Лондон, наверное, и есть ландо, пугают меня. Голос довременной древности еще внятен мне, — титанами оборачи­вается память о ней, память о памяти.
Понятия — щит от титанов...
Ощупями космоса я смотрю в мир, на московские дома из окон арбатского нашего дома.
Этот мир разрушился в миг и раздвинулся в безбрежность в Касьяново, — мы летом в деревне. Комнаты канули; встали — пруд с темной водой, купальня, переживание грозы, — гром — скопление электричества, успокаивает папа, — нежный агатовый взгляд Раисы Ивановны...
Вновь в Москве — тесной теперь показалась квартирка наша.
Наш папа математик, профессор Михаил Васильевич Летаев, кни­гами уставлен его кабинет; он все вычисляет. Математики ходят к нам; не любит их мама, боится — и я стану математиком. Откинет локоны мне со лба, скажет — не мой лоб, — второй математик! — страшит ее преждевременное развитие мое, и я боюсь разговаривать с папой. По утрам, дурачась, ласкаюсь я к маме — Ласковый Котик!
В оперу, на бал, уезжает мама в карете с Поликсеной Борисовной Блещенской, про жизнь свою в Петербурге рассказывает нам. Это не наш мир, другая вселенная; пустым называет его папа: «Пустые они, Лизочек...»
По вечерам из гостиной мы с Раисой Ивановной слышим музыку; мама играет. Комнаты наполняются музыкой, звучанием сфер, откры­вая таимые смыслы.
[131]


Мне игрою продолжилась музыка.
В гостинной я слышал топоты ног, устраивался «вертеп», и фигур­ка Рупрехта из сени зеленой ели перебралась на шкафчик; долго смотрела на меня со шкафчика, куда-то затерялась потом. Мне игрою продолжилась музыка, Рупрехтом, клоуном красно-желтым, подарен­ным мне Соней Дадарченко, красным червячком, связанным Раисой Ивановной — jakke — змеей Якке.
Мне папа принес уже библию, прочел о рае, Адаме, Еве и змее — красной змее Якке. Я знаю: и я буду изгнан из рая, отнимется от меня Раиса Ивановна — что за нежности с ребенком! Родили бы своего! — Раисы Ивановны больше нет со мной. «Вспоминаю утек­шие дни — не дни, а алмазные праздники; дни теперь — только будни».
Удивляюсь закатам, — в кровавых расколах небо красным залило все комнаты. До ужаса узнанным диском огромное солнце тянет к нам руки...
О духах, духовниках, духовном слышал я от бабушки. Мне ведомо стало дыхание духа; как в перчатку рука, входил в сознание дух, вы­растал из тела голубым цветком, раскрывался чашей, и кружилась над чашей голубка. Оставленный Котик сидел в креслице, — и порхало над ним Я в трепете крыльев, озаренное Светом; появлялся Настав­ник — и ты, нерожденная королевна моя, — была со мною; мы встретились после и узнали друг друга...
Я духовную ризу носил: облекался в одежду из света, крыльями хлопали два полукружия мозга. Невыразимо сознание духа, и я мол­чал.
Мне невнятен стал мир, опустел и остыл он. «О распятии на крес­те уже слышал от папы я. Жду его».
Миг, комната, улица, деревня, Россия, история, мир — цепь рас­ширений моих, до этого самосознающего мига. Я знаю, распиная себя, буду вторично рождаться, проломится лед слов, понятий и смы­слов; вспыхнет Слово как солнце — во Христе умираем, чтобы в Духе воскреснуть.
Н. Д. Александров


Александр Александрович Блок 1880—1921
Незнакомка Лирическая, драма (1906)
уличный кабачок, вульгарный и дешевый, но с претензией на романти­ку: по обоям плывут огромные одинаковые корабли... Легкий налет не­реальности: хозяин и половой похожи друг на друга, как близнецы, один из посетителей — «вылитый Верлен», другой — «вылитый Гауптман». Пьяные компании, громкоголосый шум. Отдельные реплики, от­рывочные диалоги складываются в разбитную музыку трактирной пошлости, затягивающей, как омут. Когда легкое allegro предуказало то­нальность действия, появляется Поэт: растраченный, истаскавшийся по трактирам, запойно упивающийся тем, что намерен «рассказать свою душу подставному лицу» (половому) Смутная поэтическая тоска, мер­цающая мечта о «Незнакомке» в шелестящих шелках, чей сияющий лик едва просвечивает сквозь темную вуаль, контрастна наступающей со всех сторон, усиливающей свой напор пьяной пошлости, но в то же время как бы порождена ею. И томительная мелодия грезы вплетается в грубые кабацкие выкрики, и трепаный Человек в пальто предлагает Поэту камею с дивным изображением, и все качается в дыму, плывет, и «стены расступаются. Окончательно наклонившийся потолок открывает небо — зимнее, синее, холодное».
Дворники тащат по мосту хмельного Поэта. Звездочет следит за ходом светил: «Ах, падает, летит звезда... Лети сюда! Сюда! Сюда!» — выпевает стих свое adagio. Вызванная им, на мосту появляется пре-
[133]


красная женщина — Незнакомка. Она вся в черном, ее глаза полны удивления, ее лик хранит еще звездный блеск. Навстречу ей плавно идет Голубой — прекрасный, как она, тоже, быть может, сорвавший­ся с небес. Он говорит с нею мечтательным языком звезд, и зимний воздух наполняется музыкой сфер — вечной и оттого завораживающе сонной, холодной, бесплотной. А «падучая дева-звезда» жаждет «зем­ных речей». «Ты хочешь меня обнять?» — «Я коснуться не смею тебя». — «Ты знаешь ли страсть?» — «Кровь молчалива моя»... И Го­лубой исчезает, истаивает, закрученный снежным столбом. А Незна­комку подхватывает мимоидущий Господин — масленый, похот­ливый франт.
Плачет на мосту Звездочет — оплакивает падшую звезду. Плачет Поэт, очнувшийся от пьяного сна и понявший, что упустил свою мечту. Все гуще падает снег, он валит стеною, снежные стены уплот­няются, складываясь в...
...Стены большой гостиной. Собираются гости, «общий гул бес­смысленных разговоров», как бы светских, выше тоном, чем разгово­ры в кабаке, но ровно о том же. Отдельные реплики повторяются слово в слово... И когда влетает Господин, уведший Незнакомку, и произносит уже звучавшую фразу: «Костя, друг, да она у дверей», когда все вдруг начинают ощущать странность происходящего, смутно догадываться, что это было, было, было, — тогда появляется Поэт. А за ним входит Незнакомка, своим неожиданным явлением смутив гостей и хозяев, заставив уличного донжуана конфузливо скрыться. Но непрошибаема лощеная подлость гостиной; снова закрутился раз­говор по тому же трактирному кругу. Лишь Поэт задумчив и тих, смотрит на Незнакомку — не узнавая... Запоздавший Звездочет свет­ски вежливо спрашивает, удалось ли ему догнать исчезнувшее виде­ние. «Поиски мои были безрезультатны», — холодно отвечает Поэт. В глазах его «пустота и мрак. Он все забыл»... Неузнанная дева исче­зает. «За окном горит яркая звезда».
Е. А. Злобина
Балаганчик - Лирическая драма (1906)
На сцене — обыкновенная театральная комната с тремя стенами, окном и дверью. У стола с сосредоточенным видом сидят Мистики обоего пола в сюртуках и модных платьях. У окна сидит Пьеро в белом балахоне. Мистики ждут прибытия Смерти, Пьеро ждет при-
[134]


хода своей невесты Коломбины, Неожиданно и непонятно откуда по­является девушка необыкновенной красоты. Она в белом, за плечами лежит заплетенная коса. Восторженный Пьеро молитвенно опускает­ся на колени. Мистики в ужасе откидываются на спинки стульев:
«Прибыла! Пустота в глазах ее! Черты бледны как мрамор! Это — Смерть!» Пьеро пытается разубедить Мистиков, говоря, что это Ко­ломбина, его невеста, однако Председатель мистического собрания уверяет Пьеро, что он ошибается, это — Смерть. Растерянный Пьеро устремляется к выходу, Коломбина следует за ним. Появившийся Ар­лекин уводит Коломбину, взяв ее за руку. Мистики безжизненно по­висают на стульях — кажется, висят пустые сюртуки. Занавес закрывается, на подмостки выскакивает Автор, который пытается объяснить публике сущность написанной им пьесы: речь идет о вза­имной любви двух юных душ; им преграждает путь третье лицо, но преграды наконец падают, и любящие навеки соединяются. Он, Автор, не признает никаких аллегорий... Однако договорить ему не дают, высунувшаяся из-за занавеса рука хватает Автора за шиворот, и он исчезает за кулисой.
Занавес раскрывается. На сцене — бал. Под звуки танца кружатся маски, прогуливаются рыцари, дамы, паяцы. Грустный Пьеро, сидя на скамье, произносит монолог: «Я стоял меж двумя фонарями / И слушал их голоса, / Как шептались, закрывшись плащами, / Целова­ла их ночь в глаза. / ...Ах, тогда в извозчичьи сани / Он подругу мою усадил! / Я бродил в морозном тумане, / Издали за ними следил. / Ах, сетями ее он опутал / И, смеясь, звенел бубенцом! Но когда он ее закутал, — / Ах, подруга свалилась ничком! / ...И всю ночь по улицам снежным / Мы брели — Арлекин и Пьеро... / Он прижался ко мне так нежно, / Щекотало мне нос перо! / Он шептал мне:
«Брат мой, мы вместе, / Неразлучны на много дней... / Погрустим с тобой о невесте, / О картонной невесте твоей!» Пьеро грустно удаля­ется.
Перед зрителями одна за другой проходят влюбленные пары. двое, вообразившие, что они в церкви, тихо разговаривают, сидя на скамье;
двое страстных влюбленных, их движения стремительны; пара сре­дневековых любовников — она тихо, как эхо, повторяет последние слова каждой его фразы. Появляется Арлекин: «По улицам сонным и снежным / Я таскал глупца за собой! / Мир открылся очам мятеж­ным, / Снежный ветер пел надо мной! /... Здравствуй, мир! Ты вновь со мною! / Твоя душа близка мне давно! / Иду дышать твоей весною / В твое золотое окно!» Арлекин выпрыгивает в нарисованное окно — бумага лопается. В бумажном разрыве на фоне занимающей­ся зари стоит Смерть — в длинных белых одеждах с косой на плече.
[135]


Все в ужасе разбегаются. Неожиданно появляется Пьеро, он медлен­но идет через всю сцену, простирая руки к Смерти, и по мере его приближения ее черты начинают оживать — и вот на фоне зари стоит у окна Коломбина. Пьеро подходит, хочет коснуться ее руки — как вдруг между ними просовывается голова Автора, который хочет соединить руки Коломбины и Пьеро. Внезапно декорации взвиваются и улетают вверх, маски разбегаются, на пустой сцене беспомощно лежит Пьеро. Жалобно и мечтательно Пьеро произносит свой моно­лог: «Ах, как светла та, что ушла / (Звенящий товарищ ее увел). / У пала она (из картона была). / А я над ней смеяться пришел. / <...> И вот стою я, бледен лицом, / Но вам надо мной смеяться грешно. / Что делать! Она упала ничком... / Мне очень грустно. А вам смешно?»
Н. В. Соболева
Роза и крест - Пьеса (1912)
Действие происходит в XIII в. во Франции, в Лангедоке и Бретани, где разгорается восстание альбигойев, против которых папа организу­ет крестовый поход. Войско, призванное помочь сюзеренам, движется с севера.
Пьеса начинается со сцены во дворе замка, где сторож Бертран, прозванный Рыцарем-Несчастием, напевает песенку, услышанную от заезжего жонглера. Рефреном этой песенки, повествующей о беспро­светности жизни, выход из которой лишь один — стать крестонос­цем, служат строчки: «Сердцу закон непреложный — Радость — Страданье одно!» Именно они и станут «сквозными» для всей пьесы.
Алиса, придворная дама, просит Бертрана прекратить пение: ее госпожа, семнадцатилетняя Изора, в чьих жилах течет испанская кровь, жена владельца замка, нездорова.
Капеллан пристает к Алисе с непристойными предложениями. Та отвергает его с негодованием, но сама не прочь пофлиртовать с пажом Алисканом. Тот, впрочем, ее отвергает.
Доктор ставит Изоре диагноз: меланхолия. Та напевает песенку о Радости-Страданье, понимая страданье как «радость с милым». Игра­ет в шахматы с пажом — и подшучивает над ним. Тот насмехается над безвестным автором песенки. Изора уходит. Алиса соблазняет Алискана.
[136]


Граф Арчимбаут, владелец замка, посылает Бертрана (к коему от­носится без всякого уважения) разведать: далеко ли войско, спеша­щее на помощь? Капеллан тем временем намекает на дурные наклонности у госпожи: читает любовные романы... Пришедший док­тор объявляет о меланхолии.
Изора просит Бертрана во время его путешествия разыскать авто­ра песени. Тот соглашается. Граф отправляет жену в заточение — в Башню Неутешной Вдовы.
В Бретани Бертран знакомится с трувером Гаэтаном, сеньором Трауменека: чуть не убивает его во время поединка, но вскоре они мирятся и даже дружески беседуют в доме Гаэтана. Именно он и оказывается автором заветной песни. На берегу океана Гаэтан учит Бертрана слушать Голос природы.
Графу Бертран привозит радостную новость: он видел войска. В награду он просит разрешения спеть на празднике жонглеру, которо­го привез с собою, и освободить жену графа из Башни, где ее, судя по разговорам на кухне, содержат весьма строго. И впрямь: Изора тос­кует в заточении. Лишь мечты о рыцаре поддерживают ее. Надежды усиливаются после того, как несчастная принимает на свой счет лю­бовную записку, адресованную Алисканом Алисе, где на восход луны назначается свидание. Тем временем Бертран в беседе с Гаэтаном пы­тается понять: «Как радостью страданье может стать?» Изора, не­утешно прождав у окна, вдруг видит Гаэтана — и, кинув ему черную розу, теряет от переизбытка чувств сознание. Граф, думая, что заточе­ние тому причиной, объявляет об освобождении. Во дворе замка Бе­ртран молится за здоровье несчастной.
На цветущем лугу на рассвете Алискан гневается на Алису, не пришедшую на свидание, и вновь предается мечтам об Изоре. При­неся Гаэтану одежду жонглера, Бертран видит у того черную розу — и просит ее себе. На майском празднике Алискана посвящают в ры­цари. Менестрели состязаются в пении: песнь о войне отвергнута гра­фом, песнь о любви к девушкам и родному краю получает награду. Наступает очередь Гаэтана. После его песни о Радости-Страданье Изора лишается чувств. Гаэтан пропадает в толпе. Очнувшись, Изора обращает свое внимание на Алискана. Тем временем к крепости при­ближаются восставшие. Бертран сражается лучше всех: своей победой обязаны ему защищавшие крепость. Но граф отказывается призна­вать очевидное, хотя и освобождает раненого Бертрана от ночной стражи. Тем временем неверная Алиса договаривается с капелланом о встрече в полночь на дворе, а Изора, истомившаяся весною от сердеч­ной пустоты, просит сторожа предупредить о приходе нежеланных
[137]


гостей во время свидания ее с возлюбленным. В роли такового не­ожиданно выступает Алискан. Но их свидание открыто Алисой и ка­пелланом. Последний зовет графа. В этот миг изнеможенный ранами Бертран падает замертво. Звуком выпавшего меча он спугивает Алискана. Молодой любовник бежит — и врывающийся в покои супруги граф никого не застает.
А. Б. Мокроусов
Соловьиный сад - Поэма (1915)
Герой поэмы — она написана от первого лица — рабочий; он прихо­дит в часы отлива к морю, чтобы тяжелым трудом зарабатывать себе на жизнь — киркой и ломом колоть слоистые скалы. Добытый ка­мень на осле свозится к железной дороге. И животному, и человеку тяжело. Дорога проходит мимо тенистого, прохладного сада, скрыто­го за высокой решеткой. Из-за ограды к работнику тянутся розы, где-то вдалеке слышен «напев соловьиный, что-то шепчут ручьи и листы», доносится тихий смех, едва различимое пение.
Чудесные звуки томят героя, он впадает в задумчивость. Сум­рак — день заканчивается — усиливает беспокойство. Герою чудится другая жизнь: в своей жалкой лачуге он мечтает о соловьином саде, отгороженном от проклятого мира высокой решеткой. Снова и снова он вспоминает привидевшееся ему в синем сумраке белое платье — оно манит его «и круженьем, и пеньем зовет». Так продолжается каждый день, герой ощущает, что влюблен в эту «недоступность огра­ды».
Пока утомленное животное отдыхает, хозяин, возбужденный бли­зостью своей мечты, бродит по привычной дороге, сейчас, однако, ставшей таинственной, так как именно она ведет к синеватому сум­раку соловьиного сада. Розы под тяжестью росы свисают из-за решет­ки ниже, чем обычно. Герой пытается понять, как его встретят, если он постучится в желанную дверь. Он не может более вернуться к ту­пому труду, сердце говорит ему, что его ждут в соловьином саду.
Действительно, предчувствия героя оправдываются — «не стучал я — сама отворила неприступные двери она». Оглушенный сладкими мелодиями соловьиного пения, звуками ручьев, герой попадает в «чуждый край незнакомого счастья». Так «нищая мечта» становится явью — герой обретает любимую. «Опаленный» счастьем, он забыва-
[138]


ет свою прошлую жизнь, тяжкую работу и животное, долго бывшее его единственным товарищем.
Так, за заросшей розами стеной, в объятиях любимой, проводит герой время. Однако и среди всего этого блаженства ему не дано не слышать шум прилива — «заглушить рокотание моря соловьиная осень не вольна!» Ночью возлюбленная, замечая тревогу на его липе, беспрестанно спрашивает любимого о причине тоски. Тот в своих ви­дениях различает большую дорогу и нагруженного осла, бредущего по ней.
Однажды герой просыпается, смотрит на безмятежно спящую возлюбленную — сон ее прекрасен, она улыбается: ей грезится он. Герой распахивает окно — вдали слышится шум прилива; за ним, ему кажется, можно различить «призывающий жалобный крик». Кричит осел — протяжно и долго; герой воспринимает эти звуки как стон. Он задергивает полог над возлюбленной, стараясь, чтобы она не проснулась подольше, выходит за ограду; цветы, «точно руки из сада», цепляются за его одежду.
Герой приходит на берег моря, но не узнает ничего вокруг себя. Дома нет — на его месте валяется заржавленный лом, затянутый мокрым песком.
Непонятно, то ли это видится ему во сне, то ли происходит наяву — с протоптанной героем тропинки, «там, где хижина прежде была / Стал спускаться рабочий с киркою, / Погоняя чужого осла».
Л. А. Данилкин
Двенадцать - Поэма (1918)
Действие происходит в революционном Петрограде зимой 1917/18 г. Петроград, однако, выступает и как конкретный город, и как средо­точие Вселенной, место космических катаклизмов.
Первая из двенадцати глав поэмы описывает холодные, заснежен­ные улицы Петрограда, терзаемого войнами и революциями. Люди пробираются по скользким дорожкам, рассматривая лозунги, кляня большевиков. На стихийных митингах кто-то — «должно быть, писа­тель — вития» — говорит о проданной России. Среди прохожих — «невеселый товарищ поп», буржуй, барыня в каракуле, запуганные старухи. Доносятся обрывочные крики с каких-то соседних собраний. Темнеет, ветер усиливается. Состояние — поэта? кого-то из прохо-
[139]


жих? — описывается как «злоба», «грустная злоба», «черная злоба, святая злоба».
Вторая глава: по ночному городу идет отряд из двенадцати чело­век. Холод сопровождается ощущением полной свободы; люди готовы на все, чтобы защитить мир новый от старого — «пальнем-ка пулей в Святую Русь — в кондовую, в избяную, в толстозадую». По дороге бойцы обсуждают своего приятеля — Ваньку, сошедшегося с «бога­той» девкой Катькой, ругают его «буржуем»: вместо того чтобы защи­щать революцию, Ванька проводит время в кабаках.
Глава третья — лихая песня, исполняемая, очевидно, отрядом из двенадцати. Песня о том, как после войны, в рваных пальтишках и с австрийскими ружьями, «ребята» служат в Красной гвардии. Послед­ний куплет песни — обещание мирового пожара, в котором сгинут все «буржуи». Благословение на пожар испрашивается, однако, у Бога.
Четвертая глава описывает того самого Ваньку: с Катькой на лиха­че они несутся по Петрограду. Красивый солдат обнимает свою по­другу, что-то говорит ей; та, довольная, весело смеется.
Следующая глава — слова Ваньки, обращенные к Катьке. Он на­поминает ей ее прошлое — проститутки, перешедшей от офицеров и юнкеров к солдатам. Разгульная жизнь Катьки отразилась на ее кра­сивом теле — шрамами и царапинами от ножевых ударов покинутых любовников. В довольно грубых выражениях («Аль, не вспомнила, хо­лера?») солдат напоминает гулящей барышне об убийстве какого-то офицера, к которому та явно имела отношение. Теперь солдат требу­ет своего — «попляши!», «поблуди!», «спать с собою положи!», «со­греши!»
Шестая глава: лихач, везущий любовников, сталкивается с отрядом двенадцати. Вооруженные люди нападают на сани, стреляют по сидя­щим там, грозя Ваньке расправой за присвоение «чужой девочки». Лихач извозчик, однако, вывозит Ваньку из-под выстрелов; Катька с простреленной головой остается лежать на снегу.
Отряд из двенадцати человек идет дальше, столь же бодро, как перед стычкой с извозчиком, «революцьонным шагом». Лишь убий­ца — Петруха — грустит по Катьке, бывшей когда-то его любовни­цей. Товарищи осуждают его — «не такое нынче время, чтобы нянчиться с тобой». Петруха, действительно повеселевший, готов идти дальше. Настроение в отряде самое боевое: «Запирайте етажи, нынче будут грабежи. Отмыкайте погреба — гуляет нынче голытьба!»
Восьмая глава — путаные мысли Петрухи, сильно печалящегося о застреленной подруге; он молится за упокоение души ее; тоску свою
[140]


он собирается разогнать новыми убийствами — «ты лети, буржуй, воробышком! Выпью кровушку за зазнобушку, за чернобровушку...».
Глава девятая — романс, посвященный гибели старого мира. Вместо городового на перекрестке стоит мерзнущий буржуй, за ним — очень хорошо сочетающийся с этой сгорбленной фигурой — паршивый пес.
Двенадцать идут дальше — сквозь вьюжную ночь. Петька помина­ет Господа, удивляясь силе пурги. Товарищи пеняют ему за бессозна­тельность, напоминают, что Петька уже замаран Катькиной кровью, — это значит, что от Бога помощи не будет.
Так, «без имени святого», двенадцать человек под красным флагом твердо идут дальше, готовые в любой момент ответить врагу на удар. Их шествие становится вечным — «и вьюга пылит им в очи дни и ночи напролет...».
Глава двенадцатая, последняя. За отрядом увязывается шелудивый пес — старый мир. Бойцы грозят ему штыками, пытаясь отогнать от себя. Впереди, во тьме, они видят кого-то; пытаясь разобраться, люди начинают стрелять. Фигура тем не менее не исчезает, она упрямо идет впереди. «Так идут державным шагом — позади — голодный пес, впереди — с кровавым флагом <...> Исус Христос».
Л. А. Данилкин


Корней Иванович Чуковский 1882-1969
Крокодил Сказка в стихах (1917)
В Петрограде по улицам ходит Крокодил. Он курит папиросы и гово­рит по-турецки. А народ ходит за ним, насмехается, дразнит и оби­жает. А тут еще и собачка выражает свое презрение к нему — кусает его в нос. И Крокодил проглатывает песика. Народ возмущается, сер­дится: «Эй, держите его, / Да вяжите его, / Да ведите скорее в по­лицию!» На шум прибегает городовой и говорит, что «крокодилам тут гулять воспрещается». В ответ на это Крокодил проглатывает го­родового. Тут уже все приходят в ужас. Люди в панике. Только один не боится страшного зверя — это доблестный Ваня Васильчиков. Он размахивает игрушечной сабелькой и объявляет Крокодилу, что тот злодей и за это он, Ваня, отрубит ему, Крокодилу, голову. Тогда Кро­кодил возвращает народу живого и здорового городового и кусачего барбоса. Все восхищаются Ванечкой и за спасение столицы «от ярост­ного гада» награждают огромным количеством сладостей. А Крокодил улетает в Африку, где воды Нила омывают его жилище. Жена расска­зывает, как в отсутствие строгого папы шалили дети: один выпил бу­тылку чернил, другой проглотил самовар и т. д. В этот момент вваливаются родные и знакомые — жирафы и бегемоты, слоны и гиены, удавы и страусы. Крокодил, обрадованный встречей, раздает всем подарки, не забывая и собственных детей, — им папа привез пушистую зеленую елочку, всю увешанную игрушками, хлопушками и свечками. Все на радостях берутся за руки и пляшут вокруг елочки.
[142]


Тут вбегают обезьяны, несущие радостную новость: к Крокодилу в гости едет сам царь — Гиппопотам. Тут же поднимается суматоха. И вот на пороге — царь. Крокодил его радушно принимает и спраши­вает, чему он обязан такой честью. Тот говорит, что слышал о поездке Крокодила в Россию и пришел послушать чудесные истории о дале­кой стране. Крокодил рассказывает о том, как мучаются звери в страшной тюрьме — зоологическом саду. Он рассказывает о смерти своего племянника, который, умирая, проклинал не палачей, а своих неверных собратьев, своих сильных друзей, которые не пришли раз­бить оковы несчастных. И тогда Крокодил поклялся отомстить людям за мучение животных. Тут и все звери поднимаются грозною толпою и идут на Петроград, желая сожрать всех мучителей, искоренить их род и выпустить бедных зверей на волю...
Маленькую Лялечку, гуляющую по Таврической улице, похищает дикая горилла. Но никто не хочет спасти ребенка. Люди в ужасе за­лезают под кровати, прячутся в сундуки. Никто не поможет малыш­ке. Никто, кроме Вани Васильчикова. Он смело идет к стану страшных озлобленных животных, взяв с собой игрушечный писто­лет. Он так грозен, что звери в ужасе разбегаются. Ваня снова герой, он снова спас свой город, и город снова дарит ему шоколад. Но где же Лялечка? Ваня кидается за злыми зверями, чтобы они отдали ему сестру. Но звери отвечают, что их милые звериные дети, родители, братья и сестры томятся в клетках. Они, звери, отпустят девочку только тогда, когда всех мучеников зоосада отправят домой. Но сбе­жавшиеся Ванины друзья объявляют войну зверям. И грянул бой! И вот уж Ляля спасена. Но доброму Ванюше жаль зверей, и он догова­ривается с ними, что дарует всем питомцам зоосада свободу. Пусть они живут в Петрограде, но пусть сначала спилят рога и копыта, пусть ни на кого не нападают и никого не едят. Звери соглашаются. И наступает благодать. Звери и люди дружат и любят друг друга. Звери балуют Ваню, даровавшего им свободу. И вот — каникулы! Се­годня все едут на елку к Волку. И всех с собой приглашают.
М. А. Соболева
Тараканище - Сказка в стихах (1923)
«Ехали медведи / На велосипеде. / А за ними кот / Задом наперед. / А за ним комарики / На воздушном шарике. / А за ними раки / На хромой собаке. / Волки на кобыле, / Львы в автомобиле. / Зай-
[143]


чики в трамвайчике / Жаба на метле...» Едут они и смеются, как вдруг из подворотни вылезает страшный великан — Тараканище. Он грозит зверям, что съест их. Звери в панике — волки скушали друг друга, крокодил проглотил жабу, а слониха села на ежа. Только раки не боятся — они хоть и пятятся, но бесстрашно кричат усатому чу­дищу, что и сами могут шевелить усами — не хуже, чем Таракан. И Гиппопотам обещает тому, кто не побоится чудовища и сразится с ним, подарить двух лягушек и пожаловать еловую шишку. Звери рас­храбрились и кидаются гурьбой к усачу. Но, увидев его, бедняги так пугаются, что тут же убегают. Гиппопотам призывает зверей пойти и поднять Таракана на рога, но звери боятся: «Только и слышно, как зубы стучат, / Только и видно, как уши дрожат».
И вот Таракан стал повелителем полей и лесов, и все звери ему покорились. Он приказывает зверям принести ему на ужин своих детей. Все звери плачут и прощаются со своими детишками навсегда, проклиная злого повелителя. Горше всех рыдают бедные матери:
какая же мать согласится отдать своего милого ребенка на ужин не­насытному чучелу? Но вот однажды прискакала Кенгуру. Увидев усача, гостья смеется: «Разве это великан? <...> Это просто таракан! <...> Таракан, таракан, таракашечка. /Жидконогая козявочка-букашечка». Кенгуру стыдит своих зубастых и клыкастых знакомых — они покорились козявке, таракашке. Бегемоты пугаются, шикают на Кенгуру, но тут откуда ни возьмись прилетает Воробей, который Та­ракана проглатывает. Вот и нету великана! Вся звериная семья благо­дарит и славит своего избавителя. Все так бурно радуются и танцуют так лихо, что луна, задрожав в небе, падает на слона и скатывается в болото. Но луну вскоре водворяют на место, и к лесным жителям вновь возвращаются мир и радость.
М. А. Соболева
Айболит - Сказка в стихах (1929)
Добрый доктор Айболит сидит под деревом и лечит зверей. Все при­ходят со своими болезнями к Айболиту, и никому не отказывает доб­рый доктор. Он помогает и лисе, которую укусила злая оса, и барбосу, которого курица клюнула в нос. Зайчику, которому трамва­ем перерезало ножки, Айболит пришивает новые, и он, здоровый и
[144]


веселый, пляшет со своей мамой-зайчихой. Вдруг откуда ни возьмись появляется шакал верхом на кобыле — он привез Айболиту телеграм­му от Гиппопотама, в которой тот просит доктора поскорее приехать в Африку и спасти малышей, у которых ангина, дифтерит, скарлати­на, бронхит, малярия и аппендицит! Добрый доктор тут же соглаша­ется помочь детишкам и, узнав у шакала, что они живут на горе Фернандо-По у широкой Лимпопо, отправляется в путь. Ветер, снег и град мешают благородному доктору. Он бежит по полям, по лугам и лесам, но так устает, что падает на снег и не может дальше идти. И тут же к нему выбегают волки, которые вызываются его подвезти. Но вот перед ними бушующее море. Айболит в растерянности. Но тут выплывает кит, который, как большой пароход, везет доброго докто­ра. Но вот перед ними горы. Айболит пытается ползти по горам и думает не о себе, а о том, что станется с бедными больными зверями. Но тут с высокой горы слетают орлы, и Айболит, сев верхом на орла, быстро мчится в Африку, к своим больным.
А в Африке все звери ждут своего спасителя — доктора Айболита. Они смотрят на море в беспокойстве — не плывет ли он? Ведь у 6е-гемотиков болят животики, страусята визжат от боли. А у акулиных деток, у маленьких акулят, болят зубки уже двенадцать суток! У куз­нечика вывихнуто плечико, он не прыгает, не скачет, а только плачет и зовет доктора. Но вот на землю спускается орел, везущий Айболи­та, и Айболит машет всем шляпой. И рады все дети, и счастливы ро­дители. А Айболит щупает животы бегемотикам и всем им дает по шоколадке и ставит им градусники. А тигрят и верблюжат он потчует гоголем-моголем. Десять ночей подряд добрый доктор не ест, не пьет и не спит. Он лечит больных зверят и ставит им градусники. И вот он всех вылечил. Все здоровы, все счастливы, все смеются и танцуют. А бегемотики ухватились за животики и так смеются, что деревья со­трясаются, А Гиппопотам поет: «Слава, слава Айболиту! / Слава доб­рым докторам!»
М. Л. Соболева


Алексей Николаевич Толстой 1882-1945
Гиперболоид инженера Гарина - Роман (1925—1927)
В начале мая 192... года в Ленинграде на заброшенной даче на реке Крестовке происходит убийство. Сотрудник уголовного розыска Васи­лий Витальевич Шельга обнаруживает зарезанного человека со следа­ми пыток. В просторном подвале дачи проводились какие-то физико-химические опыты. Высказывается предположение, что уби­тый — это некий инженер Петр Петрович Гарин. Между тем насто­ящий инженер Гарин, тщеславный и аморальный тип, но необычайно талантливый ученый, разработавший тепловой чудо-луч (подобие нынешнего лазера), спасается от иностранных убийц, а гибнет его со­трудник, двойник Гарина. Василий Шельга, случайно столкнувшийся с живым Гариным на почтамте, принимает его именно за двойника. Гарин не спешит переубеждать Шельгу, представляясь неким Пьянковым-Питкевичем; они заключают устный пакт о взаимопомощи. Скоро Шельга понимает, что его одурачили, но поздно: Гарин ус­кользнул за границу, в Париж. В это время в Париже находится аме­риканский химический король, миллиардер Роллинг, скупающий химическую промышленность старушки Европы. Он и его любовница русского происхождения шикарная Зоя Монроз давно проявляли ин­терес к изобретению инженера Гарина. Именно их люди совершили убийство в Ленинграде, безуспешно пытаясь завладеть чудо-аппара­том. В Париже Гарин встречается со своим сотрудником Виктором
[146]


Ленуаром, который как раз завершил работу над эффективным топ­ливом (спрессованным в небольшие пирамидки) для гариновского гиперболоида. Опасающийся за свою жизнь Гарин уговаривает Ленуара, загримировавшись, стать его двойником.
В это время в Ленинграде появляется бездомный мальчик Ваня, добравшийся сюда из Сибири; на спине у него чернильным каранда­шом написано письмо для Гарина от ученого Николая Манцева, кото­рый еще до революции отправился в экспедицию на Камчатку, чтобы найти подтверждение теоретической догадки Гарина о существовании в глубине Земли так называемого Оливинового пояса, в котором в расплавленном состоянии находятся металлы, в том числе и вожде­ленное золото. Золото нужно Гарину для власти над миром. Чтобы пробиться к золоту, нужен гиперболоид. Чтобы построить огромный гиперболоид и шахту, нужны большие деньги, то есть Роллинг. Поэ­тому, представляясь все тем же Пьянковым-Питкевичем, Гарин от­правляется прямо к миллиардеру, предлагая ему от имени инженера Гарина сотрудничество, но самодовольный Роллинг не принимает не­знакомца всерьез и в конце концов выгоняет из кабинета. Получив тревожную телеграмму от Гарина, опасающегося наемных убийц, смелый Шельга выезжает прямо в Париж, надеясь заинтересовать ге­ниального авантюриста информацией от Манцева. А в это время в Париже неугомонная Зоя Монроз заказывает очередное убийство Га­рина, на этот раз бандиту Гастону утиный Нос; но погибает опять двойник — на этот раз Виктор Ленуар. Зоя становится подругой и союзницей Гарина, который обещает ей в будущем владение Оливиновым поясом и власть над миром. Роллинг и Гастон утиный Нос, оба ослепленные ревностью и алчностью, пытаются окончательно убить Гарина; тот обороняется маленьким гиперболоидом. И уже через некоторое время могущественный Роллинг становится пленни­ком и вынужденным партнером Гарина и Зои на яхте «Аризона». Сюда же, на яхту, привозит Гарин и другого пленника и временного союзника — Шельгу. Руководствуясь принципом: хорошо то, что по­лезно для установления Советской власти во всем мире, благородный сотрудник уголовного розыска еще надеется вернуть изобретение Га­рина в СССР.
Гарин взрывает гиперболоидом немецкие химические заводы, от­крывая путь монополии Роллинга в Европе. На деньги Роллинга заку­пается по всему миру необходимое оборудование. Отправленная Гариным экспедиция обнаруживает стоянку Манцева на Камчатке. Манцев гибнет, но его документы об Оливиновом поясе переправле­ны к Гарину. Гарин, Зоя и Роллинг захватывают остров в южной части Тихого океана. Здесь строится большая шахта с гиперболоидом
[147]


для бурения. Со всех концов света набраны рабочие и служащие. По­лиция составлена из бывших белых офицеров. Американцы посылают эскадру, чтобы уничтожить Гарина. Гарин уничтожает эскадру боль­шим гиперболоидом. Достигнув Оливинового пояса, то есть безгра­ничных запасов дешевого золота, Гарин начинает продавать золотые слитки по смехотворным ценам. Наступает финансовая и экономи­ческая катастрофа капиталистического мира. Но Гарин не собирается разрушать капитализм. Он договаривается с наиболее влиятельными капиталистами о власти в обмен за стабилизацию общества. Амери­канский сенат провозглашает Гарина диктатором. Зоя Монроз стано­вится королевой Золотого острова. Но против ожидания «романтик абсолютой власти» сам попадает во власть «буржуазной скуки».
К счастью, на Золотом острове вспыхивает восстание рабочих под предводительством «коммуниста» Шельги. Временно передав власть своему очередному двойнику, Гарин хочет овладеть большим гипербо­лоидом и шахтой. Яхта «Аризона» плывет к Золотому острову, но по­падает в тайфун. Гарин и Зоя выброшены на необитаемый ко­ралловый островок. Тянутся месяцы. В тени шалаша из пальмовых листьев Зоя перелистывает уцелевшую книгу с проектами дворцов на Золотом острове. Собрав раковины и наловив рубашкой рыбу, Гарин, накрывшись истлевшим пиджачком, ложится спать на песок, должно быть переживая во сне разные занимательные истории.
А. В. Василевский
Золотой ключик, или Приключения Буратино Сказка (1936)
Давным-давно в некоем городке на берегу Средиземного моря столяр Джузеппе дарит своему другу шарманщику Карло говорящее полено, которое, видите ли, не желает, чтобы его тесали. В бедной каморке под лестницей, где даже очаг и тот был нарисован на куске старого холста, Карло вырезает из полена мальчишку с длинным носом и дает ему имя Буратино. Он продает свою куртку и покупает деревянному сыночку азбуку, чтобы тот мог учиться. Но в первый же день по пути в школу мальчик видит кукольный театр и продает азбуку, чтобы ку­пить билет. Во время представления в балаганчике грустный Пьеро, задорный Арлекин и другие куклы неожиданно узнают Буратино. Представление комедии «Девочка с голубыми волосами, или Тридцать три подзатыльника» сорвано. Хозяин театра, он же драматург и ре­жиссер Карабас Барабас, похожий на бородатого крокодила, хочет
[148]


сжечь деревянного нарушителя спокойствия. Тут простодушный Буратино к случаю рассказывает про нарисованный очаг у папы Карло, и внезапно подобревший Карабас дает Буратино пять золотых монет. Главное, просит он, никуда не переезжать из этой каморки. На об­ратной дороге Буратино встречает двух нищих — лису Алису и кота Базилио. Узнав про монеты, они предлагают Буратино отправиться в прекрасную Страну Дураков. Из закопанных там на Поле Чудес де­нежек будто бы вырастает к утру целое денежное дерево. По пути в Страну Дураков Буратино теряет своих спутников, и на него в ноч­ном лесу нападают разбойники, подозрительно похожие на лису и кота. Буратино прячет монеты в рот, и, чтобы вытрясти их, грабители вешают мальчишку на дереве вниз головой и удаляются. Утром его обнаруживает Мальвина, девочка с голубыми волосами, вместе с пуде­лем Артемоном сбежавшая от Карабаса Барабаса, притеснявшего бед­ных кукольных актеров С чисто девичьим энтузиазмом она берется за воспитание неотесанного мальчишки, что кончается его водворени­ем в темный чулан. Оттуда его выводит летучая мышь, и, встретив­шись с лисой и котом, доверчивый Буратино наконец-то добирается до Поля Чудес, почему-то похожего на свалку, закапывает монеты и садится ждать урожая, но Алиса и Базилио коварно напускают на него местных полицейских бульдогов, и те сбрасывают безмозглого деревянного мальчишку в реку. Но человечек, сделанный из полена, утонуть не может. Пожилая черепаха Тортила открывает Буратино глаза на алчность его приятелей и дарит ему золотой ключик, кото­рый некогда уронил в реку человек с длинной бородой. Ключик дол­жен открыть какую-то дверцу, и это принесет счастье. Возвращаясь из Страны Дураков, Буратино спасает перепуганного Пьеро, также сбежав­шего от Карабаса, и приводит его к Мальвине. Пока влюбленный Пьеро безуспешно пытается утешить Мальвину своими стишками, на опушке леса начинается страшный бой. Храбрый пудель Артемон вместе с лес­ными птицами, зверями и насекомыми лупят ненавистных полицей­ских собак. Пытаясь схватить Буратино, Карабас приклеивается бородой к смолистой сосне. Враги отступают. Буратино подслушивает в трактире разговор Карабаса с торговцем пиявками Дуремаром и узнает великую тайну: золотой ключик открывает дверцу, спрятанную за нарисованным очагом в каморке Карло Друзья спешат домой, отпирают дверцу и только успевают захлопнуть ее за собой, как в каморку врываются поли­цейские с Карабаоом Барабасом. Подземный ход приводит наших геро­ев к сокровищу — это изумительной красоты... театр. Это будет новый театр, без режиссера с плеткой-семихвосткой, театр, в котором марио­нетки становятся настоящими актерами. Все, кто еще не сбежали от Карабаса, перебегают в театр Буратино, где весело играет музыка, а
[149]


голодных артистов ждет за кулисами горячая баранья похлебка с чес­ноком. Доктор кукольных наук Карабас Барабас остается сидеть в луже под дождем.
А. В. Василевский
Хождение по мукам - Трилогия (Кн. 1-я - 1922; кн. 2-я - 1927-1928; кн. 3-я- 1940-1941)
Книга первая СЕСТРЫ
Начало 1914 г. Петербург, «замученный бессонными ночами, оглу­шающий тоску свою вином, золотом, безлюбой любовью, надрываю­щими и бессильно-чувственными звуками танго — предсмертного гимна <...> жил словно в ожидании рокового и страшного дня». Мо­лодая чистая девушка Дарья Дмитриевна Булавина приезжает в Пе­тербург на юридические курсы из Самары и останавливается у старшей сестры Екатерины Дмитриевны, которая замужем за извест­ным адвокатом Николаем Ивановичем Смоковниковым. Дома у Смоковниковых — салон, его посещают разные прогрессивные личности, толкующие о демократической революции, и модные люди искусства, среди них — поэт Алексей Алексеевич Бессонов. «Все давным-давно умерло — и люди и искусство, — глухо вещает Бессонов. — А Рос­сия — падаль... А те, кто пишет стихи, все будут в аду». Чистую и прямодушную Дарью Дмитриевну так и тянет к порочному поэту, но она не подозревает, что ее любимая сестра Катя уже изменила мужу с Бессоновым. Обманутый Смоковников догадывается, говорит об этом Даше, обвиняет жену, но Катя убеждает обоих, что все неправ­да. Наконец Даша узнает, что это все-таки правда, и со всем жаром и непосредственностью молодости уговаривает сестру повиниться перед мужем. В результате супруги разъезжаются: Екатерина Дмитри­евна — во Францию, Николай Иванович — в Крым. А на Васильевском острове живет добрый и честный инженер с Балтийского завода Иван Ильич Телегин и сдает часть квартиры странным молодым людям, которые устраивают на дому «футуристические» вечера. На один из таких вечеров под названием «Великолепные кощунства» по­падает Дарья Дмитриевна; ей совершенно не нравятся «кощунства», но сразу зато ей понравился Иван Ильич. Летом Даша, направляясь в Самару к отцу, доктору Дмитрию Степановичу Булавину, неожиданно
[150]


встречает на волжском пароходе Ивана Ильича, к тому времени уже уволенного после рабочих волнений на заводе; их взаимная симпатия крепнет. По совету отца Даша едет в Крым уговаривать Смоковникова помириться с женой; в Крыму бродит Бессонов; там же неожидан­но появляется Телегин, но только для того, чтобы, объяснившись Даше в любви, проститься с ней перед отъездом на фронт — нача­лась первая мировая война. «В несколько месяцев война завершила работу целого века». На фронте нелепо гибнет мобилизованный Бес­сонов. Дарья Дмитриевна и вернувшаяся из Франции Екатерина Дмитриевна работают в Москве в лазарете. Смоковников, воссоеди­нившийся с женой, приводит в дом худощавого капитана с обритым черепом, Вадима Петровича Рощина, откомандированного в Москву для приема снаряжения. Вадим Петрович влюблен в Екатерину Дмитриевну, пытается объясниться, но пока без взаимности. Сестры читают в газете, что прапорщик И. И. Телегин пропал без вести; Даша в отчаянии, она еще не знает, что Иван Ильич бежал из кон­центрационного лагеря, был пойман, переведен в крепость, в одиноч­ку, потом еще в один лагерь; когда ему угрожает расстрел, Телегин с товарищами снова решается на побег, на этот раз удачный. Иван Ильич благополучно добирается до Москвы, но встречи с Дашей длят­ся недолго, он получает предписание ехать в Петроград на Балтий­ский завод. В Питере он становится свидетелем того, как Заговорщики сбрасывают в воду тело убитого ими Григория Распути­на. На его глазах начинается февральская революция. Телегин едет в Москву за Дашей, потом молодые супруги снова переезжают в Пет­роград. Комиссар Временного правительства Николай Иванович Смо­ковников с энтузиазмом выезжает на фронт, где его убивают возмущенные солдаты, не желающие умирать в окопах; его потрясен­ную вдову утешает верный Вадим Рощин. Русской армии больше нет. фронта нет. Народ хочет делить землю, а не воевать с немцами. «Ве­ликая Россия теперь — навоз под пашню, — говорит кадровый офи­цер Рощин. — Все надо заново: войско, государство, душу надо другую втиснуть в нас...» Иван Ильич возражает: «Уезд от нас оста­нется, — и оттуда пойдет русская земля...» Летним вечером 1917 г. Катя и Вадим гуляют по Каменноостровскому проспекту в Петрогра­де. «Екатерина Дмитриевна, — проговорил Рощин, беря в руки ее худенькую руку... — пройдут годы, утихнут войны, отшумят револю­ции, и нетленным останется одно только — кроткое, нежное, люби­мое сердце ваше...» Они как раз проходят мимо бывшего особняка знаменитой балерины, где размещается штаб большевиков, готовя­щихся к захвату власти.
[151]


Книга вторая ВОСЕМНАДЦАТЫЙ ГОД
«Страшен был Петербург в конце семнадцатого года. Страшно, непо­нятно, непостигаемо». В холодном и голодном городе Даша (после ночного нападения грабителей) родила раньше срока, мальчик умер на третий день. Семейная жизнь разлаживается, беспартийный Иван Ильич уходит в Красную Армию. А Вадим Петрович Рощин — в Москве, во время октябрьских боев с большевиками контужен, едет с Екатериной Дмитриевной сначала на Волгу к доктору Булавину пере­жидать революцию (уж к весне-то большевики должны пасть), а потом в Ростов, где формируется белая Добровольческая армия. Они не успевают — добровольцы вынуждены уйти из города в свой леген­дарный «ледовый поход». Неожиданно Екатерина Дмитриевна и Вадим Петрович ссорятся на идейной почве, она остается в городе, он следует на юг вслед за добровольцами. Белый Рощин вынужден вступить в красногвардейскую часть, добраться вместе с нею в район боев с Добровольческой армией и при первом же случае перебегает к своим. Он храбро воюет, но не доволен собой, страдает из-за разрыва с Катей. Екатерина Дмитриевна, получив (заведомо ложное) известие о смерти Вадима, отправляется из Ростова в Екатеринослав, но не до­езжает — на поезд нападают махновцы. У Махно ей пришлось бы худо, но бывший вестовой Рощина Алексей Красильников узнает ее и берется опекать. Рощин же, получив отпуск, мчится за Катей в Рос­тов, но никто не знает, где она. На ростовском вокзале он видит Ивана Ильича в белогвардейской форме и, зная, что Телегин красный (значит, разведчик), все-таки не выдает его. «Спасибо, Вадим», — тихо шепчет Телегин и исчезает. А Дарья Дмитриевна живет одна в красном Петрограде, к ней является старый знакомый — деникинский офицер Куличек — и привозит письмо от сестры с ложным из­вестием о смерти Вадима. Куличек, посланный в Питер для разведки и вербовки, втягивает Дашу в подпольную работу, она переезжает в Москву и участвует в «Союзе защиты родины и свободы» Бориса Са­винкова, а для прикрытия проводит время в компании анархистов из отряда Мамонта Дальского; по заданию савинковцев она ходит на ра­бочие митинги, следит за выступлениями Ленина (на которого гото­вится покушение), но речи вождя мировой революции производят на нее сильное впечатление, Даша- порывает и с анархистами, и с заго­ворщиками, едет к отцу в Самару. В Самару же нелегально добирает­ся все в той же белогвардейской форме Телегин, он рискует обратиться к доктору Булавину за какой-нибудь весточкой от Даши. Дмитрий Степанович догадывается, что перед ним «красная гадина»,
[152]


отвлекает его внимание старым Дашиным письмом и по телефону вызывает контрразведку. Ивана Ильича пытаются арестовать, он спа­сается бегством и неожиданно натыкается на Дату (которая, ничего не подозревая, была все время тут, в доме); супруги успевают объяс­ниться, и Телегин исчезает. Некоторое время спустя, когда Иван Ильич, командуя полком, одним из первых врывается в Самару, квар­тира доктора Булавина уже пуста, стекла выбиты... Где же Даша?..
Книга третья ХМУРОЕ утро
Ночной костер в степи. Дарья Дмитриевна и ее случайный попутчик пекут картошку; они ехали в поезде, который атаковали белые каза­ки. Путники идут по степи в сторону Царицына и попадают в распо­ложение красных, которые подозревают их в шпионаже (тем более что Дашин отец, доктор Булавин, — бывший министр белого самар­ского правительства), но неожиданно выясняется, что командир полка Мельшин хорошо знает Дашиного мужа Телегина и по герман­ской войне, и по Красной Армии. Сам же Иван Ильич в это время везет по Волге пушки и боеприпасы в обороняющийся от белых Ца­рицын. При обороне города Телегин серьезно ранен, он лежит в лаза­рете и никого не узнает, а когда приходит в себя, оказывается, что сидящая у постели медсестра — это его любимая Даша. А в это время честный Рощин, уже совершенно разочарованный в белом дви­жении, серьезно думает о дезертирстве и вдруг в Екатеринославе слу­чайно узнает о том, что поезд, в котором ехала Катя, был захвачен махновцами. Бросив чемодан в гостинице, сорвав погоны и нашивки, он добирается до Гуляйполя, где находится штаб Махно, и попадает в руки начальника махновской контрразведки Левки Задова, Рощина пытают, но сам Махно, которому предстоят переговоры с большеви­ками, забирает его в свой штаб, чтобы красные подумали, будто он одновременно заигрывает с белыми. Рощину удается побывать на ху­торе, где жили Алексей Красильников и Катя, но они уже уехали не­известно куда. Махно заключает временный союз с большевиками для совместного взятия Екатеринослава, контролируемого петлюровцами. Храбрый Рощин участвует в штурме города, но петлюровцы берут верх, раненого Рощина увозят красные, и он оказывается в харьков­ском госпитале. (В это время Екатерина Дмитриевна, освободившись от Алексея Красильникова, принуждавшего ее к женитьбе, учительст­вует в сельской школе.) Выписавшись из госпиталя, Вадим Петрович получает назначение в Киев, в штаб курсантской бригады к знакомо-
[153]


му по боям в Екатеринославе комиссару Чугаю. Он участвует в раз­громе банды Зеленого, убивает Алексея Красильникова и всюду ищет Катю, но безуспешно. Однажды Иван Ильич, уже комбриг, знако­мится со своим новым начальником штаба, узнает в нем старого зна­комца Рощина и, думая, что Вадим Петрович — белый разведчик, хочет его арестовать, но все разъясняется. А Екатерина Дмитриевна возвращается в голодную Москву в старую арбатскую (теперь уже коммунальную) квартиру, где она когда-то хоронила мужа и объяс­нилась с Вадимом, Она по-прежнему учительствует. На одном из со­браний в выступающем перед народом фронтовике она узнает Ро­щина, которого считала мертвым, и падает в обморок. К сестре при­езжают Даша и Телегин. И вот они все вместе — в холодном, наби­том народом зале Большого театра, где Кржижановский делает доклад об электрификации России. С высоты пятого яруса Рощин указывает Кате на присутствующих здесь Ленина и Сталина («...тот, кто разгромил Деникина,..»). Иван Ильич шепчет Даше: «Дельный доклад... Ужасно хочется, Дашенька, работать...» Вадим Петрович шепчет Кате: «Ты понимаешь — какой смысл приобретают все наши усилия, пролитая кровь, все безвестные и молчаливые муки... Мир будет нами перестраиваться для добра... Все в этом зале готовы отдать за это жизнь... Это не вымысел — они тебе покажут шрамы и сине­ватые пятна от пуль... И это — на моей родине, и это — Россия...»
А. В. Василевский
Петр Первый - Роман (Кн. 1-я - 1929-1930, кн. 2-я - 1933-1934, кн. 3-я — 1944—1945)
К концу XVII в. после смерти государя Федора Алексеевича в России начинается борьба за власть. Бунтуют стрельцы, подстрекаемые царев­ной Софьей и ее любовником, честолюбивым князем Василием Голи­цыным. Стало в Москве два царя — малолетние Иван Алексеевич и Петр Алексеевич, а выше их — правительница Софья. «И все пошло по-старому. Ничего не случилось. Над Москвой, над городами, над со­тнями уездов, раскинутых по необъятной земле, кисли столетние су­мерки — нищета, холопство, бездолье».
В те же годы в деревне, на землях дворянина Василия Волкова, живет крестьянская семья Бровкиных. Старший, Ивашка Бровкин,
[154]


берет с собой в Москву сына Алешку; в столице, испугавшись наказа­ния за пропавшую упряжь, Алеша сбегает и, познакомившись с ро­весником Алексашкой Меншиковым, начинает самостоятельную жизнь, пристраивается торговать пирогами. Однажды Алексашка Меншиков удит рыбу на Яузе возле Лосиного острова и встречает мальчика в зеленом нерусском кафтане. Алексашка показывает царю Петру (а это именно он) фокус, без крови прокалывает иглой щеку. Они тут же расстаются, не зная, что встретятся вновь и уже не рас­станутся до смерти...
В Преображенском, где живут подрастающий Петр и его мать Наталья Кирилловна, тихо и скучно. Молодой царь томится и нахо­дит отдушину в Немецкой слободе, где знакомится с живущими в России иноземцами и среди них — с обаятельным капитаном Фран­цем Лефортом (в услужении у которого к тому времени находится Алексашка Меншиков) и, кроме того, влюбляется в Анхен, дочь за­житочного виноторговца Монса. Чтобы остепенить Петрушу, мать Наталья Кирилловна женит его на Евдокии Лопухиной. В Преобра­женском Петр весь отдается учениям с потешным войском, прообра­зом будущей российской армии. Капитан Федор Зоммер и другие иностранцы всячески поддерживают его начинания. Алексашку царь Забирает к себе постельничим, и ловкий, проворный и вороватый Алексашка становится влиятельным посредником между царем и иноземцами. Он устраивает своего приятеля Алешу Бровкина в «по­тешное» войско барабанщиком, помогает ему и впредь. Случайно встретив в Москве своего отца, Алеша дает ему денег. С этого малого капитала у хозяйственного мужика Ивана Бровкина дела сразу идут в гору, он выкупается из крепостной зависимости, становится купцом, его — через Алексашку и Алешу — знает сам царь. Дочь Бровкина Саньку Петр выдает за Василия Волкова, бывшего господина Бровки­ных. Это уже предвестие больших перемен в государстве («Отныне знатность по годности считать» — будущий девиз царя Петра). На­чинается новый стрелецкий бунт в пользу Софьи, но Петр с семьей и приближенными уходит из Преображенского под защиту стен Тро­ицкого монастыря. Мятеж угасает, стрелецких главарей страшно пы­тают и казнят, Василия Голицына отправляют с семьей в вечную ссылку в Каргополь, Софью запирают в Новодевичьем монастыре. Петр отдается разгулу, а его беременная жена Евдокия, мучась рев­ностью, занимается ворожбой, пытаясь извести проклятую разлучни­цу Монсиху. У Петра рождается наследник — Алексей Петрович, умирает мать Наталья Кирилловна, но трещина между Петром и Ев­докией не исчезает.
Среди иностранцев про Петра ходят разные слухи, на него возла-
[155]


гают большие надежды. «Россия — золотое дно — лежала под веко­вой тиной... Если не новый царь поднимет жизнь, то кто же?» Франц Лефорт становится нужен Петру, как умная мать ребенку. Петр на­чинает поход на Крым (предыдущий — Василия Голицына — закон­чился позорной неудачей); а часть армии идет войной на турецкую крепость Азов. И этот поход кончился бесславно, но идет время, Петр проводит свои реформы, трудно рождается новый, XVIII век. От непомерных тягот народ начинает разбойничать или уходит в леса к раскольникам, но и там их настигают государевы слуги, и люди сжигают себя в избах или церквях, чтобы не попасть в антихристовы руки. «Западная зараза неудержимо проникла в дремотное бытие... Боярство и поместное дворянство, духовенство и стрельцы страши­лись перемены (новые дела, новые люди), ненавидели быстроту и жестокость всего нововводимого... Но те, безродные, расторопные, кто хотел перемен, кто завороженно тянулся к Европе... — эти гово­рили, что в молодом царе не ошиблись». Петр начинает строить в Во­ронеже корабли, и с помощью флота Азов все-таки взят, но это приводит к столкновению с могущественной Турецкой империей. Приходится искать союзников в Европе, и царь (под именем урядни­ка Преображенского полка Петра Михайлова) едет с посольством в Кенигсберг, в Берлин, а потом в желанную его сердцу Голландию, в Англию. Там он живет как простой мастеровой, овладевая необходи­мыми ремеслами, В его отсутствие в России начинается брожение:
царь, дескать, умер, иностранцы подменили царя. Неукротимая Софья вновь подстрекает стрельцов к мятежу, но и этот бунт подав­лен, а по возвращении Петра в Москву начинаются пытки и казни. «Ужасом была охвачена вся страна. Старое забилось по темным углам. Кончалась византийская Русь». Царицу Евдокию Федоровну от­правляют в Суздаль, в монастырь, а ее место занимает беззаконная «кукуйская царица» Анна Монс; ее дом так на Москве и называют — царицын дворец. Умирает Франц Лефорт, но дело его живет. В Воро­неже закладываются все новые корабли, и вот уже целая флотилия плывет в Крым, потом на Босфор, и турки ничего не могут поделать с новой, неизвестно откуда взявшейся морской силой России, Богач Иван Артемьич Бровкин занимается поставками в армию, у него большой дом, многие именитые купцы у него в приказчиках, сын Яков — на флоте, сын Гаврила — в Голландии, младший, получив­ший отменное образование Артамон — при отце. Александра, Сань­ка, ныне знатная дама и грезит о Париже. А Алексей Бровкин влюбляется в царевну Наталью Алексеевну, сестру Петра, да и она к нему неравнодушна.
В 1700 г. молодой и храбрый шведский король Карл XII разбивает
[156]


под Нарвой русские войска; у него сильнейшая армия, и уже кру­жится голова в предчувствии славы второго Цезаря. Карл занимает Лифляндию и Польшу, хочет броситься за Петром в глубь Московии, но генералы его отговаривают. А Петр мечется между Москвой, Нов­городом и Воронежем, заново воссоздавая армию; строятся корабли, отливаются (из монастырских колоколов) новые пушки. Дворянская иррегулярная армия ненадежна, теперь на ее место набирают всех желающих, а от кабалы и мужицкой неволи желающих много. Под командованием Бориса Петровича Шереметева русские войска овла­девают крепостью Мариенбург; среди пленных и солдат генерал-фельдмаршал замечает хорошенькую девушку с соломой в волосах («...видимо, в обозе уже пристраивались валять ее под телегами...») и берет ее экономкой, но влиятельный Александр Меншиков забирает красавицу Катерину себе. Когда Петр узнает об измене Анны Монс с саксонским посланником Кенгисеком, Меншиков подсовывает ему Катерину, которая приходится царю по сердцу (это будущая царица Екатерина I). «Конфузия под Нарвой пошла нам на великую поль­зу, — говорит Петр. — От битья железо крепнет, человек мужает». Он начинает осаду Нарвы, ее защитник генерал Горн не желает сда­вать город, что приводит к бессмысленным страданиям его жителей. Нарва взята яростным штурмом, в гуще боя виден бесстрашный Меншиков со шпагой. Генерал Горн сдается. Но: «Не будет тебе чести от меня, — слышит он от Петра. — Отведите его в тюрьму, пешком, через весь город, дабы увидел печальное дело рук своих...»
А. В. Василевский


Евгений Иванович Замятин 1884-1937
Уездное - Повесть (1912)
Уездного малого Анфима Барыбу называют «утюгом». У него тяже­лые железные челюсти, широченный четырехугольный рот и узенький лоб. Да и весь Барыба из жестких прямых и углов. И выходит из всего этого какой-то страшный лад. Ребята-уездники побаиваются Ба­рыбу: зверюга, под тяжелую руку в землю вобьет. И в то же время им на потеху он разгрызает камушки, за булку.
Отец-сапожник предупреждает: со двора сгонит, коли сын не вы­держит в училище выпускные экзамены. Анфим проваливается на первом же — по Закону Божьему и, боясь отца, домой не возвраща­ется.
Он поселяется на дворе заброшенного дома купцов Балкашиных. На огородах Стрелецкой слободы да на базаре все, что удается, вору­ет. Как-то Анфим крадет цыпленка со двора богатой вдовы кожевен­ного фабриканта Чеботарихи. Тут-то его и выслеживает кучер Урванка и тащит к хозяйке.
Хочет Чеботариха наказать Барыбу, но, взглянув на его зверино-крепкое тело, уводит в свою спальню, якобы чтоб заставить раскаять­ся в грехе. Однако расползшаяся как тесто Чеботариха сама решает согрешить — для сиротинки.
Теперь в доме Чеботарихи Барыба живет в покое, на всем готовом
[158]


И бродит в сладком безделье. Чеботариха в нем день ото дня все боль­ше души не чает. Вот Барыба уже и на чеботаревском дворе распо­рядки наводит: мужиками командует, провинившихся штрафует.
В чуриловском трактире знакомится Анфим с Тимошей-портным, маленьким, востроносым, похожим на воробья, с улыбкой вроде теп­лой лампадки. И становится Тимоша его приятелем.
Однажды видит Барыба на кухне, как молоденькая служанка Полька, дура босоногая, поливает деревцо апельсиновое супом. Дерев­цо это уже полгода выращивает, бережет-холит. Выхватывает Анфим с корнем деревцо — да за окно. Полька ревет, и Барыба выталкивает ее ногой в погреб. Тут-то в его голове и поворачивается какой-то жернов. Он — за ней, легонько налегает на Польку, она сразу и пада­ет. Послушно двигается, только еще чаще хнычет. И в этом — особая сладость Барыбе. «Что, перина старая, съела, ага?» — говорит он вслух Чеботарихе и показывает кукиш. Выходит из погреба, а под са­раем копошится Урванка.
Барыба сидит в трактире за чаем с Тимошей. Тот заводит свое любимое — о Боге: Его нет, а все ж жить надо по-Божьи. Да еще рассказывает, как, больной чахоткой, он ест со своими детьми из одной миски, чтобы узнать, прилипнет ли эта болезнь к ним, подни­мется ли у Бога рука на ребят несмышленых.
В Ильин день устраивает Чеботариха Барыбе допрос — о Польке. Анфим молчит. Тогда Чеботариха брызгает слюной, топает ногами:
«Вон, вон из мово дому! Змей подколодный!» Барыба идет сначала к Тимоше, потом в монастырь к монаху Евсею, знакомому Анфиму с детства.
Батюшки Евсей и Иннокентий, а также Савка-послушник потчу­ют гостя вином. Затем Евсей, одолжив у Анфима денег, отправляется с ним и Савкой гулять дальше, в Стрельцы.
На следующий день Евсей с Барыбой идут в Ильинскую церковь, где хранятся деньги Евсея, и монах возвращает Анфиму долг. С тех пор вертится Барыба возле церкви и однажды ночью после празднич­ной службы — шасть в алтарь за денежками Евсея: на кой ляд они монаху?
Теперь Барыба снимает комнату в Стрелецкой слободе у Апроси-салдатки. Читает Анфим лубочные книжонки. Гуляет в поле, там косят. Вот бы так и Барыбе! Да нет, не в мужики же ему идти. И подает он прошение в казначейство: авось возьмут писцом.
Узнает Евсей о пропаже денег и понимает, что украл их Барыба. Решают монахи напоить Анфимку-вора чаем на заговоренной воде — авось сознается. Отхлебывает Барыба из стакана, и хочется сказать: «Я
[159]


украл», но молчит он и лишь улыбается зверино. А сосланный в этот монастырь дьяконок подскакивает к Барыбе: «Нет, братец, тебя ни­какой разрыв-травой не проймешь. Крепок, литой».
Неможется Барыбе. На третий день только отлегло. Спасибо Апросе, выходила Анфима и стала с тех пор его сударушкой.
Осень в этот год какая-то несуразная: падает и тает снег, и с ним тают Барыбины-Евсеевы денежки. Из казначейства приходит отказ. Тут-то Тимоша и знакомит Анфима с адвокатом Семеном Семенови­чем, прозванным Моргуновым. Он ведет у купцов все их делишки темные и никогда не говорит о Боге. Начинает Барыба ходить у него в свидетелях: оговаривает, кого велит Моргунов.
В стране все полыхает, в набат бьют, вот и министра ухлопали. Тимоша и Барыба с приятелями перед пасхальной вечерей сидят в трактире. Портной все в платок покашливает. Выходят на улицу, а Тимоша возвращается: платок в трактире обронил. Наверху шум, вы­стрелы, выкатывается кубарем Тимоша, вслед кто-то стрелой и — в переулок. А другой, его сообщник — чернявенький мальчишечка, лежит на земле, и владелец трактира старик Чурилов пинает его в бок: «Унесли! Убег один, со ста рублями убег!» Вдруг подскакивает злой Тимоша: «Ты что ж это, нехристь, убить мальца-то за сто целко­вых хочешь?» По мнению Тимоши, Чурилову от сотни не убудет, а они, может, два дня не ели. «Ясли бы до нашего сонного озера дошло, в самый бы омут полез!» — говорит приятелям Тимоша о ре­волюционных событиях.
Понаехали из губернии, суд военный. Чурилов во время допроса жалуется на Тимошку-дерзеца. Барыба же вдруг говорит прокурору:
«Платка никакого не было. Сказал Тимоша: дело наверху есть».
Тимошу арестовывают. Исправник Иван Арефьич с Моргуновым решают подкупить Барыбу, чтобы тот показал на суде против прияте­ля. Шесть четвертных да местишко урядника — не мало ведь!
В ночь перед судом нудит внутри у Барыбы какой-то мураш надо­едный. Отказаться бы, приятель все-таки, как-то чудно. Но жизни-то всего в Тимоше полвершка. Снятся экзамены, поп. Опять провалится Анфим, второй раз. А мозговатый он был, Тимоша-то. «Был?» Поче­му «был»?..
Барыба уверенно выступает на суде. А утром в веселый базарный день казнят Тимошу и чернявенького мальчишечку. Чей-то голос го­ворит: «Висельники, дьяволы!» А другой: «Тимошка Бога забыл.. Кон­чилось в посаде старинное житье, взбаламутили, да».
Белый новенький китель, погоны. Идет Барыба, радостный и гор­дый, к отцу: пусть-ка теперь поглядит. Буркает постаревший отец:
[160]


«Чего надо?» — «Слышал? Три дня как произвели». — «Слышал об тебе, как же. И про монаха Евсея. И про портного тоже». И вдруг затрясся старик, забрызгал слюной: «Во-он из мово дому, негодяй! Во-он!»
Очумелый, идет Барыба в чуриловский трактир. Там веселятся приказчики. Уже здорово нагрузившись, двигается Барыба к приказ­чикам: «У нас теперь смеяться с-строго не д-дозволяется...» Покачи­вается огромный, четырехугольный, давящий, будто не человек, а старая воскресшая курганная баба, нелепая русская каменная баба.
Т. Т. Давыдова
Мы - Роман (1920—1921, опубл. 1952)
Далекое будущее. Д-503, талантливый инженер, строитель космичес­кого корабля «Интеграл», ведет записки для потомков, рассказывает им о «высочайших вершинах в человеческой истории» — жизни Еди­ного Государства и его главе Благодетеле. Название рукописи — «Мы». Д-503 восхищается тем, что граждане Единого Государства, нумера, ведут рассчитанную по системе Тэйлора, строго регламентиро­ванную Часовой Скрижалью жизнь: в одно и то же время встают, начинают и кончают работу, выходят на прогулку, идут в аудиториум, отходят ко сну. Для нумеров определяют подходящий табель сексу­альных дней и выдают розовую талонную книжку. Д-503 уверен:
«Мы» — от Бога, а «я» — от диавола.
Как-то весенним днем со своей милой, кругло обточенной подру­гой, записанной на него 0-90, Д-503 вместе с другими одинаково оде­тыми нумерами гуляет под марш труб Музыкального Завода. С ним заговаривает незнакомка с очень белыми и острыми зубами, с каким-то раздражающим иксом в глазах или бровях. 1-330, тонкая, резкая, упрямо-гибкая, как хлыст, читает мысли Д-503.
Через несколько дней 1-330 приглашает Д-503 в Древний Дом (они прилетают туда на аэро). В квартире-музее рояль, хаос красок и форм, статуя Пушкина. Д-503 захвачен в дикий вихрь древней жизни. Но когда 1-330 просит его нарушить принятый распорядок дня и остаться с ней, Д-503 намеревается отправиться в Бюро Храни­телей и донести на нее. Однако на следующий день он идет в Меди­цинское Бюро: ему кажется, что в него врос иррациональный №1 и что он явно болен. Его освобождают от работы.
[161]


Д-503 вместе с другими нумерами присутствует на площади Куба во время казни одного поэта, написавшего о Благодетеле кощунствен­ные стихи. Поэтизированный приговор читает трясущимися серыми губами приятель Д-503, Государственный Поэт R-13. Преступника казнит сам Благодетель, тяжкий, каменный, как судьба. Сверкает ост­рое лезвие луча его Машины, и вместо нумера — лужа химически чистой воды.
Вскоре строитель «Интеграла» получает извещение, что на него за­писалась 1-330. Д-503 является к ней в назначенный час. 1-330 драз­нит его: курит древние «папиросы», пьет ликер, заставляет и Д-503 сделать глоток в поцелуе. Употребление этих ядов в Едином Государ­стве запрещено, и Д-503 должен сообщить об этом, но не может. Те­перь он другой. В десятой записи он признается, что гибнет и больше не может выполнять свои обязанности перед Единым Государством, а в одиннадцатой — что в нем теперь два «я» — он и прежний, не­винный, как Адам, и новый — дикий, любящий и ревнующий, со­всем как в идиотских древних книжках. Если бы знать, какое из этих «я» настоящее!
Д-503 не может без 1-330, а ее нигде нет. В Медицинском Бюро, куда ему помогает дойти двоякоизогнутый Хранитель S-4711, при­ятель I, выясняется, что строитель «Интеграла» неизлечимо болен: у него, как и у некоторых других нумеров, образовалась душа.
Д-503 приходит в Древний Дом, в «их» квартиру, открывает двер­цу шкафа, и вдруг... пол уходит у него из-под ног, он опускается в какое-то подземелье, доходит до двери, за которой — гул. Оттуда по­является его знакомый, доктор. «Я думал, что она, 1-330...» — «Стой­те тут!» — доктор исчезает. Наконец! Наконец она рядом. Д и I уходят — двое-одно... Она идет, как и он, с закрытыми глазами, за­кинув вверх голову, закусив губы... Строитель «Интеграла» теперь в новом мире: кругом что-то корявое, лохматое, иррациональное.
0-90 понимает: Д-503 любит другую, поэтому она снимает свою запись на него. Придя к нему проститься, она просит: «Я хочу — я должна от вас ребенка — и я уйду, я уйду!» — «Что? Захотелось Ма­шины Благодетеля? Вы ведь ниже сантиметров на десять Материн­ской Нормы!» — «Пусть! Но ведь я же почувствую его в себе. И хоть несколько дней...» Как отказать ей?.. И Д-503 выполняет ее про­сьбу — словно бросается с аккумуляторной башни вниз.
1-330 наконец появляется у своего любимого. «Зачем ты меня му­чила, зачем не приходила?» — «А может быть, мне нужно было ис­пытать тебя, нужно знать, что ты сделаешь все, что я захочу, что ты совсем уже мой?» — «Да, совсем!» Сладкие, острые зубы; улыбка,
[162]


она в чашечке кресла — как пчела: в ней жало и мед. И затем — пчелы — губы, сладкая боль цветения, боль любви... «Я не могу так, I. Ты все время что-то недоговариваешь», — «А ты не побоишься пойти за мной всюду?» — «Нет, не побоюсь!» — «Тогда после Дня Единогласия узнаешь все, если только не...»
Наступает великий День Единогласия, нечто вроде древней Пасхи, как пишет Д-503; ежегодные выборы Благодетеля, торжество воли единого «Мы». Чугунный, медленный голос: «Кто «за» — прошу под­нять руки». Шелест миллионов рук, с усилием поднимает свою и Д-503. «Кто «против»?» Тысячи рук взметнулись вверх, и среди них — рука 1-330. И дальше — вихрь взвеянных бегом одеяний, рас­терянные фигуры Хранителей, R-13, уносящий на руках 1-330. Как таран, Д-503 пропарывает толпу, выхватывает I, всю в крови, у R-13, крепко прижимает к себе и уносит. Только бы вот так нести ее, нести, нести...
А назавтра в Единой Государственной Газете: «В 48-й раз едино­гласно избран все тот же Благодетель». А в городе повсюду расклеены листки с надписью «Мефи».
Д-503 с 1-330 по коридорам под Древним Домом выходят из го­рода за Зеленую Стену, в низший мир. Нестерпимо пестрый гам, свист, свет. У Д-503 голова кругом. Д-503 видит диких людей, оброс­ших шерстью, веселых, жизнерадостных. 1-330 знакомит их со стро­ителем «Интеграла» и говорит, что он поможет захватить корабль, и тогда удастся разрушить Стену между городом и диким миром. А на камне огромные буквы «Мефи». Д-503 ясно: дикие люди — полови­на, которую потеряли горожане, одни Н2, а другие О, а чтобы полу­чилось Н2О, нужно, чтобы половины соединились.
I назначает Д свидание в Древнем Доме и открывает ему план «Мефи»: захватить «Интеграл» во время пробного полета и, сделав его оружием против Единого Государства, кончить все сразу, быстро, без боли. «Какая нелепость, I! Ведь наша революция была послед­ней!» — «Последней — нет, революции бесконечны, а иначе — энт­ропия, блаженный покой, равновесие. Но необходимо его нарушить ради бесконечного движения». Д-503 не может выдать заговорщиков, ведь среди них... Но вдруг думает: что, если она с ним только из-за...
Наутро в Государственной Газете появляется декрет о Великой Операции. Цель — уничтожение фантазии. Операции должны под­вергнуться все нумера, чтобы стать совершенными, машиноравными. Может быть, сделать операцию Д и излечиться от души, от I? Но он не может без нее. Не хочет спасения...
На углу, в аудиториуме, широко разинута дверь, и оттуда — мед-
[163]


ленная колонна из оперированных. Теперь это не люди, а какие-то человекообразные тракторы. Они неудержимо пропахивают сквозь толпу и вдруг охватывают ее кольцом. Чей-то пронзительный крик:
«Загоняют, бегите!» И все убегают. Д-503 вбегает передохнуть в какой-то подъезд, и тотчас же там оказывается и 0-90. Она тоже не хочет операции и просит спасти ее и их будущего ребенка. Д-503 дает ей записку к 1-330: она поможет.
И вот долгожданный полет «Интеграла». Среди нумеров, находя­щихся на корабле, члены «Мефи». «Вверх — 45°!» — командует Д-503. Глухой взрыв — толчок, потом мгновенная занавесь туч — корабль сквозь нее. И солнце, синее небо. В радиотелефонной Д-503 находит 1-330 — в слуховом крылатом шлеме, сверкающую, летучую, как древние валькирии. «Вчера вечером приходит ко мне с твоей запис­кой, — говорит она Д. — И я отправила — она уже там, за Стеною. Она будет жить...» Обеденный час. Все — в столовую. И вдруг кто-то заявляет: «От имени Хранителей... Мы знаем все. Вам — кому я гово­рю, те слышат... Испытание будет доведено до конца, вы не посмеете его сорвать. А потом...» У I — бешеные, синие искры. На ухо Д: «А, так это вы? Вы — «исполнили долг»?» И он вдруг с ужасом понима­ет: это дежурная Ю, не раз бывавшая в его комнате, это она прочи­тала его записи. Строитель «Интеграла» — в командной рубке. Он твердо приказывает: «Вниз! Остановить двигатели. Конец всего». Об­лака — и потом далекое зеленое пятно вихрем мчится на корабль. Исковерканное лицо Второго Строителя. Он толкает Д-503 со всего маху, и тот, уже падая, туманно слышит: «Кормовые — полный ход!» Резкий скачок вверх.
Д-503 вызывает к себе Благодетель и говорит ему, что ныне сбыва­ется древняя мечта о рае — месте, где блаженные с оперированной фантазией, и что Д-503 был нужен заговорщикам лишь как строитель «Интеграла». «Мы еще не знаем их имен, но уверен, от вас узнаем».
На следующий день оказывается, что взорвана Стена и в городе летают стаи птиц. На улицах — восставшие. Глотая раскрытыми ртами бурю, они двигаются на запад. Сквозь стекло стен видно: жен­ские и мужские нумера совокупляются, даже не спустивши штор, без всяких талонов...
Д-503 прибегает в Бюро Хранителей и рассказывает S-4711 все, что он знает о «Мефи». Он, как древний Авраам, приносит в жертву Исаака — самого себя. И вдруг строителю «Интеграла» становится ясно: S — один из тех...
Опрометью Д-503 — из Бюро Хранителей и — в одну из общест­венных уборных. Там его сосед, занимающий сиденье слева, делится с
[164]


ним своим открытием: «Бесконечности нет! Все конечно, все просто, все — вычислимо; и тогда мы победим философски...» — «А там, где кончается ваша конечная вселенная? Что там — дальше?» Ответить сосед не успевает. Д-503 и всех, кто был там, хватают и в аудиториуме 112 подвергают Великой Операции. В голове у Д-503 теперь пусто, легко...
На другой день он является к Благодетелю и рассказывает все, что ему известно о врагах счастья. И вот он за одним столом с Благодете­лем в знаменитой Газовой комнате. Приводят ту женщину. Она должна дать свои показания, но лишь молчит и улыбается. Затем ее вводят под колокол. Когда из-под колокола выкачивают воздух, она откидывает голову, глаза полузакрыты, губы стиснуты — это напоми­нает Д-503 что-то. Она смотрит на него, крепко вцепившись в ручки кресла, смотрит, пока глаза совсем не закрываются. Тогда ее вытаски­вают, с помощью электродов быстро приводят в себя и снова сажают под колокол. Так повторяется три раза — и она все-таки не говорит ни слова. Завтра она и другие, приведенные вместе с нею, взойдут по ступеням Машины Благодетеля.
Д-503 так заканчивает свои записки: «В городе сконструирована временная стена из высоковольтных волн. Я уверен — мы победим. Потому что разум должен победить».
Т. Т. Давыдова


Александр Романович Беляев 1884-1942
Голова профессора Доуэля- Роман (1925, нов. ред. 1937)
Мари Лоран, молодой врач, получает предложение поступить на рабо­ту в лабораторию профессора Керна. Кабинет, в котором Керн при­нимает ее, производит весьма мрачное впечатление. Но куда более мрачным оказывается посещение лаборатории: там Мари видит отде­ленную от туловища человеческую голову. Голова укреплена на квад­ратной стеклянной доске, от нее к различным баллонам и цилиндрам идут трубки. Голова разительно напоминает Мари недавно умершего профессора Доуэля, известного ученого-хирурга. Это и в самом деле его голова. По словам Керна, ему удалось «воскресить» только голову Доуэля, страдавшего неизлечимым недугом. («Я бы предпочла смерть такому воскресению», — реагирует на это Мари Доран.) Мари по­ступает работать в лабораторию Керна. В ее обязанности входит сле­дить за состоянием головы, которая «слышит, понимает и может отвечать мимикой лица». Кроме того. Мари ежедневно приносит го­лове ворох медицинских журналов, и они вместе их «просматрива­ют». Между головой и Мари устанавливается некое подобие общения, и однажды голова профессора Доуэля взглядом просит девушку отвер­нуть кран на трубке, подведенной к его горлу (Керн строго запретил Мари трогать кран, сказав, что это приведет к немедленной смерти
[166]


головы). Голове удается объяснить Мари: этою не случится. Девушка колеблется, но в конце концов исполняет просьбу и слышит шипение и слабый надтреснутый голос — голова может говорить! В тайных бе­седах Мари Лоран и головы профессора выясняются чудовищные по­дробности оживления. Керн был ассистентом профессора. Он талантливый хирург. Во время их совместной работы с профессором Доуэлем случился припадок астмы, и, очнувшись, он увидел, что ли­шился тела. Керну было необходимо сохранить действующим мозг профессора, чтобы продолжать исследования. Доуэль отказывался со­трудничать с ним, хотя Керн и заставлял его самыми грубыми мето­дами (пропуская через голову профессора электрический ток, примешивая к питательным растворам раздражающие вещества). Но когда Керн, проводя опыты на глазах у головы, сделал несколько оши­бок, которые могли погубить результаты их усилий, профессор Доуэль не выдержал и согласился продолжать работу. С помощью Доуэля Керн оживляет еще две головы, мужскую и женскую (Тома Буш, ра­бочий, попавший под автомобиль, и Брике, певичка из бара, получив­шая предназначавшуюся не ей пулю). Операция проходит успешно, но головы Тома и Брике, в отличие от Доуэля, не привыкшие к ин­теллектуальной деятельности, томятся без тела. У Мари Лоран при­бавляется работы. Она не только следит за состоянием всех трех голов, но еще показывает Тома и Брике фильмы, включает им музы­ку. Но все напоминает им прежнюю жизнь и только расстраивает их. Настойчивой Брике удается уговорить Керна попробовать при­шить ей новое тело. Тем временем Керн узнает о беседах Мари и го­ловы профессора Доуэля. Девушка готова разоблачить его, поведав всему миру его страшную тайну, и Керн запрещает Мари возвра­щаться домой. Мари пробует протестовать. Керн на ее глазах отклю­чает один из кранов, лишая воздуха голову Доуэля. Мари соглашается на его условия, и лаборатория становится ее тюрьмой. На месте же­лезнодорожной катастрофы Керн находит подходящее для Брике тело и похищает его. Приживление проходит удачно. Вскоре Брике разре­шают говорить. Она пробует петь, при этом обнаруживается некая странность: в верхнем регистре голос Брике довольно писклив и не очень приятен, а в нижнем у нее оказывается превосходное грудное контральто. Мари просматривает газеты, чтобы понять, кому принад­лежало это молодое, изящное тело, доставшееся теперь Брике. Ей на глаза попадается заметка, что труп известной итальянской артистки Анжелики Гай, следовавшей в поезде, потерпевшем крушение, исчез бесследно. Брике разрешают встать, она начинает ходить, порою в
[167]


жестах ее заметна удивительная грация. Брике воюет с Керном: она хочет вернуться домой и предстать перед своими друзьями в новом обличье, но в намерения хирурга не входит отпускать ее из лаборато­рии. Поняв это, Брике бежит, спустившись со второго этажа по свя­занным простыням. Она не раскрывает друзьям тайны своего возвращения. Брике вместе со своей подругой Рыжей Мартой и ее мужем Жаном (взломщиком сейфов) уезжают вместе, чтобы скрыть­ся от возможного преследования полиции. Жан заинтересован в этом не меньше, чем Брике. Они оказываются на одном из пляжей Среди­земного моря, где случайно встречаются с Арманом Ларе, художни­ком, и Артуром Доуэлем, сыном профессора. Арман Лоре не может забыть Анжелику Гай, он был «не только поклонником таланта певи­цы, но и ее другом, ее рыцарем». Ларе острым взглядом художника улавливает сходство незнакомой молодой женщины с пропавшей пе­вицей: фигура ее «похожа как две капли воды на фигуру Анжелики Гай». У нее та же родинка на плече, что у Анжелики, те же жесты, Арман Ларе и Артур Доуэль решают выяснить тайну. Ларе приглаша­ет незнакомку и ее друзей совершить прогулку на яхте и там, остав­шись наедине с Брике, заставляет ее рассказать свою историю. Она без утайки отвечает на расспросы сначала Ларе, потом Артура Доуэля. Когда Брике упоминает находившуюся в лаборатории третью го­лову, Артур догадывается, о ком идет речь. Он показывает Брике фотографию своего отца, и она подтверждает его догадку. Друзья уво­зят Брике в Париж, чтобы с ее помощью разыскать голову профессо­ра Доуэля. Арман Ларе находится в некотором смятении: он чувствует симпатию — а может, и нечто большее — к Брике, но не может понять, что именно его привлекает, тело Анжелики или лич­ность самой Брике. Брике ощущает, что в ее жизнь певички из бара вошло что-то совсем новое. Совершается чудо «перевоплощения» — чистое тело Анжелики Гай не только омолаживает голову Брике, оно изменяет ход ее мыслей. Но маленькая ранка, что была на ступне у Анжелики, вдруг дает о себе знать: у Брике начинает болеть, краснеет и опухает нога. Ларе и Доуэль хотят показать Брике врачам, но она возражает против этого, боясь, что вся ее история будет предана ог­ласке. Доверяя только Керну, Брике тайком едет к нему в лаборато­рию. Тем временем Доуэль, разыскивая Мари Лоран, узнает, что девушку заточили в больницу для душевнобольных.
Пока друзья с трудом освобождают Мари, Керн безуспешно пыта­ется спасти ногу Брике. В конце концов он вынужден вновь отделить голову Брике от туловища. Керн, понимая, что таить впредь его
[168]


опыты невозможно, демонстрирует публике живую голову Брике (го­лова Тома к этому времени погибает). Во время этой демонстрации Мари Лоран, пылая гневом и ненавистью, обличает Керна как убийцу и вора, присвоившего чужие труды. Чтобы скрыть следы преступле­ния, Керн при помощи парафиновых инъекций изменяет вид головы профессора Доуэля. Артур Доуэль, явившись к начальнику полиции, просит произвести обыск у Керна. Сам же он, вместе с Мари Лоран и Арманом Ларе, присутствует при этом. Они видят последние мину­ты головы профессора Доуэля. Полицейские собираются допросить Керна. Керн направляется в свой кабинет, и вскоре оттуда доносится выстрел.
В. С. Кулагина-Ярцева


Самуил Яковлевич Маршак 1887-1964
Двенадцать месяцев - драматическая сказка (1943)
В зимнем лесу волк беседует с вороном, белки играют с зайцем в го­релки. Их видит Падчерица, которая пришла в лес за хворостом и дровами (послала ее жестокая Мачеха). Падчерица встречает в лесу Солдата, рассказывает ему об игре зверей. Тот объясняет, что под Новый год случаются всякие чудеса, и помогает девочке собрать вя­занку. А сам Солдат пришел в лес за елочкой для Королевы. Когда он уходит, в лесу собираются двенадцать месяцев, чтобы развести костер.
Четырнадцатилетняя Королева, ровесница Падчерицы, круглая си­рота. Седобородый Профессор учит своенравную девочку чистописа­нию и математике, но не очень успешно, ибо Королева не любит, чтобы ей противоречили. Она желает, чтобы завтра же наступил ап­рель, и издает приказ: обещает большую награду тому, кто принесет во дворец корзину подснежников. Глашатаи объявляют о начале весны и королевском приказе.
Мачеха и ее Дочка мечтают о награде. Только возвращается Пад­черица с хворостом, как ее тут же посылают обратно в лес — за под­снежниками.
Замерзшая Падчерица бродит по лесу. Выходит на поляну, на ко­торой горит костер, а вокруг него греются двенадцать братьев-меся­цев. Девочка рассказывает им свою историю. Апрель просит братьев
[170]


уступить ему часок, чтобы помочь Падчерице. Те соглашаются. Кру­гом расцветают подснежники, девочка их собирает. Апрель дарит ей свое колечко: если случится беда, нужно бросить колечко, сказать вол­шебные слова — и все месяцы придут на помощь. Братья наказыва­ют Падчерице, чтобы она никому не говорила о встрече с ними.
Падчерица приносит подснежники домой. Мачехина Дочка крадет у спящей Падчерицы колечко, подаренное Апрелем. Та сразу об этом догадывается, умоляет вернуть ей колечко, но старуха и ее злая Дочка даже и слушать не хотят. Они идут с подснежниками в королевский дворец, оставив Падчерицу дома.
Торжественный прием в королевском дворце. Королева объявляет, что Новый год не наступит, пока не принесут полной корзины под­снежников. Появляются садовники с оранжерейными цветами, но подснежников среди них нет. Лишь когда Мачеха с Дочкой приносят Подснежники, Королева признает, что Новый год наступил. Она при­казывает «двум особам» рассказать, где они нашли цветы. Те плетут небылицу о чудесном месте, на котором растут зимой и цветы, и грибы, и ягоды. Королева решает послать их за орехами и ягодами, но потом у нее возникает мысль поехать туда самой вместе с при­дворными. Тогда Мачеха с Дочкой говорят, что чудесное место уже замело снегом. Королева угрожает им за обман казнью, и лгуньи при­знаются, что цветы рвала Падчерица. Королева едет в лес, приказав «двум особам» сопровождать ее вместе с Падчерицей.
В лесу солдаты расчищают дорогу перед Королевой. Им жарко, а придворные мерзнут. Королева приказывает всем работать и сама берет метлу. Появляются Мачеха, Дочка и Падчерица. Королева пове­левает дать Падчерице шубу. Падчерица жалуется, что у нее отняли колечко. Королева приказывает мачехиной Дочке вернуть колечко, и та повинуется. Затем Королева требует, чтобы Падчерица рассказала, где нашла подснежники. Девочка отказывается, и тогда разгневанная Королева велит снять с нее шубу, грозит казнью и бросает ее колечко в прорубь. Падчерица, наконец, произносит волшебные слова и куда-то исчезает. Сразу же наступает весна. Затем лето. Рядом с Королевой появляется медведь. Все разбегаются, только Профессор и старый Солдат защищают ее. Медведь уходит. Наступает осень. Ураган, ли­вень. Придворные, покинув Королеву, бегут обратно во дворец. Коро­лева остается с Профессором, старым Солдатом, Мачехой и ее Дочкой. Возвращается зима, сильная стужа. Сани есть, да ехать нель­зя: на лошадях ускакали придворные. Королева мерзнет. Как вы­браться из лесу?
[171]


Появляется старик в белой шубе и предлагает каждому загадать по одному желанию. Королева хочет домой, Профессор — чтобы вре­мена года вернулись на свои места, Солдат — погреться у костра, Ма­чеха с Дочкой — шубы, хоть собачьи. Старик дает им шубы, они ругают друг друга, что не просили собольих. И тут же превращаются в собак. Их запрягают в сани.
Двенадцать месяцев и Падчерица сидят у костра. Месяцы дарят девочке сундук с обновками и чудесные сани, запряженные двумя ко­нями. Появляются королевские сани в собачьей упряжке. Месяцы разрешают всем погреться у костра. На собаках, конечно, далеко не уедешь. Надо бы попросить Падчерицу, чтобы подвезла, но надмен­ная Королева просить не хочет и не умеет. Солдат объясняет ей, как это делается. Королева наконец по-доброму просит Падчерицу, та са­жает всех в сани и дает каждому шубу. А собак она через три года приведет к новогоднему костру, и, если они исправятся, их опять превратят в людей.
Все уезжают. Месяцы остаются у новогоднего костра.
О. В. Буткова


Анна Андреевна Ахматова 1889-1966
Поэма без героя Триптих (1940-1965)
Автору слышится Траурный марш Шопена и шепот теплого ливня в плюще. Ей снится молодость, ЕГО миновавшая чаша. Она ждет чело­века, с которым ей суждено заслужить такое, что смутится Двадцатый Век.
Но вместо того, кого она ждала, новогодним вечером к автору в фонтанный Дом приходят тени из тринадцатого года под видом ря­женых. Один наряжен Фаустом, другой — Дон Жуаном. Приходят Дапертутто, Иоканаан, северный Глан, убийца Дориан. Автор не бо­ится своих неожиданных гостей, но приходит в замешательство, не понимая: как могло случиться, что лишь она, одна из всех, осталась в живых? Ей вдруг кажется, что сама она — такая, какою была в три­надцатом году и с какою не хотела бы встретиться до Страшного Суда, — войдет сейчас в Белый зал. Она забыла уроки краснобаев и лжепророков, но они ее не забыли: как в прошедшем грядущее зреет, так в грядущем прошлое тлеет.
Единственный, кто не появился на этом страшном празднике мертвой листвы, — Гость из Будущего. Зато приходит Поэт, наря­женный полосатой верстой, — ровесник Мамврийского дуба, вековой
[173]


собеседник луны. Он не ждет для себя пышных юбилейных кресел, к нему не пристают грехи. Но об этом лучше всего рассказали его стихи. Среди гостей — и тот самый демон, который в переполнен­ном зале посылал черную розу в бокале и который встретился с Ко­мандором.
В беспечной, пряной, бесстыдной маскарадной болтовне автору слышатся знакомые голоса. Говорят о Казанове, о кафе «Бродячая со­бака». Кто-то притаскивает в Белый зал козлоногую. Она полна ока­янной пляской и парадно обнажена. После крика: «Героя на авансцену!» — призраки убегают. Оставшись в одиночестве, автор видит своего зазеркального гостя с бледным лбом и открытыми глаза­ми — и понимает, что могильные плиты хрупки и гранит мягче воска. Гость шепчет, что оставит ее живою, но она вечно будет его вдовою. Потом в отдаленье слышится его чистый голос: «Я к смерти готов».
Ветер, не то вспоминая, не то пророчествуя, бормочет о Петер­бурге 1913 г. В тот год серебряный месяц ярко над серебряным веком стыл. Город уходил в туман, в предвоенной морозной духоте жил какой-то будущий гул. Но тогда он почти не тревожил души и тонул в невских сугробах. А по набережной легендарной приближал­ся не календарный — настоящий Двадцатый Век.
В тот год и встал над мятежной юностью автора незабвенный и нежный друг — только раз приснившийся сон. Навек забыта его мо­гила, словно вовсе и не жил он. Но она верит, что он придет, чтобы снова сказать ей победившее смерть слово и разгадку ее жизни.
Адская арлекинада тринадцатого года проносится мимо. Автор ос­тается в Фонтанном Доме 5 января 1941 г. В окне виден призрак ос­неженного клена. В вое ветра слышатся очень глубоко и очень умело спрятанные обрывки Реквиема. Редактор поэмы недоволен автором'. Он говорит, что невозможно понять, кто в кого влюблен, кто, когда и зачем встречался, кто погиб, и кто жив остался, и кто автор, и кто герой. Редактор уверен, что сегодня ни к чему рассуждения о поэте и рой призраков. Автор возражает: она сама рада была бы не видеть адской арлекинады и не петь среди ужаса пыток, ссылок и казней. Вместе со своими современницами — каторжанками, «стопятница­ми», пленницами — она готова рассказать, как они жили в страхе по ту сторону ада, растили детей для плахи, застенка и тюрьмы. Но она не может сойти с той дороги, на которую чудом набрела, и не допи­сать свою поэму.
Белой ночью 24 июня 1942 г. догорают пожары в развалинах Ле-
[174]


нинграда. В Шереметевском саду цветут липы и поет соловей. Увеч­ный клен растет под окном фонтанного Дома. Автор, находящийся за семь тысяч километров, знает, что клен еще в начале войны пред­видел разлуку. Она видит свого двойника, идущего на допрос за про­волокой колючей, в самом сердце тайги дремучей, и слышит свой голос из уст двойника: за тебя я заплатила чистоганом, ровно десять лет ходила под наганом...
Автор понимает, что ее невозможно разлучить с крамольным, опальным, милым городом, на стенах которого — ее тень. Она вспо­минает день, когда покидала свой город в начале войны, в брюхе ле­тучей рыбы спасаясь от злой погони. Внизу ей открылась та дорога, по которой увезли ее сына и еще многих людей. И, зная срок отмще­ния, обуянная смертным страхом, опустивши глаза сухие и ломая руки, Россия шла перед нею на восток.
Т. А. Сотникова


Сергей Антонович Клычков 1889-1937
Сахарный немец- Роман (1925)
Первая мировая война. Солдаты двенадцатой роты — вчерашние му­жики из села Чертухино. Миколай Митрич Зайцев, сын чертухинского лавочника, молодой парень, недавно произведен в зауряд-прапорщики. Его все зовут Зайчиком. Он мастер сочинять песни. Зайчик — человек добрый и безответный: все (и даже фельдфебель Иван Палыч) обращаются с ним бесцеремонно. Как-то раз во время смотра на Зайчика накричал командир — за то, что взводным у него был Пенкин Прохор Акимыч, рыжий и рябой. От растерянности Зайчик дал затрещину ефрейтору Пенкину, а вечером бросился ему в ноги и просил прощения.
Роте приходит инструкция. В ней говорится, что солдат высадят с кораблей, чтобы они прямо «из моря» напали на немцев. Все в ужасе. Рота причащается перед верной смертью. Но операцию отме­няют. Солдаты верят, что война скоро кончится. Однако роту из ре­зерва вновь посылают на линию фронта, к реке Двине.
В блиндаже ефрейтор Пенкин рассказывает сказку об уродливом царе Ахламоне, который отказался от богатства, стал ходить по земле нищим и сделался красавцем. Жизнь роты идет своим чередом. У
[176]


окошка в наблюдательном пункте убит один из чертухинцев, Василий Морковкин. В отхожем месте застрелен денщик Зайчика, Анучкин. А ротный, Палон Палоныч, шпыняет Зайчика за стихотворство.
Зайчика, одного из всей роты, отпускают домой на побывку. По дороге его обстреливают немцы. Он не появляется в штабе, где дол­жен выправить бумаги об отпуске, и его считают пропавшим без вести.
Ротный Палон Палоныч (как всегда, пьяный) приказывает ден­щику Сеньке принести с другого берега Двины кусок немецкой ко­лючей проволоки. Тот всем хвастается, что обманул командира (принес проволоку, только не немецкую) и получил за это орден.
Двина разливается и заливает окопы. Чертухинцам (в отличие от многих других) удается спастись.
Зайчик же просто заплутал и, не зайдя в штаб, отправился домой. Радостно встречают его староверы-родители, Митрий Семеныч и Фекла Спиридоновна. Но ждет его и плохая весть. Клаша, дочь отца Никанора, которую Зайчик любил и с которой обвенчался в старооб­рядческой молельне «в духе и свете», вышла замуж за другого, богато­го. Еще Зайчик узнает страшную историю Пелагеи, жены Прохора Пенкина, Муж уехал на войну, а в молодой жене «бушевала кровь». Она пыталась соблазнить старого свекра. Свекор умирает, а Пелагея, согрешив с пастушком Игнаткой, ждет ребенка. Потом она кончает с собой. Пьяный дьякон Афанасий ночью в лесу натыкается на ее тело и рассказывает небылицы о страшной бабе с веревкой. Зайчик, зайдя в лес, тоже видит тело Пелагеи. Там же он встречает цыганку, кото­рая советует ему остерегаться воды.
Ямщик Петр Еремеич решает бежать из Чертухина: он не хочет отдавать для фронта своих лошадей. Петр Еремеич подвозит Зайчика до города Чагодуя. Там они выпивают с дьяконом Афанасием, кото­рый собирается идти к царю и сказать, что он, дьякон, в Бога не верит.
В городе Зайчик встречает Клашу, Она ведет его к себе, в спальню. Но приходит ее свекор, и Зайчик вынужден бежать через окно. Миколай Митрич оказывается в вагоне вместе с дьяконом Афанасием. Тот говорит, что Бога больше нет, а только боженята — свой у каж­дого народа. Поезд приходит в Питер. Дьякон куда-то исчезает. А Зайчик знакомится в Питере с седой женщиной, похожей на Клашу. Женщина ведет Зайчика домой, но он убегает и прямиком оттуда на вокзал — на фронт.
Зайчик никому не говорит, что побывал дома, чтобы не сообщать
[177]


страшную новость Пенкину. Миколай Митрич дает писарю Пек Пекычу взятку и узнает, что ротный теперь под следствием («полроты водой унесло!»), а он, Зайчик, представлен к повышению.
Ротный Палон Палоныч почти ума лишился: речи стал вести странные про чертей. А Зайчик пришел к нему под хмельком и стад спорить о вере (словами дьякона Афанасия). Ротного после того от­возят в больницу, а Зайчик становится вместо него командиром.
Солдат переводят на новые позиции. Напротив них, посредине Двины, — островок, на котором успели укрепиться немцы. Сенька, бывший денщик Палон Палоныча, придумывает хитроумное устрой­ство, которым взрывают «островушных» немцев.
На праздник Покрова солдатам привозят подарки. Они пьют чай вместе с командиром. Зайчик идет за водой к реке, а немцы, как ни странно, по нему не стреляют. На другом берегу немец тоже выходит за водой. Зайчик хватает винтовку и убивает его.
После этого случая Зайчик лежит в блиндаже сам не свой. Мере­щится ему маленький сахарный немчик, который целится в него. А немцы действительно открывают сильный огонь. Все солдаты считают это возмездием за поступок командира. Иван Палыч после проведен­ной под обстрелом ночи находит разрушенный Зайчиком блиндаж. Он вытаскивает оттуда полуживого командира, надеясь, что получит за это орден.
О. В. Буткова
Чертухинский балакирь- Роман (1926)
Было это в Чертухине давно, «когда еще ямщик Петр Еремеич моло­дой был». Жили два брата, Аким и Петр Кирилычи Пенкины. Аким рано женился, детей у него было много, и работал он день и ночь. А Петр был ленивым, жил у брата, ничего не делал, но умел рассказы­вать разные истории, за что и был прозван балакирем. Эта история тоже с его слов известна — кто знает, была она на самом деле или нет.
Мавра, жена Акима, стала сердиться на Петра, куском попрекать. Она хотела, чтобы Петр женился, завел свое хозяйство. Тот и сам был не прочь, но девкам он не нравился: лентяй и балакирь. Обиженный Маврой, пошел Петр Кирилыч в лес и встретил там лешего Антюти-
[178]


ка. Тот пообещал женить Петра на водяной девке, а вместо нее пока­зал купающуюся феколку, дочку мельника Спиридона Емельяныча.
Мельник был человек не простой. В молодости он с братом Анд­реем ушел в монастырь. Жили братья на Афоне, но одолели их иску­шения: Спиридону в келье рыжая девка мерещилась, а Андрею в церкви какой-то монах безликий. Да еще бес сказал Андрею, что му­жики святыми не бывают, и смутил его. Братья убежали с Афона, прихватив с собой армяк, который, по преданию, принадлежал свято­му мужику Ивану Недотяпе. Вернулись они в родное село. Андрея забрили в солдаты, и он пропал без вести. А Спиридон женился на красавице староверке и три года по обету к жене не прикасался. Через три года она умерла, и Спиридон женился... на случайно встре­ченной нищенке. Она вскоре родила двух девочек и тоже умерла — в тот год, когда Спиридон поймал медведицу для барина Махал Махалыча Бачурина. Барин продавал мельницу и хотел иметь живого мед­ведя. Вот они и договорились — мельницу за медведицу с медве­жатами. Да пока спорили, медведица убежала. И в придачу к медве­жатам Спиридон отдал барину чудесную мудрую книгу «Златые уста», которую Андрей нашел в лесу. А в мельничном подвале Спиридон устроил церковь, где служил вместо попа. Вера у него была своя — вроде староверской, но особенная.
Одна Спиридонова дочь, Феколка, была красавицей, вторая, Маша, невзрачной, Феколка рано вышла замуж, а Спиридон наложил на нее запрет: не жить с мужем три года после свадьбы. Это кончилось тем, что Феколкин муж, Митрий Семеныч, завел себе любовницу. Когда прошли эти три года, Феколка приехала навестить отца. Тогда-то ее и увидел Петр Кирилыч. На следующий день он вновь пришел на это место. Но Феколка уже уехала, и Петр увидел вместо нее некрасивую Машу. Решил он, что и Маша не хуже других, посватался и получил согласие. А Спиридон принял Петра Кирилыча в свою веру.
Одна беда — привязалась к Петру Кирилычу колдунья устинья, полюбился он ей. Пришла устинья к Маше в облике старушки и дала волшебный корешок: съешь после свадьбы — похорошеешь. А коре­шок был сонный. Сыграли свадьбу, проглотила невеста корешок и стала как мертвая. Похоронили ее. Горевал Петр Кирилыч — он успел полюбить Машу. Стал он жить у Спиридона Емельяныча. Мель­нику все казалось, что покойница — первая жена — к нему ночами приходит. И однажды он увидел вместо нее в постели... колдунью Ульяну. Она тоже с того дня стала жить на мельнице и рассказала, что Маша не умерла, а спит. Спиридон выкрал спящую Машу с клад­бища. А на Ульяну рассердился и прогнал ее. Во время богослужения
[179]


мельница загорелась. Может, это мстила Ульяна, но Петру Кирилычу показалось, что огонь был от образа Неопалимой Купины. Сгорели и мельник, и Маша... А Петр Кирилыч, словно обезумев, бросился бежать в лес. О. В. Буткова
Князь мира- Роман (1927)
«Премного лет тому будет назад» жил в Чертухине мужик Михаила Иванович Бачура по прозвищу Святой. На старости лет умерла у него жена, и стал он кормиться подаянием. Встретил раз по дороге девку-нищенку, привел домой и женился на ней. Марья оказалась «бабой дельной» и привела хозяйство в порядок. Да только Михаила уже ста­ренький был, вот и не было у них детей. Пошел Михаила к колдуну, а тот говорит: если вокруг земли обойдешь, это тебе поможет. Пус­тился старик в путь и встретил по дороге солдата. Солдат напугал Ми-хайлу и заставил поменяться обликом: отнял бороду, палочку, целковый с проверченной дырочкой и отдал усы. Пришел солдат в дом к Михаиле и стал жить с его женой (говорят, что еще до этого Марья изменила мужу с пономарем). Жили лже-Михайла с Марьей богато и дружно. Соседи говорили, что у Михаилы черт в батраках, потому он так хорошо живет. Однако Марья, вскоре затяжелевшая, умерла родами. А мнимый Михайла (или настоящий, кто его знает?) удавился в лесу на осине. Тело же странным образом исчезло из петли.
В доме соседи увидели бездыханную Марью и новорожденного мальчика. Решили его кормить всем миром по очереди, пусть потом будет пастушонком. На шее у ребенка нашли цепочку, а на ней — целковый с дырочкой. Марью не успели похоронить — дом с ее телом сгорел, а на пороге горящего дома люди видели черта...
Когда сирота Мишутка немного подрос, его отдали в подпаски к пьянице и драчуну пастуху Нилу. Однажды Нил зверски избил маль­чишку и на другой день найден был мертвым. Мишутка в полудреме видел, что убил Нила человек с бородкой и палочкой.
Стал Мишутка пастухом. Все бы хорошо, но у коров стало пропа­дать полдневное молоко. Задумали чертухинцы утопить пастушка. Но однажды увидел Мишутка спящего на берегу огромного сома. Дьячок
[180]


Порфирий Прокопьич помог ему справиться с рыбой. Когда сому распороли брюхо, оттуда полилось молоко: рыба сосала молоко у коров, забредавших в воду.
К удивлению чертухинцев, вернулся в село Михаила (или мнимый Михаила). Взял он с собой Мишутку, стали они вместе ходить по миру, собирать милостыню.
В ту пору жила неподалеку барыня Раиса Васильевна Рысакова, или Рысачиха. Владела она селом Скудилище и жестоко порола му­жиков. Чуть не запорола до смерти самого смирного — Ивана Недотяпу. Убежал Иван, а через время явился к старосте Никите Миронычу и принес оброк барыне — с милостыньки, которую соби­рал. Показалось старосте, что у Ивана сияние над головой. Принес Никита Мироныч деньги барыне, та взяла и сказала, что мужик не может быть святым, а разве что чертом. Решила она, что надо народ отпустить с барщины на оброк — пусть милостыню собирают, а с тех денег оброк платят.
Муж Рысачихи, генерал-майор, давно умер, и не было ей отбою от сватов: была Рысачиха красавицей. Часто ездил к ней и сватался князь Копыто-Наливайко, Еще князь не давал проходу Аленушке, горнич­ной барыни. А той, бедной, казалось, что это генерал-майор приходит с того света, ее «тилискает». Забеременела Аленка, и барыня велела выдать ее за урода Хомку, служившего заместо палача. Тогда Аленуш­ка под окном у барыни удавилась, Хомка насмерть запорол ключницу Савишну, барынину наушницу, а кузнец Буркан, любивший Аленуш­ку, убил Хомку.
Рысачиха дала согласие князю Копыто-Наливайко. Тот объяснил ей, что пороть крестьян нужно не поодиночке, а всех сразу. Но не ус­пело Скудилище пожить под его властью: «отпущенные на оброк» крестьяне стали разбойниками, а Буркан — их атаманом. Они убили князя. Денежные дела Рысачихи были в расстройстве. Пришел день — описали ее имущество, многое пустили с молотка, сватов тогда не стало. Рысачиха сошлась с захудалым барином Бодягой, весе­лым и жуликоватым. Но тот исчез года через три. Потом, говорили, с пономарем жила (или то был нечистый в облике пономаря). Стала барыня реже пороть крестьян, Набивалась она ко всем в крестные матери, а крестники ее оказывались слепыми: дело в том, что она прикасалась к их глазам волшебным перстнем.
А к Никите Миронычу опять пришел Иван Недотяпа и принес оброк. Рассказали ему всю правду про барыню, тогда он деньги оста­вил старосте с женой, И раскрыл секрет: он владеет неразменным рублем, отовсюду возвращающимся к своему владельцу. Решил Иван
[181]


от этого рубля избавиться, попросил запечь его в пирог и подал Ми-хайле, проходившему мимо. Староста выкупился за Недотяпины деньги на волю. Но... в тот же день царь даровал волю всем крестья­нам. А последнего сына старосты Рысачиха успела ослепить.
Что было делать бывшим рысачихинским мужикам? Никита Мироныч завел постоялый двор и организовал «нищее дело», которым и кормились вчерашние крестьяне. Он снабжал их подходящей для ни­щенства одеждой и получал часть выручки. У него на дворе останови­лись и Михаила с Мишуткой. Там же оказалась Секлетинья, по­вивальная бабка из Чертухина. Она прознала про неразменный рубль — тот самый, что был найден на шее у Мишутки. Изображен на этой монете рогатый «князь мира сего». Захотела Секлетинья за­владеть целковым. Ночью грабитель подкрался к Михаиле и убил его, а с Мишуткой расправиться не успел: Секлетинья огрела злодея поле­ном. А у мертвого Михаилы вдруг выросли огромные усы. Секлетинья пошла дальше с Мишуткой. Она попыталась отнять у мальчишки рубль, но Мишутка убежал от нее. Когда Секлетинья возвращалась в Чертухино, ей встретилась тройка, а на ней Мишутка и страшный «турецкий анарал» с усами, как у мертвого Михаилы. «Анарал» при­казал Секлетинье помалкивать. Однако она все разболтала в Чертухине на посиделках. Вскоре у болтливой бабы распух язык и она умерла. А Мишутка потом женился на Рысачихиной дочке и стал ба­рином, но это уже другая история.
О. В. Буткова


Борис Леонидович Пастернак 1890—1960
Детство Аюверс - Повесть (1918, опубл. 1922)
Женя Люверс родилась и выросла в Перми. Летом живали на берегу Камы на даче. Однажды, проснувшись среди ночи, Женя испугалась огней и звуков на другом берегу реки и расплакалась. Отец, войдя в детскую, пристыдил ее и коротко объяснил: это — Мотовилиха. На­утро девочка узнала, что Мотовилиха — казенный завод и делают там чугун... Самые существенные, беспокоящие ее вопросы она умышлен­но не задала. В это утро она вышла из младенчества, в котором нахо­дилась еще ночью, в первый раз заподозрив явление в чем-то таком, что явление оставляет про себя либо открывает только взрослым.
Шли годы. Для Жени это были годы одиночества. Отец постоянно был в отъездах, редко обедал и никогда не ужинал. Когда же раздра­жался и утрачивал самообладание, то становился совершенно чужим человеком. Мать, появляясь, осыпала детей ласками, проводила с ними целые часы, когда им менее всего этого хотелось, но чаще они видели мать отчужденной, без повода вспыльчивой.
В Екатеринбурге жизнь пошла по-новому. Сережа и Женя посту­пили в гимназию. Появилась подруга — Лиза Дефендова, дочка псаломщика. Сережа подружился с братьями Ахмедьяновыми.
Среди сослуживцев отца был симпатичный бельгиец Негарат,
[183]


вскоре вынужденный вернуться на родину. Перед отъездом он сказал, что часть своих книг оставляет у Цветкова. При желании Люверс могут ими пользоваться.
Как-то в августе Женя забралась на поленницу и увидела чужой сад. Три незнакомки в саду разглядывали что-то. Через некоторое время они проследовали в калитку, а невысокий хромой человек нес за ними большой альбом или атлас. Хромающий молодой человек продолжал занимать ее и в последующие дни. Она увидела его со своим репетитором Диких выходящим из книжной лавки, куда через минуту они с Сережей зашли за Тургеневым. Оказывается, хромой и был тем самым Цветковым, о котором говорил Негарат.
Однажды родители собрались в театр, а Женя засела за взрослое издание «Сказок Кота Мурлыки». В двенадцатом часу вдруг послыша­лись голоса, топот и громкий, полосующий крик мамы. Детей запер­ли в их комнатах, а наутро отправили Женю к Дефендовым, а Сережу к Ахмедьяновым.
Живя у чужих людей, Женя впервые измерила глубину своей при­вязанности к маме. Она вдруг почувствовала, что страшно похожа на нее. Это было ощущение женщины, ощущающей свою внешность и прелесть. Из отведенной ей комнаты она вышла не своей, изменив­шейся, новой походкой.
Ночью у Дефендовых она опять увидела Цветкова, Хромой удалял­ся от окна с поднятой в руке лампой. За ним двинулись, перекашива­ясь, длинные тени, а за ними и сани, которые быстро вспыхнули и:
мотнулись во мрак.
По возвращении домой ей объяснили причину маминой болезни, По окончании спектакля их жеребец в момент появления родителей стал биться, вздыбился и насмерть задавил прохожего, а мама заболе­ла нервным расстройством. «Тогда и родился мертвый братец?» — спросила Женя, слышавшая об этом у Дефендовых.
Вечером пришел удрученный чем-то репетитор. Погиб его друг — Цветков. Женя вскрикнула и бросилась вон из комнаты. «Чем объяснить этот всплеск чувствительности? — думал Диких. — Очевидно, покойный произвел на эту маленькую женщину особо глубокое впе­чатление, которому есть свое имя».
Тут он ошибся. Впечатление действительно было жизненно важно и значительно, но смысл его был в том, что в ее жизнь вошел другой человек, третье лицо, то, которое имеют в виду евангельские запове­ди, когда говорят о любви к ближнему.
В. С. Кулагина-Ярцева
[184]


Доктор Живаго - Роман (1955, опубл. 1957, в СССР - 1988)
Когда Юрин дядюшка Николай Николаевич переехал в Петербург, заботу о нем, в десять лет оставшемся сиротой, взяли другие родст­венники — Громеко, в доме которых на Сивцевом Вражке бывали интересные люди и где атмосфера профессорской семьи вполне спо­собствовала развитию Юриных талантов.
Дочь Александра Александровича и Анны Ивановны (урожденной Крюгер) Тоня была ему хорошим товарищем, а одноклассник по гимназии Миша Гордон — близким другом, так что он не страдал от одиночества.
Как-то во время домашнего концерта Александру Александровичу пришлось сопровождать одного из приглашенных музыкантов по срочному вызову в номера, где только что попыталась свести счеты с жизнью его хорошая знакомая Амалия Карловна Гишар. Профессор уступил просьбе Юры и Миши и взял их с собой.
Пока мальчики стояли в прихожей и слушали жалобы пострадав­шей о том, что на такой шаг ее толкали ужасные подозрения, по счастью оказавшиеся только плодом ее расстроенного воображе­ния, — из-за перегородки в соседнюю комнату вышел средних лет мужчина, разбудив спавшую в кресле девушку.
На насмешливые взгляды мужчины она отвечала подмигиванием сообщницы, довольной, что все обошлось и их тайна не раскрыта. В этом безмолвном общении было что-то пугающе волшебное, будто он был кукольником, а она марионеткой. У Юры сжалось сердце от со­зерцания этого порабощения. На улице Миша сказал товарищу, что он встречал этого человека. Несколько лет назад они с папа ехали вместе с ним в поезде и он спаивал в дороге Юриного отца, тогда же бросившегося с площадки на рельсы.
Увиденная Юрой девушка оказалась дочерью мадам Гишар. Лари­са — Лара — была гимназисткой. В шестнадцать лет она выглядела восемнадцатилетней и несколько тяготилась положением ребенка — такого же, как ее подруги. Это чувство усилилось, когда она уступила ухаживаниям Виктора Ипполитовича Комаровского, роль которого При ее маменьке не ограничивалась ролью советника в делах и друга дома. Он стал ее кошмаром, он закабалил ее.
Через несколько лет, уже студентом-медиком, Юрий Живаго вновь встретился с Ларой при необычных обстоятельствах.
Вместе с Тоней Громеко накануне Рождества они ехали на елку к Свенцицким по Камергерскому переулку. Недавно тяжело и долго
[185]


болевшая Анна Ивановна соединила их руки, сказав, что они созданы друг для друга. Тоня действительно была близким и понимающим его человеком. Вот и в эту минуту она уловила его настроение и не ме­шала любоваться заиндевелыми, светящимися изнутри окнами, в одном из которых Юрий заметил черную проталину, сквозь которую виден был огонь свечи, обращенный на улицу почти с сознательнос­тью взгляда. В этот момент и родились строки еще не оформившихся стихов: «Свеча горела на столе, свеча горела...»
Он и не подозревал, что за окном Лара Гишар говорила в этот мо­мент Паше Антипову, не скрывавшему с детских лет своего обожа­ния, что, если он любит ее и хочет удержать от гибели, они должны немедленно обвенчаться. После этого Лара отправилась к Свенцицким, где Юра с Тоней веселились в зале и где за картами сидел Комаровский. Около двух часов ночи в доме вдруг раздался выстрел. Лара, стреляя в Комаровского, промахнулась, но пуля задела товарища про­курора московской судебной палаты. Когда Лару провели через зал, Юра обомлел — та самая! И вновь тот же седоватый, что имел отно­шение к гибели его отца! В довершение всего, вернувшись домой, Тоня и Юра уже не застали Анну Ивановну в живых.
Лару стараниями Комаровского удалось спасти от суда, но она слегла, и Пашу к ней пока не пускали. Приходил, однако, Кологривов, принес «наградные». Больше трех лет назад Лара, чтобы изба­виться от Комаровского, стала воспитательницей его младшей дочери. Все складывалось благополучно, но тут проиграл общественные деньги ее пустоватый братец Родя. Он собирался стреляться, если сестра не поможет ему. Деньгами выручили Кологривовы, и Лара передала их Роде, отобрав револьвер, из которого тот хотел застрелиться. Вернуть долг Кологривову никак не удавалось. Лара тайно от Паши посылала деньги его сосланному отцу и приплачивала хозяевам комнаты в Ка­мергерском. Девушка считала свое положение у Кологривовых лож­ным, не видела выхода из него, кроме как попросить деньги у Комаровского. Жизнь опротивела ей. На балу у Свенцицких Виктор Ипполитович делал вид, что занят картами и не замечает Лару. К во­шедшей же в зал девушке он обратился с улыбкой, значение которой Лара так хорошо понимала...
Когда Ларе стало лучше, они с Пашей поженились и уехали в Юрятин, на Урал. После свадьбы молодые проговорили до утра. Его' догадки чередовались с Лариными признаниями, после которых у, него падало сердце... На новом месте Лариса преподавала в гимназии и была счастлива, хотя на ней был дом и трехлетняя Катенька. Паша преподавал латынь и древнюю историю.
[186]


Справили свадьбу и Юра с Тоней. Между тем грянула война. Юрий Андреевич оказался на фронте, не успев толком повидать ро­дившегося сына. Иным образом попал в пекло боев Павел Павлович Антипов.
С женой отношения были непростые. Он сомневался в ее любви к нему. Чтобы освободить всех от этой подделки под семейную жизнь, он закончил офицерские курсы и оказался на фронте, где в одном из боев попал в плен. Лариса Федоровна поступила сестрой в санитар­ный поезд и отправилась искать мужа. Подпоручик Галиуллин, знав­ший Пашу с детства, утверждал, что видел, как он погиб.
Живаго оказался свидетелем развала армии, бесчинства анархист­вующих дезертиров, а вернувшись в Москву, застал еще более страш­ную разруху. Увиденное и пережитое заставило доктора многое пересмотреть в своем отношении к революции.
Чтобы выжить, семья двинулась на Урал, в бывшее имение Крюгеров Варыкино, неподалеку от города Юрятина. Путь пролегал через заснеженные пространства, на которых хозяйничали вооруженные банды, через области недавно усмиренных восстаний, с ужасом по­вторявших имя Стрельникова, теснившего белых под командованием полковника Галиуллина.
В Варыкине они остановились сначала у бывшего управляющего Крюгеров Микулицына, а потом в пристройке для челяди. Сажали картошку и капусту, приводили в порядок дом, доктор иногда прини­мал больных. Нежданно объявившийся сводный брат Евграф, энер­гичный, загадочный, очень влиятельный, помог упрочить их поло­жение. Антонина Александровна, похоже, ожидала ребенка.
С течением времени Юрий Андреевич получил возможность бы­вать в Юрятине в библиотеке, где увидел Ларису Федоровну Антипову. Она рассказала ему о себе, о том, что Стрельников — это ее муж Павел Антипов, вернувшийся из плена, но скрывшийся под другой фамилией и не поддерживающий отношений с семьей. Когда он брал Юрятин, забрасывал город снарядами и ни разу не осведомился, живы ли жена и дочь.
Через два месяца Юрий Андреевич в очередной раз возвращался из города в Варыкино, Он обманывал Тоню, продолжая любить ее, и мучился этим. В тот день он ехал домой с намерением признаться жене во всем и больше не встречаться с Ларой.
Вдруг трое вооруженных людей преградили ему дорогу и объяви­ли, что доктор с этого момента мобилизован в отряд Аиверия Мику­лицына. Работы у доктора было по горло: зимой — сыпняк, летом — дизентерия и во все времена года — раненые. Перед Ливерием Юрий Андреевич не скрывал, что идеи Октября его не воспламеняют,
[187]


что они еще так далеки от осуществления, а за одни лишь толки об этом заплачено морями крови, так что цель не оправдывает средства. Да и сама идея переделки жизни рождена людьми, не почувствовав­шими ее духа. Два года неволи, разлуки с семьей, лишений и опас­ности завершились все же побегом.
В Юрятине доктор появился в момент, когда из города ушли белые, сдав его красным. Выглядел он одичалым, немытым, голодным и ослабевшим. Ларисы Федоровны и Катеньки дома не было. В тай­нике для ключей он обнаружил записку. Аариса с дочерью отправи­лась в Варыкино, надеясь застать его там. Мысли его путались, усталость клонила ко сну. Он растопил печь, немного поел и, не раз­деваясь, крепко заснул. Очнувшись же, понял, что раздет, умыт и лежит в чистой постели, что долго болел, но быстро поправляется бла­годаря заботам Лары, хотя до полного выздоровления нечего и думать о возвращении в Москву. Живаго пошел служить в губздрав, а Лариса Федоровна — в губоно. Однако тучи над ними сгущались. В докторе видели социально чуждого, под Стрельниковым начинала колебаться почва. В городе свирепствовала чрезвычайка.
В это время пришло письмо от Тони: семья была в Москве, но профессора Громеко, а с ним ее и детей (теперь у них, кроме сына, есть дочь Маша) высылают за границу. Горе еще в том, что она любит его, а он ее — нет. Пусть строит жизнь по своему разумению.
Неожиданно объявился Комаровский. Он приглашен правительст­вом Дальневосточной Республики и готов взять их с собой: им обоим грозит смертельная опасность. Юрий Андреевич сразу отверг это предложение. Лара уже давно поведала ему о той роковой роли, что сыграл в ее жизни этот человек, а он рассказал ей, что Виктор Ипполитович был виновником самоубийства его отца. Решено было ук­рыться в Барыкине. Село было давно покинуто жителями, вокруг по ночам выли волки, но страшнее было бы появление людей, а они не взяли с собой оружие. Кроме того, недавно Лара сказала, что, кажет­ся, беременна. Надо было думать уже не о себе. Тут как раз снова прибыл Комаровский. Он привез весть, что Стрельников приговорен к расстрелу и надо спасать Катеньку, если уж Лара не думает о себе. Доктор сказал Ларе, чтобы она ехала с Комаровским.
В снежном, лесном одиночестве Юрий Андреевич медленно схо­дил с ума. Он пил и писал стихи, посвященные Ларе. Плач по утра­ченной любимой вырастал в обобщенные мысли об истории и человеке, о революции как утраченном и оплакиваемом идеале.
В один из вечеров доктор услышал хруст шагов, и в дверях пока­зался человек. Юрий Андреевич не сразу узнал Стрельникова. Выхо­дило, что Комаровский обманул их! Они проговорили почти всю ночь.
[188]


О революции, о Ларе, о детстве на Тверской-Ямской. Улеглись под утро, но, проснувшись и выйдя за водой, доктор обнаружил своего собеседника застрелившимся.
...В Москве Живаго появился уже в начале нэпа исхудавшим, об­росшим и одичавшим. Большую часть пути он проделал пешком. В течение последующих восьми-девяти лет своей жизни он терял вра­чебные навыки и утрачивал писательские, но все же брался за перо и писал тоненькие книжечки. Любители их ценили.
По хозяйству помогала ему дочь бывшего дворника Марина, она служила на телеграфе на линии зарубежной связи. Со временем она стала женой доктора и у них родились две дочери. Но в один из лет­них дней Юрий Андреевич вдруг исчез. Марина получила от него письмо, что он хочет пожить некоторое время в одиночестве и чтобы его не искали. Он не сообщил, что вновь неизвестно откуда появив­шийся брат Евграф снял ему комнату в Камергерском, снабдил день­гами, начал хлопотать о хорошем месте работы.
Однако душным августовским днем Юрий Андреевич умер от сер­дечного приступа. Попрощаться с ним пришло в Камергерский не­ожиданно много народу. Среди прощающихся оказалась и Лариса Федоровна. Она зашла в эту квартиру по старой памяти. Здесь когда-то жил ее первый муж Павел Антипов. Через несколько дней после похорон она неожиданно исчезла: ушла из дому и не вернулась. Види­мо, ее арестовали.
Уже в сорок третьем году, на фронте, генерал-майор Евграф Анд­реевич Живаго, расспрашивая бельевщицу Таньку Безочередову о ее героической подруге разведчице Христине Орлецовой, поинтересовал­ся и ее, Таниной, судьбой. Он быстро понял, что это дочь Ларисы и брата Юрия. Убегая с Комаровским в Монголию, когда красные под­ходили к Приморью, Лара оставила девочку на железнодорожном разъезде сторожихе Марфе, кончившей дни в сумасшедшем доме. Потом беспризорщина, скитания...
Между прочим, Евграф Андреевич не только позаботился о Татья­не, но и собрал все написанное братом. Среди стихов его было и сти­хотворение «Зимняя ночь»: «Мело, мело по всей земле / Во все пределы. / Свеча горела на столе, / Свеча горела...»
В. С. Кулагина-Ярцева


Осип Эмильевич Мандельштам 1891-1938
Четвертая проза - Эссе (1929-1938)
Одни люди пытаются спасти других от расстрела. Но действуют они при этом по-разному. Мудрая расчетливость одесского ньютона-мате­матика, с которой подошел к делу Веньямин Федорович, отличается от бестолковой хлопотливости Исая Бенедиктовича. Исай Бенедикто­вич ведет себя так, словно расстрел — заразная и прилипчивая бо­лезнь, и поэтому его тоже могут расстрелять. Он все время помнит, что в Петербурге у него осталась жена. Хлопоча, обращаясь к влия­тельным людям, Исай Бенедиктович словно делает себе прививку от расстрела.
Животный страх управляет людьми, строчит доносы, бьет по ле­жачим, требует казни для пленников. Люди требуют убийства за обвес на рынке, случайную подпись, припрятанную рожь. фонтаном брызжет черная лошадиная кровь эпохи.
Автор жил некоторое время в здании Цекубу (Центральной ко­миссии улучшения быта ученых). Тамошняя прислуга ненавидела его за то, что он не профессор. Приезжающие в Цекубу люди принимали его за своего и советовались, в какую республику лучше сбежать из Харькова и Воронежа. Когда автор наконец покинул здание Цекубу, его шуба лежала поперек пролетки, как у человека, покидающего больницу или тюрьму.
[190]


В словесном ремесле автор ценит только «дикое мясо, сумасшед­ший нарост», а произведения мировой литературы делит на разре­шенные и написанные без разрешения. «Первые — это мразь, вторые — ворованный воздух». Писателям, пишущим разрешенные вещи, следовало бы запретить иметь детей. Ведь дети должны будут досказать главнейшее за своих отцов, отцы же запроданы рябому черту на три поколения вперед.
У автора нет ни рукописей, ни записных книжек, ни даже почер­ка: он единственный в России работает с голосу, а не пишет как «гус­топсовая сволочь». Он чувствует себя китайцем, которого никто не понимает. Умер его покровитель, нарком Мравьян-Муравьян, «наив­ный и любопытный, как священник из турецкой деревни». И никог­да уже не ездить в Эривань, взяв с собой мужество в желтой соломенной корзине и стариковскую палку — еврейский посох.
В московские псиные ночи автор не устает твердить прекрасный русский стих: «...не расстреливал несчастных по темницам...» «Вот символ веры, вот подлинный канон настоящего писателя, смертельно­го врага литературы».
Глядя на разрешенного большевиками литературоведа Митьку Бла­гого, молочного вегетарианца из Дома Герцена, который сторожит в специальном музее веревку удавленника Сережи Есенина, автор дума­ет: «Чем была матушка филология и чем стала... Была вся кровь, вся непримиримость, а стала псякрев, стала всетерпимость...»
Список убийц русских поэтов пополняется. На лбу у этих людей видна каинова печать литературных убийц — как, например, у Горнфельда, назвавшего свою книгу «Муки слова»... С Горнфельдом автор познакомился в те времена, когда еще не было идеологии и некому было жаловаться, если тебя кто обидит. В двадцать девятом советском году Горнфельд пошел жаловаться на автора в «Вечернюю Красную Газету».
Автор приходит жаловаться в приемную Николая Ивановича, где на пороге власти сиделкой сидит испуганная и жалостливая белочка-секретарша, охраняя носителя власти как тяжелобольного. Он хочет судиться за свою честь. Но обращаться можно разве что к Александру Ивановичу Герцену... Писательство в том виде, как оно сложилось в Европе и особенно в России, несовместимо с почетным званием иудея, которым гордится автор. Его кровь, отягощенная наследством овцеводов, патриархов и царей, бунтует против вороватой цыганщи­ны писательского племени, которому власть отводит места в желтых кварталах, как проституткам. «Ибо литература везде и всюду выпол-
[191]


няет одно назначение: помогает начальникам держать в повиновении солдат и помогает судьям чинить расправу над обреченными».
Автор готов нести ответственность за издательство ЗИФ, которое не договорилось с переводчиками Горнфельдом и Карякиным. Но он не хочет носить солидную литературную шубу. Лучше в одном пид­жачке бегать по бульварным кольцам зимней Москвы, лишь бы не видеть освещенные иудины окна писательского дома на Тверском бульваре и не слышать звона сребреников и счета печатных листов.
Для автора в бублике ценна дырка, а в труде — брюссельское кру­жево, потому что главное в брюссельском кружеве — воздух, на ко­тором держится узор. Поэтому его поэтический труд всеми воспринимается как озорство. Но он на это согласен. Библией труда он считает рассказы Зощенко — единственного человека, который показал трудящегося и которого за это втоптали в грязь. Вот у кого брюссельское кружево живет!
Ночью по Ильинке ходят анекдоты: Ленин с Троцким, два еврея, немец-шарманщик, армяне из города Эривани...
«А в Армавире на городском гербе написано: собака лает, ветер носит».
Т. А. Сотникова
[192]


Илья Григорьевич Эренбург 1891-1967
Хулио Хуренито - Роман (1921)
Явление Хулио Хуренито народам Европы и его первому и преданней­шему ученику Эренбургу происходит 26 марта 1913 г. в кафе «Ротон­да» на парижском бульваре Монпарнас, в тот самый час, когда автор Предается унынию над чашкой давно выпитого кофе, тщетно ожидая кого-нибудь, кто освободит его, заплатив терпеливому официанту шесть су. Принятый Эренбургом и прочими завсегдатаями «Ротонды» за черта, незнакомец оказывается персоной куда более замечатель­ной — героем гражданской войны в Мексике, удачливым золотоиска­телем, ученым-энциклопедистом и знатоком десятков живых и мертвых языков и наречий. Но главное призвание Хулио Хуренито, именуемого в романе Учителем, — быть Великим Провокатором в роковые для человечества годы.
Вслед за Эренбургом учениками и спутниками Хуренито в стран­ствиях становятся люди, в иных обстоятельствах решительно не спо­собные сойтись вместе. Мистер Куль, американский миссионер, возвращающий долг Европе, некогда принесшей блага цивилизации в Новый Свет: два могучих рычага истории, по его убеждению, это Библия и доллар. В числе проектов мистера Куля такие воистину ге­ниальные, как световые рекламы над булочными: «Не хлебом единым жив человек», оборудование торговых павильонов по соседству с эша-
[193]


фотами, дабы смертные казни из низкопробных зрелищ превратились в народные празднования, и расширенное производство автоматов для продажи гигиенических средств в публичных домах (причем на каждом пакетике должна красоваться назидательная надпись вроде такой: «Милый друг, не забывай о своей невинной невесте!»). Пря­мая противоположность предприимчивому католику мистеру Кулю — негр-идолопоклонник Айша, вдохновляющий Учителя на различные рассуждения о месте религии в мире, погрязшем в ханже­стве и фарисействе. «Чаще гляди на детей, — советует он своему био­графу Эренбургу. — Пока человек дик, пуст и невежествен — он прекрасен. В нем — прообраз грядущего века!» Четвертым учеником Хулио Хуренито оказывается Алексей Спиридонович Тишин, сын от­ставного генерала — пьяницы и развратника, проведший юность в мучительном выборе между женитьбой на дочери почтмейстера и от­ветом на вопрос: «Грех или не грех убить губернатора?»; ныне же по­иски истины привели его в Антверпен, где он, считающий себя политэмигрантом, мучает собутыльников трагическими воплями:
«Все — фикция, но скажи мне, брат мой, человек я или не чело­век?» — осознавая разрыв действительности с афоризмами о высо­ком призвании человека В. Короленко и М. Горького. Еще один спутник Хуренито — найденный им на пыльной мостовой вечного го­рода Рима непревзойденный мастер плевания в длину и высоту с точ­ностью до миллиметра Эрколе Бамбучи; род его занятий — «никакой», но, если бы пришлось выбирать, он, по собственному признанию, делал бы подтяжки («Это — удивительная вещь!»). На недоуменные вопросы — зачем ему сей босяк? — Учитель ответству­ет: «Что мне и любить, если не динамит? Он все делает наоборот, он предпочитает плеваться, потому что ненавидит всякую должность и всякую организацию. Клоунада? Может быть, но не на рыжем ли па­рике клоуна еще горят сегодня отсветы свободы?»
Последние из семи апостолов Хуренито — похоронных дел мастер со вселенским замахом мосье Дэле и студент Карл Шмидт, построив­ший жизнь по сложнейшим графикам, где учтены каждый час, шаг и пфенниг. Приближая их к своей персоне, Учитель прозревает и их скорое будущее, и судьбы человечества: Дэле фантастически разбогате­ет на жертвах мировой войны, а Шмидт займет высокий пост в боль­шевистской России...
Битва народов рассеивает компанию по лицу земли. Одних призы­вают в армию — как, например, Айшу, теряющего на фронте руку;
другим в грандиозной мистерии достается вовсе неслыханная роль — как Эрколе Бамбучи, заведующему в Ватикане хозяйственным депар­таментом, принося Святому Престолу доходы от продажи чудотвор-
[194]


ных образков и ладанок; третьи оплакивают гибнущую цивилиза­цию — как Алексей Спиридонович, перечитывающий в десятый раз «Преступление и наказание» и падающий на тротуар в Париже у вы­хода из метро «Площадь Оперы» с воплем: «Вяжите меня! Судите меня! Я убил человека!» Невозмутимым остается один Хуренито:
свершается то, чему должно свершиться. «Не люди приспособились к войне, а война приспособилась к людям. Она кончится, только когда разрушит то, во имя чего началась: культуру и государство». Остано­вить войну не в силах ни Ватикан, благословляющий новые образцы пулеметов, ни интеллигенция, морочащая публику, ни члены «Между­народного Общества друзей и поклонников мира», изучающие штыки и ядовитые газы воюющих сторон, дабы установить: нет ли здесь чего-либо противного 1713 общепринятым правилам «гуманного убоя людей».
В невероятных похождениях Учителя и его семи учеников лишь читателю свойственно обнаруживать несуразицы и натяжки; лишь по­стороннему наблюдателю может показаться, что в этой повести слиш­ком много «вдруг» и «но». То, что в авантюрном романе — ловкая выдумка, в роковые часы истории — факт биографии обывателя. Из­бежав расстрела по обвинению в шпионаже поочередно во Франции и на германском участке фронта, побывав в Гааге на Конгрессе соци­ал-демократов и в открытом море на утлой шлюпке, после потопле­ния корабля вражеской миной, отдохнув в Сенегале, на родине Айши, и приняв участие в революционном митинге в Петрограде, в цирке Чинизелли (где и проводить подобные митинги, как не в цирке?), наши герои претерпевают новую череду приключений на широких просторах России, — кажется, именно здесь воплощаются наконец пророчества Учителя, обретают плоть утопии каждого из его спутников.
увы: и здесь нет защиты от судьбы, и в революционном горниле куются все те же пошлость, глупость и дичь, от которых они бежали семь лет, изчезновения которых они так желали, всяк на свой лад. Эренбург растерян: неужто эти внучата Пугача, эти бородатые мужи­ки, полагающие, будто для всеобщего счастья надо, во-первых, пере­резать жидов, во-вторых, князей и бар («их мало еще резали»), да и коммунистов тоже вырезать не мешает, а главное — сжечь города, потому как все зло от них, — неужели это — истинные апостолы ор­ганизации человечества?
«Миленький мальчик, — с улыбкой отвечает любимому своему ученику Хулио Хуренито, — разве ты только сейчас понял, что я — негодяй, предатель, провокатор, ренегат и прочее, прочее? Никакая революция не революционная, если она жаждет порядка. Что до му-
[195]


жиков — они сами не знают, чего хотят: то ли города жечь, то ли мирно расти дубками у себя на пригорке. Но, связанные крепкой рукой, они в итоге летят в печь, давая силы ненавистному им парово­зу...»
Все снова — после грозной бури — «связано крепкой рукой». Эрколе Бамбучи как потомок древних римлян взят под защиту Отдела охраны памятников старины. Мосье Дэле сходит с ума. Айша заведу­ет в Коминтерне негритянской секцией. Алексей Спиридонович в депрессии перечитывает Достоевского. Мистер Куль служит в комис­сии по борьбе с проституцией. Эренбург помогает дедушке Дурову дрессировать морских свинок. Большой начальник в Совнархозе Шмидт выправляет честной компании паспорта для отъезда в Евро­пу — чтобы каждому вернуться на круги своя.
Вернуться — ив неведении и недоумении всматриваться в гряду­щее, не зная и не понимая, что сулят каждому из них новые време­на. Прозябать и стенать в отсутствие Учителя, который, во исполнение последнего из пророчеств, был убит из-за пары сапог 12 марта 1921 г. в 8 часов 20 минут пополудни в городе Конотопе.
М. К. Поздняев
Оттепель - Повесть (1953-1955)
В клубе крупного промышленного города — аншлаг. Зал набит бит­ком, люди стоят в проходах. Событие незаурядное: опубликован роман молодого местного писателя. Участники читательской конфе­ренции хвалят дебютанта: трудовые будни отражены точно и ярко. Герои книги — воистину герои нашего времени.
А вот об их «личной жизни» можно поспорить, считает один из ве­дущих инженеров завода Дмитрий Коротеев. Типического здесь ни на грош: не мог серьезный и честный агроном полюбить женщину ветре­ную и кокетливую, с которой у него нет общих духовных интересов, в придачу — жену своего товарища! Любовь, описанная в романе, похо­же, механически перенесена со страниц буржуазной литературы!
Выступление Коротеева вызывает жаркий спор. Более других обес­куражены — хотя и не выражают этого вслух — ближайшие его дру­зья: молодой инженер Гриша Савченко и учительница Лена Журав­лева (ее муж — директор завода, сидящий в президиуме конферен­ции и откровенно довольный резкостью критики Коротеева).
Спор о книге продолжается на дне рождениия Сони Пуховой,
[196]


куда приходит прямо из клуба Савченко. «умный человек, а выступал по трафарету! — горячится Гриша. — Получается, что личному — не место в литературе. А книга всех задела за живое: слишком часто еще мы говорим одно, а в личной жизни поступаем иначе. По таким кни­гам читатель истосковался!» — «Вы правы, — кивает один из гостей, художник Сабуров. — Пора вспомнить, что есть искусство!» — «А по-моему, Коротеев прав, — возражает Соня. — Советский человек научился управлять природой, но он должен научиться управлять и своими чувствами...»
Лене Журавлевой не с кем обменяться мнением об услышанном на конференции: к мужу она уже давно охладела, — кажется, с того дня, когда в разгар «дела врачей» услышала от него: «Чересчур доверять им нельзя, это бесспорно». Пренебрежительное и беспощадное «им» по­трясло Лену. И когда после пожара на заводе, где Журавлев показал себя молодцом, о нем с похвалой отозвался Коротеев, ей хотелось крик­нуть: «Вы ничего не знаете о нем. Это бездушный человек!»
Вот еще почему огорчило ее выступление Коротеева а клубе: уж он-то казался ей таким цельным, предельно честным и на людях, и в беседе с глазу на глаз, и наедине с собственной совестью...
Выбор между правдой и ложью, умение отличить одно от друго­го—к этому призывает всех без исключения героев повести время «оттепели». Оттепели не только в общественном климате (возвраща­ется после семнадцати лет заключения отчим Коротеева; открыто об­суждаются в застолье отношения с Западом, возможность встречаться с иностранцами; на собрании всегда находятся смельчаки, готовые перечить начальству, мнению большинства). Это и оттепель всего «личного», которое так долго принято было таить от людей, не выпус­кать за дверь своего дома. Коротеев — фронтовик, в жизни его было немало горечи, но и ему этот выбор дается мучительно. На партбюро он не нашел в себе смелости заступиться за ведущего инженера Со­коловского, к которому Журавлев испытывает неприязнь. И хотя после злополучного партбюро Коротеев изменил свое решение и на­прямую заявил об этом завотделом горкома КПСС, совесть его не ус­покоилась: «Я не вправе судить Журавлева, я — такой же, как он. Говорю одно, а живу по-другому. Наверное, сегодня нужны другие, новые люди — романтики, как Савченко. Откуда их взять? Горький когда-то сказал, что нужен наш, советский гуманизм. И Горького давно нет, и слово «гуманизм» из обращения исчезло — а задача ос­талась. И решать ее — сегодня».
Причина конфликта Журавлева с Соколовским — в том, что ди­ректор срывает план строительства жилья. Буря, в первые весенние дни налетевшая на город, разрушившая несколько ветхих бараков,
[197]


вызывает ответную бурю — в Москве. Журавлев едет по срочному вызову в Москву, за новым назначением (разумеется, с понижени­ем). В крахе карьеры он винит не бурю и тем более не самого себя — ушедшую от него Лену: уход жены — аморалка! В старые времена за такое... И еще виноват в случившемся Соколовский (едва ли не он поспешил сообщить о буре в столицу): «Жалко все-таки, что я его не угробил...»
Была буря — и унеслась. Кто о ней вспомнит? Кто вспомнит о директоре Иване Васильевиче Журавлеве? Кто вспоминает прошед­шую зиму, когда с сосулек падают громкие капли, до весны — рукой подать?..
Трудным и долгим был — как путь через снежную зиму к оттепе­ли — путь к счастью Соколовского и «врача-вредителя» Веры Григо­рьевны, Савченко и Сони Пуховой, актрисы драмтеатра Танечки и брата Сони художника Володи. Володя проходит свое искушение ложью и трусостью: на обсуждении художественной выставки он об­рушивается на друга детства Сабурова — «за формализм». Раскаива­ясь в своей низости, прося прощения у Сабурова, Володя признается себе в главном, чего он не осознавал слишком долго: у него нет талан­та. В искусстве, как и в жизни, главное — это талант, а не громкие слова об идейности и народных запросах.
Быть нужной людям стремится теперь Лена, нашедшая вновь себя с Коротеевым. Это чувство испытывает и Соня Пухова — она при­знается самой себе в любви к Савченко. В любви, побеждающей ис­пытания и временем, и пространством: едва успели они с Гришей привыкнуть к одной разлуке (после института Соню распределили на завод в Пензе) — а тут и Грише предстоит неблизкий путь, в Париж, на стажировку, в группе молодых специалистов.
Весна. Оттепель. Она чувствуется повсюду, ее ощущают все: и те, кто не верил в нее, и те, кто ее ждал — как Соколовский, едущий в Москву, навстречу с дочерью Машенькой, Мэри, балериной из Брюс­селя, совсем ему не знакомой и самой родной, с которой он мечтал увидеться всю жизнь.
М. К. Поздняев


Михаил Афанасьевич Булгаков 1891-1940
Белая гвардия - Роман (1923—1924)
Действие романа происходит зимой 1918/19 г. в некоем Городе, в котором явно угадывается Киев. Город занят немецкими оккупацион­ными войсками, у власти стоит гетман «всея Украины». Однако со дня на день в Город может войти армия Петлюры — бои идут уже в двенадцати километрах от Города. Город живет странной, неестест­венной жизнью: он полон приезжих из Москвы и Петербурга — бан­киров, дельцов, журналистов, адвокатов, поэтов, — которые устре­мились туда с момента избрания гетмана, с весны 1918 г.
В столовой дома Турбиных за ужином Алексей Турбин, врач, его младший брат Николка, унтер-офицер, их сестра Елена и друзья семьи — поручик Мышлаевский, подпоручик Степанов по прозвищу Карась и поручик Шервинский, адъютант в штабе князя Белорукова, командующего всеми военными силами Украины, — взволнованно об­суждают судьбу любимого ими Города. Старший Турбин считает, что во всем виноват гетман со своей украинизацией: вплоть до самого послед­него момента он не допускал формирования русской армии, а если бы это произошло вовремя — была бы сформирована отборная армия из юнкеров, студентов, гимназистов и офицеров, которых здесь тысячи, и не только отстояли бы Город, но Петлюры духу бы не было в Малорос­сии, мало того — пошли бы на Москву и Россию бы спасли.
[199]


Муж Елены, капитан генерального штаба Сергей Иванович Тальберг, объявляет жене о том, что немцы оставляют Город и его, Тальберга, берут в отправляющийся сегодня ночью штабной поезд. Тальберг уверен, что не пройдет и трех месяцев, как он вернется в Город с армией Деникина, формирующейся сейчас на Дону. А пока он не может взять Елену в неизвестность, и ей придется остаться в Городе.
Для защиты от наступающих войск Петлюры в Городе начинается формирование русских военных соединений. Карась, Мышлаевский и Алексей Турбин являются к командиру формирующегося мортирного дивизиона полковнику Малышеву и поступают на службу: Карась и Мышлаевский — в качестве офицеров, Турбин — в качестве дивизи­онного врача. Однако на следующую ночь — с 13 на 14 декабря — гетман и генерал Белоруков бегут из Города в германском поезде, и полковник Малышев распускает только что сформированный дивизи­он: защищать ему некого, законной власти в Городе не существует.
Полковник Най-Турс к 10 декабря заканчивает формирование второго отдела первой дружины. Считая ведение войны без зимней экипировки солдат невозможным, полковник Най-Турс, угрожая кольтом начальнику отдела снабжения, получает для своих ста пяти­десяти юнкеров валенки и папахи. Утром 14 декабря Петлюра атаку­ет Город; Най-Турс получает приказ охранять Политехническое шоссе и, в случае появления неприятеля, принять бой. Най-Турс, вступив в бой с передовыми отрядами противника, посылает троих юнкеров уз­нать, где гетманские части. Посланные возвращаются с сообщением, что частей нет нигде, в тылу — пулеметная стрельба, а неприятель­ская конница входит в Город. Най понимает, что они оказались в за­падне.
Часом раньше Николай Турбин, ефрейтор третьего отдела первой пехотной дружины, получает приказ вести команду по маршруту. Прибыв в назначенное место, Николка с ужасом видит бегущих юн­керов и слышит команду полковника Най-Турса, приказывающего всем юнкерам — и своим, и из команды Николки — срывать пого­ны, кокарды, бросать оружие, рвать документы, бежать и прятаться. Сам же полковник прикрывает отход юнкеров. На глазах Николки смертельно раненный полковник умирает. Потрясенный Николка, ос­тавив Най-Турса, дворами и переулками пробирается к дому.
Тем временем Алексей, которому не сообщили о роспуске диви­зиона, явившись, как ему было приказано, к двум часам, находит пус­тое здание с брошенными орудиями. Отыскав полковника Малышева, он получает объяснение происходящему: Город взят войсками Петлю-
[200]


ры. Алексей, сорвав погоны, отправляется домой, но наталкивается на петлюровских солдат, которые, узнав в нем офицера (в спешке он забыл сорвать кокарду с папахи), преследуют его. Раненного в руку Алексея укрывает у себя в доме незнакомая ему женщина по имени Юлия Рейсе. На. следующий день, переодев Алексея в штатское пла­тье, Юлия на извозчике отвозит его домой. Одновременно с Алексеем к Турбиным приезжает из Житомира двоюродный брат Тальберга Ларион, переживший личную драму: от него ушла жена. Лариону очень нравится в доме Турбиных, и все Турбины находят его очень симпатичным.
Василий Иванович Лисович по прозвищу Василиса, хозяин дома, в котором живут Турбины, занимает в том же доме первый этаж, тогда как Турбины живут во втором. Накануне того дня, когда Петлюра вошел в Город, Василиса сооружает тайник, в котором прячет деньги и драгоценности. Однако сквозь щель в неплотно занавешен­ном окне за действиями Василисы наблюдает неизвестный. На сле­дующий день к Василисе приходят трое вооруженных людей с ордером на обыск. Первым делом они вскрывают тайник, а затем за­бирают часы, костюм и ботинки Василисы. После ухода «гостей» Ва­силиса с женой догадываются, что это были бандиты. Василиса бежит к Турбиным, и для защиты от возможного нового нападения к ним направляется Карась. Обычно скуповатая Ванда Михайловна, жена Василисы, тут не скупится: на столе и коньяк, и телятина, и марино­ванные грибочки. Счастливый Карась дремлет, слушая жалобные речи Василисы.
Спустя три дня Николка, узнав адрес семьи Най-Турса, отправля­ется к родным полковника. Он сообщает матери и сестре Ная по­дробности его гибели. Вместе с сестрой полковника Ириной Николка находит в морге тело Най-Турса, и в ту же ночь в часовне при анато­мическом театре Най-Турса отпевают.
Через несколько дней рана Алексея воспаляется, а кроме того, у него сыпной тиф: высокая температура, бред. По заключению конси­лиума, больной безнадежен; 22 декабря начинается агония. Елена за­пирается в спальне и страстно молится Пресвятой Богородице, умоляя спасти брата от смерти. «Пусть Сергей не возвращается, — шепчет она, — но этого смертью не карай». К изумлению дежурив­шего при нем врача, Алексей приходит в сознание — кризис мино­вал.
Спустя полтора месяца окончательно выздоровевший Алексей от­правляется к Юлии Рейсе, спасшей его от смерти, и дарит ей браслет своей покойной матери. Алексей просит у Юлии разрешения бывать
[201]


у нее. Уйдя от Юлии, он встречает Николку, возвращающегося от Ирины Най-Турс.
Елена получает письмо от подруги из Варшавы, в котором та сооб­щает ей о предстоящей женитьбе Тальберга на их общей знакомой. Елена, рыдая, вспоминает свою молитву.
В ночь со 2 на 3 февраля начинается выход петлюровских войск из Города. Слышен грохот орудий большевиков, подошедших к Городу.
Н. Б. Соболева
Роковые яйца - Повесть (1924)
Действие происходит в СССР летом 1928 г. Владимир Ипатьевич Персиков, профессор зоологии IV государственного университета и директор Московского зооинститута, совершенно неожиданно для себя делает научное открытие огромной важности: в окуляре микро­скопа при случайном движении зеркала и объектива он видит не­обыкновенный луч — «луч жизни», как называет его впоследствии ассистент профессора приват-доцент Петр Степанович Иванов. Под воздействием этого луча обычные амебы ведут себя страннейшим об­разом: идет бешеное, опрокидывающее все естественнонаучные зако­ны размножение; вновь рожденные амебы яростно набрасываются друг на друга, рвут в клочья и глотают; побеждают лучшие и сильней­шие, и эти лучшие ужасны: в два раза превышают размерами обыч­ные экземпляры и, кроме того, отличаются какой-то особенной злобой и резвостью.
При помощи системы линз и зеркал приват-доцент Иванов соору­жает несколько камер, в которых в увеличенном виде вне микроско­па получает такой же, но более мощный луч, и ученые ставят опыты с икрой лягушек. В течение двух суток из икринок вылупливаются тысячи головастиков, за сутки вырастающих в таких злых и прожор­ливых лягушек, что одна половина тут же пожирает другую, а остав­шиеся в живых за два дня безо всякого луча выводят новое, совершенно бесчисленное потомство. Слухи об опытах профессора Персикова просачиваются в печать.
В это же время в стране начинается странная, не известная науке куриная болезнь: заразившись этой болезнью, курица в течение не­скольких часов погибает. Профессор Персиков входит в состав чрез-
[202]


вычайной комиссии по борьбе с куриной чумой. Тем не менее через две недели на территории Советского Союза вымирают все куры до одной.
В кабинете профессора Персикова появляется Александр Семено­вич Рокк, только что назначенный заведующим показательным совхо­зом «Красный луч», с «бумагой из Кремля», в которой профессору предлагается предоставить сконструированные им камеры в распоря­жение Рокка «для поднятия куроводства в стране». Профессор предо­стерегает Рокка, говоря, что свойства луча еще недостаточно хорошо изучены, однако Рокк совершенно уверен, что все будет в порядке и он быстро выведет прекрасных цыплят. Люди Рокка увозят три боль­шие камеры, оставив профессору его первую, маленькую камеру.
Профессор Персиков для своих опытов выписывает из-за границы яйца тропических животных — анаконд, питонов, страусов, крокоди­лов. В то же время Рокк для возрождения куроводства также из-за границы выписывает куриные яйца. И происходит ужасное: заказы оказываются перепутанными, и в смоленский совхоз приходит посыл­ка со змеиными, крокодильими и страусиными яйцами. Ни о чем не подозревающий Рокк помещает необыкновенно крупные и какие-то странные на вид яйца в камеры, и тут же в окрестностях совхоза умолкают все лягушки, снимаются с места и улетают прочь все птицы, включая воробьев, а в соседней деревне начинают тоскливо выть собаки. Через несколько дней из яиц начинают вылупливаться крокодилы и змеи. Одна из змей, выросшая к вечеру до невероятных размеров, нападает на жену Рокка Маню, которая становится первой жертвой этого чудовищного недоразумения. Мгновенно поседевший Рокк, на глазах которого произошло это несчастье, явившись в управ­ление ГПУ, рассказывает о чудовищном происшествии в совхозе, од­нако сотрудники ГПУ считают его рассказ плодом галлюцинации. Однако, приехав в совхоз, они с ужасом видят огромное количество гигантских змей, а также крокодилов и страусов. Оба уполномочен­ных ГПУ погибают.
В стране происходят ужасные события: артиллерия обстреливает можайский лес, громя залежи крокодильих яиц, в окрестностях Мо­жайска идут бои со страусовыми стаями, огромные полчища пресмы­кающихся с запада, юго-запада и с юга приближаются к Москве. Человеческие жертвы неисчислимы. Начинается эвакуация населения из Москвы, город полон беженцев из Смоленской губернии, в столи­це вводится военное положение. Бедный профессор Персиков погиба­ет от рук разъяренной толпы, считающей его виновником всех обрушившихся на страну несчастий.
[203]


В ночь с 19 на 20 августа неожиданный и неслыханный мороз, до­стигнув — 18 градусов, держится двое суток и спасает столицу от ужасного нашествия. Леса, поля, болота завалены разноцветными яйцами, покрытыми странным рисунком, но уже совершенно без­вредными: мороз убил зародышей. На необозримых пространствах земли гниют бесчисленные трупы крокодилов, змей, страусов неверо­ятных размеров. Однако к весне 1929 г. армия приводит все в поря­док, леса и поля расчищает, а трупы сжигает.
О необыкновенном луче и катастрофе долго еще говорит и пишет весь мир, тем не менее волшебный луч получить вновь уже никому не удается, не исключая и приват-доцента Иванова.
Н. В. Соболева
Собачье сердце - ЧУДОВИЩНАЯ ИСТОРИЯ Повесть (1925)
Действие происходит в Москве зимой 1924/25 г. Профессор Филипп Филиппович Преображенский открыл способ омоложения организма посредством пересадки людям желез внутренней секреции животных. В своей семикомнатной квартире в большом доме на Пречистенке он ведет прием пациентов. В доме проходит «уплотнение»: в квартиры прежних жильцов вселяют новых — «жилтоварищей». К Преобра­женскому приходит председатель домкома Швондер с требованием освободить две комнаты в его квартире. Однако профессор, позвонив по телефону одному из своих высокопоставленных пациентов, получа­ет на свою квартиру броню, и Швондер уходит ни с чем.
Профессор Преображенский и его ассистент доктор Иван Арноль­дович Борменталь обедают в столовой у профессора. Откуда-то сверху доносится хоровое пение — это проходит общее собрание «жилтова­рищей». Профессор возмущен происходящим в доме: с парадной лестницы украли ковер, заколотили парадную дверь и ходят теперь через черный ход, с калошной стойки в подъезде в апреле 1917 г. пропали разом все калоши. «Разруха», — замечает Борменталь и по­лучает в ответ: «Если я вместо того, чтобы оперировать, начну у себя в квартире петь хором, у меня настанет разруха!»
Профессор Преображенский подбирает на улице беспородного
[204]


пса, больного и с ободранной шерстью, приводит его домой, поручает домработнице Зине кормить его и ухаживать за ним. Через неделю чистый и сытый Шарик становится ласковым, обаятельным и краси­вым псом.
Профессор проводит операцию — пересаживает Шарику железы внутренней секреции Клима Чугункина, 25 лет, трижды судимого за кражи, игравшего на балалайке по трактирам, погибшего от удара ножом. Эксперимент удался — пес не погибает, а, напротив, посте­пенно превращается в человека: прибавляет в росте и весе, у него вы­падает шерсть, он начинает говорить. Через три недели это уже человек небольшого роста, несимпатичной наружности, который с ув­лечением играет на балалайке, курит и сквернословит. Через некото­рое время он требует у Филиппа Филипповича, чтобы тот прописал его, для чего ему необходим документ, а имя и фамилию он уже себе выбрал: Полиграф Полиграфович Шариков.
От прежней собачьей жизни у Шарикова остается ненависть к котам. Однажды, погнавшись за котом, забежавшим в ванную, Ша­риков защелкивает в ванной замок, случайно выворачивает водопро­водный кран, и всю квартиру заливает водой. Профессор вынужден отменить прием. Дворник Федор, вызванный для починки крана, смущенно просит Филиппа Филипповича заплатить за разбитое Ша­риковым окно: тот пытался обнять кухарку из седьмой квартиры, хо­зяин стал его гнать. Шариков же в ответ начал швырять в него камнями.
Филипп Филиппович, Борменталь и Шариков обедают; снова и снова Борменталь безуспешно учит Шарикова хорошим манерам. На вопрос Филиппа Филипповича о том, что Шариков сейчас читает, он отвечает: «Переписку Энгельса с Каутским» — и добавляет, что он не согласен с обоими, а вообще «все надо поделить», а то «один в семи комнатах расселся, а другой в сорных ящиках пропитание ищет». Возмущенный профессор объявляет Шарикову, что тот стоит на самой низшей ступени развития и тем не менее позволяет себе пода­вать советы космического масштаба. Вредную же книжку профессор приказывает бросить в печь.
Через неделю Шариков предъявляет профессору документ, из ко­торого следует, что он, Шариков, является членом жилтоварищества и ему полагается комната в профессорской квартире. Тем же вечером в кабинете профессора Шариков присваивает два червонца и возвраща­ется ночью совершенно пьяный в сопровождении двух неизвестных, которые удалились лишь после звонка в милицию, прихватив, однако,
[205]


с собой малахитовую пепельницу, трость и бобровую шапку Филиппа Филипповича.
Той же ночью в своем кабинете профессор Преображенский бесе­дует с Борменталем. Анализируя происходящее, ученый приходит в отчаяние от того, что он из милейшего пса получил такую мразь. И весь ужас в том, что у него уже не собачье, а именно человечье серд­це, и самое паршивое из всех, которые существуют в природе. Он уверен, что перед ними — Клим Чугункин со всеми его кражами и судимостями.
Однажды, придя домой, Шариков предъявляет Филиппу Филиппо­вичу удостоверение, из которого явствует, что он, Шариков, состоит заведующим подотделом очистки города Москвы от бродячих живот­ных (котов и прочее). Спустя несколько дней Шариков приводит домой барышню, с которой, по его словам, он собирается расписать­ся и жить в квартире Преображенского. Профессор рассказывает ба­рышне о прошлом Шарикова; она рыдает, говоря, что он шрам от операции выдавал за боевое ранение.
На следующий день один из высокопоставленных пациентов про­фессора приносит ему написанный на него Шариковым донос, в ко­тором упоминается и брошенный в печь Энгельс, и «контрре­волюционные речи» профессора. Филипп Филиппович предлагает Шарикову собрать свои вещи и немедленно убираться из квартиры. В ответ на это одной рукой Шариков показывает профессору шиш, а другой вынимает из кармана револьвер... Через несколько минут бледный Борменталь перерезает провод звонка, запирает парадную дверь и черный ход и скрывается вместе с профессором в смотровой.
Спустя десять дней в квартире появляется следователь с ордером на обыск и арест профессора Преображенского и доктора Борменталя по обвинению их в убийстве заведующего подотделом очистки Шарикова П. П. «Какого Шарикова? — спрашивает профессор. — Ах пса, которого я оперировал!» И представляет пришедшим пса странного вида: местами лысый, местами с пятнами отрастающей шерсти, он выходит на задних лапах, потом встает на все четыре, затем опять поднимается на задние лапы и садится в кресло. Следова­тель падает в обморок.
Проходит два месяца. По вечерам пес мирно дремлет на ковре в кабинете профессора, и жизнь в квартире идет своим чередом.
Н. В. Соболева
[206]


Зойкина квартира - Пьеса (1926)
Действие происходит в 1920-е гг. в Москве.
Майский вечер. Зоя Денисовна Пельц, тридцатипятилетняя вдова, одевается перед зеркалом. К'ней по делу приходит председатель дом­кома Аллилуя. Он предупреждает Зою о том, что ее постановили уп­лотнить — у нее шесть комнат. После долгих разговоров Зоя показывает Аллилуе разрешение на открытие пошивочной мастер­ской и школы. Дополнительная площадь — шестнадцать саженей. Зоя дает Аллилуе взятку, и тот говорит, что, быть может, отстоит и остальные комнаты, после чего уходит. Входит Павел Федорович Обольянинов, любовник Зои. Он плохо себя чувствует, и Зоя посылает горничную Манюшку за морфием к китайцу, который часто его про­дает Обольянинову. Китаец Газолин и его помощник Херувим торгу­ют наркотиками. Манюшка велит Газолину, известному жулику, идти с ней и при Зое развести морфий в нужной пропорции — сам у себя он делает жидко. Газолин посылает с ней своего помощника, китай­ца-красавчика Херувима. Зоя делает Обольянинову укол, и тот ожива­ет. Херувим объявляет цену большую, чем цена Газолина, но Павел дает ему еще и на чай и договаривается с «честным» китайцем, что он будет ежедневно приносить морфий. Зоя же, в свою очередь, на­нимает его гладить в мастерской. Обрадованный Херувим уходит. Зоя рассказывает Павлу о своих планах, Манюшка, уже посвященная во все дела Зои, уходит за пивом и забывает закрыть дверь, в которую незамедлительно проникает Аметистов, кузен Зои, шулер и жулик. Он подслушивает разговор Зои и Павла о «мастерской», которой нужен администратор, и моментально догадывается, в чем дело. При­бегает Манюшка, зовет Зою. Та каменеет при виде кузена. Павел ос­тавляет их вдвоем, и Зоя удивляется, что она сама читала, как его расстреляли в Баку, на что Аметистов уверяет ее, что это ошибка. Зоя явно не хочет его принимать у себя, но кузен, которому негде жить, шантажирует ее услышанным разговором. Зоя, решив, что это судьба, дает ему место администратора в своем деле, прописывает у себя и знакомит с Павлом. Тот сразу понимает, какой перед ним выдаю­щийся человек и как он поставит дело.
Осень. Квартира Зои превращена в мастерскую, портрет Маркса на стене. Швея шьет на машинке, три дамы примеряют сшитую одежду, хлопочет закройщица. Когда все расходятся, остаются лишь Аметистов и Зоя. Они говорят о некоей красотке Алле Вадимовне, которая нужна для ночного предприятия. Алла должна Зое около 500 рублей, ей нужны деньги, и Аметистов убежден, что она согласится.
[207]


Зоя сомневается. Аметистов настаивает, но тут входит Манюшка и со­общает о приходе Аллы. Аметистов исчезает после нескольких сделан­ных Алле комплиментов. Алла, оставшись наедине с Зоей, говорит, что ей очень стыдно за неуплату долга и что у нее очень плохо с деньгами. Зоя сочувствует ей и предлагает работу. Зоя обещает платить Алле 60 червонцев в месяц, аннулировать долг и достать визу, если Алла всего че­тыре месяца будет по вечерам работать у Зои манекенщицей, причем Зоя гарантирует, что об этом никому не будет известно. Алла соглаша­ется начать работать через три дня, так как ей нужны деньги для отъез­да в Париж — там у нее жених. В знак дружбы Зоя дарит ей парижское платье, после чего Алла уходит. Зоя уходит переодеваться, а Аметистов с Манюшкой готовятся к приходу Гуся, богатого коммерчес­кого директора треста тугоплавких металлов, которому «ателье» обязано своим существованием. Аметистов убирает портрет Маркса и вешает картину с изображением обнаженной натуры. Под руками Манюшки и Аметистова комната преображается. Приходит Павел, который играет по вечерам на рояле (и тяготится этим), и проходит в комнату к Зое. Затем — Херувим, принесший кокаин для Аметистова, и, пока тот ню­хает, переодевается в китайский наряд. По очереди появляются дамы ночного «ателье». Наконец появляется Гусь, которого встречает роскош­но одетая Зоя. Гусь просит Зою показать ему парижские модели, так как ему нужен подарок для любимой женщины. Зоя знакомит его с Аметистовым, который после приветствий зовет Херувима и заказывает шампанское. Под музыку демонстрируют модели. Гусь восхищен тем, как поставлено дело.
Через три дня приходит Аллилуя, говорит о том, что по ночам в их квартиру ходит народ и играет музыка, но Аметистов дает ему взятку, и тот уходит. После звонка Гуся, который извещает о своем скором приходе, довольный Аметистов зовет Павла в пивную. После их ухода Херувим с Манюшкой остаются одни. Херувим предлагает Манюшке уехать в Шанхай, обещая достать много денег, та отказыва­ется, дразнит его (ей нравится Херувим) и говорит, что, может, вый­дет замуж за другого; китаец пытается ее зарезать, а потом, отпустив, объявляет, что сделал предложение. Он убегает на кухню, и тут при­ходит Газолин — делать предложение Манюшке, С кухни прибегает Херувим, китайцы ссорятся. Спасаясь, Газолин кидается в шкаф. Зво­нят в дверь. Херувим убегает. Это пришла комиссия из Наркомпроса. Они все осматривают, находят картину голой женщины и Газолина в шкафу, который рассказывает, что в этой квартире по ночам курят опиум и танцуют, и жалуется, что его убивает Херувимка. Комиссия выпускает Газолина и уходит, заверив Манюшку, что все в порядке.
Ночь. Все гости бурно веселятся, а в соседней комнате в одиноче-
[208]


стве тоскует и говорит сам с собой Гусь. Появляется Зоя. Гусь расска­зывает ей, что понимает, какая дрянь его любовница. Зоя успокаивает его. Гусь же находит утешение в том, что всех сзывает и раздает день­ги. Начинается показ моделей. Выходит Алла. Гусь в ужасе, увидев... свою любовницу! Начинается скандал. Гусь объявляет всем, что его невеста, с которой он живет, ради которой он оставляет семью, рабо­тает в публичном доме. Зоя увлекает всех гостей в зал, оставляя их одних. Алла объясняет Гусю, что не любит его и хочет за границу. Гусь обзывает ее лгуньей и проституткой. Алла убегает. Гусь в отчая­нии — он любит Аллу. Появляется Херувим, который успокаивает Гуся и вдруг ударяет его под лопатку ножом. Гусь умирает. Китаец усаживает Гуся в кресло, дает трубку, зовет Манюшку и забирает деньги. Манюшка в ужасе, но Херувим грозит ей, и они вместе убега­ют. Аметистов приходит, обнаруживает труп, все понимает и скрыва­ется, взломав Зоину шкатулку с деньгами. Входит Зоя, видит труп, зовет Павла и идет за деньгами, чтобы скорее убежать, но шкатулка взломана. Она хватает за руку Павла и бежит к двери, но им пре­граждают путь комиссия из Наркомпроса и Газолин. Зоя объясняет, что Гуся убили китаец с Аметистовым. Пьяные гости вываливаются из зала. Входит Аллилуя; увидев комиссию, в ужасе говорит, что давно знал все об этой темной квартире, а Зоя кричит, что у него в кармане десятка, которую она дала ему взяткой, она знает номер. Всех забира­ют. Зоя грустно говорит: «Прощай, прощай, моя квартира!»
М. Л. Соболева
Театральный роман - ЗАПИСКИ ПОКОЙНИКА (1936—1937)
Действие происходит в Москве в середине 20-х гг.
В предисловии автор сообщает читателю, что записки эти принад­лежат перу его друга Максудова, покончившего с собой и завещавше­го ему их выправить, подписать своим именем и выпустить в свет. Автор предупреждает, что самоубийца не имел никакого отношения к театру, так что записки эти являются плодом его больной фантазии. Повествование ведется от лица Максудова.
Сергей Леонтьевич Максудов, сотрудник газеты «Вестник пароход­ства», увидев во сне родной город, снег, гражданскую войну, начинает писать об этом роман. Закончив, читает его своим знакомым, кото-
[209]


рые утверждают, что роман этот опубликовать ему не удастся. Отпра­вив в два толстых журнала отрывки из романа, Максудов получает их назад с резолюцией «не подходит». Убедившись в том, что роман плох, Максудов решает, что жизни его пришел конец. Выкрав у при­ятеля револьвер, Максудов готовится покончить с собой, но вдруг раз­дается стук в дверь, и в комнате появляется Рудольфи, редак­тор-издатель единственного в Москве частного журнала «Родина». Ру­дольфи читает роман Максудова и предлагает его издать.
Максудов незаметно возвращает украденный револьвер, бросает службу в «Пароходстве» и погружается в другой мир: бывая у Рудоль­фи, знакомится с писателями и издателями. Наконец роман напеча­тан, и Максудов получает несколько авторских экземпляров журнала. В ту же ночь у Максудова начинается грипп, а когда, проболев десять дней, он отправляется к Рудольфи, выясняется, что Рудольфи неделю назад уехал в Америку, а весь тираж журнала исчез.
Максудов возвращается в «Пароходство» и решает сочинять новый роман, но не понимает, о чем же будет этот роман. И опять однажды ночью он видит во сне тех же людей, тот же дальний город, снег, бок рояля. Достав из ящика книжку романа, Максудов, присмотревшись, видит волшебную камеру, выросшую из белой страницы, а в камере звучит рояль, движутся люди, описанные в романе. Максудов решает писать то, что видит, и, начав, понимает, что пишет пьесу.
Неожиданно Максудов получает приглашение от Ильчина, режис­сера Независимого Театра — одного из выдающихся московских те­атров. Ильчин сообщает Максудову, что он прочитал его роман, и предлагает Максудову написать пьесу. Максудов признается, что пьесу он уже пишет, и заключает договор на ее постановку Независимым Театром, причем в договоре каждый пункт начинается со слов «автор не имеет права» или «автор обязуется». Максудов знакомится с акте­ром Бомбардовым, который показывает ему портретную галерею те­атра с висящими в ней портретами Сары Бернар, Мольера, Шекспира, Нерона, Грибоедова, Гольдони и прочих, перемежающи­мися портретами актеров и сотрудников театра.
Через несколько дней, направляясь в театр, Максудов видит у две­рей афишу, на которой после имен Эсхила, Софокла, Лопе де Вега, Шиллера и Островского стоит: Максудов «Черный снег».
Бомбардов объясняет Максудову, что во главе Независимого Теат­ра стоят двое директоров: Иван Васильевич, живущий на Сивцевом Вражке, и Аристарх Платонович, путешествующий сейчас по Индии. У каждого из них свой кабинет и своя секретарша. Директора не разговаривают друг с другом с 1885 года, разграничив сферы деятель­ности, однако это не мешает работе театра.
[210]


Секретарша Аристарха Платоновича Поликсена Торопецкая под диктовку Максудова перепечатывает его пьесу. Максудов с изумлени­ем разглядывает развешанные по стенам кабинета фотографии, на ко­торых Аристарх Платонович запечатлен в компании то Тургенева, то Писемского, то Толстого, то Гоголя. Во время перерывов в диктовке Максудов разгуливает по зданию театра, заходя в помещение, где хра­нятся декорации, в чайный буфет, в контору, где сидит заведующий внутренним порядком Филипп Филиппович. Максудов поражен про­ницательностью Филиппа Филипповича, обладающего совершенным знанием людей, понимающего, кому и какой билет дать, а кому и не дать вовсе, улаживающего мгновенно все недоразумения.
Иван Васильевич приглашает Максудова в Сивцев Вражек для чте­ния пьесы, Бомбардов дает Максудову наставления, как себя вести, что говорить, а главное — не возражать против высказываний Ивана Васильевича в отношении пьесы. Максудов читает пьесу Ивану Васи­льевичу, и тот предлагает ее основательно переделать: сестру героя не­обходимо превратить в его мать, герою следует не застрелиться, а заколоться кинжалом и т. п., — при этом называет Максудова то Сергеем Пафнутьевичем, то Леонтием Сергеевичем. Максудов пыта­ется возражать, вызвав явное неудовольствие Ивана Васильевича.
Бомбардов объясняет Максудову, как надо было себя вести с Ива­ном Васильевичем: не спорить, а на все отвечать «очень вам благода­рен», потому что Ивану Васильевичу никто никогда не возражает, что бы он ни говорил. Максудов растерян, он считает, что все пропало. Неожиданно его приглашают на совещание старейшин театра — «ос­новоположников» — для обсуждения его пьесы. Из отзывов старей­шин Максудов понимает, что пьеса им не нравится и играть ее они не хотят. Убитому горем Максудову Бомбардов объясняет, что, на­против, основоположникам очень понравилась пьеса и они хотели бы в ней играть, но там нет для них ролей: самому младшему из них двадцать восемь лет, а самому старшему герою пьесы — шестьдесят два года.
Несколько месяцев Максудов живет однообразной скучной жиз­нью: ежедневно ходит в «Вестник пароходства», вечерами пытается со­чинять новую пьесу, однако ничего не записывает. Наконец он получает сообщение о том, что режиссер Фома Стриж начинает репетировать его «Черный снег». Максудов возвращается в театр, чувствуя, что уже не может жить без него, как морфинист без морфия.
Начинаются репетиции пьесы, на которых присутствует Иван Ва­сильевич. Максудов очень старается ему понравиться: он отдает через день утюжить свой костюм, покупает шесть новых сорочек и восемь
[211]


галстуков. Но все напрасно: Максудов чувствует, что с каждым днем нравится Ивану Васильевичу все меньше и меньше. И Максудов по­нимает, что это происходит потому, что ему самому совершенно не нравится Иван Васильевич. На репетициях Иван Васильевич предлага­ет актерам играть различные этюды, по мнению Максудова, совер­шенно бессмысленные и не имеющие прямого отношения к поста­новке его пьесы: например, вся труппа то достает из карманов неви­димые бумажники и пересчитывает невидимые деньги, то пишет не­видимое же письмо, то Иван Васильевич предлагает герою проехать на велосипеде так, чтобы было видно, что он влюблен. Зловещие по­дозрения закрадываются в душу Максудова: дело в том, что Иван Ва­сильевич, 55 лет занимающийся режиссерской работой, изобрел ши­роко известную и гениальную, по общему мнению, теорию, как акте­ру готовить свою роль, однако Максудов с ужасом понимает, что тео­рия эта неприложима к его пьесе.
На этом месте обрываются записки Сергея Леонтьевича Максудова.
Н. В. Соболева
Бег - восемь снов пьеса (1937)
Сон 1 — в Северной Таврии в октябре 1920 г. Сон 2, 3, 4 — в начале ноября 1920 г. в Крыму Сон 5 и 6 — в Константинополе летом 1921 г. Сон 7 — в Париже осенью 1921 г. Сон 8 — осенью 1921 г. в Константинополе
1. В келье монастырской иеркви идет беседа. Только что пришли буденновцы и проверили документы. Голубков, молодой питерский ин­теллигент, удивляется, откуда взялись красные, когда местность в руках белых. Барабанчикова, беременная, лежащая тут же, объясняет, что генерал, которому прислали депешу о том, что красные в тылу, отложил расшифровку. На вопрос, где штаб генерала Чарноты, Бара­банчикова не дает прямого ответа. Серафима Корзухина, молодая пе-
[212]


тербургская дама, которая бежит вместе с Голубковым в Крым, чтобы встретиться с мужем, предлагает вызвать акушерку, но мадам отказы­вается. Слышны цокот копыт и голос белого командира де Бризара. Узнав его, Барабанчикова сбрасывает тряпье и предстает в виде гене­рала Чарноты. Он объясняет де Бризару и вбежавшей походной жене Люське, что его друг Барабанчиков в спешке дал ему документы не свои, а беременной жены. Чарнота предлагает план побега. Тут у Се­рафимы начинается жар — это тиф. Голубков уводит Серафиму в двуколку. Все уезжают.
2. Зал станции превращен в штаб белых. Там, где был буфет, сидит генерал Хлудов. Он чем-то болен, дергается. Корзухин, товарищ министра торговли, муж Серафимы, просит протолкнуть в Севасто­поль вагоны с ценным пушным товаром. Хлудов приказывает сжечь эти составы. Корзухин спрашивает о положении на фронте. Хлудов шипит, что красные завтра будут тут. Корзухин благодарит и уходит. Появляется конвой, за ним — белый главнокомандующий и архиепи­скоп Африкан. Хлудов сообщает главкому, что большевики в Крыму. Африкан молится, но Хлудов считает, что Бог отступился от белых. Главком уходит. Вбегает Серафима, за ней — Голубков и вестовой Чарноты Крапилин. Серафима кричит, что Хлудов ничего не делает, а лишь вешает. Штабные шепчут, что это — коммунистка. Голубков говорит, что она бредит, у нее тиф. Хлудов зовет Корзухина, но тот, учуяв ловушку, отрекается от Серафимы. Серафиму и Голубкова уво­дят, а Крапилин в забытьи называет Хлудова мировым зверем и гово­рит о войне, которой Хлудов не знает. Он возражает, что ходил на Чонгар и ранен там дважды. Крапилин, очнувшись, молит о пощаде, но Хлудов приказывает повесить его за то, что «начал хорошо, кончил скверно».
3. Начальник контрразведки Тихий, угрожая смертоносной иглой, вынуждает Голубкова показать, что Серафима Корзухина состоит в компартии и приехала с целью пропаганды. Вынудив написать пока­зание, Тихий отпускает его. Служащий контрразведки Скунский оце­нивает, что Корзухин даст 10 000 долларов, чтобы откупиться. Тихий показывает, что доля Скунского — 2000. Вводят Серафиму, она в жару. Тихий дает ей показание. За окном с музыкой идет конница Чарноты. Серафима, прочитав бумагу, выбивает локтем оконное стек­ло и зовет на помощь Чарноту. Он вбегает и с револьвером отстаива­ет Серафиму.
4. Главком говорит, что уже год Хлудов прикрывает свою нена­висть к нему. Хлудов признается, что он ненавидит главкома за то, что его вовлекли в это, что нельзя работать, зная, что все напрасно. Главком уходит. Хлудов один говорит с призраком, хочет его разда-
[213]


вить... Входит Голубков, он пришел жаловаться на преступление, со­вершенное Хлудовым. Тот оборачивается. Голубков в панике. Он при­шел рассказать главкому об аресте Серафимы и хочет узнать ее судьбу. Хлудов просит есаула доставить ее во дворец, если она не рас­стреляна. Голубков в ужасе от этих слов. Хлудов оправдывается перед призраком-вестовым и просит его оставить его душу. На вопрос Хлу­дова, кто ему Серафима, Голубков отвечает, что она — случайная встречная, но он любит ее. Хлудов говорит, что ее расстреляли. Голуб­ков в бешенстве, Хлудов бросает ему револьвер и говорит кому-то, что душа его двоится. Входит есаул с докладом, что Серафима жива, но сегодня Чарнота с оружием отбил ее и увез в Константинополь. Хлудова ждут на корабле. Голубков просит взять его в Константино­поль, Хлудов болен, говорит с вестовым, они уходят. Тьма.
5. Улица Константинополя. Висит реклама тараканьих бегов. Чар­нота, выпивший и мрачный, подходит к кассе тараканьих бегов и хочет поставить в кредит, но Артур, «тараканий царь», отказывает ему. Чарнота тоскует, вспоминает Россию. Он продает за 2 лиры 50 пиастров серебряные газыри и ящик своих игрушек, ставит все полученные деньги на фаворита Янычара. Собирается народ. Тарака­ны, живущие в ящике «под наблюдением профессора», бегут с бу­мажными наездниками. Крик: «Янычар сбоит!» Оказывается, Артур опоил таракана. Все ставившие на Янычара бросаются на Артура, тот зовет полицию. Проститутка-красавица подбадривает итальянцев, ко­торые бьют англичан, ставивших на другого таракана. Тьма.
6. Чарнота ссорится с Люсей, врет ей, что ящик и газыри украли, она понимает, что Чарнота деньги проиграл, и признается, что она — проститутка. Она упрекает его, что он, генерал, разгромил контрраз­ведку и вынужден был из армии бежать, а теперь нищенствует. Чар­нота возражает: он спас Серафиму от гибели. Люся упрекает в бездействии Серафиму и уходит в дом. Во двор входит Голубков, иг­рает на шарманке. Чарнота уверяет его, что Серафима жива, и объяс­няет, что она пошла на панель. Приходит Серафима с греком, увешанным покупками. Голубков и Чарнота кидаются на него, он убегает. Голубков говорит Серафиме о любви, но она уходит со слова­ми, что погибнет одна. Вышедшая Люся хочет открыть сверток грека, но Чарнота не дает. Люся берет шляпу и сообщает, что уезжает в Париж. Входит Хлудов в штатском — он разжалован из армии. Го­лубков объясняет, что нашел ее, она ушла, а он поедет в Париж к Корзухину — он обязан ей помочь. Ему помогут перейти границу. Он просит Хлудова беречь ее, не дать уйти на панель, Хлудов обещает и дает 2 лиры и медальон. Чарнота едет с Голубковым в Париж. Они уходят. Тьма,
[214]


7. Голубков просит у Корзухина 1000 долларов взаймы для Сера­фимы. Корзухин не дает, говорит, что женат он не был и хочет же­ниться на своей русской секретарше. Голубков называет его страшным бездушным человеком и хочет уйти, но приходит Чарнота, который говорит, что записался бы к большевикам, чтобы его рас­стрелять, а расстреляв, выписался бы. Увидев карты, он предлагает Корзухину сыграть и продает ему за 10 долларов хлудовский меда­льон. В итоге Чарнота выигрывает 20 000 долларов, выкупает за 300 медальон. Корзухин хочет вернуть деньги, на его крик прибегает Люся. Чарнота поражен, но не выдает ее. Люся презирает Корзухина. Она уверяет его, что он сам проиграл деньги и их не вернуть. Все расходятся. Люся в окно тихонько кричит, чтобы Голубков берег Се­рафиму, а Чарнота купил себе штаны. Тьма.
8. Хлудов один разговаривает с призраком вестового. Он мучается. Входит Серафима, говорит ему, что он болен, казнится, что отпустила Голубкова. Она собирается вернуться в Питер. Хлудов говорит, что тоже вернется, причем под своим именем. Серафима в ужасе, ей ка­жется, что его расстреляют. Хлудов рад этому. Их прерывает стук в дверь. Это Чарнота и Голубков. Хлудов с Чарнотой уходят, Серафима и Голубков признаются друг другу в любви. Хлудов и Чарнота возвра­щаются. Чарнота говорит, что останется здесь, Хлудов хочет вернуть­ся. Все отговаривают его. Он зовет с собой Чарноту, но тот отка­зывается: у него нет ненависти к большевикам. Он уходит. Голубков хочет вернуть Хлудову медальон, но он дарит его паре, и они уходят. Хлудов один пишет что-то, радуется, что призрак исчез. Подходит к окну и стреляет себе в голову. Темно.
М. А. Соболева
Мастер и Маргарита - Роман (1929-1940, опубл. 1966-1967)
В произведении — две сюжетные линии, каждая из которых развива­ется самостоятельно. Действие первой разворачивается в Москве в те­чение нескольких майских дней (дней весеннего полнолуния) в 30-х гг. нашего века, действие же второй происходит тоже в мае, но в городе Ершалаиме (Иерусалиме) почти две тысячи лет тому назад — в самом начале новой эры. Роман построен таким образом, что главы основной сюжетной линии перемежаются главами, состав-
[215]


ляющими вторую сюжетную линию, причем эти вставные главы явля­ются то главами из романа мастера, то рассказом очевидца событий Воланда.
В один из жарких майских дней в Москве появляется некто Воланд, выдающий себя за специалиста по черной магии, а на самом деле явля­ющийся сатаной. Его сопровождает странная свита: хорошенькая ведь­ма Гелла, развязный тип Коровьев или фагот, мрачный и зловещий Азазелло и веселый толстяк Бегемот, который по большей части пред­стает перед читателем в обличье черного кота невероятных размеров.
Первыми встречаются с Воландом на Патриарших прудах редак­тор толстого художественного журнала Михаил Александрович Берли­оз и поэт Иван Бездомный, написавший антирелигиозную поэму об Иисусе Христе. Воланд вмешивается в их разговор, утверждая, что Христос существовал в действительности. В качестве доказательства того, что есть нечто, неподвластное человеку, Воланд предсказывает Берлиозу страшную смерть под колесами трамвая. На глазах потря­сенного Ивана Берлиоз тут же попадает под трамвай, Иван безуспеш­но пытается преследовать Воланда, а затем, явившись в Массолит (Московская Литературная Ассоциация), так запутанно излагает пос­ледовательность событий, что его отвозят в загородную психиатричес­кую клинику профессора Стравинского, где он и встречает главного героя романа — мастера.
Воланд, явившись в квартиру № 50 дома 302-бис по Садовой улице, которую покойный Берлиоз занимал вместе с директором те­атра Варьете Степаном Лиходеевым, и найдя последнего в состоянии тяжкого похмелья, предъявляет ему подписанный им же, Лиходее­вым, контракт на выступление Воланда в театре, а затем выпроважи­вает его прочь из квартиры, и Степа непонятным образом оказы­вается в Ялте.
К Никанору Ивановичу Босому, председателю жилищного товари­щества дома № 302-бис, является Коровьев и просит сдать Воланду квартиру № 50, так как Берлиоз погиб, а Лиходеев в Ялте. Никанор Иванович после долгих уговоров соглашается и получает от Коровьева сверх платы, обусловленной договором, 400 рублей, которые прячет в вентиляции. В тот же день к Никанору Ивановичу приходят с орде­ром на арест за хранение валюты, так как эти рубли превратились в доллары. Ошеломленный Никанор Иванович попадает в ту же клини­ку профессора Стравинского.
В это время финдиректор Варьете Римский и администратор Варенуха безуспешно пытаются разыскать по телефону исчезнувшего Лиходеева и недоумевают, получая от него одну за другой телеграммы
[216]


из Ялты с просьбой выслать денег и подтвердить его личность, так как он заброшен в Ялту гипнотизером Воландом. Решив, что это — ду­рацкая шутка Лиходеева, Римский, собрав телеграммы, посылает Варенуху отнести их «куда надо», однако Варенухе сделать этого не удается: Азазелло и Коровьев, подхватив его под руки, доставляют Варенуху в квартиру № 50, а от поцелуя нагой ведьмы Геллы Варенуха лишается чувств.
Вечером на сцене театра Варьете начинается представление с учас­тием великого мага Воланда и его свиты, фагот выстрелом из писто­лета вызывает в театре денежный дождь, и весь зал ловит падающие червонцы. Затем на сцене открывается «дамский магазин», где любая женщина из числа сидящих в зале может бесплатно одеться с ног до головы. Тут же в магазин выстраивается очередь, однако по оконча­нии представления червонцы превращаются в бумажки, а все, приоб­ретенное в «дамском магазине», исчезает без следа, заставив довер­чивых женщин метаться по улицам в одном белье.
После спектакля Римский задерживается у себя в кабинете, и к нему является превращенный поцелуем Геллы в вампира Варенуха. Увидев, что тот не отбрасывает тень, смертельно напуганный, мгно­венно поседевший Римский на такси мчится на вокзал и курьерским поездом уезжает в Ленинград.
Тем временем Иван Бездомный, познакомившись с мастером, рассказывает ему о том, как он встретился со странным иностранцем, погубившем Мишу Берлиоза; мастер объясняет Ивану, что встретился он на Патриарших с сатаной, и рассказывает Ивану о себе. Мастером его называла его возлюбленная Маргарита. Будучи историком по об­разованию, он работал в одном из музеев, как вдруг неожиданно вы­играл огромную сумму — сто тысяч рублей. Он оставил работу в музее, снял две комнаты в маленьком домике в одном из арбатских переулков и начал писать роман о Понтии Пилате. Роман уже был почти закончен, когда он случайно встретил на улице Маргариту, и любовь поразила их обоих мгновенно. Маргарита была замужем за достойным человеком, жила с ним в особняке на Арбате, но не лю­била его. Каждый день она приходила к мастеру, роман близился к концу, и они были счастливы. Наконец роман был дописан, и мастер отнес его в журнал, но напечатать его там отказались, однако в газе­тах появилось несколько разгромных статей о романе, подписанных критиками Ариманом, Латунским и Лавровичем. И тут мастер почув­ствовал, что заболевает. Однажды ночью он бросил роман в печь, но прибежавшая встревоженная Маргарита выхватила из огня послед­нюю пачку листов. Она ушла, унося рукопись с собой, чтобы достой-
[217]


но проститься с мужем и утром вернуться к возлюбленному навсегда, однако через четверть часа после ее ухода к нему в окно постучали — рассказывая Ивану свою историю, в этом месте он понижает голос до шепота, — и вот через несколько месяцев, зимней ночью, придя к себе домой, он обнаружил свои комнаты занятыми и отправился в новую загородную клинику, где и живет уже четвертый месяц, без имени и фамилии, просто — больной из комнаты № 118.
В это утро Маргарита просыпается с ощущением, что что-то должно произойти. Утирая слезы, она перебирает листы обгоревшей рукописи, разглядывает фотографию мастера, а после отправляется на прогулку в Александровский сад. Здесь к ней подсаживается Азазелло и передает ей приглашение Воланда — ей отводится роль королевы на ежегодном балу у сатаны. Вечером того же дня Маргарита, раздев­шись донага, натирает тело кремом, который дал ей Азазелло, стано­вится невидимой и вылетает в окно. Пролетая мимо писательского дома, Маргарита устраивает разгром в квартире критика Латунского, по ее мнению погубившего мастера. Затем Маргариту встречает Аза­зелло и приводит ее в квартиру № 50, где она знакомится с Воландом и остальными членами его свиты.
В полночь начинается весенний бал полнолуния — великий бал у сатаны, на который приглашены доносчики, палачи, растлители, убийцы — преступники всех времен и народов; мужчины являются во фраках, женщины — обнаженными. В течение нескольких часов нагая Маргарита приветствует гостей, подставляя колено для поцелуя. Наконец бал закончен, и Воланд спрашивает у Маргариты, что она хочет в награду за то, что была у него хозяйкой бала. И Маргарита просит немедленно вернуть ей мастера. Тут же появляется мастер в больничном одеянии, и Маргарита, посовещавшись с ним, просит Во­ланда вернуть их в маленький домик на Арбате, где они были счас­тливы.
Тем временем одно московское учреждение начинает интересо­ваться странными событиями, происходящими в городе, и все они выстраиваются в логически ясное целое: и таинственный иностранец Ивана Бездомного, и сеанс черной магии в Варьете, и доллары Ника-нора Ивановича, и исчезновение Римского и Лиходеева. Становится ясно, что все это работа одной и той же шайки, возглавляемой таин­ственным магом, и все следы этой шайки ведут в квартиру № 50.
Обратимся теперь ко второй сюжетной линии романа. Во дворце Ирода Великого прокуратор Иудеи Понтий Пилат допрашивает арес­тованного Иешуа Га-Ноцри, которому Синедрион вынес смертный приговор за оскорбление власти кесаря, и приговор этот направлен
[218]


на утверждение к Пилату. Допрашивая арестованного, Пилат пони­мает, что перед ним не разбойник, подстрекавший народ к непови­новению, а бродячий философ, проповедующий царство истины и справедливости. Однако римский прокуратор не может отпустить че­ловека, которого обвиняют в преступлении против кесаря, и утверж­дает смертный приговор. Затем он обращается к первосвященнику иудейскому Каифе, который в честь наступающего праздника Пасхи может отпустить на свободу одного из четырех осужденных на казнь преступников; Пилат просит, чтобы это был Га-Ноцри. Однако Каифа ему отказывает и отпускает разбойника Вар-Раввана. На вершине Лысой горы стоят три креста, на которых распяты осужденные. После того, как толпа зевак, сопровождавшая процессию к месту казни, вернулась в город, на Лысой горе остается только ученик Иешуа Левий Матвей, бывший сборщик податей. Палач закалывает измученных осужденных, и на гору обрушивается внезапный ливень.
Прокуратор вызывает Афрания, начальника своей тайной службы, и поручает ему убить Иуду из Кириафа, получившего деньги от Си­недриона за то, что позволил в своем доме арестовать Иешуа Га-Ноцри. Вскоре молодая женщина по имени Низа якобы случайно встречает в городе Иуду и назначает ему свидание за городом в Гефсиманском саду, где на него нападают неизвестные, закалывают его ножом и отбирают кошель с деньгами. Через некоторое время Афраний докладывает Пилату о том, что Иуда зарезан, а мешок с деньга­ми — тридцать тетрадрахм — подброшен в дом первосвященника.
К Пилату приводят Левия Матвея, который показывает прокура­тору пергамент с записанными им проповедями Га-Ноцри. «Самый тяжкий порок — трусость», — читает прокуратор.
Но вернемся в Москву. На закате солнца на террасе одного из московских зданий прощаются с городом Воланд и его свита. Внезап­но появляется Левий Матвей, который предлагает Воланду взять мас­тера к себе и наградить его покоем. «А что же вы не берете его к себе, в свет?» — спрашивает Воланд. «Он не заслужил света, он за­служил покой», — отвечает Левий Матвей. Через некоторое время, в домик к Маргарите и мастеру является Азазелло и приносит бутылку вина — подарок Воланда. Выпив вина, мастер и Маргарита падают без чувств; в то же мгновение начинается суматоха а доме скорби:
скончался пациент из комнаты № 118; и в ту же минуту в особняке на Арбате молодая женщина внезапно бледнеет, схватившись за серд­це, и падает на пол.
Волшебные черные кони уносят Воланда, его свиту, Маргариту и
[219]


мастера. «Ваш роман прочитали, — говорит Воланд мастеру, — и я хотел бы показать вам вашего героя. Около двух тысяч лет сидит он на этой площадке и видит во сне лунную дорогу и хочет идти по ней и разговаривать с бродячим философом. Вы можете теперь кончить роман одной фразой». «Свободен! Он ждет тебя!» — кричит мастер, и над черной бездной загорается необъятный город с садом, к кото­рому протянулась лунная дорога, и по дороге этой стремительно бежит прокуратор.
«Прощайте!» — кричит Воланд; Маргарита и мастер идут по мосту через ручей, и Маргарита говорит: «Вот твой вечный дом, вече­ром к тебе придут те, кого ты любишь, а ночью я буду беречь твой сон».
А в Москве, после того как Воланд покинул ее, еще долго продол­жается следствие по делу о преступной шайке, однако меры, приня­тые к ее поимке, результатов не дают. Опытные психиатры приходят к выводу, что члены шайки являлись невиданной силы гипнотизера­ми. Проходит несколько лет, события тех майских дней начинают за­бываться, и только профессор Иван Николаевич Понырев, бывший поэт Бездомный, каждый год, лишь только наступает весеннее празд­ничное полнолуние, появляется на Патриарших прудах и садится на ту же скамейку, где впервые встретился с Воландом, а затем, пройдя по Арбату, возвращается домой и видит один и тот же сон, в кото­ром к нему приходят и Маргарита, и мастер, и Иешуа Га-Ноцри, и жестокий пятый прокуратор Иудеи всадник Понтий Пилат.
Н. В. Соболева
Дмитрий Андреевич Фурманов 1891-1926
Чапаев - Роман (1923)
В морозную январскую полночь девятнадцатого года с вокзала Иваново-Вознесенска отправляется на колчаковский фронт собранный Фрунзе рабочий отряд. Со всех фабрик и заводов приходят рабочие проводить товарищей. Перед многолюдной толпой выступают с крат­кими речами ораторы. От имени отряда прощается с ткачами Федор Клычков. Он из бывших студентов, «в революции быстро нащупал в себе хорошего организатора». Рабочие близко знают его и считают своим.
До Самары поезд едет не меньше двух недель. В реввоенсовете Клычков получает оставленную для него командующим 4-й армией записку, в которой Фрунзе приказывает комиссарам следовать немед­ленно к нему в Уральск, опережая отряд, который из-за разрухи на железной дороге передвигается медленно. На перекладных, в санях, политработники отправляются в путь. Наконец они встречаются в Уральске с Фрунзе. Еще в дороге Клычков слушает рассказы возниц о Чапаеве как о народном герое. В Уральске Федор Клычков, после вре­менной работы в комитете партии, получает новое назначение — ко­миссаром в воинскую группу, начальником которой является Чапаев. Непрерывные бои, которые ведет Красная Армия, не дают возмож­ности наладить организационную и политическую работу. Структура
221
воинских частей зачастую настолько запутанна, что непонятно, на­сколько простирается власть того или иного командира, Клычков при­сматривается к военспецам, перешедшим на сторону красноар­мейцев, теряясь иногда в догадках — честно ли эти люди служат новой власти? Федор ожидает приезда Чапаева: этот приезд должен в определенной мере разъяснить неясность создавшегося положения.
Клычков ведет дневник, в котором описывает свои впечатления от первой встречи с Чапаевым. Тот поразил его своим обыкновенным видом человека среднего роста, видимо, небольшой физической силы, но обладающего способностью приковывать к себе внимание окружа­ющих. В Чапаеве чувствуется внутренняя сила, объединяющая вокруг него людей. На первом совещании командиров он выслушивает все мнения и делает свое, неожиданное и точное, заключение. Клычков понимает, как много в Чапаеве стихийного, неудержимого, и видит свою роль в том, чтобы в дальнейшем оказывать на истинно народно­го командира идейное влияние.
В первом своем бою за станицу Сломихинскую Клычков видит, как Чапаев носится на коне по всему переднему краю, отдавая необ­ходимые приказы, подбадривая бойцов, поспевая в самые жаркие точки в самый нужный момент. Комиссар восхищается командиром, тем более что сам из-за своей неопытности отстает от ворвавшихся в станицу красноармейцев. В Сломихинской начинаются грабежи, ко­торые Чапаев прекращает одним своим выступлением перед красно­армейцами: «Я приказываю вам больше никогда не грабить. Грабят только подлецы. Поняли?!» И его беспрекословно слушаются — впрочем, возвращая награбленное только бедным. То, что взяли у бо­гатых, делят для продажи, чтобы были деньги на жалованье.
Фрунзе по прямому проводу вызывает Чапаева и Клычкова к себе в Самару. Там он назначает Чапаева начальником дивизии, предвари­тельно приказав Клычкову охлаждать партизанский пыл своего ко­мандира. Федор поясняет Фрунзе, что как раз в этом направлении и ведет свою работу.
Чапаев рассказывает Клычкову свою биографию. Он говорит, что родился у дочери казанского губернатора от артиста-цыгана, в чем Клычков несколько сомневается, приписывая этот факт чрезмерной фантазии народного героя. В остальном биография довольно обычная: Чапаев в детстве пас скотину, работал плотником, торговал в лавке у купца, где и возненавидел купцов-обманщиков, ходил по Волге с шар­манкой. Когда началась война, пошел служить в армию. Из-за изме­ны жены бросил ее, забрав детей, которые живут сейчас у одной вдовы. Всю жизнь он хотел учиться, старался по возможности больше
222
читать — и болезненно чувствует недостаток образования, говоря о себе: «Как есть темный человек!»
Дивизия Чапаева воюет против Колчака. Победы чередуются с временными неудачами, после которых Клычков настоятельно совету­ет Чапаеву учиться стратегии. В спорах, иногда очень острых, Чапаев все чаще прислушивается к своему комиссару. Бугуруслан, Белебей, Уфа, Уральск — вот вехи героического пути дивизии. Клычков, сбли­жаясь с Чапаевым, наблюдает становление его полководческого талан­та. Авторитет легендарного комдива в войсках огромен.
Дивизия идет на Лбищенск, от которого до Уральска больше сотни верст. Кругом — степи. Население встречает красные полки враждебно. Все больше засылается к чапаевцам лазутчиков, которые доносят колчаковцам о плохом снабжении красногвардейцев. Не хва­тает снарядов, патронов, хлеба. Белые застигают врасплох измотанные и голодные отряды красноармейцев. Чапаев вынужден мотаться по степи на автомобиле, на конях, чтобы более оперативно руководить разрозненными частями. Клычкова отзывают из дивизии в Самару, как он ни просил оставить его работать рядом с Чапаевым, учитывая складывающиеся трудности.
Во Лбишенске стоит штаб дивизии, отсюда Чапаев ежедневно продолжает объезжать бригады. Разведка докладывает, что крупных сил казаков рядом со станицей не обнаружено. Ночью по чьему-то приказу снимают усиленный караул; Чапаев такого приказа не давал. На рассвете казаки застают чапаевцев врасплох. В коротком и страш­ном бою погибают почти все. Чапаев ранен в руку. Рядом с ним по­стоянно находится верный вестовой Петька Исаев, который геро­ически погибает на берегу Урала. Чапаева пытаются переправить через реку. Когда Чапаев почти достигает противоположного берега, пуля попадает ему в голову.
Оставшиеся части дивизии с боями прорываются из окружения, вспоминая тех, «что с беззаветным мужеством отдали свои жизни на берегах и в волнах неспокойного Урала».
В. М. Сотников
Константин Александрович Федин 1892-1977
Города и годы - Роман (1922—1924)
Осенью 1919 г. Андрей Старцов приезжает из мордовского города Семидола в Петроград. Он мобилизован в армию и прибыл по месту службы. Но вместо ожидаемой отправки на фронт Андрея оставляют писарем при штабе. Вскоре к нему приезжает Рита — женщина, с которой он был близок в Семидоле и которая теперь ожидает от него ребенка.
В это же время в Москве в Германский совет солдатских депута­тов является человек, называющий себя ефрейтором Конрадом Штей­ном. Он хочет вернуться на родину, в Германию. Проверяя документы Штейна, служащий интересуется, не знает ли тот некоего фон цур Мюлен-Шенау. Почувствовав неладное, мнимый Конрад Штейн незаметно скрывается. Он пробирается в Петроград и, найдя там своего старого знакомого Андрея Старцова, просит помочь вер­нуться в Германию. Встреча с этим человеком заставляет Андрея по­думать: «Если бы можно было начать жить сначала... Раскатать клубок, дойти по нитке до проклятого часа и поступить по-другому».
1914 год студент Андрей Старцов встретил в Германии, в Нюрн­берге. Он дружил с художником Куртом Ваном, духовно близким ему человеком. Творческая судьба Курта была нелегка: он вынужден был отдавать свои картины в коллекцию маркграфа фон цур Мюлен-
224
Шенау, который щедро платил ему — с условием, что художник ни­когда не будет выставлять свои работы. Курт ненавидел «благодетеля». Узнав о начале первой мировой войны, Курт отшатнулся от своего за­кадычного друга Андрея, сказав, что теперь им не о чем говорить. Андрей был сослан в городок Бишофсберг. С начала войны он ощу­щал себя «соринкой среди громадных масс двигавшихся машиноподобно неизбежностей». В бюргерском Бишофсберге его охватила тоска.
Мари Урбах родилась на вилле недалеко от Бишофсберга, рядом с родовым замком маркграфов фон цур Мюлен-Шенау. Брак ее родите­лей считался мезальянсом: мать происходила из старинного рода фон Фрейлебен, отец же был помещиком и проводил время за черчением непонятных проектов. Мари Урбах росла странной девочкой. Ее по­явление на крестьянском дворе или возле сельской церкви всегда было предвестьем несчастий. Однажды Мари собственноручно зареза­ла гуся, в другой раз попыталась повесить кошку, чтобы посмотреть, как она будет умирать. Кроме того, она была заводилой опасных игр — например, поисков клада в подземельях соседнего замка. Со старшим братом Генрихом-Адольфом, прирожденным аристократом, Мари жила розно и враждебно. Мать не любила Мари за ее отврати­тельные проделки. После истории с кошкой она настояла на том, чтобы девочка была отправлена в пансион мисс Рони в Веймаре. Не­задолго до своего отъезда Мари познакомилась с соседом, юнкером фон цур Мюлен-Шенау.
Нравы в пансионе были строгие. Мисс Рони подозрительно при­слушивалась даже к разговорам об опылении растений на уроках ес­тествознания. Ее воспитательная система признавалась обществом и высшим светом безукоризненной. Попав в пансион, Мари ощутила, что ее словно вправляют в железный корсет; ей пришлось подчинить­ся.
Через два года Мари встретила на улице Веймара молодого лейте­нанта фон цур Мюлен-Шенау. Лейтенант взял девушку под руку, и, несмотря на громкое возмущение мисс Рони, Мари ушла с ним. Она отсутствовала трое суток. После этого лейтенант фон цур Мюлен-Шенау приехал с ней вместе на виллу Урбах и сделал предложение в присутствии ее родителей. Обручение должно было состояться через два года, в 1916 г., когда Мари достигнет совершеннолетия.
Во время войны мать Мари Урбах состояла патронессой питатель­ного пункта на вокзале. Мари помогала матери. После двух лет войны она почувствовала, что ей стало скучно. Однажды во время прогулки в окрестностях Бишофсберга она познакомилась со ссыльным Андреем
225
Старцовым. Вскоре Мари стала тайно приходить в его комнату. Из всего, о чем они говорили ночами, Андрею и Мари запомнилось толь­ко то, что они любят друг друга.
Перед отправкой на восточный фронт маркграф фон цур Мюлен-Шенау заехал домой, чтобы увидеться с невестой. Но Мари встретила его холодно. В это время она была занята планом побега для Андрея. Пытаясь перейти границу, Андрей вышел в парк замка Шенау, где был схвачен маркграфом. В замке Андрей увидел картины своего друга Курта Вана. После разговора о немецком искусстве и о челове­ческой судьбе фон цур Мюлен-Шенау выписал Старцову документ, подтверждающий, что ссыльный в течение нескольких дней находил­ся не в бегах, а в замке Шенау. Мари узнала о благородном поступке маркграфа, но не рассказала Андрею о своих отношениях с ним. Вскоре фон цур Мюлен-Шенау попал в русский плен. В 1918 г. гер­манские власти объявили Старцову, что он может вернуться в Рос­сию. Уезжая, он пообещал вызвать Мари, как только окажется на родине. Ожидая известий от Андрея, Мари принимала участие в ор­ганизации солдатского совета в Бишофсберге, помогала русским плен­ным.
В Москве Андрей встретил Курта Вана, ставшего большевиком. Курт собирался в Мордовию, в город Семидол, для эвакуации немец­ких пленных и образования среди них солдатского совета. Андрей по­ехал с ним. В Семидоле он познакомился с председателем исполкома Семеном Голосовым, делопроизводителем Ритой Тверецкой, председа­телем особого отдела Покисеном. Голосов часто ругал Старцова за ин­теллигентские попытки примирить идеальное с действительным. Рита Тверецкая влюбилась в Андрея.
Крестьяне деревни Старые Ручьи Семидольского уезда потребова­ли отмены продразверстки. Им на помощь выступил отряд бывших пленных немцев под командованием фон цур Мюлен-Шенау. Солда­ты семидольского гарнизона жестоко подавили крестьянское восста­ние, повесили инвалида, которого посчитали зачинщиком. Андрею удалось сагитировать большинство пленных немцев перейти на сторо­ну большевиков. Среди пленных, назначенных к отправке в Герма­нию, он узнал переодетого маркграфа фон цур Мюлен-Шенау, которого разыскивали власти. Маркграф попросил Старцова о помо­щи. После долгих колебаний Андрей похитил для него документы на имя Конрада Штейна и попросил по приезде в Бишофсбер передать письмо своей невесте Мари Урбах. Маркграф пообещал это сделать, скрыв от Андрея, что Мари была его невестой.
Вернувшись в Бишофсберг, фон цур Мюлен-Шенау уничтожает со-
226
бранные им картины Курта Вана. Встретившись с Мари, он сообщает ей, что у Старцова есть жена, ожидающая ребенка. Не веря этому, Мари решает поехать в Россию. Чтобы получить право на въезд, она выходит замуж за русского солдата. Обо всем этом маркграф пишет Андрею. Придя к своему жениху в Москве, Мари видит беременную Риту и убегает.
Андрей в отчаянии, он понимает, что жизнь так и не приняла его, несмотря на все его старания быть в центре главных событий. Он не может больше оставаться в революционной России и хочет уехать в Германию, к Мари. Андрей обращается за помощью к Курту Вану, честно рассказывает ему всю историю с маркграфом и поддельными документами. Проникнувшись ненавистью к бывшему другу, Курт Ван убивает его. Незадолго до смерти Андрей пишет Мари о том, что всю свою жизнь старался, чтобы все в мире происходило вокруг него, но его всегда отмывало, относило в сторону. А люди, которые хотели только есть и пить, всегда находились в центре круга. «Моя вина в том, что я не проволочный», — завершает он свое письмо.
Революционный комитет признает действия товарища Вана пра­вильными.
Т. А. Сотникова
Константин Георгиевич Паустовский 1892-1968
Романтики - Роман (1916-1923)
Максимова со Сташевским, Алексеем и Винклером в этот порт загнал жестокий осенний шторм. Молодые люди жили в дрянной гостини­це, набитой моряками и проститутками, проводили время в дешевых тавернах. Сташевский громил русскую литературу, спорил с Алексеем о судьбах России. Вспоминали недавно умершего Оскара. Старик пре­подавал им в гимназии немецкий, но досуги посвящал музыке и часто говорил: «Скитайтесь, будьте бродягами, пишите стихи, любите жен-шин...»
Однажды в греческой кофейне Максимов, уже основательно отве­дав сантуринского и маслянистой «мастики», вдруг сказал светловоло­сой красавице за соседним столиком, что она прекрасна, и поставил рядом свой стакан: «Давайте меняться!» «Вы не узнали меня?» — спросила она. Это была Хатидже. Максимов познакомился с ней не­сколько лет назад на каникулах. Она училась в шестом классе гимна­зии. Он врал ей о пароходах, моряках и Александрии — обо всем, о чем пишет теперь. Хатидже родилась в Бахчисарае, но была русской. Татарским именем звали ее в детстве окружающие. После гимназии жила в Париже, училась в Сорбонне. Здесь она в гостях у родствен­ников и надеется, что теперь они будут часто видеться.
228
После нескольких встреч Максимов и Хатидже провели вечер в компании его друзей. Была музыка, стихи, «гимн четырех», «их» гимн: «Нам жизнь от таверны до моря, От моря до новых портов»... Сташевский сказал, что теперь это «гимн пяти». По пути домой де­вушка призналась, что любит Максимова. С этого момента его не по­кидало ощущение силы. Любовь наполнила смыслом все внутри и вокруг.
Совсем другие настроения владели Винклером. Ничтожным вдруг показалось ему все, чем жили они, презирающие обыденность. Он даже замазал черной краской свои ждавшие завершения картины.
Вернувшись домой, Максимов написал Хатидже о своей ненасыт­ной жажде жизни, о том, что находит теперь во всем вкус и запах. Через неделю пришел ответ: «То же теперь и со мной».
Переписка продолжалась и когда он уехал в Москву. Думал, что тоска по Хатидже станет острее и поможет писать: он мало страдал, чтобы стать писателем. В Москве книга (он назвал ее «Жизнь») под­вигалась к концу, он обживался уже в чужом для южанина городе. Газетный театральный критик Семенов познакомил его с домашни­ми, с сестрой Наташей — молодой актрисой, которой безумно по­нравились рассказы Максимова о его скитаниях, о южных городах, о море. Девушка была красива, неожиданна в поступках и своевольна. Во время прогулки на пароходе по Москве-реке она попросила томик Уайльда, что Максимов взял с собой, пролистнула и выбросила за борт. Через минуту попросила прощения. Он ответил, что не стоит извинений, хотя в книге лежало не прочитанное еще письмо Хатид­же.
Вскоре они поехали вместе в Архангельск. В письме к Хатидже он писал: «Я в холодном Архангельске с чудесной девушкой... Я люблю вас и ее...»
В разгар лета Максимов собрался в Севастополь, куда переехала, убегая от тоски, Хатидже. Прощаясь с Наташей, он сказал, что есть она и есть Хатидже, без которой ему одиноко, а от Наташи кружится голова, но жить вместе они не должны: она возьмет все его душевные силы. Вместо ответа Наташа притянула его к себе.
В Симферополе Максимова встречал Винклер. Он отвез его в Бах­чисарай, где ждала Хатидже. Максимов рассказал ей о Москве, о На­таше. Она пообещала не вспоминать обо всем, что узнала.
В Севастополе случилось страшное. Покончил с собой Винклер. В последнее время он много пил, скандалил из-за проститутки Насти, как две капли похожей на Хатидже.
229
Московский знакомый, Серединский, пригласил Максимова и Хатидже на дачу. Оттуда всей компанией предполагалось двинуться на Четыр-Даг. Но пришла телеграмма: Наташа ждет в Ялте. Максимов собрался встретить ее и пообещал через день присоединиться уже на Четыр-Даге. Поздней ночью они с Наташей были на месте. Хатидже пожала ей руку, а когда все улеглись на полу, укрыла ее своей шалью. Утром они долго беседовали наедине. Максимов был в смятении: ос­таваться или уехать с Наташей. Но она из тех, чью любовь убивает быт, размеренность. Все это неразрешимо. Будь что будет. Помогла Хатидже: у тебя будет много падений и подъемов, но я останусь с тобой, у нас одна цель — творчество.
Однако и жизнь, и любовь, и творчество — все скомкала начав­шаяся той же осенью первая мировая война. Максимов оказался на фронте в санитарном отряде. Начались новые скитания. Среди грязи, крови, нечистот и нарастающего ожесточения. Рождалось ощущение гибели европейской культуры. Максимов писал Хатидже и Наташе, ждал от них писем. Удалось встретиться с Алексеем. Тот сообщил, что Сташевский на фронте и получил Георгия. От Семенова пришло известие, что Наташа уехала на фронт, надеясь найти Максимова. Случай помог им свидеться. Она просила его сберечь себя: писатель должен дать радость сотням людей.
Однако судьба вновь разметала их. Снова вокруг только смерть, страдания, загаженные окопы и озлобление. Рождались новые мысли о том, что нет ничего более высокого, чем любовь, сродство людей.
Попав в лазарет по ранению, Максимов пробовал писать, но бро­сил: кому это нужно? Что-то умерло в нем. Пришла телеграмма от Семенова: Наташа скончалась — сыпной тиф. Едва оправившись, Максимов поехал в Москву. Семенова дома не было, но на столе лежал конверт на имя Максимова. Теперь уже мертвая, Наташа пи­сала ему о своей любви.
Спустя неделю Хатидже приехала под Тулу, в лазарет, где лежал Максимов. Но его уже там не было. Не долечившись, он бросился под Минск, в местечко, где в грязном доме умерла Наташа. Оттуда он собирался бежать на юг к Хатидже, чтобы она научила его ничего не помнить. Она же в это время шла к московскому поезду и думала: «Максимов не умрет, он не смеет умирать — жизнь только начинает­ся».
И. Г. Животовский
230
Дым отечества - Роман (1944)
Получив от известного пушкиниста Швейцера приглашение приехать в Михайловское, ленинградский художник-реставратор Николай Генрихович Вермель отложил в Новгороде спешную работу над фресками Троицкой церкви и вместе со своим напарником и учеником Пахомовым отправился к Швейцеру, рывшемуся в фондах Михайловского музея в надежде найти неизвестные пушкинские стихи или докумен­ты.
В поездку пригласили и дочь квартирной хозяйки, актрису одес­ского театра, красавицу, приехавшую навестить дочь и стареющую мать.
Заснеженные аллеи, старый дом, интересное общество в Михай­ловском — все понравилось Татьяне Андреевне. Приятно было и об­наружить почитательниц своего таланта — одесских студенток. Был и совсем неожиданный сюрприз. Как-то войдя в одну из комнат, Та­тьяна Андреевна тихо ахнула и опустилась в кресло напротив портре­та молодой красавицы. Все увидели, что их спутница совершенно схожа с ней. «Каролина Сабанская — моя прабабка», — пояснила она. Прадед актрисы, некто Чирков, в год пребывания в Одессе Пуш­кина служил там в драгунском полку. Каролина блистала в обществе, и в нее был влюблен наш поэт, но она вышла за драгуна, и они рас­стались. Между прочим, сестра этой отчаянной авантюристки, графи­ня Ганская, во втором браке была женою Бальзака. Татьяна Анд­реевна припомнила, что у ее киевского дядюшки сохранялся портрет Пушкина.
Швейцер был поражен. Он знал, что, расставаясь с Сабанской, поэт подарил ей свой портрет, на котором был изображен держащим лист с каким-то стихотворением, посвященным обворожительной по­лячке. Пушкинист решил ехать в Киев.
В украинской столице ему удалось отыскать дядюшку Татьяны Андреевны, но, увы, тот в один из кризисных моментов сбыл портрет одесскому антиквару Зильберу. В Одессе Швейцер выяснил, что анти­квар подарил портрет племяннику, работавшему в ялтинском санато­рии для чахоточных больных: портрет не имел художественной цен­ности.
Прежде чем покинуть Одессу, Швейцер навестил Татьяну Андре­евну. Она попросила взять его с собой в Ялту. Там, в туберкулезном санатории, умирал двадцатидвухлетний испанец Рамон Перейро. Он прибыл в Россию вместе с другими республиканцами, но не вынес
231
климата и тяжело заболел. Они подружились и часто виделись. Как-то на загородной прогулке Рамон вдруг встал на колени перед ней и ска­зал, что любит ее. Ей это показалось напыщенным и вообще неумест­ным (она была на десять лет старше него, и Маше шел уже восьмой год), она рассмеялась, а он вдруг вскочил и убежал. Татьяна Андреев­на все время корила себя за этот смех, ведь для его соотечественни­ков театральность — вторая натура.
В санатории ей сказали, что надежды нет, и позволили остаться. В палате она опустилась перед кроватью на колени. Рамон узнал ее, и слезы скатились по его худому, почерневшему лицу.
Швейцер тем временем отыскал в санатории портрет и вызвал Вермеля. Реставрировать можно было только на месте. Приехал, од­нако, Пахомов, упросивший учителя послать именно его. Старику было очевидно, что у его Миши на юге есть и особый, помимо про­фессионального, интерес. Кое-что он заметил еще в Новгороде.
С помощью Пахомова удалось прочитать стихи, что держал в руках Пушкин. Это была строфа стихотворения: «Редеет облаков ле­тучая гряда...» Сенсации эта находка не содержала, но для Швейцера было важно прикоснуться к жизни поэта. Пахомов был рад вновь увидеться с Татьяной Андреевной. Он ни разу не сказал ей о любви, и она тоже молчала, но весной 1941 г. перебралась в Кронштадт — поближе к Новгороду и Ленинграду.
Война застала ее на острове Эзель, в составе выездной бригады те­атра Балтфлота. С началом боев актриса стала санитаркой и была эва­куирована перед самым падением героического острова. Далее путь лежал на Тихвин. Но самолет вынужден был совершить посадку неда­леко от Михайловского, в расположении партизанского отряда.
Пока чинили перебитый бензопровод, Татьяна Андреевна с прово­жатым отправилась в Михайловское. Она еще не знала, что Швейцер остался здесь, чтобы охранять зарытые им музейные ценности и спрятанный отдельно от них портрет Сабанской. Татьяна Андреевна нашла его случайно, не совсем здоровым душевно. На рассвете само­лет унес их на Большую землю.
В Ленинграде они отыскали Вермеля и Машу: Николай Генрихович с началом войны ринулся в Новгород. Ему удалось упаковать и переправить музейные ценности в Кострому, но самому пришлось ос­таться с Машей и Варварой Гавриловной — матерью Татьяны Андре­евны — в Новгороде. Втроем они пешком попытались выйти из оккупированного города, но пожилая женщина погибла.
От Пахомова не было вестей с момента его ухода в армию. Он от­правился на юг, работал во фронтовой газете, был ранен во время от-
232

ражения немецкого десанта. Все время тосковал по Татьяне Андреев­не. Госпиталь его постоянно переезжал — линия фронта катилась к Волге.
В Ленинграде становилось все труднее. Татьяна Андреевна настоя­ла, чтобы Вермель, Швейцер и Маша уехали в Сибирь. Сама она должна была остаться в театре. Она оказалась совсем одна, часто но­чевала в костюмерной, где было теплее, чем дома, наедине с портре­том Сабанской, рождавшим мысли, что после смерти от нее самой не останется ни глаз, ни бровей, ни улыбки. Как хорошо, что в старину писали портреты.
Но вот однажды, прижавшись лбом к окну, она увидела на пус­тынной улице человека в шинели, с рукой на перевязи. Это был Миша Пахомов. После прорыва блокады в Ленинград вернулись и уе­хавшие в эвакуацию. Жизнь налаживалась. Вермель с Пахомовым рвались восстанавливать разрушенные памятники Петергофа, Новго­рода, Пушкина, Павловска, чтобы уже через несколько лет людям и в голову не могло прийти, что по этой земле прошли фашистские пол­чища.
И. Г. Животовский
Марина Ивановна Цветаева 1892—1941
Крысолов - Поэма (1922)
«Крысолов» — первая поэма Цветаевой, написанная в эмиграции, в Праге. Это пророчество о судьбах русской революции, романтический период которой закончился и начался мертвенный, бюрократический, диктаторский. Это приговор любой утопии о возможности народного торжества, народной власти. Это же издевка над разговорами о рево­люционности масс, в основе бунта которых всегда лежат самые низ­менные мотивы — социальная зависть и жажда обогащения.
Поэма Цветаевой чрезвычайно многопланова. «Крысолов» потому и стал одним из вечных, бродячих сюжетов мировой литературы, что трактовка каждого персонажа может меняться на прямо противопо­ложную. Крысолов — и спаситель, и убийца, жестоко мстящий горо­ду за обман. Горожане — и жертвы, и подлые обманщики, и снова жертвы. Музыка не только губит крыс, но и дарит им в гибели пос­леднюю возможность обрести достоинство, возвышает их, сманивает чем-то прекрасным и уж во всяком случае несъедобным.
Легенда о крысолове впервые появилась в литературной обработке в «Хронике времен Карла IX» Мериме. До этого она существовала в нескольких фольклорных вариантах. Фабула ее проста: в немецком го­роде Гаммельне нашествие крыс грозит истребить все запасы еды, а потом и самих горожан. В Гаммельн приходит загадочный крысолов,
234
который обещает увести всех крыс за огромное вознаграждение. Ему обещают эти деньги, и он игрой на дудке сманивает крыс в реку Везер, где крысы и тонут благополучно. Но город отказывается выпла­тить ему обещанные деньги, и крысолов в отместку той же игрой на флейте завораживает всех до одного гаммельнских детей — уводит их из города в гору, которая перед ним расступается. В отдельных вари­антах легенды люди, выходящие из горы, встречаются много после в окрестностях Гаммельна, они провели в горе десять лет и обладают тайными знаниями, но это уже варианты неканонические и к легенде прямого отношения не имеющие.
Цветаева сохраняет эту фабулу, но придает персонажам особое значение, так что конфликт выглядит совсем не так, как в фольклор­ной первооснове. Крысолов у Цветаевой — символ музыки вообще, музыки торжествующей и ни от чего не зависящей. Музыка амбива­лентна. Она прекрасна, независимо от того, каковы убеждения ху­дожника и какова его личность. Потому, мстя горожанам, крысолов обижается не на то, что ему недоплатили, не от жадности уводит детей, а потому, что в его лице оскорблена музыка как таковая.
Музыка равно убедительна для крыс, бюргеров, детей — для всех, кто не желает ее понимать, но волей-неволей вынужден подчиняться ее небесной гармонии. Художник с легкостью уводит за собой кого угодно, каждому посулив то, что ему желательно. А крысам желатель­на романтика.
Победивший пролетариат у Цветаевой довольно откровенно, с массой точных деталей изображен в виде отряда крыс, который за­хватил город и теперь не знает, что делать. Крысам скучно. «Господа, секрет: отвратителен красный цвет». Им надоедает собственная рево­люционность, они зажирели и обрюзгли. «У меня заплывает глаз», «У меня оплывает слог», «У меня отвисает зад...» Они вспоминают себя отважными, зубастыми и мускулистыми, ненасытно-голодными бор­цами — и ностальгируют о том, что «в той стране, где шаги широки, назывались мы...». Слово «большевики» встает в строку само собой, ибо «большак», большая дорога, символ странствий, — ключевое слово в главе.
Их-то и сманивает флейта: Индией, новым обещанием борьбы и завоеваний, странствием туда, где они стряхнут жир и вспомнят мо­лодость (пророчица Цветаева не могла знать, что в головах некоторых кавалерийских вождей вызревал план освобождения Индии, чтобы не пропадал попусту боевой пыл красноармейцев после победы в граж­данской войне). За этой романтической нотой, за обещанием стран­ствий, борьбы и второй молодости крысы уходят в реку.
Но детей крысолов сманивает совсем другим, ибо он знает, чьи
235
это дети. Это дети сонного, благонравного, обывательского, сплетни­чающего, жадного, убийственного Гаммельна, в котором ненавидят все непохожее, все живое, все новое. Таким видится Цветаевой мир современной Европы, но и — шире — любое человеческое сообщест­во, благополучное, долго не знавшее обновления и потрясения. Этот мир не в силах противостоять нашествию крыс и обречен... если только не вмешается музыка.
Дети этого мира могут пойти только за сугубо материальными, простыми, убогими посулами. И крысолов у Цветаевой сулит им «для девочек — перлы, для мальчиков — ловля их, с грецкий орех... И — тайна — для всех». Но и тайна эта простая, детская, глупая: дешевая сказка с сусальным концом, с благоденствием в финале. Мечты благо­воспитанных мальчиков и девочек: не ходить в школу, не слушаться будильника! Всем — солдатики, всем — сласти! Почему дети идут за флейтой? «Потому что ВСЕ идут». И эта детская стадность, тоже по-своему крысиная, демонстрирует всю внутреннюю фальшь «детского» или «молодежного бунта».
А музыка — жестокая, торжествующая и всесильная — уходит себе дальше, губя и спасая.
Д. Л. Быков
Повесть о Сонечке - (1937, опубл. 1975, 1980)
«Повесть о Сонечке» рассказывает о самом романтическом периоде в биографии Марины Цветаевой — о ее московской жизни в 1919 — 1920 гг. в Борисоглебском переулке. Это время неопределенности (ее муж у белых и давно не подает о себе вестей), нищеты (ее дочери — одной восемь, другой пять — голодают и болеют), преследований (Цветаева не скрывает, что она жена белого офицера, и сознательно провоцирует враждебность победителей). И вместе с тем это время великого перелома, в котором есть что-то романтическое и великое, и за торжеством быдла просматривается подлинная трагедия историчес­кого закона. Настоящее скудно, бедно, прозрачно, потому что веще­ственное исчезло. Отчетливо просматриваются прошлое и будущее. В это время Цветаева знакомится с такой же, как она, нищей и роман­тической молодежью — студийцами Вахтангова, которые бредят Французской революцией, XVIII в. и средневековьем, мистикой, — и если тогдашний Петербург, холодный и строгий, переставший быть
236
столицей, населен призраками немецких романтиков, Москва грезит о якобинских временах, о прекрасной, галантной, авантюрной Фран­ции. Здесь кипит жизнь, здесь новая столица, здесь не столько опла­кивают прошлое, сколько мечтают о будущем.
Главные герои повести — прелестная молодая актриса Сонечка Голлидэй, девочка-женщина, подруга и наперсница Цветаевой, и Володя Алексеев, студиец, влюбленный в Сонечку и преклоняющийся перед Цветаевой. Огромную роль играет в повести Аля — ребенок с удиви­тельно ранним развитием, лучшая подруга матери, сочинительница сти­хов и сказок, вполне взрослый дневник которой часто цитируется в «Повести о Сонечке». Младшая дочь Ирина, умершая от голода в пяти­летнем возрасте, стала для Цветаевой вечным напоминанием о ее не­вольной вине: «не уберегла». Но кошмары московского быта, продажа рукописных книг, отоваривание пайками — все это не играет для Цве­таевой существенной роли, хотя и служит фоном повести, создавая важ­нейший ее контрапункт: любовь и смерть, молодость и смерть. Именно таким «обтанцовыванием смерти» кажется героине-повествовательнице все, что делает Сонечка: ее внезапные танцевальные импровизации, вспышки веселья и отчаяния, ее капризы и кокетство.
Сонечка — воплощение любимого цветаевского женского типажа, явленного впоследствии в драмах о Казанове. Это дерзкая, гордая, не­изменно самовлюбленная девочка, самовлюбленность которой все же ничто по сравнению с вечной влюбленностью в авантюрный, литера­турный идеал. Инфантильная, сентиментальная и при этом с самого начала наделенная полным, женским знанием о жизни, обреченная, рано умирающая, несчастливая в любви, невыносимая в быту, люби­мая героиня Цветаевой соединяет в себе черты Марии Башкирцевой (кумира цветаевской юности), самой Марины Цветаевой, пушкин­ской Мариулы — но и куртизанки галантных времен, и Генриетты из записок Казановы... Сонечка беспомощна и беззащитна, но ее красо­та победительна, а интуиция безошибочна. Это женщина «пар экселянс», и оттого перед ее обаянием и озорством пасуют любые недоброжелатели. Книга Цветаевой, писавшаяся в трудные и страш­ные годы и задуманная как прощание с эмиграцией, с творчеством, с жизнью, проникнута мучительной тоской по тому времени, когда небо было так близко, в буквальном смысле близко, ибо «недолго ведь с крыши на небо» (Цветаева жила с дочерьми на чердаке). Тогда сквозь повседневность просвечивало великое, всемирное и вневремен­ное, сквозь истончившуюся ткань бытия сквозили его тайные меха­низмы и законы, и любая эпоха легко аукалась с тем временем, московским, переломным, накануне двадцатых.
В этой повести появляются и Юрий Завадский, уже тогда щеголь,
237
эгоист, «человек успеха», и Павел Антокольский, лучший из молодых поэтов тогдашней Москвы, романтический юноша, сочиняющий пьесу о карлике инфанты... В ткань «Повести о Сонечке» вплетаются мотивы «Белых ночей» Достоевского, ибо самозабвенная любовь героя к идеальной, недосягаемой героине есть прежде всего самоот­дача. Такой же самоотдачей была нежность Цветаевой к обреченной, всезнающей и наивной молодежи конца серебряного века. И когда Цветаева дарит Сонечке свое самое-самое и последнее, драгоценные и единственные свои кораллы, в этом символическом жесте дарения, отдачи, благодарности сказывается вся неутолимая цветаевская душа с ее жаждой жертвы.
А сюжета, собственно, нет. Молодые, талантливые, красивые, го­лодные, несвоевременные и сознающие это люди сходятся в гостях у старшей и одареннейшей из них. Читают стихи, изобретают сюжеты, цитируют любимые сказки, разыгрывают этюды, смеются, влюбляют­ся... А потом кончилась молодость, век серебряный стал железным, и все разъехались или умерли, потому что так бывает всегда.
Д. Л. Быков
Приключение - Поэма (1918-1919, опубл. 1923)
Гостиница; ночь; Италия; год 1748-й. Главный герой — Джакомо Ка­занова, двадцати трех лет, доподлинный, извлеченнный из IV тома собственных его мемуаров и дополненный, дорисованный женской грезой о вечном Казанове, спит, роняя с губ женские имена. Его бес­покойный сон прерывает гусар Анри, по первому впечатлению — юный проказливый ангел в мундире. Казанова в волнении: «Вы кре­дитор? Вы вор? Вы хуже: / Вы чей-то муж! Нет, хороши для мужа. / Зачем вы здесь? Зачем на ложе / Нисходит этот лунный луч?» Диа­лог, как лунный свет, сплетает прихотливые ритмические узоры. Зна­менитый герой-любовник со сна слеп, и ночной визитер вынужден сам открыться: «Анри-Генриетта»... Казанова вспыхивает скоропали­тельным любовным огнем. Легкомысленный (покамест кажущийся легкомысленным) ангелок упархивает в окно.
Следующим вечером. Казанова настойчив, Генриетта уклончива,он восторжен, она нежно насмешлива: «Я никогда так страстно не любил, / Так никогда любить уже не буду...» С помощью говорливых модисток происходит преображение гусара в блистательную даму. Тихо вкрадывается вопрос: «Кто ты?» — «Тайна».
238
...Кто бы она ни была, она — совершенство. Исполнена тонкой прелести; учтива той изысканной учтивостью, что царила в очарован­ном мире замков и парков; остроумна, умна; музыкальна, как сама музыка, — она покоряет всех блестящих гостей аристократической пармской виллы, где хозяин-горбун, случайный знакомец, дает прием в ее честь. Оркестр легко роняет «жемчужины менуэта», небрежно ткутся шелковые нити тонких речей, как вдруг: «К вам посланный с письмом. / — А! Семь печатей! / Казанове. / Моя любовь, — рас­статься мы должны».
Последнее прощание — на «дорожном развале», в гостинице «Весы». Казанова в тоске молит остаться с ним еще хоть ненадолго, она непреклонна — отчего? Атмосфера тайны сгущается... Кольцо, не принятое им назад, она бросит в заоконную ночь, но прежде того ал­мазной гранью вычертит на стекле какие-то быстрые слова — запис­ку в будущее, на которые Казанова, увлеченный отчаянием, не обратит внимания... Но в самом деле, почему разлука так неизбежна? Почему ей должно уйти? Кто она, наконец? Может быть, пришла из другого века? Недаром ей известно грядущее: «Когда-нибудь, в ста­ринных мемуарах, / Ты будешь их писать совсем седой, / В богом забытом замке на чужбине...» Может, лунная Генриетта — это лири­ческая маска Цветаевой, ее мечта о самой себе: владычице сердец, прельстившей Казанову? «Даю вам клятву, что тебе приснюсь!»
...Тринадцать лет спустя в ту же комнату той же гостиницы Джакомо приводит свою тысяча первую подругу. Ей семнадцать лет, она прелестна, бедна, жадна — до денег, сладостей, плотских утех. Он — еще Казанова, но уже как бы нарицательный: профессиональный лю­бовник, не вспыхивающий сердечным огнем, а только пышущий те­лесным жаром... За окном восходит луна, высвечивает нацарапанные на стекле слова: «Забудешь и Генриетту...» Ошеломление: «Или я ослеп?» — взрыв, страсть, мгновенно прежний Казанова наполняется прежним бурным отчаянием. Девчонка в страхе и слезах, хочет бе­жать. Но страстная буря стихла, Казанова уже вернулся из прошлого, уже снова готов развлекаться с тысяча первой... И утешенная красот­ка, конечно, не может удержать любопытства: «А что это за буквы?» — «Так — одно-единственное — приключение».
Е. А. Злобина
Виктор Борисович Шкловский 1893—1984
Сентиментальное путешествие
Воспоминания. 1917—1922. Петербург — Галиция — Персия. Саратов — Киев — Петербург. Днепр — Петербург — Берлин (1923)
Перед революцией автор работал инструктором запасного броневого батальона. В феврале семнадцатого года он со своим батальоном при­был к Таврическому дворцу. Революция избавила его, как и других за­пасных, от многомесячного утомительного и унизительного сидения в казармах. В этом он видел (а видел и понимал он все по-своему) ос­новную причину быстрой победы революции в столице.
Воцарившаяся в армии демократия выдвинула Шкловского, сто­ронника продолжения войны, которую он теперь уподоблял войнам Французской революции, на пост помощника комиссара Западного фронта. Не закончивший курса студент филологического факультета, футурист, кудрявый юноша, на рисунке Репина напоминающий Дан­тона, теперь в центре исторических событий. Он заседает вместе с яз­вительным и надменным демократом Савинковым, высказывает свое мнение нервическому, надломленному Керенскому, отправляясь на фронт, посещает генерала Корнилова (общество как раз тогда терза­лось сомнениями, кто из них лучше подходит на роль Бонапарта рус­ской революции). Впечатление от фронта: у русской армии и до революции была грыжа, а теперь она уже просто не может ходить. Несмотря на самоотверженную активность комиссара Шкловского,
240
включающую в себя боевой подвиг, вознагражденный Георгиевским крестом из рук Корнилова (атака на реке Ломница, под огнем впере­ди полка, ранен в живот навылет), становится ясно, что русская армия неизлечима без хирургического вмешательства. После реши­тельной неудачи корниловской диктатуры неизбежной становится большевистская вивисекция.
Теперь тоска звала куда-нибудь на окраины — сел в поезд и по­ехал. В Персию, снова комиссаром Временного правительства в рус­ский экпедиционный корпус. Бои с турками близ озера Урмия, где в основном расположены русские войска, давно уже не ведутся. Персы пребывают в нищете и голоде, а местные курды, армяне и айсоры (потомки ассирийцев) заняты тем, что режут друг друга. Шкловский на стороне айсоров, простодушных, дружественных и немногочислен­ных. В конце концов после октября 1917-го русская армия отводится из Персии. Автор (сидя на крыше вагона) возвращается на родину через юг России, пестреющий к тому времени всеми видами нацио­нализма.
В Петербурге Шкловского допрашивает ЧК. Он, профессиональ­ный рассказчик, повествует о Персии, и его отпускают. Между тем необходимость бороться с большевиками за Россию и за свободу представляется очевидной. Шкловский возглавляет броневой отдел подпольной организации сторонников Учредительного собрания (эсе­ров) . Однако выступление откладывается. Продолжение борьбы пред­полагается в Поволжье, но и в Саратове ничего не происходит. Подпольная работа ему не по душе, и он отправляется в фантастичес­кий украинско-немецкий Киев гетмана Скоропадского. Воевать за гетмана-германофила против Петлюры он не желает и выводит из строя броневики, которые были ему доверены (опытной рукой засы­пает сахар в жиклеры). Приходит весть об аресте Колчаком членов Учредительного собрания. Обморок, который случился со Шкловским при этом известии, означал конец его борьбы с большевиками. Сил больше не было. Ничего нельзя было остановить. Все катилось по рельсам. Приехал в Москву и капитулировал. В ЧК его опять отпусти­ли как хорошего знакомого Максима Горького. В Петербурге был голод, сестра умерла, брата расстреляли большевики. Поехал опять на юг, в Херсоне при наступлении белых был мобилизован уже в Крас­ную Армию. Был специалистом-подрывником. Однажды бомба взо­рвалась у него в руках. Выжил, посетил родственников, обывате­лей-евреев в Елисаветграде, вернулся в Петербург. После того как стали судить эсеров за их прошлую борьбу с большевиками, вдруг за­метил за собой слежку. Домой не вернулся, пешком ушел в Финлян­дию. Потом приехал в Берлин.
241
С 1917 по 1922 г., кроме вышеизложенного, — женился на жен­щине по имени Люся (ей и посвящена эта книга), из-за другой жен­щины дрался на дуэли, много голодал, работал вместе с Горьким во «Всемирной литературе», жил в Доме искусств (в тогдашней главной писательской казарме, размешавшейся во дворце купца Елисеева), преподавал литературу, выпускал книги, вместе с друзьями создал очень влиятельную научную школу. В скитаниях возил за собой книги. Снова научил русских литераторов читать Стерна, который когда-то (в XVIII в.) первым написал «Сентиментальное путешест­вие». Объяснил, как устроен роман «Дон Кихот» и как устроено мно­жество других литературных и нелитературных вещей. Со многими людьми успешно поскандалил. Потерял свои каштановые кудри. На портрете художника Юрия Анненского — шинель, огромный лоб, ироническая улыбка. Остался оптимистом.
Однажды встретил чистильщика обуви, старого знакомого айсора Лазаря Зервандова, и записал его рассказ об исходе айсоров из Север­ной Персии в Месопотамию. Поместил его в своей книге как отры­вок героического эпоса. В Петербурге в это время люди русской культуры трагически переживали катастрофическую перемену, эпоха выразительно определялась как время смерти Александра Блока. Это тоже есть в книге, это тоже предстает как трагический эпос. Жанры преображались. Но судьба русской культуры, судьба русской интелли­генции представала с неотвратимой ясностью. Ясной представлялась и теория. Ремесло составляло культуру, ремесло определяло судьбу.
20 мая 1922 г. в Финляндии Шкловский писал: «Когда падаешь камнем, то не нужно думать, когда думаешь, то не нужно падать. Мною смешаны два ремесла».
В том же году в Берлине он заканчивает книгу именами тех, кто достоин своего ремесла, тех, кому их ремесло не оставляет возможнос­ти убивать и делать подлости.
Л. Б. Шамшин
Zoo, или Письма не о любви, или Третья Элоиза (1923)
Нелегально эмигрировав из Советской России в 1922 г., автор прибыл в Берлин. Здесь он встретил многих русских писателей, которые, как и большинство русских эмигрантов, жили в районе станции метро
242
Zoo. Zoo — это зоологический сад, и поэтому, решив представить русскую литературно-художественную эмиграцию, пребывающую в Берлине среди равнодушных и занятых собой немцев, автор стал опи­сывать этих русских как представителей некой экзотической фауны, совершенно не приспособленных к нормальной европейской жизни. И потому им место в зоологическом саду. С особой уверенностью автор относил это к себе. Как большинство русских, прошедших через две войны и две революции, он даже есть не умел по-европей­ски — слишком наклонялся к тарелке. Брюки тоже были не такие, как надо, — без необходимой заглаженной складки. И еще у русских более тяжелая походка, чем у среднего европейца. Начав работать над этой книгой, автор вскоре обнаружил две важные для себя веши. Первое: оказывается, он влюблен в красивую и умную женщину по имени Аля. Второе: жить за границей он не может, так как от этой жизни он портится, приобретая привычки заурядного европейца. Он должен вернуться в Россию, где остались друзья и где, как он чувству­ет, нужен он сам, его книги, его идеи (идеи его все связаны с тео­рией прозы). Тогда эта книга устроилась следующим образом: письма от автора к Але и письма от Али к автору, написанные им самим. Аля запрещает писать о любви. Он пишет о литературе, о русских писателях в изгнании, о невозможности жить в Берлине, о многом другом. Получается интересно.
Русский писатель Алексей Михайлович Ремизов изобрел Великий обезьяний орден по типу масонской ложи. Жил он в Берлине при­мерно так, как жил бы здесь обезьяний царь Асыка.
Русский писатель Андрей Белый, с которым автор не раз по ошибке менялся кашне, эффектом своих выступлений нисколько не уступал настоящему шаману.
Русский художник Иван Пуни в Берлине много работал. В России он тоже был очень занят работой и не сразу заметил революцию.
Русский художник Марк Шагал не принадлежит культурному миру, а просто как рисовал лучше всех у себя в Витебске, так и рису­ет лучше всех в Европе.
Русский писатель Илья Эренбург курит постоянно трубку, но хо­роший ли он писатель, так до сих пор и не известно.
Русский филолог Роман Якобсон отличается тем, что носит узкие брюки, имеет рыжие волосы и может жить в Европе.
Русский филолог Петр Богатырев, напротив, жить в Европе не может и, чтобы хоть как-то уцелеть, должен поселиться в концентра­ционном лагере для русских казаков, ожидающих возвращения в Рос­сию.
243
Для русских в Берлине издается несколько газет, а для обезьяны в зоологическом саду ни одной, а ведь она тоже скучает по родине. В конце концов автор мог бы взять это на себя.
Написав двадцать два письма (восемнадцать Але и четыре от Али), автор понимает, что его положение во всех отношениях безна­дежно, адресует последнее, двадцать третье письмо во ВЦИК РСФСР и просит разрешить ему вернуться. При этом напоминает, что когда-то при взятии Эрзерума зарубили всех, кто сдался. И это теперь представляется неправильным.
Л. Б. Шамшин
Владимир Владимирович Маяковский 1893-1930
Владимир Маяковский - Трагедия (1913)
Обращаясь к толпе, В. Маяковский пытается объяснить, почему он несет свою душу на блюде к обеду идущих лет. Стекая ненужной сле­зою с небритой щеки площадей, он чувствует себя последним поэтом. Он готов открыть людям их новые души — словами простыми, как мычание.
В. Маяковский участвует в уличном празднике нищих. Ему прино­сят еду: железного сельдя с вывески, золотой огромный калач, складки желтого бархата. Поэт просит заштопать ему душу и собирается тан­цевать перед собравшимися. На него смотрят Человек без уха, Чело­век без головы и другие. Тысячелетний старик с кошками призывает собравшихся гладить сухих и черных кошек, чтобы влить электричес­кие вспышки в провода и расшевелить мир. Старик считает вещи врагами людей и спорит с человеком с растянутым липом, который считает, что у вещей другая душа и их надо любить. Включившийся в разговор В. Маяковский говорит, что все люди — лишь бубенцы на колпаке у Бога.
Обыкновенный молодой человек пытается предостеречь собрав­шихся от необдуманных действий. Он рассказывает о множестве по­лезных занятий: сам он придумал машинку для рубки котлет, а его знакомый двадцать пять лет работает над капканом для ловли блох.
245
Чувствуя нарастающую тревогу, обыкновенный молодой человек умо­ляет людей не лить кровь.
Но тысячи ног ударяют в натянутое брюхо площади. Собравшиеся хотят установить памятник красному мясу на черном граните греха и порока, но вскоре забывают о своем намерении. Человек без глаза и ноги кричит о том, что старуха-время родила огромный криворотый мятеж и все вещи кинулись скидывать лохмотья изношенных имен.
Толпа объявляет В. Маяковского своим князем. Женщины с узла­ми кланяются ему. Они приносят поэту свои слезки, слезы и слезищи, предлагая использовать их как красивые пряжки для туфель.
Большому и грязному человеку подарили два поцелуя. Он не знал, что с ними делать, — их нельзя было использовать вместо калош, и человек бросил ненужные поцелуи. И вдруг они ожили, стали расти, беситься. Человек повесился. И пока он висел, фабрики мясистыми рычагами шлепающих губ стали миллионами выделывать поцелуи. Поцелуи бегут к поэту, каждый из них приносит по слезе.
В. Маяковский пытается объяснить толпе, как тяжело ему жить с болью. Но толпа требует, чтобы он отнес гору собранных слез своему Богу. Наконец поэт обещает бросить эти слезы темному Богу гроз у истока звериных вер. Он чувствует себя блаженненьким, который дал мыслям нечеловеческий простор. Иногда ему кажется, что он петух голландский или король псковский. А иногда ему больше всего нра­вится собственная фамилия — Владимир Маяковский.
Т. А. Сотникова
Облако в штанах – Тетраптих Поэма (1914-1915)
Поэт — красивый, двадцатидвухлетний — дразнит обывательскую, размягченную мысль окровавленным лоскутом своего сердца. В его душе нет старческой нежности, но он может вывернуть себя наиз­нанку — так, чтобы были одни сплошные губы. И будет он безуко­ризненно нежный, не мужчина, а — облако в штанах!
Он вспоминает, как однажды в Одессе его любимая, Мария, обе­щала прийти к нему. Ожидая ее, поэт плавит лбом стекло окошечное, душа его стонет и корчится, нервы мечутся отчаянной чечеткой. Уже двенадцатый час падает, как с плахи голова казненного. Наконец появляется Мария — резкая, как «нате!», — и сообщает, что выходит
246
замуж. Пытаясь выглядеть абсолютно спокойным, поэт чувствует, что его «я» для него мало и кто-то из него вырывается упрямо. Но невоз­можно выскочить из собственного сердца, в котором полыхает пожар. Можно только выстонатъ в столетия последний крик об этом пожаре.
Поэт хочет поставить «nihil» («ничто») над всем, что сделано до него. Он больше не хочет читать книг, потому что понимает, как тяже­ло они пишутся, как долго — прежде чем начнет петься — барахтается в тине сердца глупая вобла воображения. И пока поэт не найдет нуж­ных слов, улица корчится безъязыкая — ей нечем кричать и разговари­вать. Во рту улицы разлагаются трупики умерших слов. Только два слова живут, жирея, — «сволочь» и «борщ». И другие поэты бросаются прочь от улицы, потому что этими словами не выпеть барышню, любовь и цветочек под росами. Их догоняют уличные тыщи — студенты, прости­тутки, подрядчики, — для которых гвоздь в собственном сапоге кош­марней, чем фантазия у Гете. Поэт согласен с ними: мельчайшая песчинка живого ценнее всего, что он может сделать. Он, обсмеянный у сегодняшнего племени, видит в терновом венце революций шестнадца­тый год и чувствует себя его предтечей. Во имя этого будущего он готов растоптать свою душу и, окровавленную, дать, как знамя.
Хорошо, когда в желтую кофту душа от осмотров укутана! Поэту противен Северянин, потому что поэт сегодня не должен чирикать. Он предвидит, что скоро фонарные столбы будут вздымать окровав­ленные туши лабазников, каждый возьмет камень, нож или бомбу, а на небе будет околевать красный, как марсельеза, закат.
Увидев глаза богоматери на иконе, поэт спрашивает ее: зачем ода­ривать сиянием трактирную ораву, которая опять предпочитает Варавву оплеванному голгофнику? Может быть, самый красивый из сыновей богоматери — это он, поэт и тринадцатый апостол Еванге­лия, а именами его стихов когда-нибудь будут крестить детей.
Он снова и снова вспоминает неисцветшую прелесть губ своей Марии и просит ее тела, как просят христиане — «хлеб наш насущный даждь нам днесь». Ее имя величием равно для него Богу, он будет бе­речь ее тело, как инвалид бережет свою единственную ногу. Но если Мария отвергнет поэта, он уйдет, поливая дорогу кровью сердца, к дому своего отца. И тогда он предложит Богу устроить карусель на дереве изучения добра и зла и спросит у него, отчего тот не выдумал поцелуи без мук, и назовет его недоучкой, крохотным божиком.
Поэт ждет, что небо снимет перед ним шляпу в ответ на его вызов! Но вселенная спит, положив на лапу с клешами звезд огром­ное ухо.
Т. А. Сотникова
247
Человек - Поэма (1916—1917)
На голове Маяковского ладонь солнца — священнослужителя мира, отпустителя всех грехов. Земля говорит ему: «Ныне отпущаеши!»
Пусть глупые историки, науськанные современниками, пишут, что поэт жил скучной и неинтересной жизнью. Пусть он знает, что так и будет пить свой утренний кофе в Летнем саду. День его сошествия в мир был абсолютно как все, никаких знаков не горело в небе его Виф­леема. Но как же он может не воспевать себя, если чувствует себя сплошной невидалью, а каждое свое движение — необъяснимым чудом? Его драгоценнейший ум может выдумать новое двуногое или трехногое животное. Чтобы он мог превращать зиму в лето, а воду в вино, под шерстью жилета у него бьется необычайнейший комок.
С его помощью могут совершать чудеса все люди — прачки, бу­лочники, сапожники. И чтобы увидеть Маяковского, это небывалое чудо двадцатого века, паломники оставляют гроб Господень и древ­нюю Мекку. Банкиры, вельможи и дожи перестают понимать: зачем они нагребли дорогие деньги, если сердце — это все? Им ненавистен поэт. В руки, которыми он хвалился, они дают ружье; язык его опле­ван сплетнями. Он вынужден влачить дневное иго, загнанный в зем­ной загон. На его мозгах «Закон», на сердце цепь — «Религия», к ногам приковано ядро земного шара. Поэт теперь навек заключен в бессмысленную повесть.
А посредине золотоворота денег живет Повелитель Всего — неодо­лимый враг Маяковского. Он одет в франтовские штаны, Его пузо похо­же на глобус. Когда кругом гибнут, Он читает роман Локка со счастливым концом, для Него Фидий ваяет из мрамора пышных баб, а Бог — Его проворный повар — готовит мясо фазаново. Его не трогают ни революции, ни смена погонщиков человечьего табуна. К Нему всегда идут толпы людей, к Его руке склоняется самая прекрасная женщина, называя Его волосатые пальцы именами стихов Маяковского.
Видя это, Маяковский приходит к аптекарю за лекарством от рев­ности и тоски. Тот предлагает ему яд, но поэт знает о своем бессмер­тии. Происходит вознесение Маяковского в небо. Но хваленое небо кажется ему вблизи всего лишь зализанной гладью. На небесной твер­ди звучит музыка Верди, важно живут ангелы. Постепенно Маяков­ский вживается в небесный быт, встречает новых пришельцев, среди которых его приятель Абрам Васильевич. Он показывает вновь при­бывшим величественную бутафорию миров. Все здесь находится в страшном порядке, в покое, в чине.
248
Но через много веков небесной жизни сердце начинает шуметь в поэте. Возникает тоска, ему мерещится какой-то земной облик. Мая­ковский сверху вглядывается в землю. Рядом с собою он видит старо­го отца, который вглядывается в очертания Кавказа. Скука охватывает Маяковского! Показывая мирам номера невероятной скорости, он несется на землю.
На земле Маяковского принимают за красильщика, упавшего с крыши. За века, проведенные поэтом на небе, здесь ничего не изме­нилось. По скату экватора из Чикаг сквозь Тамбовы катятся рубли, утрамбовывая горы, моря, мостовые. Всем руководит тот же враг поэта — то в виде идеи, то похожий на черта, то сияющий Богом за облаком. Маяковский готовится отомстить Ему.
Он стоит над Невой, глядя на бессмысленный город, и вдруг видит любимую, которая лучами идет над домом. Только тогда Мая­ковский начинает узнавать улицы, дома и все свои земные мучения. Он приветствует возвращение своего любовного сумасшествия! От случайного прохожего он узнает, что улица, где живет любимая, те­перь называется именем Маяковского, который тысячи лет назад за­стрелился под ее окном.
Поэт смотрит в окно на спящую любимую — такую же юную, как тысячи лет назад. Но тут луна становится лысиной его давнего врага; наступает утро. Та, кого поэт принял за любимую, оказывается чужой женщиной, супругой инженера Николаева. Швейцар расска­зывает поэту, что возлюбленная Маяковского, согласно старой леген­де, выбросилась на тело поэта из окна.
Маяковский стоит на несгорающем костре немыслимой любви и не знает, к какому небу теперь обратиться. Мир под ним затягивает: «Со святыми упокой!»
Т. А. Сотникова
Про это - Поэма (1922-1923)
Тема, о которой хочет говорить поэт, перепета много раз. Он и сам кружил в ней поэтической белкой и хочет кружиться опять. Эта тема может даже калеку подтолкнуть к бумаге, и песня его будет строчка­ми рябить в солнце. В этой теме скрыта истина и красота. Эта тема готовится к прыжку в тайниках инстинктов. Заявившись к поэту, эта тема грозой раскидывает людей и дела. Ножом к горлу подступает эта тема, имя которой — любовь!
249
Поэт рассказывает о себе и любимой в балладе, и лад баллад молоде­ет, потому что слова поэта болят. «Она» живет в своем доме в Водопьянном переулке, «он» сидит в своем доме у телефона. Невозможность встретиться становится для него тюрьмой. Он звонит любимой, и его звонок пулей летит по проводам, вызывая землетрясение на Мясницкой, у почтамта. Спокойная секундантша-кухарка поднимает трубку и не то­ропясь идет звать любимую поэта. Весь мир куда-то отодвинут, лишь трубкой целит в него неизвестное. Между ним и любимой, разделенны­ми Мясницкой, лежит вселенная, через которую тонюсенькой ниточкой тянется кабель. Поэт чувствует себя не почтенным сотрудником «Извес­тий», которому летом предстоит ехать в Париж, а медведем на своей подушке-льдине. И если медведи плачут, то именно так, как он.
Поэт вспоминает себя — такого, каким он был семь лет назад, когда была написана поэма «Человек». С тех пор ему не суждено пе­тушком пролезть в быт, в семейное счастье: канатами собственных строк он привязан к мосту над рекой и ждет помощи. Он бежит по ночной Москве — по Петровскому парку, Ходынке, Тверской, Садо­вой, Пресне. На Пресне, в семейной норке, его ждут родные. Они рады его появлению на Рождество, но удивляются, когда поэт зовет их куда-то за 600 верст, где они должны спасать кого-то, стоящего над рекой на мосту. Они никого не хотят спасать, и поэт понимает, что родные заменяют любовь чаем и штопкой носков. Ему не нужна их цыплячья любовь.
Сквозь пресненские миражи поэт идет с подарками под мышками. Он оказывается в мещанском доме Феклы Давидовны. Здесь ангелочки розовеют от иконного глянца, Иисус любезно кланяется, приподняв тернистый венок, и даже Маркс, впряженный в алую рамку, тащит обывательства лямку. Поэт пытается объяснить обывателям, что пишет для них, а не из-за личной блажи. Они, улыбаясь, слушают именитого скомороха и едят, гремя челюстью о челюсть. Им тоже безразличен какой-то человек, привязанный к мосту над рекой и ожидающий помо­щи. Слова поэта проходят сквозь обывателей.
Москва напоминает картину Беклина «Остров мертвых». Оказав­шись в квартире друзей, поэт слушает, как они со смехом болтают о нем, не переставая танцевать тустеп. Стоя у стенки, он думает об одном: только бы не услышать здесь голос любимой. Ей он не изме­нил ни в одном своем стихотворении, ее он обходит в проклятиях, которыми громит обыденщины жуть. Ему кажется, что только люби­мая может спасти его — человека, стоящего на мосту. Но потом поэт понимает: семь лет он стоит на мосту искупителем земной любви, чтобы за всех расплатиться и за всех расплакаться, и если надо, должен стоять и двести лет, не ожидая спасения.
250
Он видит себя, стоящего над горой Машук. Внизу — толпа обыва­телей, для которых поэт — не стих и душа, а столетний враг. В него стреляют со всех винтовок, со всех батарей, с каждого маузера и бра­унинга. На Кремле красным флажком сияют поэтовы клочья.
Он ненавидит все, что вбито в людей ушедшим рабьим, что оседа­ло и осело бытом даже в краснофлагом строе. Но он всей сердечной верою верует в жизнь, в сей мир. Он видит будущую мастерскую че­ловечьих воскрешений и верит, что именно его, не дожившего и не долюбившего свое, захотят воскресить люди будущего. Может быть, его любимая тоже будет воскрешена, и они наверстают недолюблен­ное звездностью бесчисленных ночей. Он просит о воскрешении хотя бы за то, что был поэтом и ждал любимую, откинув будничную чушь. Он хочет дожить свое в той жизни, где любовь — не служанка заму­жеств, похоти и хлебов, где любовь идет всей вселенной. Он хочет жить в той жизни, где отцом его будет по крайней мере мир, а мате­рью — по крайней мере земля.
Т. А. Сотникова
Клоп - Феерическая комедия (1929)
Действие пьесы происходит в Тамбове: первых трех картин — в 1929 г., остальных шести картин — в 1979 г.
Бывший рабочий, бывший партиец Иван Присыпкин, переимено­вавший себя для благозвучия в Пьера Скрипкина, собирается женить­ся на Эльзевире Давидовне Ренессанс — парикмахерской дочери, кассирше парикмахерской и маникюрше. С будущей тещей Розалией Павловной, которой «нужен в доме профессиональный билет», Пьер Скрипкин разгуливает по площади перед огромным универмагом, за­купая у лотошников все, по его мнению, необходимое для будущей семейной жизни: игрушку «танцующие люди из балетных студий», бюстгальтер, принятый им за чепчик для возможной будущей двойни, и т. д. Олег Баян (бывший Бочкин) за пятнадцать рублей и бутылку водки берется организовать Присыпкину настоящее красное трудовое бракосочетание — классовое, возвышенное, изящное и упоительное торжество. Их разговор о будущей свадьбе слышит Зоя Березкина, работница, бывшая возлюбленная Присыпкина. В ответ на недоумен­ные вопросы Зои Присыпкин объясняет, что он любит другую. Зоя плачет.
Обитатели молодежного рабочего общежития обсуждают женить-
251
бу Присыпкина на парикмахерской дочке и смену им фамилии. Многие его осуждают, но некоторые его понимают — сейчас же не 1919 г., людям для себя пожить хочется. Баян обучает Присыпкина хорошим манерам: как танцевать фокстрот («не шевелите нижним бюстом»), как незаметно почесаться во время танца, — а также дает ему другие полезные советы: не надевайте двух галстуков одновремен­но, не носите навыпуск крахмальную рубаху и т. д. Внезапно раздает­ся звук выстрела — это застрелилась Зоя Березкина.
На свадьбе Пьера Скрипкина и Эльзевиры Ренессанс Олег Баян произносит торжественную речь, затем играет на рояле, все поют и пьют. Шафер, защищая достоинство новобрачной, затевает ссору за ссорой, завязывается драка, опрокидывается печь, возникает пожар. Прибывшие пожарные недосчитываются одного человека, остальные все погибают в огне.
Спустя пятьдесят лет на глубине семи метров бригада, роющая траншею для фундамента, обнаруживает засыпанную землей заморо­женную человеческую фигуру. Институт человеческих воскрешений сообщает, что на руках индивидуума обнаружены мозоли, являвшиеся в прошлом признаком трудящихся. Проводится голосование среди всех районов федерации земли, большинством голосов принимается решение: во имя исследования трудовых навыков рабочего человечест­ва индивидуума воскресить. Этим индивидуумом оказывается Присыпкин. Вся мировая пресса с восторгом сообщает о его пред­стоящем воскрешении. Новость передают корреспонденты «Чукот­ских известий», «Варшавской комсомольской правды», «Известий чи­кагского совета», «Римской красной газеты», «Шанхайской бедноты» и других газет. Размораживание проводит профессор, которому ассис­тирует Зоя Березкина, чья попытка самоубийства пятьдесят лет назад не удалась. Присыпкин просыпается, с его воротника на стену пере­ползает размороженный вместе с ним клоп. Обнаружив, что он попал в 1979 г., Присыпкин падает в обморок.
Репортер рассказывает слушателям о том, что в целях облегчения Присыпкину переходного периода врачами было предписано поить его пивом («смесью, отравляющей в огромных дозах и отвратитель­ной в малых»), и теперь пятьсот двадцать рабочих медицинской ла­боратории, хлебнувших этого зелья, лежат в больницах. Среди тех, кто наслушался романсов Присыпкина, исполняемых им под гитару, распространяется эпидемия «влюбленности»: они танцуют, бормочут стихи, вздыхают и проч. В это время толпа во главе с директором зоологического сада ловит убежавшего клопа — редчайший экзем­пляр вымершего и популярнейшего в начале столетия насекомого.
Под наблюдением врача в чистой комнате на чистейшей кровати
252
лежит грязнейший Присыпкин. Он просит опохмелиться и требует «заморозить его обратно». Зоя Березкина приносит по его просьбе несколько книг, но он не находит себе ничего «для души»: книги те­перь только научные и документальные.
Посреди зоологического сада на пьедестале задрапированная клет­ка, окруженная музыкантами и толпой зрителей. Прибывают ино­странные корреспонденты, древние старики и старухи, с песней подходит колонна детей. Директор зоосада в своей речи мягко упре­кает профессора, разморозившего Присыпкина, в том, что он, руко­водствуясь внешними признаками, ошибочно отнес его к «гомо сапиенс» и к его высшему виду — к классу рабочих. На самом же деле размороженное млекопитающее — человекообразный симулянт с почти человеческой внешностью, откликнувшийся на данное дирек­тором зоосада объявление: «Исходя из принципов зоосада, ищу живое человечье тело для постоянных обкусываний и для содержания и развития свежеприобретенного насекомого в привычных ему, нор­мальных условиях». Теперь они помешены в одну клетку — «клопус нормалис» и «обывателиус вульгарно. Присыпкин в клетке напевает. Директор, надев перчатки и вооружившись пистолетами, выводит Присыпкина на трибуну. Тот вдруг видит зрителей, сидящих в зале, и кричит: «Граждане! Братцы! Свои! Родные! Когда ж вас всех разморо­зили? Чего ж я один в клетке? За что ж я страдаю?» Присыпкина уводят, клетку задергивают.
Н. В. Соболева
Баня - Драма в 6 действиях с цирком и фейерверком (1930)
Действие пьесы происходит в СССР в 1930 г. Изобретатель Чудаков собирается включить сконструированную им машину времени. Он объясняет своему приятелю Велосипедкину всю важность этого изо­бретения: можно остановить секунду счастья и наслаждаться месяц, можно «взвихрить растянутые тягучие годы горя». Велосипедкин предлагает с помощью машины времени сокращать скучные доклады и выращивать кур в инкубаторах. Чудаков обижен практицизмом Велосипедкина. Появляется англичанин Понт Кич, интересующийся изобретением Чудакова, в сопровождении переводчицы Мезальянсовой. Чудаков простодушно объясняет ему устройство машины, Понт Кич записывает что-то в блокнот, затем предлагает изобретателю деньги. Велосипедкин заявляет, что деньги есть, выпроваживает гостя,
253
незаметно вытаскивая у него из кармана блокнот, а недоумевающему Чудакову объясняет, что денег нет, но он их раздобудет во что бы то ни стало. Чудаков включает машину, раздается взрыв. Чудаков выхва­тывает письмо, написанное «пятьдесят лет тому вперед». В письме со­общается, что завтра к ним прибудет посланец из будущего.
Чудаков и Велосипедкин добиваются приема у Победоносикова — главного начальника по управлению согласованием (главначпупса), стремясь получить деньги на продолжение опыта. Однако секретарь Победоносикова Оптимистенко не пускает их к начальству, предъяв­ляя им готовую резолюцию — отказать. Сам же Победоносиков в это время диктует машинистке речь по случаю открытия новой трамвай­ной линии; прерванный телефонным звонком, продолжает диктовать фрагмент о «медведице пера» Льве Толстом, прерванный вторично, диктует фразу об «Александре Семеныче Пушкине, непревзойденном авторе как оперы Евгений Онегин, так и пьесы того же названия». К Победоносикову приходит художник Бельведонский, которому он по­ручил подобрать мебель. Бельведонский, объяснив Победоносикову, что «стили бывают разных Луев», предлагает ему выбрать из трех «Луев». Победоносиков выбирает мебель в стиле Луи XIV, однако со­ветует Бельведонскому «выпрямить ножки, убрать золото и разбро­сать там и сям советский герб». Затем Бельведонский пишет портрет Победоносикова верхом на лошади.
Победоносиков собирается на отдых, под видом стенографистки прихватив с собой Мезальянсову. Его жена Поля, которую он считает гораздо ниже себя, поднявшегося по «умственной, социальной и квартирной лестнице», хочет ехать с ним, но он ей отказывает.
На площадку перед квартирой Победоносикова Велосипедкин с Чудаковым приносят машину, которая взрывается огнем фейерверка. На ее месте возникает Фосфорическая женщина — делегатка из 2030 г. Она прислана Институтом истории рождения коммунизма, с тем чтобы отобрать лучших представителей этого времени для переброски в ком­мунистический век. Фосфорическая женщина восхищена увиденным ею при кратком облете страны; она предлагает всем готовиться к переброс­ке в будущее, объясняя, что будущее примет всех, у кого найдется хотя бы одна черта, роднящая его с коллективом коммуны, — радость рабо­тать, жажда жертвовать, неутомимость изобретать, выгода отдавать, гор­дость человечностью. Летящее время сметет и срежет «балласт, отягченный хламом, балласт опустошенных неверием».
Поля рассказывает Фосфорической женщине, что ее муж предпо­читает ей других — более образованных и умных. Победоносиков обеспокоен тем, чтобы Поля «не вынесла сор из избы». Фосфоричес­кая женщина разговаривает с машинисткой Ундертон, уволенной
254
Победоносиковым за то, что она красила губы («Кому?» — удивляет­ся Фосфорическая женщина. — «Да себе же!» — отвечает Ундертон. «Если б приходящим за справками красили, тогда б могли сказать — посетители обижаются», — недоумевает гостья из будущего). Победоносиков заявляет Фосфорической женщине, что он собирается от­правиться в будущее исключительно по просьбе коллектива, и предлагает ей предоставить ему в будущем должность, соответствую­щую его теперешнему положению. Тут же он замечает, что про­чие — гораздо менее достойные люди: Велосипедкин курит, Чудаков пьет, Поля — мещанка. «Зато работают», — возражает Фосфоричес­кая женщина.
Идут последние приготовления к отправке в будущее. Фосфори­ческая женщина отдает распоряжения. Чудаков и Велосипедкин с по­мощниками их выполняют. Звучит Марш времени с рефреном «Вперед, время! / Время, вперед!»; под его звуки на сцену выходят пассажиры. Победоносиков требует себе нижнее место в купе. Фос­форическая женщина объясняет, что всем придется стоять: машина времени еще не вполне оборудована. Победоносиков возмущен. По­является рабочий, толкающий вагонетку с вещами Победоносикова и Мезальянсовой. Победоносиков объясняет, что в багаже — циркуля­ры, литеры, копии, тезисы, выписки и прочие документы, которые ему необходимы в будущем.
Победоносиков начинает торжественную речь, посвященную «изо­бретению в его аппарате аппарата времени», но Чудаков подкручива­ет его, и Победоносиков, продолжая жестикулировать, становится неслышным. То же происходит и с Оптимистенко. Наконец Фосфо­рическая женщина командует: «Раз, два, три!» — раздается бенгаль­ский взрыв, затем — темнота. На сцене — Победоносиков, Оптимистенко, Бельведонский, Мезальянсова, Понт Кич, «скинутые и раскиданные чертовым колесом времени».
Н. В. Соболева
Исаак Эммануилович Бабель 1894-1940
Одесские рассказы (1921-1923)
КОРОЛЬ
Едва кончилось венчание и стали готовиться к свадебному ужину, как к молдаванскому налетчику Бене Крику по прозвищу Король подхо­дит незнакомый молодой человек и сообщает, что приехал новый пристав и на Беню готовится облава. Король отвечает, что ему извест­но и про пристава, и про облаву, которая начнется завтра. Она будет сегодня, говорит молодой человек. Новость эту Беня воспринимает как личное оскорбление. У него праздник, он выдает замуж свою со­рокалетнюю сестру Двойру, а шпики собираются испортить ему тор­жество! Молодой человек говорит, что шпики боялись, но новый пристав сказал, что там, где есть император, не может быть короля и что самолюбие ему дороже. Молодой человек уходит, и с ним уходят трое из Бениных друзей, которые через час возвращаются.
Свадьба сестры короля налетчиков — большой праздник. Длин­ные столы ломятся от яств и нездешних вин, доставленных контра­бандистами. Оркестр играет туш. Лева Кацап разбивает бутылку водки о голову своей возлюбленной, Моня Артиллерист стреляет в воздух. Но апогей наступает тогда, когда начинают одаривать моло­дых. Затянутые в малиновые жилеты, в рыжих пиджаках, аристокра-
256
ты Молдаванки небрежным движением руки кидают на серебряные подносы золотые монеты, перстни, коралловые нити.
В самый разгар пира тревога охватывает гостей, неожиданно ощу­тивших запах гари, края неба начинают розоветь, а где-то выстрели­вает в вышину узкий, как шпага, язык пламени. Внезапно появляется тот неизвестный молодой человек и, хихикая, сообщает, что горит по­лицейский участок. Он рассказывает, что из участка вышли сорок по­лицейских, но стоило им удалиться на пятнадцать шагов, как участок загорелся. Беня запрещает гостям идти смотреть пожар, однако сам с двумя товарищами все-таки отправляется туда. Вокруг участка суетят­ся городовые, выбрасывая из окон сундучки, под шумок разбегаются арестованные. Пожарные ничего не могут сделать, потому что в со­седнем кране не оказалось воды. Проходя мимо пристава, Беня отда­ет ему по-военному честь и выражает свое сочувствие.
КАК ЭТО ДЕЛАЛОСЬ В ОДЕССЕ
О налетчике Бене Крике в Одессе ходят легенды. Старик Арье-Лейб, сидящий на кладбищенской стене, рассказывает одну из таких историй. Еще в самом начале своей криминальной карьеры Бенчик подошел к одноглазому биндюжнику и налетчику Фроиму Грачу и по­просился к нему. На вопрос, кто он и откуда, Беня предлагает попро­бовать его. Налетчики на своем совете решают попробовать Беню на Тартаковском, который вместил в себя столько дерзости и денег, сколько ни один еврей. При этом собравшиеся краснеют, потому что на «полтора жида», как называют Тартаковского на Молдаванке, уже было совершено девять налетов. Его дважды выкрадывали для выкупа и однажды хоронили с певчими. Десятый налет считался уже грубым поступком, и потому Беня вышел, хлопнув дверью.
Беня пишет Тартаковскому письмо, в котором просит его поло­жить деньги под бочку с дождевой водой. В ответном послании Тартаковский объясняет, что сидит со своей пшеницей без прибыли и потому взять с него нечего. На следующий день Беня является к нему с четырьмя товарищами в масках и с револьверами. В присутствии перепуганного приказчика Мугинштейна, холостого сына тети Песи, налетчики грабят кассу. В это время в контору вламывается опоздав­ший на дело пьяный, как водовоз, еврей Савка Буцис. Он бестолково размахивает руками и случайным выстрелом из револьвера смертель­но ранит приказчика Мугинштейна. По приказу Бени налетчики раз­бегаются из конторы, а Савке Буцису он клянется, что тот будет лежать рядом со своей жертвой. Через час после того как Мугинш-
257
теина доставляют в больницу, Беня является туда, вызывает старшего врача и сиделку и, представившись, выражает желание, чтобы боль­ной Иосиф Мугинштейн выздоровел. Тем не менее раненый ночью умирает. Тогда Тартаковский поднимает шум на всю Одессу. «Где на­чинается полиция, — вопит он, — и где кончается Беня?» Беня на красном автомобиле подъезжает к домику Мугинштейна, где на полу в отчаянии бьется тетя Песя, и требует от сидящего здесь же «полто­ра жида» для нее единовременного пособия в десять тысяч и пенсии до смерти. После перебранки они сходятся на пяти тысячах наличны­ми и пятидесяти рублях ежемесячно.
Похороны Мугинштейна Беня Крик, которого тогда еще не звали Королем, устраивает по первому разряду. Таких пышных похорон Одесса еще не видела. Шестьдесят певчих идут перед траурной про­цессией, на белых лошадях качаются черные плюмажи. После начала панихиды подъезжает красный автомобиль, из него вылезают четыре налетчика во главе с Беней и подносят венок из невиданных роз, потом принимают на плечи гроб и несут его. Над могилой Беня про­износит речь, а в заключение просит всех проводить к могиле покой­ного Савелия Буциса. Пораженные присутствующие послушно следуют за ним. Кантора он заставляет пропеть над Савкой полную панихиду. После ее окончания все в ужасе бросаются бежать. Тогда же сидящий на кладбищенской стене шепелявый Мойсейка произно­сит впервые слово «король».
ОТЕЦ
История женитьбы Бени Крика такова. К молдаванскому биндюжнику и налетчику Фроиму Грачу приезжает его дочь Бася, жен­щина исполинского роста, с громадными боками и щеками кирпичного цвета. После смерти жены, умершей от родов, Фроим отдал новорожденную теще, которая живет в Тульчине, и с тех пор двадцать лет не видел дочери. Ее неожиданное появление смущает и озадачивает его. Дочь сразу берется за благоустройство дома папаши. Крупную и фигуристую Басю не обходят своим вниманием молодые люди с Молдаванки вроде сына бакалейщика Соломончика Каплуна и сына контрабандиста Мони Артиллериста. Бася, простая провинци­альная девушка, мечтает о любви и замужестве. Это замечает старый еврей Голубчик, занимающийся сватовством, и делится своим наблю­дением с Фроимом Грачем, который отмахивается от проницательно­го Голубчика и оказывается не прав.
С того дня как Бася увидела Каплуна, она все вечера проводит за
258
воротами. Она сидит на лавочке и шьет себе приданое. Рядом с ней сидят беременные женщины, ожидающие своих мужей, а перед ее глазами проходит обильная жизнь Молдаванки — «жизнь, набитая сосущими младенцами, сохнущим тряпьем и брачными ночами, пол­ными пригородного шику и солдатской неутомимости». Тогда же Басе становится известно, что дочь ломового извозчика не может рас­считывать на достойную партию, и она перестает называть отца отцом, а зовет его не иначе как «рыжий вор».
Так продолжается до тех пор, пока Бася не сшила себе шесть ноч­ных рубашек и шесть пар панталон с кружевными оборками. Тогда она заплакала и сквозь слезы сказала одноглазому Фроиму Грачу: «Каждая девушка имеет свой интерес в жизни, и только одна я живу как ночной сторож при чужом складе. Или сделайте со мной что-ни­будь, папаша, или я делаю конец своей жизни...» Это производит впечатление на Грача: одевшись торжественно, он отправляется к ба­калейщику Каплуну. Тот знает, что его сын Соломончик не прочь со­единиться с Баськой, но он знает и другое — что его жена мадам Каплун не хочет Фроима Грача, как человек не хочет смерти. В их семье уже несколько поколений были бакалейщиками, и Каплуны не хотят нарушать традиции. Расстроенный, обиженный Грач уходит домой и, ничего не говоря принарядившейся дочери, ложится спать.
Проснувшись, Фроим идет к хозяйке постоялого двора Любке Казак и просит у нее совета и помощи. Он говорит, что бакалейщики сильно зажирели, а он, Фроим Грач, остался один и ему нет помощи. Любка Казак советует ему обратиться к Бене Крику, который холост и которого Фроим уже пробовал на Тартаковском. Она ведет старика на второй этаж, где находятся женщины для приезжающих. Она на­ходит Беню Крика у Катюши и сообщает ему все, что знает о Басе и делах одноглазого Грача. «Я подумаю», — отвечает Беня. До поздней ночи Фроим Грач сидит в коридоре возле дверей комнаты, откуда раздаются стоны и смех Катюши, и терпеливо ждет решения Бени. Наконец Фроим стучится в дверь. Вместе они выходят и договарива­ются о приданом. Сходятся они и на том, что Беня должен взять с Каплуна, повинного в оскорблении семейной гордости, две тысячи. Так решается судьба высокомерного Каплуна и судьба девушки Баси.
ЛЮБКА КАЗАК
Дом Любки Шнейвейс, прозванной Любкой Казак, стоит на Мол­даванке. В нем помещаются винный погреб, постоялый двор, овсяная лавка и голубятня. В доме, кроме Любки, живут сторож и владелец
259
голубятни Евзель, кухарка и сводница Песя-Миндл и управляющий Цудечкис, с которым связано множество историй. Вот одна из них — о том, как Цудечкис поступил управляющим на постоялый двор Любки. Однажды он смаклеровал некоему помещику молотилку и ве­чером повел его отпраздновать покупку к Любке. Наутро обнаружи­лось, что переночевавший помещик сбежал, не заплатив. Сторож Евзель требует с Цудечкиса деньги, а когда тот отказывается, он до приезда хозяйки запирает его в комнате Любки.
Из окна комнаты Цудечкис наблюдает, как мучается Любкин грудной ребенок, не приученный к соске и требующий мамашенькиного молока, в то время как мамашенька его, по словам присматри­вающей за ребенком Песи-Миндл, «скачет по своим каменоломням, пьет чай с евреями в трактире «Медведь», покупает в гавани контра­банду и думает о своем сыне, как о прошлогоднем снеге...». Старик берет на руки плачущего младенца, ходит по комнате и, раскачиваясь как цадик на молитве, поет нескончаемую песню, пока мальчик не засыпает.
Вечером возвращается из города Любка Казак. Цудечкис ругает ее за то, что она стремится все захватить себе, а собственное дите остав­ляет без молока. Когда матросы-контрабандисты с корабля «Плу­тарх», у которых Любка торгует товар, уходят пьяные, она под­нимается к себе в комнату, где ее встречает упреками Цудечкис. Он приставляет мелкий гребень к Любкиной груди, к которой тянется ребенок, и тот, уколовшись, плачет. Старик же подсовывает ему соску и таким образом отучает дите от материнской груди. Благодарная Любка отпускает Цудечкиса, а через неделю он становится у нее уп­равляющим.
Е. А. Шкловский
Конармия - Книга рассказов (1923—1925) МОЙ ПЕРВЫЙ ГУСЬ
Корреспондент газеты «Красный кавалерист» Лютов (рассказчик и лирический герой) оказывается в рядах Первой Конной армии, воз­главляемой С. Буденным. Первая Конная, воюя с поляками, соверша­ет поход по Западной Украине и Галиции. Среди конармейцев
260
Лютов — чужак. Очкарик, интеллигент, еврей, он чувствует к себе снисходительно-насмешливое, а то и неприязненное отношение со стороны бойцов. «Ты из киндербальзамов... и очки на носу. Какой паршивенький! Шлют вас, не спросясь, а тут режут за очки», — гово­рит ему начдив шесть Савицкий, когда он является к нему с бумагой о прикомандировании к штабу дивизии. Здесь, на фронте, лошади, страсти, кровь, слезы и смерть. Здесь не привыкли церемониться и живут одним днем. Потешаясь над прибывшим грамотеем, казаки вышвыривают его сундучок, и Лютов жалко ползает по земле, соби­рая разлетевшиеся рукописи. В конце концов, он, изголодавшись, требует, чтобы хозяйка ею накормила. Не дождавшись отклика, он толкает ее в грудь, берет чужую саблю и убивает шатающегося по двору гуся, а затем приказывает хозяйке изжарить его. Теперь казаки больше не насмехаются над ним, они приглашают его поесть вместе с ними. Теперь он почти как свой, и только сердце его, обагренное убийством, во сне «скрипело и текло».
СМЕРТЬ ДОЛГУШОВА
Даже повоевав и достаточно насмотревшись на смерть, Лютов по-прежнему остается «мягкотелым» интеллигентом. Однажды он видит после боя сидящего возле дороги телефониста Долгушова. Тот смер­тельно ранен и просит добить его. «Патрон на меня надо стратить, — говорит он. — Наскочит шляхта — насмешку сделает». Отвернув рубашку, Долгушов показывает рану. Живот у него вырван, кишки ползут на колени и видны удары сердца. Однако Лютов не в силах совершить убийство. Он отъезжает в сторону, показав на Долгу­шова подскакавшему взводному Афоньке Биде. Долгушов и Афонька коротко о чем-то говорят, раненый протягивает казаку свои докумен­ты, потом Афонька стреляет Долгушову в рот. Он кипит гневом на сердобольного Лютова, так что в запале готов пристрелить и его. «Уйди! — говорит он ему, бледнея. — Убью! Жалеете вы, очкастые, нашего брата, как кошка мышку...»
ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ПАВЛИЧЕНКИ, МАТВЕЯ РОДИОНЫЧА
Лютов завидует твердости и решительности бойцов, не испытыва­ющих, подобно ему, ложной, как ему кажется, сентиментальности. Он хочет быть своим. Он пытается понять «правду» конармейцев, в
261
том числе и «правду» их жестокости. Вот красный генерал рассказы­вает о том, как он рассчитался со своим бывшим барином Никитин­ским, у которого до революции пас свиней. Барин приставал к его жене Насте, и вот Матвей, став красным командиром, явился к нему в имение, чтобы отомстить за обиду. Он не стреляет в него сразу, хоть тот и просит об этом, а на глазах сумасшедшей жены Никитин­ского топчет его час или больше и таким образом, по его словам, сполна узнает жизнь. Он говорит: «Стрельбой от человека... только отделаться можно: стрельба — это ему помилование, а себе гнусная легкость, стрельбой до души не дойдешь, где она у человека есть и как она показывается».
СОЛЬ
Конармеец Балмашев в письме в редакцию газеты описывает слу­чаи, происшедший с ним в поезде, двигавшемся на Бердичев. На одной из станций бойцы пускают к себе в теплушку женщину с груд­ным дитем, якобы едущую на свидание с мужем. Однако в пути Бал­машев начинает сомневаться в честности этой женщины, он подходит к ней, срывает с ребенка пеленки и обнаруживает под ними «добрый пудовик соли». Балмашев произносит пламенную обвинительную речь и выбрасывает мешочницу на ходу под откос. Видя же ее оставшейся невредимой, он снимает со стенки «верный винт» и убивает женщи­ну, смыв «этот позор с лица трудовой земли и республики».
ПИСЬМО
Мальчик Василий Курдюков пишет матери письмо, в котором просит прислать ему что-нибудь поесть и рассказывает о братьях, во­юющих, как и он, за красных. Одного из них, Федора, попавшего в плен, убил папаша-белогвардеец, командир роты у Деникина, «страж­ник при старом режиме». Он резал сына до темноты, «говоря — шкура, красная собака, сукин сын и разно», «пока брат Федор Тимо­феич не кончился». А спустя некоторое время сам папаша, пытав­шийся спрятаться, перекрасив бороду, попадается в руки другого сына, Степана, и тот, услав со двора братишку Васю, в свою очередь кончает папашу.
ПРИЩЕПА
У молодого кубанца Прищепы, бежавшего от белых, те в отместку убили родителей. Имущество расхитили соседи. Когда белых прогна-
262
ли, Прищепа возвращается в родную станицу. Он берет телегу и идет по домам собирать свои граммофоны, жбаны для кваса и расшитые матерью полотенца. В тех хатах, где он находит вещи матери или отца, Прищепа оставляет подколотых старух, собак, повешенных над колодцем, иконы, загаженные пометом. Расставив собранные вещи по местам, он запирается в отчем доме и двое суток пьет, плачет, поет и рубит шашкой столы. На третью ночь пламя занимается над его хатой. Прищепа выводит из стойла корову и убивает ее. Затем он вскакивает на коня, бросает в огонь прядь своих волос и исчезает.
ЭСКАДРОННЫЙ ТРУНОВ
Эскадронный Трунов ищет офицеров среди пленных поляков. Он вытаскивает из кучи нарочно сброшенной поляками одежды офицер­скую фуражку и надевает ее на голову пленного старика, утверждаю­щего, что он не офицер. Фуражка ему впору, и Трунов закалывает пленного. Тут же к умирающему подбирается конармеец-мародер Андрюшка Восьмилетов и стягивает с него штаны. Прихватив еще два мундира, он направляется к обозу, но возмущенный Трунов при­казывает ему оставить барахло, стреляет в Андрюшку, но промахива­ется. Чуть позже он вместе с Восьмилетовым вступает в бой с американскими аэропланами, пытаясь сбить их из пулемета, и оба погибают в этом бою.
ИСТОРИЯ ОДНОЙ ЛОШАДИ
Страсть правит в художественном мире Бабеля. Для конармейца «конь — он друг... Конь — он отец...». Начдив Савицкий отобрал у командира первого эскадрона белого жеребца, и с тех пор Хлебни­ков жаждет мести, ждет своего часа. Когда Савицкого смещают, он пишет в штаб армии прошение о возвращении ему лошади. Полу­чив положительную резолюцию, Хлебников отправляется к опально­му Савицкому и требует отдать ему лошадь, однако бывший начдив, угрожая револьвером, решительно отказывает. Хлебников снова ищет справедливости у начштаба, но тот гонит его от себя. В результате Хлебников пишет заявление, где выражает свою обиду на Комму­нистическую партию, которая не может возвратить «его кров­ное», и через неделю демобилизуется как инвалид, имеющий шесть ранений.
263
АФОНЬКА БИДА
Когда у Афоньки Биды убивают любимого коня, расстроенный конармеец надолго исчезает, и только грозный ропот в деревнях ука­зывает на злой и хищный след разбоя Афоньки, добывающего себе коня. Только когда дивизия вступает в Берестечко, появляется нако­нец Афонька на рослом жеребце. Вместо левого глаза на его обуглив­шемся лице чудовищная розовая опухоль. В нем еще не остыл жар вольницы, и он крушит все вокруг себя.
ПАН АПОЛЕК
У икон Новоградского костела своя история — «история неслы­ханной войны между могущественным телом католической церкви, с одной стороны, и беспечным богомазом — с другой», войны, длив­шейся три десятилетия. Эти иконы нарисованы юродивым художни­ком паном Аполеком, который своим искусством произвел в святые простых людей. Ему, представившему диплом об окончании мюнхен­ской академии и свои картины на темы Священного писания («горя­щий пурпур мантий, блеск смарагдовых полей и цветистые по­крывала, накинутые на равнины Палестины»), новоградским ксенд­зом была доверена роспись нового костела. Каково удивление пригла­шенных ксендзом именитых граждан, когда они узнают в апостоле Павле на расписанных стенах костела хромого выкреста Янека, а в Марии Магдалине — еврейскую девушку Эльку, дочь неведомых ро­дителей и мать многих подзаборных детей. Художник, приглашенный на место Аполека, не решается замазать Эльку и хромого Янека. Рас­сказчик знакомится с паном Аполеком на кухне дома сбежавшего ксендза, и тот предлагает за пятьдесят марок сделать его портрет под видом блаженного Франциска. Еще он передает ему кощунственную историю о браке Иисуса и незнатной девицы Деборы, у которой от него родился первенец.
ГЕДАЛИ
Лютов видит старых евреев, торгующих у желтых стен древней синагоги, и с печалью вспоминает еврейский быт, теперь полуразру­шенный войной, вспоминает свое детство и деда, поглаживающего желтой бородой тома еврейского мудреца Ибн-Эзры. Проходя по ба­зару, он видит смерть — немые замки на лотках. Он заходит в лавку древностей старого еврея Гедали, где есть все: от золоченых туфель и
264
корабельных канатов до сломанной кастрюли и мертвой бабочки. Гедали расхаживает, потирая белые ручки, среди своих сокровищ и се­тует на жестокость революции, которая грабит, стреляет и убивает. Гедали мечтает «о сладкой революции», об «Интернационале добрых людей». Рассказчик же убежденно наставляет его, что Интернационал «кушают с порохом... и приправляют лучшей кровью». Но когда он спрашивает, где можно достать еврейский коржик и еврейский ста­кан чаю, Гедали сокрушенно отвечает ему, что еще недавно это можно было сделать в соседней харчевне, но теперь «там не кушают, там плачут...».
РАББИ
Лютову жаль этого разметанного вихрем революцией быта, с вели­ким трудом пытающегося сохранить себя, он участвует в субботней вечерней трапезе во главе с мудрым рабби Моталэ Брацлавским, чей непокорный сын Илья «с лицом Спинозы, с могущественным лбом Спинозы» тоже здесь. Илья, как и рассказчик, воюет в Красной Армии, и вскоре ему суждено погибнуть. Рабби призывает гостя ра­доваться тому, что он жив, а не мертв, но Лютов с облегчением ухо­дит на вокзал, где стоит агитпоезд Первой Конной, где его ждет сияние сотен огней, волшебный блеск радиостанции, упорный бег машин в типографии и недописанная статья в газету «Красный кава­лерист».
Е. А. Шкловский
Михаил Михайлович Зощенко 1894-1958
Мишель Синягин - Повесть (1930)
Михаил Синягин родился в 1887 году. На империалистическую войну он не попал из-за ущемления грыжи. Он пописывает стишки в духе символистов, декадентствует и эстетствует, прогуливаясь с цветком в петлице и стеком в руке. Он живет под Псковом, в имении «Зати­шье», в обществе матери и тетки. Имение вскоре отбирают, посколь­ку начинается революция, но небольшой дом у Мишеля, его матери и тетки все же остается.
Здесь, в Пскове, в 1919 г. он знакомится с Симочкой М., отец кото­рой за два года до того умер, оставив на руках у матери, энергичной рябой вдовушки, шестерых дочерей. Симочка вскоре забеременела от Мишеля (предававшегося с ней, казалось бы, таким невинным заняти­ям, как чтение стихов и бегание взапуски по лесу), и мать ее навестила Мишеля вечером, требуя жениться на ее дочери. Симагин отказался, и вдова вспрыгнула на подоконник, угрожая поэту самоубийством. Вы­нужденный согласиться, Мишель в ту же ночь пережил тяжелый нерв­ный припадок. Его мать и тетка в слезах записывали его распоряжения относительно «Лепестков и незабудок» и прочего литературного насле­дия. Однако уже наутро он был вполне здоров и, получив от Симочки записку с мольбой о свидании, пошел к ней.
Симочка просила у него прощения за поведение матери, и они поженились без каких-либо возражений со стороны Мишеля и его
266
родни. Но тетка была все же недовольна поспешностью и вынужден­ностью брака. Мать Мишеля, тихая, незаметная женщина, умерла, а тетка, энергичная и надеющаяся на скорое возвращение имения и вооб­ще старых времен, решает ехать в Петербург. Петербург, поговаривают в народе, скоро должен отойти к Финляндии или вообще стать вольным городом в составе какого-нибудь государства Северной Европы. В дороге тетку грабят, о чем она сообщает Мишелю письмом.
Тем временем Мишель становится отцом. Это его на короткое время занимает, но вскоре он перестает интересоваться семьей и реша­ет уехать к тетке в Петербург. Та встречает его без особого энтузиазма, ибо в нахлебниках не нуждается. Не думая возвратиться к беззаветно влюбленной в него Симочке, пишущей ему письма без всякой надежды на ответ, Синягин устраивается на скромную канцелярскую должность в Петербурге, забрасывает стихи и знакомится с молодой и красивой дамочкой, которую пародийно зовут Изабеллой Ефремовной.
Изабелла Ефремовна создана «для изящной жизни». Она мечтает уехать вместе с Синягиным, перейти с ним персидскую границу и потом бежать в Европу. Она играет на гитаре, поет романсы, тратит деньги Мишеля, а тот все небрежней исполняет свои служебные обя­занности, к которым питает глубокое отвращение. Но он ни к чему толком не способен, существует на нищенское жалованье и подачки тетки. Вскоре его выгоняют с работы, тетка отказывается его содер­жать, и Изабелла Ефремовна собирается его бросить. Но тут прихо­дит спасение: тетка теряет рассудок, ее увозят в сумасшедший дом, и Синягин начинает проживать ее имущество.
Так продолжается около года, и тетка все глубже погружается в безумие, но вдруг ее привозят домой выздоровевшую. Мишель стара­ется не пустить ее в ее комнату, чтобы она не увидела картины пол­ного разорения, которое он учинил там. Тетка, однако, проникает к себе в комнату и при виде опустошения (ибо Мишель успел прожить с Изабеллой Ефремовной почти все) окончательно подвинулась умом.
Изабелла Ефремовна все равно вскоре бросила Мишеля, поскольку денег у него не осталось, а служить он не умел и не хотел. Так он начал просить милостыню, не чувствуя всей глубины своего падения, ибо «миллионер не сознает, что он миллионер, и крыса не сознает, что она крыса». Прося милостыню (страх такого конца, как и образ нищего, всегда преследовал Зощенко), Синягин неплохо живет и даже позволяет себе нормально питаться. Для придания себе «интел­лигентного вида» он неизменно носит с собой парусиновый портфель.
Но сорока двух лет от роду он вдруг понимает весь ужас своей жизни и решает вернуться в Псков, к жене, о которой он шесть лет не вспоминал.
267
Жена его, думая, что он пропал в Петрограде, давно вышла замуж за другого, начальника треста, пожилого и бледного мужчину. Увидев опустившегося, грязного, голодного Мишеля, который со слезами от­крывает родную калитку, жена принялась рыдать и ломать руки, а ее второй муж решил принять в Мишеле участие. Его кормят сытным обедом, а впоследствии находят ему место в управлении кооперати­вов, где он и работает в последние месяцы своей жизни.
А потом он умирает от воспаления легких «на руках у своих дру­зей и благодетелей» — первой жены и ее второго мужа. Могила его убирается живыми цветами. Этой иронической фразой автор закан­чивает свою повесть о падении интеллигента.
Д. А. Быков
Голубая книга - Цикл новелл (1934)
Однажды Зощенко был у Горького. И вот Горький ему говорит: а что бы вам, Михал Михалыч и все такое прочее, не написать вот в этой вашей сказовой, с позволения сказать, манере всю историю человече­ства? Чтобы, значит, герой ваш, обыватель, все понял и достало его ваше сочинение, образно говоря, до самых, извините, печенок. Вот так бы и писали: со всеми вводными словами, на смеси коммунально­го жаргона и, как бы это сказать, канцелярита, в такой, знаете, мало­высокохудожественной манере, чтобы которые без образования, те все поняли. Потому что те, которые с образованием, они вымираю­щий класс, а надо, говорит, объясняться с простыми.
И вот Михал Михалыч его послушал и примерно так и пишет. Он пишет с бесконечными повторами одних и тех же фраз, потому что мысль героя-повествователя, с позволения сказать, убога. Он пишет со смешными бытовыми подробностями, которые в действительности места не имели. И он, примерно сказать, уважаемые граждане и гражданочки, конечно, терпит тут крах как идеолог, потому что его читатель-обыватель только со смеху покатится над такой книгой, но никакой пользя для себя не приобретет, его перевоспитывать беспо­лезно. Но как художник Михал Михалыч одерживает большую побе­ду, поскольку на смешном мещанском языке излагает пикантные факты из разной там всемирной истории, показывая, что бывает с этой всемирной историей и вообще с любой деликатной материей, ежели в нее лапы запустит обывательское, примерно сказать, мурло.
268
Вот он, значит, и пишет. Он на таком вот языке и пишет. Он пишет «Голубую книгу», деля ее на пять разделов: «Деньги», «Лю­бовь», «Коварство», «Неудачи» и «Удивительные события». Он, ко­нечно, хочет быть полезным победившему классу и вообще. Поэтому он рассказывает истории из жизни разных попов, царей и других маловысокообразованных кровопийц, которые тиранили трудовой народ и пущай за это попадут в позорную яму истории. Но фокус весь, граждане-товарищи, в том, что он в каждый раздел подверсты­вает еще несколько историй из советской жизни, новой, социалисти­ческой жизни, а из историй этих прямиком вытекает, что побе­дивший народ есть такое же, простите, мурло и по части коварства ничуть не уступит кровопийцам вроде Екатерины Великой или Алек­сандра полководца Македонского. И получается у Михал Михалыча, что вся человеческая история есть не путь восставшего класса к свое­му, значит, триумфу, а один грандиозный театр абсурда.
Вот он, значит, пишет про жильца, выигравшего деньги, и как этот жилец ушел к любовнице со своими деньгами, а потом деньги у него сперли, и та жиличка его выперла, и он очень прекрасно вернул­ся к своей жене, у которой морда от слез уже пухлая. И не употреб­ляет при этом даже слов «человек» или «женщина», а только «жилец» и «жиличка». Или вот он в разделе «Любовь» пишет про то, как жена одного служащего, пардон, влюбилась в одного актера, пле­нившего ее своей великолепной игрой на подмостках сцены. Но он был семейный, и им негде было встречаться. И они встречались у ее подруги. А к этой подруге очень великолепно ходил муж этой дамоч­ки, что влюблена в артиста, а к соседу этой подруги ходила жена на­шего артиста, будто бы попить чаю с пирожными, а на самом деле всякий моментально поймет, какие такие у них водились пирожные. И тут им надо было бы всем разжениться и пережениться, но по­скольку уже была куча детей у всех у них, то это было невозможно и только обременительно, и все они, поскандалив и изведя этим в корне свою любовь, остались, извините за выражение, в статус-кво. Но крови много друг другу попортили, страдая, как последние извоз­чики или сапожники, даром что были артисты и служащие.
И так вот они живут, к примеру, поэты, которые влюблены, но жизни не знают, или артисты, у которых нервы не в порядке. И Михал Михалыч тем подписывает приговор своему классу и себе самому, что вот они оторваны от жизни. Но трудящие у него выхо­дят ничуть не лучше, потому что только и думают, как пива выпить, жене в харю плюнуть или чтобы из партии не вычистили. При слове «чистка» с ними вроде как бы удар делается, и они перестают чувст­вовать в себе вещество жизни (но это уже понесло Платоновым). А
269
исторические события в изложении Михала Михалыча выглядят того пошлее, потому что он их излагает таким же языком, каким другие его герои в поезде рассказывают случайному попутчику свою жизнь.
И получается у него, что вся история человечества есть одни толь­ко деньги, коварство, любовь и неудачи с отдельными удивительными происшествиями.
И мы со своей стороны против такого подхода ничего возразить не можем. И мы смиренно склоняем наше перо перед Михалом Ми­халычем, потому что так у нас все равно не получится, и слава Богу.
А А. Быков
Перед восходом солнца - Повесть (ч. 1-я — 1943; ч. 2-я по назв. «Повесть о разуме» — 1972)
Автобиографическая и научная повесть «Перед восходом солнца» — ис­поведальный рассказ о том, как автор пытался победить свою меланхо­лию и страх жизни. Он считал этот страх своей душевной болезнью, а вовсе не особенностью таланта, и пытался побороть себя, внушить себе детски-жизнерадостное мировосприятие. Для этого (как он полагал, на­читавшись Павлова и Фрейда) следовало изжить детские страхи, побо­роть мрачные воспоминания молодости. И Зощенко, вспоминая свою жизнь, обнаруживает, что почти вся она состояла из впечатлений мрач­ных и тяжелых, трагических и уязвляющих.
В повести около ста маленьких глав-рассказов, в которых автор как раз и перебирает свои мрачные воспоминания: вот глупое само­убийство студента-ровесника, вот первая газовая атака на фронте, вот неудачная любовь, а вот любовь удачная, но быстро наскучившая... Главная любовь его жизни — Надя В., но она выходит замуж и эми­грирует после революции. Автор пытался утешиться романом с не­коей Алей, восемнадцатилетней замужней особой весьма необре­менительных правил, но ее лживость и глупость наконец надоели ему. Автор видел войну и до сих пор не может вылечиться от последствий отравления газами. У него бывают странные нервные и сердечные припадки. Его преследует образ нищего: больше всего на свете он бо­ится унижения и нищеты, потому что в молодости видел, до какой подлости и низости дошел изображающий нищего поэт Тиняков. Автор верит в силу разума, в мораль, в любовь, но все это на его гла­зах рушится: люди опускаются, любовь обречена, и какая там мо-
270
раль — после всего, что он видел на фронте в первую империалисти­ческую и в гражданскую? После голодного Петрограда 1918 г.? После гогочущего зала на его выступлениях?
Автор пытается искать корни своего мрачного мировоззрения в детстве: он вспоминает, как боялся грозы, воды, как поздно его отня­ли от материнской груди, каким чуждым и пугающим казался ему мир, как в снах его назойливо повторялся мотив грозной, хватающей его руки... Как будто всем этим детским комплексам автор отыскива­ет рациональное объяснение. Но со складом своего характера он ни­чего поделать не может: именно трагическое мировосприятие, больное самолюбие, многие разочарования и душевные травмы сдела­ли его писателем с собственным, неповторимым углом зрения. Впол­не по-советски ведя непримиримую борьбу с собой, Зощенко пытается на чисто рациональном уровне убедить себя, что он может и должен любить людей. Истоки его душевной болезни видятся ему в детских страхах и последующем умственном перенапряжении, и если со страхами еще можно что-то сделать, то с умственным перенапря­жением, привычкой к писательскому труду не поделаешь уже ничего. Это склад души, и вынужденный отдых, который периодически уст­раивал себе Зощенко, ничего тут не меняет. Говоря о необходимости здорового образа жизни и здорового мировоззрения, Зощенко забыва­ет о том, что здоровое мировоззрение и беспрерывная радость жизни — удел идиотов. Вернее, он заставляет себя об этом забыть.
В результате «Перед восходом солнца» превращается не в повесть о торжестве разума, а в мучительный отчет художника о бесполезной борьбе с собой. Рожденный сострадать и сопереживать, болезненно чуткий ко всему мрачному и трагическому в жизни (будь то газовая атака, самоубийство приятеля, нищета, несчастная любовь или хохот солдат, режущих свинью), автор напрасно пытается себя уверить, что может воспитать в себе жизнерадостное и веселое мировоззрение. С таким мировоззрением писать не имеет смысла. Вся повесть Зощен­ко, весь ее художественный мир доказывает примат художественной интуиции над разумом: художественная, новеллистическая часть по­вести написана превосходно, а комментарии автора — лишь беспо­щадно честный отчет о вполне безнадежной попытке. Зощенко пытался совершить литературное самоубийство, следуя велениям геге­монов, но, по счастью, не преуспел в этом. Его книга остается памят­ником художнику, который бессилен перед собственным даром.
Д. Л. Быков
Борис Андреевич Пильняк 1894-1941
Голый год - Роман (1922)
Роману предшествуют два эпиграфа. Первый (ко всему роману) взят из книги «Бытие разумное, или Нравственное воззрение на достоин­ство жизни». «Каждая минута клянется судьбе в сохранении глубоко­го молчания о жребии нашем, даже до того времени, когда она с течением жизни соединяется, и тогда когда будущее молчит о судьби­не нашей, всякая проходящая минута вечностью начинаться может». Второй эпиграф (к «Вступлению») взят из А. Блока: «Рожденные в года глухие, / Пути не помнят своего. / Мы, дети страшных лет Рос­сии, / Забыть не в силах ничего».
Однако память несуразна и бессмысленна. Так композиционно и предстают воспоминания первых революционных лет («новой циви­лизации») в постоянном сопоставлении с тысячелетней историей, со стариной, плохо поддающейся перековке. В канонном купеческом го­роде Ордынине живет, к примеру, торговец Иван Емельянович Ратчин, «в доме которого (за волкодавами у каменных глухих ворот) всегда безмолвно. Лишь вечерами из подвала, где обитают приказчики с мальчиками, доносится подавленное пение псалмов и акафистов. Дома у приказчиков отбираются пиджаки и штиблеты, а у мальчиков штаны (дабы не шаманались ночами)». Из такого дома когда-то на первую мировую войну уходит сын Ивана Емельяновича — Донат.
272
Повидав мир и однажды подчинившись безропотно коммунистам, он по возвращении конечно же хочет все изменить в сонном царстве и для начала отдает отцовский дом Красной гвардии. Доната радуют все перемены в Ордынине, любое разрушение старого. В лесах, раскинув­шихся вокруг города, загораются красные петухи барских усадеб. Без устали, хотя бы в четверть силы, меняя хозяев, работают Таежные за­воды, куда давно проведена железная дорога. «Первый поезд, кото­рый остановился в Ордынине, был революционный поезд».
Определяет лицо города и нынешняя жизнь старой княжеской семьи Ордыниных. «Большой дом, собиравшийся столетиями, ставший трехсаженным фундаментом, как на трех китах, в один год полысел, посыпался, повалился. Впрочем, каинова печать была припечатана уже давно». Князь Евграф и княгиня Елена, их дети Борис, Глеб и Наталья запутались в водоворотах собственных судеб, которые еще больше, до безысходности, затянула родная Россия. Кто-то из них пьет, кто-то пла­чет, кто-то исповедуется. Глава дома умирает, а одна из дочерей тянется к новой жизни, то есть к коммунистам. Железная воля, богатство, семья как таковые обессилели и рассыпаются как песок. «Те из Ордыниных, кто способен мыслить, склоняются к тому, что путь России, конечно, особенный. «Европа тянула Россию в свою сторону, но завела в тупик, отсюда и тяга русского народа к бунту... Посмотри на историю мужиц­кую: как тропа лесная тысячелетие, пустоши, починки, погосты, перело­ги-тысячелетия. Государство без государства, но растет как гриб. Ну и вера будет мужичья... А православное христианство вместе с царями пришло, с чужой властью, и народ от него в сектантство, в знахари, куда хочешь. На Яик, — от власти. Ну-ка, сыщи, чтобы в сказках про православие было? — лешаи, ведьмы, водяные, никак не господь Са­ваоф».
Герои, занимающиеся археологическими раскопками, часто об­суждают русскую историю и культуру. «Величайшие наши масте­ра, — говорит тихо Глеб, — которые стоят выше да Винча, Корреджо, Перуджино, — это Андрей Рублев, Прокопий Чирин и те безымянные, что разбросаны по Новгородам, Псковам, Суздалям, Коломнам, по нашим монастырям и церквам. Какое у них было искус­ство, какое мастерство! Как они разрешали сложнейшие задачи. Искусство должно быть героическим. Художник, мастер-подвижник. И надо выбирать для своих работ — величественное и прекрасное. Что величавее Христа и богоматери? — особенно богоматери. Наши старые мастера истолковали образ богоматери как сладчайшую тайну, духовнейшую тайну материнства — вообще материнства».
Однако современные бунтари, обновители мира, авторы реформ в
273
ордынинской жизни бескультурны и чужеродны России. Чего стоит комиссар Лайтис, приехавший в Ордынин издалека со стеганым сши­тым мамой атласным одеяльцем и подушечкой, которые он по на­ущению объявляющего себя масоном Семена Матвеича Зилотова расстилает в алтаре монастырской часовни, чтобы предаться там любви с совслужащей, машинисткой Олечкой Кунс, невольной донос­чицей на своих соседей. После ночи любви в алтаре кто-то поджег монастырь, и еще одно культовое здание было разрушено. Прочитав­ший всего несколько масонских книг Зилотов, как старый черно­книжник, бессмысленно повторяет: «Пентаграмма, пентаграмма, пентаграмма...» Счастливую любовницу Олечку Кунс арестуют, как и многих других невиновных...
Один из персонажей уверен, что новой жизни надо противосто­ять, надо противиться тому, что так властно ворвалось, надо оторвать­ся от времени, остаться свободным внутренне («отказаться от вещей, ничего не иметь, не желать, не жалеть, быть нищим, только жить с картошкой ли, с кислой капустой, все равно»). Другая анархически и романтически настроенная героиня Ирина утверждает, что в новое время нужно жить телом: «Мыслей нет, — в тело вселяется томленье, точно все тело немеет, точно кто-то гладит его мягкой кисточкой, и кажется, что все предметы покрыты мягкой замшей: и кровать, и простыня, и стены, все обтянуто замшей. Теперешние дни несут только одно: борьбу за жизнь не на живот, а на смерть, поэтому так много смерти. К черту сказки про какой-то гуманизм! У меня нету холодка, когда я думаю об этом: пусть останутся одни сильные и на­всегда на пьедестале будет женщина».
В этом героиня ошибается. Для коммунистов барышни, которых они поят чаем с ландрином, всегда были и будут «интерполитичны». Какое там рыцарство, какой пьедестал! На экране Вера Холодная может умереть от страсти, но в жизни девушки умирают от голода, от безработицы, от насилия, от безысходных страданий, от невозмож­ности помочь близким, создать семью, наконец. В предпоследней главе «Кому — таторы, а кому — ляторы» отчетливо и категорически вписаны большевики, величаемые автором «кожаными куртками»: «Каждый в стать кожаный красавец, каждый крепок, и кудри коль­цом под фуражкой на затылок, у каждого крепко обтянуты скулы, складки у губ, движения у каждого утюжны. Из русской рыхлой и корявой народности — отбор. В кожаных куртках не подмочишь. Так вот знаем, так вот хотим, так вот поставили — и баста. Петр Орешин, поэт, правду сказал: «Или воля голытьбе или в поле на стол-
274
бе». Один из героев такого толка на собраниях старательно выговари­вает новые слова: константировать, энегрично, литефонограмма, фукцировать. Слово «могут» звучит у него как «магуть». Объясняясь в любви женщине красивой, ученой, из бывших, он утвердительно го­ворит: «Оба мы молодые, здоровые. И ребятенок у нас вырастет как надо». В словарике иностранных слов, вошедших в русский язык, взя­том им для изучения перед сном, напрасно он ищет слово «уют», та­кого не разместили. Зато впереди в самой последней главе без названия всего три важных и определяющих будущую жизнь поня­тия: «Россия. Революция. Метель».
Автор оптимистически изображает три Китай-города: в Москве, Нижнем Новгороде и Ордынине. Все они аллегорически восходят к просуществовавшей долгие тысячелетия Небесной империи, которой нет и не будет конца. И если проходящая минута вечности начинает­ся голым годом, за которым, вероятнее всего, воспоследует еще такой же (раздрай, мрак и хаос), это еще не значит, что Россия пропала, лишившись основных своих нравственных ценностей.
О. В. Тимашева
Повесть непогашенной луны (1927)
В предисловии автор подчеркивает, что поводом для написания этого произведения была не смерть М. В. Фрунзе, как многие думают, а просто желание поразмышлять. Читателям не надо искать в повести подлинных фактов и живых лиц.
Ранним утром в салон-вагоне экстренного поезда командарм Гаврилов, ведавший победами и смертью, «порохом, дымом, ломаными костями, рваным мясом», принимает рапорты трех штабистов, позво­ляя им стоять вольно. На вопрос: «Как ваше здоровье?» — он просто отвечает: «Вот был на Кавказе, лечился. Теперь поправился. Теперь здоров». Официальные лица временно его оставляют, и он может по­болтать со своим старым другом Поповым, которого с трудом пуска­ют в роскошный, пришедший с юга вагон. Утренние газеты, которыми, несмотря на ранний час, уже торгуют на улице, бодро со­общают, что командарм Гаврилов временно оставил свои войска, чтобы прооперировать язву желудка. «Здоровье товарища Гаврилова
275
внушает опасения, но профессора ручаются за благоприятный исход операции».
Передовица крупнейшей газеты сообщила также, что твердая ва­люта может существовать тогда, когда вся хозяйственная жизнь будет построена на твердом расчете, на твердой экономической базе. Один из заголовков гласил: «Борьба Китая против империалистов», в подва­ле выделялась большая статья под названием: «Вопрос о революцион­ном насилии», а затем шли две страницы объявлений и, конечно, репертуар театров, варьете, открытых сцен и кино.
В «доме номер первый» командарм встречается с «негорбящимся человеком», который разговор об операции со здоровым Гавриловым начал со слов: «Не нам с тобой говорить о жернове революции, исто­рическое колесо — к сожалению, я полагаю, в очень большой мере движется смертью и кровью — особенно колесо революции. Не мне тебе говорить о смерти и крови».
И вот по воле «негорбящегося человека» Гаврилов попадает на консилиум хирургов, почти не задающих вопросов и не осматриваю­щих его. Однако это не мешает им составить мнение «на листке жел­той, плохо оборванной, без линеек бумаги из древесного теста, которая, по справкам спецов и инженеров, должна истлеть в семь лет». Консилиум предложил прооперировать больного профессору Анатолию Кузьмичу Лозовскому, ассистировать согласился Павел Ива­нович Кокосов.
После операции всем становится ясно, что ни один из специалис­тов, в сущности, не находил нужным делать операцию, но на конси­лиуме все промолчали. Те, кому непосредственно предстояло взяться за дело, правда, обменялись репликами вроде: «Операцию, конечно, можно и не делать... Но ведь операция безопасная...»
Вечером после консилиума над городом поднимается «никому не нужная испуганная луна», «белая луна в синих облаках и черных про­валах неба». Командарм Гаврилов заезжает в гостиницу к своему другу Попову и долго беседует с ним о жизни. Жена Попова ушла «из-за шелковых чулок, из-за духов», бросив его с маленькой дочерью. В ответ на признания друга командарм рассказал о своей «постарев­шей, но единственной на всю жизнь подруге». Перед сном у себя в салон-вагоне он читает «Детство и отрочество» Толстого, а потом пишет несколько писем и кладет их в конверт, заклеивает и надписы­вает: «Вскрыть после моей смерти». Утром, перед тем как отправить­ся в больницу, Гаврилов приказывает подать себе гоночный авто­мобиль, на котором долго мчит, «разрывая пространство, минуя тума-
276
ны, время, деревни». С вершины холма он оглядывает «город в отсве­тах мутных огней», город кажется ему «несчастным».
До сцены «операции» Б. Пильняк вводит читателя в квартиры профессоров Кокосова и Лозовского. Одна квартира «консервировала в себе рубеж девяностых и девятисотых российских годов», другая же возникла в лета от 1907 до 1916-го. «Если профессор Кокосов отказы­вается от машины, которую ему вежливо хотят прислать штабисты: «Я знаете, батенька, служу не частным лицам и езжу в клиники на трамвае», то другой, профессор Лозовский, наоборот, рад тому, что за ним приедут: «Мне надо перед операцией заехать по делам».
Для анестезии командарма усыпляют хлороформом. Обнаружив, что язвы у Гаврилова нет, о чем свидетельствует белый рубец на сжатом рукой хирурга желудке, живот «больного» экстренно зашивают. Но уже поздно, он отравлен обезболивающей маской: задохнулся. И сколько потом ни колют ему камфару и физиологический раствор, сердце Гаври­лова не бьется. Смерть происходит под операционным ножом, но для отвода подозрения от «опытных профессоров» «заживо мертвого челове­ка» кладут на несколько дней в операционную палату.
Здесь труп Гаврилова навещает «негорбящийся человек». Он долго сидит рядом, затихнув, потом пожимает ледяную руку со словами: «Прощай, товарищ! Прощай, брат!» Разместившись в своем автомо­биле, он приказывает шоферу мчать вон из города, не зная, что тем же путем совсем недавно гнал свою машину Гаврилов. «Негорбящий­ся человек» тоже выходит из машины, долго бродит по лесу. «Лес за­мирает в снегу, и над ним спешит луна». Он тоже окидывает холодным взглядом город. «От луны в небе — в этот час — осталась мало заметная тающая ледяная глышка...»
Попов, вскрывший после похорон Гаврилова адресованное ему письмо, долго не может оторвать от него взгляда: «Алеша, брат! Я ведь знал, что умру. Ты прости меня, я ведь уже не очень молод. Качал я твою девчонку и раздумался. Жена у меня тоже старушка и знаешь ты ее уже двадцать лет. Ей я написал. И ты напиши ей. И поселяйтесь вы жить вместе, женитесь, что ли. Детишек растите. Прости, Алеша».
«Дочь Попова стояла на подоконнике, смотрела на луну, дула на нее. «Что ты делаешь, Наташа?» — спросил отец. «Я хочу погасить луну», — ответила Наташа. Полная луна купчихой плыла за облака­ми, уставала торопиться».
О. В. Тимашева
277
Красное дерево - Повесть (1929)
В первой короткой главе две части разделены отточием, в них даны самые выразительные штрихи русского быта: описаны юродство и юродивые, но также русские мастеровые и ремесленники. «Нищие, провидоши, побироши, волочебники, лазари, странницы, убогие, пус­тосвяты, калики, пророки, дуры, дураки, юродивые — это однознач­ные имена кренделей быта святой Руси, нищие на святой Руси, калики перехожие, убогие Христа ради, юродивые ради Христа Руси святой — эти крендели украшали быт со дня возникновения Руси, от первых царей Иванов, быт русского тысячелетия. О блаженных мака­ли свои перья все русские историки, этнографы и писатели». «И есть в Петербурге, в иных больших российских городах — иные чудаки. Родословная их имперская, а не царская. С Елизаветы возникло нача­тое Петром искусство — русской мебели. У этого крепостного искус­ства нет писаной истории, и имена мастеров уничтожены временем. Это искусство было делом одиночек, подвалов в городах, задних камо­рок в людской избе в усадьбах. Это искусство существовало в горькой водке и жестокости...»
Итак, на Руси есть чудаки и... чудаки. И тех и других можно уви­деть в городе Угличе, называемом автором русским Брюгге или рос­сийской Камакурой. Двести верст от Москвы, а железная дорога в пятидесяти верстах. Именно здесь застряли развалины усадеб и крас­ного дерева. Конечно, создан музей старинного быта, но наиболее красивые вещи хранятся в домах у бывших хозяев. В городе немало несчастных, вынужденных существовать продажей за бесценок рус­ской старины. Этим пользуются наведывающиеся в глушь дельцы-оценщики из столицы, чувствующие себя благодетелями, спасителями народного творчества и мировой культуры. По наводке Скудрина Якова Карповича «с паршивой улыбочкой, раболепной и ехидной одновременно», ходят они по домам, навещая то старух, то одиноких матерей, то выживших из ума стариков, убеждая их отдать самое ценное из того, что у них есть. Как правило, это вещи старых масте­ров, за которые они если не сейчас, так потом выручат большие день­ги. И изразцы, и бисер, и фарфор, и красное дерево, и гобелены — все в ходу. С реестром, созданным услужливым Яковом Карповичем, молчаливо входят в дом некие братья Бездетовы. Глядя вокруг себя как бы слепыми глазами, они беззастенчиво начинают все мять и щу­пать — прицениваться. Из самой бедности и нищеты эти юроды вы­уживают для себя сладкие кусочки. Сугубые материалисты, они
278
твердо знают, что почем сегодня при новом режиме и сколько они будут иметь.
Большой местный мыслитель Яков Карпович Скудрин вообще-то уверен, что очень скоро пролетариат должен исчезнуть: «Вся револю­ция ни к чему, ошибка, кхэ, истории. В силу того, да, что еще два-три поколения, и пролетарьят исчезнет, в первую очередь, в Соединенных Штатах, в Англии, в Германии. Маркс написал свою теорию расцвета мышечного труда. Теперь машинный труд заменит мышцы. Вот какая моя мысль. Скоро около машин останутся одни инженеры, а пролетарьят исчезнет, пролетарьят превратится в одних инженеров. Вот, кхэ, какая моя мысль. А инженер не пролетарий, потому что чем человек культурней, тем меньше у него фанаберских потребностей, и ему удобно со всеми материально жить одинаково, уровнять материальные блага, чтобы освободить мысль, да, — вон, англичане, богатые и бедные, одинаково в пиджаках спят и в одина­ковых домах живут, а у нас — бывало — сравните купца с мужи­ком — купец, как поп, выряжается и живет в хоромах. А я могу босиком ходить и от этого хуже не стану. Вы скажете, кхэ, да, экс­плуатация останется? — да как останется? — мужика, которого можно эксплуатировать, потому — что он, как зверь, — его к маши­не не пустишь, он ее сломает, а она стоит миллионы. Машина доро­же того стоит, чтобы при ней пятак с человека экономить, — человек должен машину знать, к машине знающий человек нужен — и вмес­то прежней сотни всего один. Человека такого будут холить. Пропа­дет пролетарьят!»
Если прогноз будущего пролетариата, данный устами несимпатич­ного, но весьма разумно мыслящего героя, дан как бы с надеждой на торжество мудрости, то прогноз будущего современной женщины мало оптимистичен. С развалом семьи, вызванным крушением соци­альных устоев, очень много будет одиноких матерей и просто одино­ких женщин. Новое государство поддерживает и будет поддерживать матерей-одиночек.
Встретив свою сестру Клавдию, младший сын Скудрина, сбежав­ший из дома коммунист Аким, выслушивает такой ее монолог: «Мне двадцать четыре. Весной я решила, что пора стать женщиной, и стала ей». Брат возмущен: «Но у тебя есть любимый человек?» — «Нет, нету! Их было несколько. Мне было любопытно... Но я забеременела, и я решила не делать аборта». — «И ты не знаешь, кто муж?» — «Я не могу решить кто. Но мне это неважно. Я — мать. Я справлюсь, и государство мне поможет, а мораль... Я не знаю, что такое мораль, меня разучили это понимать. Или у меня есть своя мораль. Я отвечаю
279
только за себя и собою. Почему отдаваться — не морально? Я делаю, что я хочу, и я ни перед кем не обязываюсь. Муж?.. Мне он не нужен в ночных туфлях и чтобы родить. Люди мне помогут, — я верю в людей. Люди любят гордых и тех, кто не отягощает их. И го­сударство поможет...»
Аким-коммунист — хотел знать, что идет новый быт — быт был древен. Но мораль Клавдии для него — и необыкновенна, и нова».
Однако есть ли что-нибудь на земле, что остается неизменным? Без сомнения, это небо, облака, небесные пространства. Но... также «искусство красного дерева, искусство вещей». «Мастера спиваются и умирают, а вещи остаются жить, живут, около них любят, умирают, в них хранят тайны печалей, любовей, дел, радостей. Елизавета, Ека­терина — рококо, барокко. Павел — мальтиец. Павел строг, строгий покой, красное дерево, темно-ампир, классика. Эллада. Люди умира­ют, но вещи живут, и от вещей старины идут «флюиды» старинности, отошедших эпох. В 1928 году — в Москве, Ленинграде, по губернским городам — возникли лавки старинностей, где старинность покупалась и продавалась ломбардами, госторгом, госфондом, музеями: в 1928 году было много людей, которые собирали «флюи­ды». Люди, покупавшие вещи старины после громов революций, у себя в домах, облюбовывая старину, вдыхали живую жизнь мертвых вещей. И в почете был Павел-мальтиец — прямой и строгий, без бронзы и завитушек».
О. В. Тимашева
Юрий Николаевич Тынянов 1894—1943
Кюхля - Роман (1925)
Вильгельм кончил с отличием пансион. Родственники решают опреде­лить его в только что основанный Царскосельский лицей. На приеме у министра Разумовского он встречается с Мишей Яковлевым, Ваней Пущиным, Антоном Дельвигом. Василий Львович Пушкин привозит туда своего племянника Сашу. Девятнадцатого октября 1811 г. в при­сутствии царя и приближенных к нему особ происходит торжествен­ное открытие лицея. Вильгельм не отрываясь слушает вдохновенную речь профессора нравственных наук Куницына.
В лицее Вильгельм получает кличку Кюхля. Товарищи его любят, но то и дело над ним подшучивают. После того как «паяс» Яковлев под всеобщий смех пародийно изображает сцену обручения Кюхли с девочкой Минхен, Вильгельм в отчаянии бежит топиться в пруду. Его спасают. «Ты же не Бедная Лиза», — увещевает друга рассудитель­ный Пущин.
учится Кюхля хорошо, он одержим честолюбием и втайне мечта­ет о том, что великий Державин именно ему, Вильгельму Кюхельбе­керу, передаст свою лиру. Однако на переводном экзамене в декабре 1814 г. наибольшее впечатление на посетившего лицей Державина производят стихи Пушкина. Вильгельм искренне радуется за друга: «Александр! Горжусь тобой. Будь счастлив». Пушкин приводит
281
Кюхлю в компанию гусара Каверина, где ведутся вольнолюбивые раз­говоры, но Вильгельм не чувствует себя своим среди этих «насмешни­ков».
По окончании лицея Кюхельбекер преподает русскую словесность в благородном пансионе при Педагогическом институте. Свои стихи он теперь посвящает Жуковскому. С Пушкиным же отношения скла­дываются не совсем гладко: из-за едкой эпиграммы со словами «и кюхельбекерно и тошно» дело однажды доходит до дуэли, заканчива­ющейся, к счастью, примирением.
Учительство вскоре надоедает Вильгельму, он хочет по совету Пушкина полностью заняться литературой, посещает «четверги» вли­ятельного журнального деятеля Греча, где знакомится с Рылеевым и Грибоедовым. В печати появляются смелые стихи Кюхельбекера, в ко­торых он поддерживает сосланного на юг Пушкина. Кюхля бывает у Николая Ивановича Тургенева, где вновь встречается с Куницыным, с лицейскими друзьями, участвует в политических дебатах. Вскоре он подает в отставку и отправляется за границу в качестве секретаря знатного вельможи Нарышкина.
Свобода! Свобода! В Германии Вильгельм переполнен разнообраз­ными впечатлениями, ему довелось побеседовать с Людвигом Тиком и даже с великим Гете. Тем временем царю доносят о крамольных сти­хах Кюхельбекера, и тот приказывает установить секретный надзор за молодым поэтом. В Париже, в зале Атеней, Вильгельм читает лекции о русской словесности, открыто выступая против крепостного рабст­ва. Его высылают из Франции по распоряжению префекта полиции. Побывав в Италии, Кюхельбекер возвращается в Петербург.
Здесь ему никак не удается найти службу, пока царь не решает отправить «беспокойного молодого человека в столь же беспокойную страну» — на Кавказ, в канцелярию генерала Ермолова. У Вильгельма рождается романтический проект «двинуть» Ермолова в Грецию, на помощь тамошним повстанцам. Грибоедов трезво советует другу «не­много остыть». Да и сам Кюхельбекер начинает смотреть на вещи по-иному после того, как Ермолов на его глазах приказывает расстрелять одного из черкесских главарей.
Недолго прослужив на Кавказе, Вильгельм поселяется в смолен­ском имении Закуп у своей сестры устиньки и ее мужа Григория Андреевича Глинки. Он влюбляется в приехавшую к Глинкам в гости Дуню Пушкину, молодые люди клянутся друг другу в любви, но мате­риальные обстоятельства не дают возможности даже помышлять о женитьбе. Беспокойный характер Вильгельма доставляет немало хло­пот родственникам: то он вместе со слугой Семеном облачается в
282
крестьянские одежды, то, увидев, как сосед-помещик истязает обма­занного дегтем мужика, проучает хлыстом озверевшего крепостника. Кюхельбекер вновь оказывается в Москве, потом в Петербурге, где занимается черной журнальной работой у Греча и Булгарина. Его по­селяет у себя дома Александр Одоевский, поддерживающий друга и душевным участием, и деньгами.
Рылеев, готовящий восстание, принимает Кюхельбекера в члены тайного общества. Четырнадцатого декабря с двумя пистолетами за поясом Вильгельм мечется между московским и финляндским полка­ми, пытается разыскать скрывшегося Трубецкого. Оказавшись вместе в братом Мишей и Иваном Пущиным среди офицеров и солдат Гвар­дейского экипажа, Вильгельм трижды целится в великого князя Ми­хаила, но всякий раз случается осечка. По восставшим начинают палить из орудий. Вильгельм хочет поднять людей и повести их в бой, но поздно: остается бросить пистолет в снег и покинуть площадь.
Коллежского асессора Кюхельбекера по высочайшему повелению разыскивают повсюду. Вильгельму между тем удается добраться до Закупа, потом попасть в Варшаву, где его узнают по указанным в «афише» приметам и арестовывают. Дуня пытается хлопотать о же­нихе, доходит до самого Николая, просит разрешения обвенчаться с Вильгельмом и последовать за ним в Сибирь, но получает отказ.
Кюхля томится в одиночной камере, ведя воображаемые разгово­ры с друзьями, вспоминая прошедшее. Его переводят в Динабургскую крепость, по дороге происходит случайная встреча с проезжающим мимо Пушкиным. Из крепости Вильгельм пишет Грибоедову, не зная, что тот уже погиб в Тегеране. Начинаются последние странст­вия Кюхли: Баргузин, Акша, Курган, Тобольск.
В Баргузине Вильгельм строит себе избу, понемногу забывает о Дуне, потом получает от нее последнее письмо: «Я решилась не ехать к вам. Сердце стареет <...> Нам ведь уже сорок стукнуло». Виль­гельм женится на грубой и мужиковатой дочери почтмейстера Дронюшке. Через месяц после свадьбы он узнает, что какой-то гвардеец убил на дуэли Пушкина. По дороге в Курган Вильгельм три дня про­водит в Ялуторовске у Пущина, вызывая искреннюю жалость друга и своим дряхлым обликом, и неудавшейся семейной жизнью. Во время предсмертной болезни Кюхля видит во сне Грибоедова, в забытьи го­ворит с Пушкиным, вспоминает Дуню. «Он лежал прямой, со вздер­нутой седой бородой, острым носом, поднятым кверху, и закатившимися глазами».
Вл. И. Новиков
283
Смерть Вазир-Мухтара - Роман (1927-1928)
14 марта 1828 г. пушечным выстрелом с Петропавловской крепости жители столицы были извещены о заключении мира с Персией. Трактат о мире привезен из главной квартиры российской армии в Тегеране коллежским советником Грибоедовым. На приеме у импе­ратора Грибоедову вручают орден Анны второй степени с алмазами и четыре тысячи червонцев, которые он тут же отдает своей матери Настасье Федоровне, эгоистичной мотовке. Грибоедов безразличен к происходящему, он сух и «желт, как лимон». Чужой для всех, он под­держивает дружбу лишь с «самым забавным из всей литературной сволочи» Фаддеем Булгариным, что не мешает ему, впрочем, завести любовную связь с женой Фаддея — Леночкой.
Грибоедов разработал проект преобразования Закавказья не силой оружия, а экономическим путем, предложил создать там единое об­щество производителей-капиталистов. Он ищет поддержки у мини­стра иностранных дел Нессельроде и директора департамента Родофиникина. К Родофиникину в то же самое время успевает наве­даться доктор Макниль, член английской миссии в Тебризе, ведущий свои интриги в Персии. Через Макниля Грибоедову передается пись­мо от Самсон-хана — в прошлом вахмистра Самсона Макинцева, принявшего в плену мусульманство и возглавившего русский бата­льон, участвовавший в войне на стороне персов. Самсон-хан вместе с другими «добровольными пленными» не желает возвращаться на «бывшую родину».
После аудиенции у Николая I Грибоедов назначается полномоч­ным министром России в Персии и возводится в чин статского совет­ника. Проект же его спрятан в долгий ящик. На обеде у Булгарина Грибоедов читает отрывки из своей новой трагедии, беседует с Пуш­киным. Быстрый и удачливый Пушкин, несмотря на свою доброжела­тельность, вызывает в Грибоедове раздражение. С чувством обиды покидает поэт-дипломат Петербург, понимая, что, поручив ему полу­чить с персов контрибуцию («куруры»), власть отправляет его «на съедение».
Грибоедова повсюду сопровождает слуга Сашка, Александр Гри­бов. В Екатеринограде к ним присоединяется назначенный Грибоедо­ву в секретари Мальцов и доктор Аделунг. В Тифлисе Грибоедов встречается со своей невестой Ниной Чавчавадзе, получает благослове­ние на брак от ее родителей. В это время сюда приходит с трофеями из Персии сводный гвардейский полк, в составе которого немало
284
участников восстания на Сенатской площади в 1825 г. Двое офицеров говорят о Грибоедове, которого они видели на террасе «в позлащен­ном мундире», и один из них осуждает автора «Горя от ума», дошед­шего, по его мнению, «до степеней известных».

<<

стр. 2
(всего 6)

СОДЕРЖАНИЕ

>>