<<

стр. 4
(всего 6)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

Вечером в правлении колхоза сидело четверо: бородатый животновод Ципышев, кладовщик Щукин, бригадир полеводческой бригады Иван Коноплев и председатель колхоза Петр Кузьмич Кудрявцев. Ждали начала партсобрания, да запаздывала учительница Акулина Семенов­на, пятый член парторганизации. В ожидании беседовали.
«Вот сказали — планируйте снизу, пусть колхоз сам решает, что сеять, — высказал наболевшее председатель. — А в районе нам наш план не утверждают: районный-то план спускают сверху. Был я на днях в районе, у самого (так Петр Кузьмич называл первого секрета­ря райкома). Что ж, говорю, вы с нами делаете? А он говорит: «Надо план перевыполнять, активно внедрять новое. Вы, говорит, те­перь наши рычаги в деревне». «Он здесь долго не усидит, — сказал Ципышев. — Людей не слушает, все сам решает. Люди для него — только рычаги. Без строгости не может. На собрании как оглядит всех, как буркнет — душа в пятки уходит». «Нас не только учить, нас и слушать надо, — добавил Коноплев. — А то все сверху да сверху. Планы сверху, урожайность сверху. Не выполнишь, значит, вожжи распустил. А разве мы не за одно дело болеем, разве у нас интересы разные?»
502
Взяв обеими руками горшок с окурками, Коноплев пошел к поро­гу и вывалил окурки в угол. И вдруг из-за широкой русской печи раз­дался повелительный старушечий окрик: «Куда сыплешь, дохлой? Не тебе подметать. Пол только вымыла, опять запаскудили весь».
От неожиданности мужики вздрогнули и переглянулись. Оказыва­ется, в избе все время присутствовал еще один человек. Разговор обо­рвался. Долго молчали, курили... Один Щукин не выдержал и наконец громко захохотал: «Ох и напугала же нас проклятая баба!»
Петр Кузьмич и Коноплев переглянулись и тоже засмеялись. «Вдруг из-за печки как рявкнет. Ну, думаю, сам приехал, застукал нас...»
Смех разрядил напряженность и вернул людям их нормальное самочувствие.
«И чего мы боимся, мужики? — раздумчиво и немного грустно произнес вдруг Петр Кузьмич. — Ведь самих себя боимся!»
Наконец пришла учительница. Надо было открывать партсобра­ние. Но что произошло с Ципышевым? Голос его приобрел твердость и властность, глаза посуровели. Тем же сухим, строгим голосом, каким говорил перед началом собраний секретарь райкома, он произ­нес те же слова: «Начнем, товарищи! Все в сборе?»
А их и было всего-навсего пятеро. Лица у всех стали сосредото­ченными, напряженными и скучными. Собрание началось. И нача­лось то самое, о чем так откровенно только что говорили они между собой, понося казенщину и бюрократизм.
«Товарищи! — сказал председатель. — Райком и райисполком не утвердили нашего производственного плана. Это не к лицу нам. Мы не провели разъяснительной работы с массой и не убедили ее».
Суть доклада сводилась к тому, что план севооборота колхоза сле­дует исправить согласно указаниям райкома и райисполкома. Расхож­дений во мнениях не обнаружилось, в резолюции решили написать так: «В обстановке высокого трудового подъема по всему колхозу раз­вертывается...»
Неожиданно заговорил радиоприемник: передавались материалы о подготовке к XX съезду. Вся надежда у мужиков была теперь на съезд: на нем определят, как жить.
И когда по дороге домой у Кудрявцева и Коноплева возобновился разговор — тот самый, который шел до собрания, — это снова были сердечные, прямые люди. Люди, а не рычаги.
И. Н. Слюсарева
503
Вологодская свадьба. Повесть (1962)
Автор приехал в деревню на свадьбу.
Невесту Галю почти невозможно разглядеть — так она носится по дому: много работы. В деревне она считалась одной из лучших невест. Достоинства ее — недородной, нерослой, несильной — в том, что она из очень работящего рода.
Мать невесты, Мария Герасимовна, заправляет керосином и разве­шивает под потолком лампы, поправляет фотоснимки, встряхивает полотенца, чтоб получше видна была вышивка...
В день свадьбы задолго до приезда жениха к невесте на кухню (здесь ее называют куть) собрались ее сверстницы. Невесте положено плакать, а она, счастливая, розоволицая, никак не может начать. На­конец решилась, всхлипнула.
Но матери мало. Она привела причитательницу-плакальшицу, со­седку Наталью Семеновну. «А чего это вы коротышки поете? — с упреком обратилась ко всем Наталья Семеновна. — На свадьбе надо волокнистые петь».
Выпила пиво, вытерла губы тыльной стороной ладони и запела пе­чально: «Солнышко закатается, дивьёй век коротается...»
Голос высокий и чистый, поет неторопливо, старательно и нет-нет да пояснит что-нибудь: так мало верит, что содержание старинного причета понятно нынешним, трясоголовым...
Жених, сваха, тысяцкий, дружка и все гости со стороны жениха приехали за невестой на самосвале: другой свободной машины на льнозаводе, где работают невеста с женихом, не оказалось. Перед въездом в деревню гостей встретила баррикада — по обычаю, за не­весту следует брать выкуп. Но, конечно, парни топтались на холоде (мороз тридцать градусов) не из-за бутылки водки. В огромной де­ревне Сушинове до сих пор нет ни электричества, ни радио, ни биб­лиотеки, ни клуба. А молодости праздники необходимы!
Жених по имени Петр Петрович ввалился на кухню уже пья­ным — наливали, чтоб не заморозить, — и гордым собой не в меру. Молодых торжественно усадила сваха. Понесли «сладкие пироги», обязательные на северных сельских свадьбах. Каждая приглашенная семья идет со своим пирогом — это на Севере такое же народное творчество, как резные наличники на окнах, петушки и коньки на крынках.
Среди мужчин на пиру очень скоро объявились типично русские правдоискатели, ратующие за справедливость, за счастье для всех.
504
Объявились и хвастуны: весь первый вечер ходил от стола к столу по­жилой колхозник и хвалился пластмассовыми недавно вставленными зубами.
Сразу напился и пошел кренделя вертеть дядя жениха. Жена его Груня, нашла себе подругу по несчастью, и целый вечер на кухне они изливали друг другу душу: то ли жаловались на мужей, то ли их хва­лили за силу да бесстрашие.
Все идет «как следно быть», как и хотелось Марии Герасимовне Ей самой ни поесть, ни выпить некогда.
Женщины усадили гармониста на высокую лежанку и дробили с припевками, с выкриками, пока у гармониста не вывалилась гармонь из рук.
Молодой князь напился и стал куражиться. А Мария Герасимовна так и стелется перед дорогим зятьком, заискивает, улещивает: «Пе­тенька, Петенька, Петенька!»
А князь чванится, хорохорится, рубаху на себе рвет. «Ты кто? — подбирается худосочным кулачишком к Галиному заплаканному ро­зовощекому лицу. — Жена ты мне или нет? Я Чапай! Ясно?»
Когда все пиво в доме невесты было выпито, свадьба отправилась за сорок километров, на родину жениха.
Утром невеста в присутствии гостей подметала пол, а ей бросали разный мусор: проверяли, умеет ли хозяйствовать. Затем невеста — ее уже стали называть молодицей — обносила гостей блинами а потом раздавала подарки новой родне. Все, что шилось и вышивалось в течение многих недель самой невестой, ее подругами и матерью.
И. Н. Слюсарева
Виктор Сергеевич Розов р. 1913
В поисках радости. Комедия (1957)
В старой московской квартире живет Клавдия Васильевна Савина. У нее четверо детей, все живут с нею. Старший Федор — химик, кан­дидат наук, недавно женился. Его жену зовут Лена. Дочь Татьяна — ей девятнадцать лет — учится в институте. Восемнадцатилетний Ни­колай работает в ремонтных мастерских. Младшему — Олегу — пят­надцать.
Утром Лена спешит на распродажу чешских сервантов. Им скоро должны дать отдельную квартиру, и поэтому Лена целыми днями простаивает в очередях за красивой, дорогой мебелью. Комната, в ко­торой происходит действие пьесы, вся заставлена уже купленной ме­белью. Мебель закрыта чехлами и тряпками, и к ней никто не прикасается, так как Лена боится что-либо «попортить». Она говорит с мужем только о мебели и о деньгах, «точит его и точит».
К Савиным заходят Иван Никитич Лапшин и его сын Гена. Они вот уже который год приезжают в Москву к брату Ивана Никитича, который Савиным — сосед. Лапшин пришел попросить «заварочки». Гене неловко. Он влюблен в Таню и стесняется своего отца, который предпочитает занять у другого, чем потратить свое. Иван Никитич все пытается женить сына и для этого купил ему аккордеон, чтобы «девок приманивал», так как с инструментом «уважение будет». Он
506
считает, что молодежь растет слишком умная, много стала рассуж­дать. За завтраком он смеется над сыном, при всех рассказывая о нем разные смешные и нелепые подробности. Олег сочувствует Гене и, когда Лапшин пытается поучать и его, взрывается и делает Лапшину замечание. Тот обижается и уходит.
Олег извиняется перед Геной и говорит, что не терпит, когда людей оскорбляют. Гена же говорит, что со временем Олег к этому привыкнет. Он бесстрастно рассказывает о том, что отец бьет его и мать. Олег в ужасе, а Гена говорит, что «дубленой коже износу нет», вытаскивает из отцовского пиджака сотню, прячет. Олег опять ужаса­ется, но для Гены — все в порядке вещей.
К Федору заходит Леонид Павлович. Ему тридцать два года, он ас­пирант, хорошо зарабатывает, родители сейчас в Китае. Леонид уха­живает за Таней. Гена, увидев его, хочет уйти, но Олег останавливает его, чтобы тот посмотрел на рыбок, аквариум с которыми стоит на окне. Отходя от окна, Олег прыгает через новый письменный стол, за которым Федор разрешил Тане позаниматься, и опрокидывает пузы­рек с чернилами. Чернила заливают стол. Олег в ужасе. Они с Геной тщетно пытаются вытереть лужу. Гена собирается брать вину на себя, но Олег не соглашается: должна же Лена понять, что он сделал это нечаянно.
Лена привозит сервант. Она сияет, любуется вещью и рассказыва­ет, что она из-за него вынесла. Олег пытается заговорить с ней, но она отмахивается, заводит разговор с Таней о Леониде, уговаривает ее выйти за него замуж, так как он — блестящая партия. Олегу наконец удается все рассказать. Перед этим он берет с Лены слово, что та не будет его ругать. Но Лена словно с цепи срывается, обзывает Олега «гадиной» и «хулиганом», а узнав, что это произошло из-за рыб, хва­тает аквариум и швыряет его в окно. Олег бросается за ними во двор, но не успевает: рыб съедают кошки. Вернувшись, он, плача, срывает чехлы с мебели, хватает саблю, висящую над диваном, и начинает ру­бить вещи. Потом убегает. Гена и Коля бросаются за ним. Лена, как безумная, мечется от вещи к вещи. Федор растерянно бегает за ней следом.
Часть вещей выносят. Лене плохо. Дядя Вася — сосед Савиных — обещает починить испорченную мебель. Клавдия Васильевна беспоко­ится, что Олег убежал из дома. Леонид и Таня остаются одни. Леонид использует момент, чтобы еще раз напомнить Тане о своих чувствах. Таня его не слушает: ей нужно выговориться. Она вспоминает, как дружно и счастливо они жили когда-то. Теперь все это изменилось, так как изменился Федор, которого все очень любили. Таня интересу-
507
ется, как к Федору относятся на работе. Леонид говорит, что их кол­лектив — вечная склока, борьба. Федор «танцует на прежней высоте, желая взять от нее все». Ему стали завидовать. По словам Леонида, Федор вырабатывает свое поведение в жизни. Таня поражена и разо­чарована.
Федор пытается успокоить Лену. Та упрекает мужа, что он при­вык жить в «клоповнике целым кагалом», что ему на нее наплевать, что все ее оскорбляют и ненавидят и что она больше здесь жить не желает ни одного дня. уходит. Федор пытается оправдать Лену перед матерью. Но она только сожалеет, что сын становится другим, меща­нином, что он давно уже забросил свое «заветное» дело и вряд ли у него будут силы его продолжить. Говорит, что хорошая жена должна в первую очередь заботиться о человеческом достоинстве своего мужа. Федора зовет Лена. Разговор прерывается.
Приходят Олег и Геннадий, который прятал Олега в своей комна­те, пока не улегся скандал. Гену уводит отец — собираться домой. Входят Федор и Лена. Лена пытается побить Олега. Федор их разни­мает. Когда Лена уходит, Олег говорит, что отдаст все деньги за ме­бель, когда вырастет, и замечает, что Федор плачет. Приходит Гена и дарит Олегу новый аквариум. Олег сначала радуется, но, вспомнив, что рыбы куплены на украденную сотню, отказывается от подарка.
Лена просит Леонида пустить их с Федором до осени пожить к себе. Леонид согласен. Федор не рад переезду. Гена просит у Федора взаймы сто рублей. Лена ему отказывает, но под уговорами мужа все же дает деньги. Гена приносит ей в залог аккордеон.
Когда Гена и Таня остаются одни, тот дарит Тане духи и призна­ется в любви. Таня удивлена красноречием Гены. Она зовет его с отцом выпить чаю перед отъездом. Неожиданно Гена признается отцу, что украл у него деньги, и отдает ему сотню. Олег бежит в ко­ридор и приносит аквариум, подаренный Геной, ставит его на место прежнего. За столом опять спор. Клавдия Васильевна уверена, что Лена за вещи продает лучшие человеческие качества, что жизнь слиш­ком коротка, чтобы оставлять все, к чему стремишься, только для того, чтобы обставить квартиру. Таня называет Лену прорвой. Лена же говорит, что они ее никогда не поймут и что им лучше жить врозь. Клавдия Васильевна против Фединого переезда. Федор колеб­лется, но под давлением Лены и Леонида уступает им. Он отдает ма­тери свою главную рукопись и просит сохранить ее.
Лапшин в гневе, что Гена признался о деньгах при всех, хочет его побить, но тот в первый раз оказывает ему сопротивление. Гена силь­нее отца и с этого момента запрещает ему бить себя и мать. Лапшин
508
удивлен и очень горд поведением сына. Таня зовет Гену на будущий год в Москву, обещает написать. Леонид, Федор и Лена уезжают.
Ю. В. Полежаева
Гнездо глухаря. Драма (1978)
Квартира Судакова в Москве. Ее хозяин — Степан Алексеевич — служит где-то в сфере работы с иностранцами. Его сын Пров закан­чивает школу. Отец хочет, чтобы тот поступал в МИМО. Дочь Искра работает в газете в отделе писем. Ей двадцать восемь лет. Она заму­жем. Муж Искры Георгий (Егор) Самсонович Есюнин работает вместе с ее отцом.
Пров приходит домой с подругой Зоей. Зоина мать — продавщи­ца в ларьке, а отец — в тюрьме. Пров знакомит Зою со своей мате­рью Натальей Гавриловной. Та не возражает против подобного знакомства сына, она больше обеспокоена состоянием Искры — у нее депрессия после недавней операции, к тому же какие-то пробле­мы с Егором, о которых она не рассказывает. Искра близко к сердцу принимает все письма, которые приходят в редакцию, пытается всем помочь. Егор считает, что нужно уметь отказывать.
Степан Алексеевич возвращается домой вместе с итальянцем и переводчицей. Иностранец очень хочет посмотреть на быт «простой советской семьи». Такие гости — обычное дело у Судаковых. После ужина и обмена сувенирами иностранец уходит. Судаков рассказыва­ет семье историю своего сослуживца Хабалкина: его сын покончил жизнь самоубийством. Кроме душевной травмы, это означает для него и конец карьеры. Судаков считает, что теперь на место Хабалки­на назначат его. Грядет повышение. Нужно идти на похороны, но у него дела, поэтому лучше будет сходить туда жене или сыну. Судаков, чтобы сделать приятное зятю, говорит ему, что на место Хабалкина можно было бы назначить и его. Он считает, что Егор далеко пойдет, с годами может заменить самого Коромыслова. Вспоминает, каким тихим, робким и услужливым был Егор, когда Искра только привела его в дом.
Неожиданно приходит Валентина Дмитриевна. Судаков с трудом вспоминает, что это его школьная подруга. Она не москвичка, при-
509
ехала с просьбой о помощи, у нее беда: ее младший сын, учащийся пятого курса одного из институтов Томска, ездил в Польшу с группой студентов. Там он влюбился в польскую девушку, не пришел ночевать в гостиницу. Естественно, все стало известно в институте, и теперь Диму не допускают к защите диплома. Валентина Дмитриевна, плача, умоляет Судакова помочь Диме, потому что после этого происшест­вия он замкнулся в себе, ходит мрачный, и она за него боится. Суда­ков обещает помочь. Валентина Дмитриевна уходит, оставляя на память школьную фотографию.
Искра выходит немного погулять. Наталья Гавриловна говорит мужу, что ей кажется, будто Егор собирается уйти из их дома — ос­тавить Искру. Судаков уверен, что это все чушь. Он идет к себе.
Приходит очень интересная девушка. Эго Ариадна Коромыслова. Она пришла к Егору под предлогом подготовки курсовой работы. На­талья Гавриловна оставляет их одних. Это та самая девушка, ради ко­торой Егор думает оставить жену. Егор рассказывает Ариадне о своем прошлом. С детских лет он стремился «пролезть наверх», «выбиться в люди». А тут она — Искра. Егор всегда был полуголодный, почти нищий, и вдруг появляется возможность войти в такую семью. И ко­нечно, он эту возможность упустить не мог. Он женится на Искре. Ариадна хочет, чтобы Егор все прямо сказал жене и ушел к ней. Егор обещает. Пров застает их за поцелуем. Ариадна уходит. Пров дает Егору слово никому ничего не говорить.
Искра возвращается с прогулки. Избегает мужа. Егор думает, что Пров ей что-то рассказал. Искра идет в кабинет к отцу, где тот дер­жит коллекцию икон, становится перед иконами на колени, что-то шепчет. Егор замечает это, идет за ее отцом. Судаков устраивает скандал, кричит на дочь. Он боится, что кто-нибудь узнает, что его дочь молится, — тогда конец его карьере. Пытается заставить дочь плюнуть на иконы. И тут не выдерживает Наталья Гавриловна. Она заставляет мужа замолчать, и Судаков повинуется. Он знает, что его жена — сильная женщина, волевая (с войны у нее медаль за отвагу и два боевых ордена). Наталья Гавриловна уводит Искру. Пров встает на колени перед иконами и просит смерти Егору.
Утро Первомая. Валентина Дмитриевна прислала поздравительную телеграмму. Диму к защите не допускают. Пров укоряет отца, что тот не помог. Егор говорит, что не надо было нарушать дисциплину. Звонит телефон. Пров берет трубку. Это Зоя. Пров собирается ухо­дить. Отец спрашивает, к кому тот идет. Тогда Пров рассказывает, что Зоя за человек, из какой семьи. Судаков в бешенстве. Он запре­щает Прову общаться с ней, но тот уходит. Наталья Гавриловна за-
510
щищает их: ей девочка нравится. Напоминает мужу о Коле Хабалкине. Приходит Золотарев. Это молодой человек с работы Судакова. Зо­лотарев поздравляет Егора с назначением его на место Хабалкина. У Судакова плохо с сердцем: он не ожидал, что Егор обойдет его по ра­боте, да еще втихаря. Они с женой переходят в другую комнату.
Звонок в дверь. Искра открывает и возвращается с Ариадной Коромысловой. Ариадна рассказывает Искре, что Егор больше не хочет жить с ними, а хочет жениться на ней, что он никогда не любил Искру. Искра же спокойно все это выслушивает и предупреждает Ариадну, чтобы она остерегалась Егора: он отучит ее любить все то, что та любит сейчас, а если у начальника ее отца есть дочь, то он спо­койно променяет Ариадну на нее, если так будет лучше для его ка­рьеры. На прощание она предупреждает Ариадну, что у них не будет детей: Егор недавно уговорил ее на второй аборт. Ариадна убегает, попросив не говорить Егору, что она была здесь.
Входит Судаков. Наталья Гавриловна рассказывает ему, что у них была дочь Коромыслова, которой Егор сделал предложение. Для Суда­кова это огромное потрясение. Искра собирается улетать в Томск, чтобы помочь Валентине Дмитриевне. Пока же она хочет переехать в комнаты родителей, а вход на половину Егора заколотить.
Звонит телефон. Судакову сообщают, что Прова забрали в мили­цию, потому что он украл какой-то портфель. Пришедшая Зоя гово­рит, что ее мать пошла Прова выручать. Действительно, скоро Вера Васильевна приводит Прова. В отделении милиции она всех знает, и его отпускают под ее честное слово. Судаков считает, что Пров попал в милицию специально, чтобы досадить отцу. уходит. Пров говорит, что сделал это, чтобы не закончить, как Коля Хабалкин. Они учились вместе. В тот день Коля хотел что-то сказать Прову, но разговора не получилось. Теперь Пров винит себя за это.
Пров, Зоя и Наталья Гавриловна переносят к себе вещи Искры. Приходит Егор. Он хочет поговорить с Судаковым о своем назначе­нии, но с ним никто не хочет разговаривать, его не замечают. Суда­ков с женой собираются к давним знакомым. В это время к ним приходят два негра с переводчицей. Заметив черные африканские маски, которые Судаков повесил вместо икон, негры начинают мо­литься.
Ю. В. Полежаева
Сергей Павлович Залыгин р. 1913

На Иртыше. Повесть (1963)
Стоял март месяц девятьсот тридцать первого года. В селе Крутые Луки допоздна горели окна колхозной конторы — то правление засе­дало, то просто сходились мужики и без конца судили-рядили о своих делах. Весна приближалась. Посевная. Как раз нынче сполна засыпали колхозный амбар — это после того, как пол подняли в амбаре Алек­сандра Ударцева. Разговор теперь шел, как не перепутать семена раз­ных сортов. И вдруг с улицы кто-то крикнул: «Горим!» Кинулись к окнам — горел амбар с зерном... Тушили всем селом. Снегом завали­вали огонь, вытаскивали наружу зерно. В самом пекле орудовал Сте­пан Чаузов. Выхватили из огня, сколько смогли. Но, и сгорело много — почти четверть заготовленного. После уж заговорили: «А ведь неспроста загорелось. Само не могло» — и про Ударцева вспом­нили: где он? А тут жена его Ольга вышла: «Нет его. Убег». — «Как?» — «Сказал, будто в город его нарядили. Собрался и конный подался куда-то». — «А может, дома он уже? — спросил Чаузов. — Пошли посмотрим». В доме встретил их только старый Ударцев: «А ну, цеть отсюда, проклятущие! — И с ломом двинулся на мужи­ков. — Пришибу любого!» Мужики повыскакивали наружу, только Степан с места не сдвинулся. Ольга Ударцева повисла на свекре: «Батя, опомнитесь!» Старик остановился, задрожал, уронил ломик...
512
«А ну, вытаскивай отсюда всех живых, — скомандовал Чаузов и вы­скочил на улицу. — Вышибай с подполу венец, ребята! Подкладывай лежни на другую сторону! И... навались». Уперлись мужики в стену, поднажали, и дом пополз по лежням под уклон. Распахнулась ставня, треснуло что-то — завис дом над оврагом и рухнул вниз, рассыпаясь. «Дом-то добрый был, — вздохнул зампредседателя Фофанов. — От она с чего пошла, наша общая-то жизнь...»
Возбужденные мужики не расходились, снова сошлись в конторе, и пошел разговор о том, какая жизнь ждет их в колхозе. «Ежели власть и дальше будет делить нас на кулаков и бедняков, то где оста­новятся, — рассуждал Хромой Нечай. Ведь мужик, он изначально — хозяин. Иначе он — не мужик. А власть-то новая хозяев не призна­ет. Как тогда на земле работать? Это рабочему собственность ни к чему. Он по гудку работает. А крестьянину? И получается, что любо­го из нас кулаком можно объявить». Говорил это Нечай и на Степана посматривал, правильно ли? Степана Чаузова в деревне уважали — и за хозяйственность, и за смелость, и за умную голову. Но молчал Сте­пан, не просто все. А вернувшись домой, обнаружил еще Степан, что жена его Клаша поселила в их избе Ольгу Ударцеву с детьми: «Ты их дом разорил, — сказала жена. — Неужели детишек помирать пус­тишь?» И осталась у них Ольга с детьми до весны.
А на другой день зашел в избу Егорка Гилев, мужичок из самых непутевых на селе: «За тобой я, Степан. Следователь приехал и тебя ждет». Следователь начал строго и напористо: «Как и почему дом разрушили? Кто руководил? Было ли это актом классовой борьбы?» Нет, решил Степан, с этим разговаривать нельзя — что он в нашей жизни понимает, кроме «классовой борьбы» ? И на вопросы следова­теля отвечал уклончиво, чтоб никому из односельчан не навредить. Вроде отбился, и в бумаге, что подписал, лишнего ничего не оказа­лось. Можно бы и зажить дальше нормально, спокойно, но тут пред­седатель Павел Печура из района вернулся и сразу — к Степану с серьезным разговором: «Думал я раньше, что колхозы — дело дере­венское. ан нет, ими в городе занимаются. Да еще как! И понял я, что не гожусь. Тут не только крестьянский ум да опытность нужны. Тут характер нужен сильный, и главное, уметь с политикой новой об­ращаться. До весны побуду председателем, а потом уйду. А в предсе­датели, по моему разумению, тебя нужно, Степан. Ты подумай». Еще через день снова Егорка Гилев заявился. Огляделся и тихо так сказал: «Тебя Ляксандра Ударцев к себе вызывает нонче». — «Как это?!» — «Он хоронится у меня в избе. С тобой поговорить хочет. Может, они, беглые, такого мужика, как ты, к себе хотят приохотить». — «Это чего ж мне с ними вместе делать? Против кого? Против Фофанова?
513
Против Печуры? Против Советской власти? Я детям своим не враг, когда она им жизнь обещает... А тебя бить до смерти надо, Егорка! Чтоб не науськивал. От таких, как ты, — главный вред!»
«И что за жизнь такая, — злился Степан, — дня одного, чтобы мужику дух перевести и хозяйством заняться, не дается. Запереться бы в избе, сказать, что захворал, да на печи лежать». Но пошел Сте­пан на собрание. Он знал уже, про что собрание будет. В районе Пе­чура задание получил — увеличить посевы. А где семена брать? Последнее, на еду оставленное, нести в колхоз?.. Народу было в избе-читальне — не продохнуться. Сам Корякин из района пожаловал. Был он из крутолученских, но теперь уже не мужик, а — начальник. Докладчик, следователь, о справедливости начал говорить, об общест­венном труде, как самом правильном: «Вот теперь машины пошли, а кто их купить может? Только богатый. Значит, и поэтому — объеди­няться надо». «Да, машина — это не лошадь, — задумался Сте­пан, — она-то действительно другого хозяйствования требует». Наконец дошло и до семян: «Люди сознательные, преданные нашему делу, думаю, подадут пример, из своего личного запаса пополнят се­менной фонд колхоза». Но молчали мужики. «Даю пуд», — сказал Печура. «А сколько Чаузов даст?» — спросил докладчик. Поднялся Степан. Постоял. Посмотрел. «Ни зернышка!» — и сел снова. Тут Корякин голос подал: «Чтобы кормить свою семью и жену классового врага с ребятишками, есть зерно, а для колхоза — нет?» — «Потому и нет, что едоков прибавилось». — «Значит, ни зерна?» — «Ни еди­ного...» Кончилось собрание. И той же ночью заседала тройка по вы­явлению кулачества. Как ни защищали Чаузова Печура и следователь, а Корякин настоял: объявить кулаком и выселить с семьей. «Я тут по­дослал к нему Гилева, сказать, что с ним якобы хочет встретиться Ударцев, так он хоть на встречу и не пошел, но ведь и не сообщил же нам ничего. Ясно — враг».
...И вот собирает Клашка барахлишко в дальнюю дорогу, проща­ется Степан с избой, в которой вырос. «Куда повезут, что с тобой де­лать будут — дело не твое, — рассуждает он. — На месте будешь — вот тогда уже снова за жизнь хватайся, за невеселую землю, за избу какую-никакую...» Хромой Нечай пришел в тулупе, с кнутом: «Со­брался, Степа? Я тебя и повезу. Соседи мы. И дружки». Печура при­бежал попрощаться, когда сани уже тронулись. «И почто цена такая за нашу, за мужицкую правду назначена? — спросил Печура у Нечая. — И кому она впрок? А?» Нечай не ответил.
С. П. Костырко
Константин Михайлович Симонов 1915-1979
Живые и мертвые. Трилогия (Кн. 1-я - 1955-1959; кн. 2-я - 1960-1964; кн. 3-я- 1965-1970)
Книга первая. ЖИВЫЕ И МЕРТВЫЕ
Двадцать пятого июня 1941 г. Маша Артемьева провожает своего мужа Ивана Синцова на войну. Синцов едет в Гродно, где осталась их годовалая дочь и где сам он в течение полутора лет служил секре­тарем редакции армейской газеты. Находящийся недалеко от грани­цы, Гродно с первых же дней попадает в сводки, и добраться до города не представляется возможным. По дороге в Могилев, где нахо­дится Политуправление фронта, Синцов видит множество смертей, несколько раз попадает под бомбежку и даже ведет протоколы до­просов, учиняемых временно созданной «тройкой». Добравшись до Могилева, он едет в типографию, а на следующий день вместе с млад­шим политруком Люсиным отправляется распространять фронтовую газету. У въезда на Бобруйское шоссе журналисты становятся свидете­лями воздушного боя тройки «ястребков» со значительно превосходя­щими силами немцев и в дальнейшем пытаются оказать помощь нашим летчикам со сбитого бомбардировщика. В результате Люсин
515
вынужден остаться в танковой бригаде, а получивший ранение Син­цов на две недели попадает в госпиталь. Когда он выписывается, вы­ясняется, что редакция уже успела покинуть Могилев. Синцов решает, что сможет вернуться в свою газету, только имея на руках хороший материал. Случайно он узнает о тридцати девяти немецких танках, подбитых в ходе боя в расположении полка Федора Федоро­вича Серпилина, и едет в 176-ю дивизию, где неожиданно встречает своего старого приятеля, фоторепортера Мишку Вайнштейна. Позна­комившись с комбригом Серпилиным, Синцов решает остаться у него в полку. Серпилин пытается отговорить Синцова, поскольку знает, что обречен на бои в окружении, если в ближайшие часы не придет приказ отступать. Тем не менее Синцов остается, а Мишка уезжает в Москву и по дороге погибает.
...Война сводит Синцова с человеком трагической судьбы. Серпи­лин закончил гражданскую войну, командуя полком под Перекопом, и до своего ареста в 1937 г. читал лекции в Академии им. Фрунзе. Он был обвинен в пропаганде превосходства фашистской армии и на че­тыре года сослан в лагерь на Колыму.
Однако это не поколебало веры Серпилина в советскую власть. Все, что с ним произошло, комбриг считает нелепой ошибкой, а годы, проведенные на Колыме, бездарно потерянными. Освобожден­ный благодаря хлопотам жены и друзей, он возвращается в Москву в первый день войны и уходит на фронт, не дожидаясь ни переаттеста­ции, ни восстановления в партии.
176-я дивизия прикрывает Могилев и мост через Днепр, поэтому немцы бросают против нее значительные силы. Перед началом боя в полк к Серпилину приезжает комдив Зайчиков и вскоре получает тя­желое ранение. Бой продолжается три дня; немцам удается отрезать друг от друга три полка дивизии, и они принимаются уничтожать их поодиночке. Ввиду потерь в командном составе Серпилин назначает Синцова политруком в роту лейтенанта Хорышева. Прорвавшись к Днепру, немцы завершают окружение; разгромив два других полка, они бросают против Серпилина авиацию. Неся огромные потери, комбриг решает начать прорыв. Умирающий Зайчиков передает Сер­пилину командование дивизией, впрочем, в распоряжении нового комдива оказывается не более шестисот человек, из которых он фор­мирует батальон и, назначив Синцова своим адъютантом, начинает выходить из окружения. После ночного боя в живых остается сто пятьдесят человек, однако Серпилин получает подкрепление: к нему присоединяется группа солдат, вынесших знамя дивизии, вышедшие из-под Бреста артиллеристы с орудием и маленькая докторша Таня
516
Овсянникова, а также боец Золотарев и идущий без документов пол­ковник Баранов, которого Серпилин, невзирая на былое знакомство, приказывает разжаловать в солдаты. В первый же день выхода из ок­ружения умирает Зайчиков.
Вечером 1 октября руководимая Серпилиным группа с боями прорывается в расположение танковой бригады подполковника Кли­мовича, в котором Синцов, вернувшись из госпиталя, куда отвозил раненого Серпилина, узнает своего школьного приятеля. Вышедшие из окружения получают приказ сдать трофейное оружие, после чего их отправляют в тыл. На выезде на Юхновское шоссе часть колонны сталкивается с немецкими танками и бронетранспортерами, начина­ющими расстреливать безоружных людей. Через час после катастро­фы Синцов встречает в лесу Золотарева, а вскоре к ним при­соединяется маленькая докторша. У нее температура и вывих ноги; мужчины по очереди несут Таню. Вскоре они оставляют ее на попе­чение порядочных людей, а сами идут дальше и попадают под об­стрел. У Золотарева не хватает сил тащить раненного в голову, потерявшего сознание Синцова; не зная, жив или мертв политрук, Золотарев снимает с него гимнастерку и забирает документы, а сам идет за подмогой: уцелевшие бойцы Серпилина во главе с Хорышевым вернулись к Климовичу и вместе с ним прорываются через не­мецкие тылы. Золотарев собирается пойти за Синцовым, но место, где он оставил раненого, уже занято немцами.
Тем временем Синцов приходит в сознание, но не может вспом­нить, где его документы, сам ли в беспамятстве снял гимнастерку с комиссарскими звездами или же это сделал Золотарев, посчитав его мертвым. Не пройдя и двух шагов, Синцов сталкивается с немцами и попадает в плен, однако во время бомбежки ему удается бежать. Перейдя линию фронта, Синцов выходит в расположение стройбата, где отказываются верить его «басням» об утерянном партбилете, и Синцов решает идти в Особый отдел. По дороге он встречает Люсина, и тот соглашается довезти Синцова до Москвы, пока не узнает о пропавших документах. Высаженный недалеко от КПП, Синцов вы­нужден самостоятельно добираться до города. Это облегчается тем, что 16 октября в связи с тяжелым положением на фронте в Москве царят паника и неразбериха. Подумав, что Маша может все еще на­ходиться в городе, Синцов идет домой и, никого не застав, валится на тюфяк и засыпает.
...С середины июля Маша Артемьева учится в школе связи, где ее готовят к диверсионной работе в тылу у немцев. 16 октября Машу отпускают в Москву за вещами, так как вскоре ей предстоит присту-
517
пить к выполнению задания. Придя домой, она застает спящего Син­цова. Муж рассказывает ей обо всем, что с ним было за эти месяцы, о всем том ужасе, который пришлось пережить за семьдесят с лиш­ним дней выхода из окружения. На следующее утро Маша возвраща­ется в школу, и вскоре ее забрасывают в немецкий тыл.
Синцов идет в райком объясняться по поводу своих утраченных документов. Там он знакомится с Алексеем Денисовичем Малининым, кадровиком с двадцатилетним стажем, готовившим в свое вре­мя документы Синцова, когда того принимали в партию, и поль­зующимся в райкоме большим авторитетом. Эта встреча оказывается решающей в судьбе Синцова, поскольку Малинин, поверив его рас­сказу, принимает в Синцове живейшее участие и начинает хлопотать о восстановлении того в партии. Он предлагает Синцову записаться в добровольческий коммунистический батальон, где Малинин старший в своем взводе. После некоторых проволочек Синцов попадает на фронт.
Московское пополнение отправляют в 31-ю стрелковую дивизию; Малинина назначают политруком роты, куда по его протекции зачис­ляют Синцова. Под Москвой идут непрерывные кровопролитные бои. Дивизия отступает с занимаемых позиций, однако постепенно поло­жение начинает стабилизироваться. Синцов пишет на имя Малинина записку с изложением своего «прошлого». Этот документ Малинин собирается представить в политотдел дивизии, а пока что, пользуясь временным затишьем, он идет к своей роте, отдыхающей на развали­нах недостроенного кирпичного завода; в расположенной неподалеку заводской трубе Синцов по совету Малинина устанавливает пулемет. Начинается обстрел, и один из немецких снарядов попадает внутрь недостроенного здания. За несколько секунд до взрыва Малинина за­сыпает обвалившимися кирпичами, благодаря чему он остается жив. Выбравшись из каменной могилы и откопав единственного живого бойца, Малинин идет к заводской трубе, у которой уже целый час слышится отрывистый стук пулемета, и вместе с Синцовым отражает одну за другой атаки немецких танков и пехоты на нашу высоту.
Седьмого ноября на Красной площади Серпилин встречает Кли­мовича; этот последний сообщает генералу о гибели Синцова. Однако Синцов тоже принимает участие в параде по случаю годовщины Ок­тябрьской революции — их дивизию пополнили в тылу и после пара­да перебрасывают за Подольск. За бой на кирпичном заводе Ма­линина назначают комиссаром батальона, он представляет Синцова к ордену Красной Звезды и предлагает написать заявление о восстанов­лении в партии; сам Малинин уже успел сделать через политотдел за-
518
прос и получил ответ, где принадлежность Синцова к партии под­тверждалась документально. После пополнения Синцова зачисляют командиром взвода автоматчиков. Малинин передает ему характерис­тику, которую следует приложить к заявлению о восстановлении в партии. Синцов проходит утверждение на партбюро полка, однако дивизионная комиссия откладывает решение этого вопроса. У Синцо­ва происходит бурный разговор с Малининым, и тот пишет резкое письмо о деле Синцова прямо в политотдел армии. Командир дивизии генерал Орлов приезжает вручать награды Синцо­ву и другим и вскоре погибает от разрыва случайной мины. На его место назначают Серпилина. Перед отъездом на фронт к Серпилину приходит вдова Баранова и просит сообщить подробности смерти мужа. Узнав, что сын Барановой идет добровольцем мстить за отца, Серпилин говорит, что ее муж пал смертью храбрых, хотя на самом деле покойный застрелился во время выхода из окружения под Моги­левом. Серпилин едет в полк Баглюка и по дороге проезжает мимо идущих в наступление Синцова и Малинина.
В самом начале боя Малинин получает тяжелое ранение в живот. Он даже не успевает толком проститься с Синцовым и рассказать о своем письме в политотдел: возобновляется бой, а на рассвете Мали­нина вместе с другими ранеными вывозят в тыл. Однако Малинин и Синцов зря обвиняют дивпарткомиссию в проволочке: партийное дело Синцова запросил инструктор, ранее ознакомившийся с пись­мом Золотарева об обстоятельствах гибели политрука Синцова И. П., и теперь это письмо лежит рядом с заявлением младшего сержанта Синцова о восстановлении в партии.
Взяв станцию Воскресенское, полки Серпилина продолжают движе­ние вперед. Ввиду потерь в командном составе Синцов становится командиром взвода.
Книга вторая. СОЛДАТАМИ НЕ РОЖДАЮТСЯ
Новый, 1943 г. Серпилин встречает под Сталинградом. 111-я стрел­ковая дивизия, которой он командует, уже шесть недель как окружи­ла группировку Паулюса и ждет приказа о наступлении. Неожиданно Серпилина вызывают в Москву. Эта поездка вызвана двумя причина­ми: во-первых, планируется назначить Серпилина начальником штаба армии; во-вторых, его жена умирает после третьего инфаркта. При-
519
ехав домой и расспросив соседку, Серпилин узнает, что перед тем как Валентина Егоровна заболела, к ней приходил ее сын. Вадим был неродным для Серпилина: Федор Федорович усыновил пятилетнего ребенка, женившись на его матери, вдове своего друга, героя граж­данской войны Толстикова. В 1937-м, когда Серпилина арестовали Вадим отрекся от него и принял фамилию настоящего отца. Отрекся он не потому, что действительно считал Серпилина «врагом народа», а из чувства самосохранения, чего так и не смогла простить ему мать. Возвращаясь с похорон, Серпилин сталкивается на улице с Таней Ов­сянниковой, находящейся в Москве на лечении. Она рассказывает что после выхода из окружения партизанила и была в подполье в Смоленске. Серпилин сообщает Тане о гибели Синцова. Накануне отъезда сын просит его разрешения перевезти в Москву из Читы жену и дочь. Серпилин соглашается и, в свою очередь, велит сыну по­дать рапорт об отправке на фронт.
Проводив Серпилина, подполковник Павел Артемьев возвращает­ся в Генштаб и узнает, что его разыскивает женщина по фамилии Ов­сянникова. Надеясь получить сведения о сестре Маше, Артемьев едет по указанному в записке адресу, в дом, где до войны жила женщина, которую он любил, однако сумел забыть, когда Надя вышла замуж за другого.
...Война началась для Артемьева под Москвой, где он командовал полком, а до этого он с 1939 г. служил в Забайкалье. В Генштаб Ар­темьев попал после тяжелого ранения в ногу. Последствия этого ра­нения все еще дают о себе знать, однако он, тяготясь своей адъютантской службой, мечтает поскорее вернуться на фронт.
Таня сообщает Артемьеву подробности смерти его сестры, о гибе­ли которой он узнал еще год назад, хотя не переставал надеяться на ошибочность этих сведений. Таня и Маша воевали в одном партизан­ском отряде и были подругами. Они сблизились еще сильнее, когда выяснилось, что Машин муж Иван Синцов вынес Таню из окруже­ния. Маша пошла на явку, однако в Смоленске так и не появилась; позже партизаны узнали о ее расстреле. Таня также сообщает о смерти Синцова, которого Артемьев давно пытается разыскать. По­трясенный рассказом Тани, Артемьев решает помочь ей: обеспечить продуктами, попытаться достать билеты до Ташкента, где живут в эвакуации Танины родители. Выходя из дома, Артемьев встречает ус­певшую уже овдоветь Надю, а вернувшись в Генштаб, в очередной раз просит об отправке на фронт. Получив разрешение и надеясь на должность начальника штаба или командира полка, Артемьев продол­жает заботиться о Тане: отдает ей Машины наряды, которые можно
520
будет обменять на еду, организует переговоры с Ташкентом, — Таня узнает о смерти отца и гибели брата и о том, что ее муж Николай Колчин находится в тылу. Артемьев отвозит Таню на вокзал, и, рас­ставаясь с ним, она вдруг начинает чувствовать к этому одинокому, рвущемуся на фронт человеку нечто большее, чем просто благодар­ность. А он, удивившись этой внезапной перемене, задумывается над тем, что еще раз, бессмысленно и неудержимо, пронеслось его собст­венное счастье, которое он опять не узнал и принял за чужое. И с этими мыслями Артемьев звонит Наде.
...Синцов был ранен через неделю после Малинина. Еще в госпи­тале он начал наводить справки о Маше, Малинине и Артемьеве, но так ничего и не узнал. Выписавшись, он поступил в школу младших лейтенантов, воевал в нескольких дивизиях, в том числе в Сталингра­де, вступил заново в партию и после очередного ранения получил должность комбата в 111-й дивизии, вскоре после того, как из нее ушел Серпилин.
Синцов приходит в дивизию перед самым началом наступления. Вскоре его вызывает к себе комиссар полка Левашов и знакомит с журналистами из Москвы, в одном из которых Синцов узнает Люсина. В ходе боя Синцов получает ранение, однако комдив Кузьмич за­ступается за него перед командиром полка, и Синцов остается на передовой.
Продолжая думать об Артемьеве, Таня приезжает в Ташкент. На вокзале ее встречает муж, с которым Таня фактически разошлась еще до войны. Считая Таню погибшей, он женился на другой, и этот брак обеспечил Колчину броню. Прямо с вокзала Таня идет к матери на завод и там знакомится с парторгом Алексеем Денисовичем Малининым. После своего ранения Малинин девять месяцев провел в госпи­талях и перенес три операции, однако его здоровье подорвано окончательно и о возвращении на фронт, о чем так мечтает Малинин, не может быть и речи. Малинин принимает в Тане живейшее учас­тие, оказывает помощь ее матери и, вызвав к себе Колчина, добивает­ся его отправки на фронт. Вскоре Тане приходит вызов от Сер­пилина, и она уезжает. Придя к Серпилину на прием, Таня встречает там Артемьева и понимает, что ничего, кроме дружеских чувств, тот к ней не испытывает. Серпилин довершает разгром, сообщив, что через неделю, после того как Артемьев в должности помощника на­чальника оперативного отдела прибыл на фронт, к нему под видом жены прилетела «одна нахальная бабенка из Москвы», и от гнева на­чальства Артемьева спасло только то, что он, по мнению Серпилина, образцовый офицер. Поняв, что это была Надя, Таня ставит крест на
521
своем увлечении и отправляется на работу в санчасть. В первый же день она едет принимать лагерь наших военнопленных и неожиданно сталкивается там с Синцовым, который участвовал в освобождении этого концлагеря, а теперь разыскивает своего лейтенанта. Рассказ о Машиной гибели не становится для Синцова новостью: он уже обо всем знает от Артемьева, прочитавшего в «Красной звезде» заметку о комбате — бывшем журналисте, и разыскавшего шурина. Вернув­шись в батальон, Синцов застает приехавшего ночевать к нему Арте­мьева. Признавая, что Таня отличная женщина, на каких надо же­ниться, если не быть дураком, Павел рассказывает о неожиданном приезде к нему на фронт Нади и о том, что эта женщина, которую он когда-то любил, снова принадлежит ему и буквально домогается стать его женой. Однако Синцов, со школьной скамьи питающий к Наде антипатию, видит в ее действиях расчет: тридцатилетний Арте­мьев уже стал полковником, а если не убьют, может стать и генера­лом.
Вскоре у Кузьмича открывается старая рана, и командарм Батюк настаивает на его смещении со 111-й дивизии. В связи с этим Береж­ной просит члена военного совета Захарова не отстранять старика хотя бы до конца операции и дать ему заместителя по строевой. Так в 111-ю приходит Артемьев. Приехав к Кузьмичу с инспекционной . поездкой, Серпилин просит передать привет Синцову, о воскрешении которого из мертвых он узнал накануне. А через несколько дней в связи с соединением с 62-й армией Синцову дают капитана. Вернув­шись из города, Синцов застает у себя Таню. Ее прикомандировали к захваченному немецкому госпиталю, и она ищет солдат для охраны.
Артемьеву удается быстро найти общий язык с Кузьмичом; не­сколько дней он интенсивно работает, участвуя в завершении разгро­ма VI немецкой армии. Внезапно его вызывают к комдиву, и там Артемьев становится свидетелем триумфа своего шурина: Синцов за­хватил в плен немецкого генерала, командира дивизии. Зная о зна­комстве Синцова с Серпилиным, Кузьмич велит ему лично доставить пленного в штаб армии. Однако радостный для Синцова день прино­сит Серпилину большое горе: приходит письмо с извещением о смер­ти сына, погибшего в своем первом же бою, и Серпилин осознает, что, несмотря ни на что, его любовь к Вадиму не умерла. Тем време­нем из штаба фронта поступает известие о капитуляции Паулюса.
В качестве награды за работу в немецком госпитале Таня просит своего начальника дать ей возможность повидаться с Синцовым. Встретившийся по дороге Левашов провожает ее в полк. Пользуясь деликатностью Ильина и Завалишина, Таня и Синцов проводят вмес-
522
те ночь. Вскоре военный совет принимает решение развить успех и провести наступление, в ходе которого погибает Левашов, а Синцову отрывает пальцы на покалеченной когда-то руке. Сдав Ильину бата­льон, Синцов уезжает в медсанбат.
После победы под Сталинградом Серпилина вызывают в Москву, и Сталин предлагает ему сменить Батюка на должности командарма. Сер­пилин знакомится с вдовой сына и маленькой внучкой; сноха произво­дит на него самое благоприятное впечатление. Вернувшись да фронт, Серпилин заезжает в госпиталь к Синцову и говорит, что его рапорт с просьбой оставить в армии будет рассмотрен новым командиром 111-й дивизии, — на эту должность недавно утвержден Артемьев.
Книга третья. ПОСЛЕДНЕЕ ЛЕТО
За несколько месяцев до начала Белорусской наступательной опера­ции, весной 1944 г., командарм Серпилин с сотрясением мозга и переломом ключицы попадает в госпиталь, а оттуда в военный сана­торий. Его лечащим врачом становится Ольга Ивановна Баранова. Во время их встречи в декабре 1941 г. Серпилин утаил от Барановой об­стоятельства смерти ее мужа, однако она все-таки узнала правду от комиссара Шмакова. Поступок Серпилина заставил Баранову много думать о нем, и когда Серпилин попал в Архангельское, Баранова вы­звалась быть его лечащим врачом, чтобы ближе узнать этого человека.
Тем временем член военного совета Львов, вызвав к себе Захарова, ставит вопрос о снятии Серпилина с занимаемой должности, мотиви­руя это тем, что готовящаяся к наступлению армия долгое время на­ходится без командующего.
В полк к Ильину приезжает Синцов. После ранения, с трудом от­бившись от белого билета, он попал на работу в оперативный отдел штаба армии, и теперешний его визит связан с проверкой положения дел в дивизии. Надеясь на скорую вакансию, Ильин предлагает Син­цову должность начальника штаба, и тот обещает переговорить с Ар­темьевым. Синцову остается съездить еще в один полк, когда звонит Артемьев и, сказав, что Синцова вызывают в штаб армии, зовет его к себе. Синцов рассказывает о предложении Ильина, однако Артемьев не хочет разводить семейственность и советует Синцову поговорить о возвращении в строй с Серпилиным. И Артемьев, и Синцов понима­ют, что наступление не за горами, в ближайших планах войны — ос-
523
вобождение всей Белоруссии, а значит, и Гродно. Артемьев надеется, что, когда выяснится судьба матери и племянницы, ему самому удаст­ся вырваться хоть на сутки в Москву, к Наде. Он не видел жену более полугода, однако, несмотря на все просьбы, запрещает ей приезжать на фронт, так как в последний свой приезд, перед Курской дугой, Надя сильно подпортила мужнюю репутацию; Серпилин тогда едва не снял его с дивизии. Артемьев рассказывает Синцову, что с началь­ником штаба Бойко, исполняющим в отсутствие Серпилина обязан­ности командарма, ему работается гораздо лучше, чем с Серпилиным, и что у него как у комдива есть свои трудности, поскольку оба его предшественника находятся здесь же, в армии, и часто заезжают в свою бывшую дивизию, что дает многим недоброжелателям молодого Артемьева повод сравнивать его с Серпилиным и Кузьмичом в пользу последних. И неожиданно, вспомнив о жене, Артемьев говорит Син­цову, как плохо жить на войне, имея ненадежный тыл. Узнав по те­лефону, что Синцову предстоит поездка в Москву, Павел передает письмо для Нади. Приехав к Захарову, Синцов получает от него и начштаба Бойко письма для Серпилина с просьбой о скорейшем воз­вращении на фронт.
В Москве Синцов сразу же идет на телеграф давать «молнию» в Ташкент: еще в марте он отправил Таню домой рожать, но уже дол­гое время не имеет сведений ни о ней, ни о дочке. Отправив теле­грамму, Синцов едет к Серпилину, и тот обещает, что к началу боев Синцов вновь попадет в строй. От командарма Синцов отправляется к Наде в гости. Надя начинает расспрашивать о мельчайших подроб­ностях, касающихся Павла, и жалуется, что муж не разрешает ей приехать на фронт, а вскоре Синцов становится невольным свидете­лем выяснения отношений между Надей и ее любовником и даже участвует в изгнании последнего из квартиры. Оправдываясь, Надя го­ворит, что очень любит Павла, но жить без мужчины не в состоянии. Распрощавшись с Надей и пообещав ничего не говорить Павлу, Син­цов идет на телеграф и получает телеграмму от Таниной мамы, где сказано, что его новорожденная дочь скончалась, а Таня вылетела в армию. Узнав эти безрадостные новости, Синцов едет к Серпилину в санаторий, и тот предлагает пойти к нему в адъютанты вместо Евс­тигнеева, женившегося на вдове Вадима. Вскоре Серпилин проходит медицинскую комиссию; перед отъездом на фронт он делает Барано­вой предложение и получает ее согласие выйти за него замуж по окончании войны. Встречающий Серпилина Захаров сообщает, что новым командующим их фронта назначен Батюк.
В канун наступления Синцов получает отпуск для свидания с
524
женой. Таня рассказывает об их умершей дочери, о смерти своего бывшего мужа Николая и «старого парторга» с завода; она не называ­ет фамилию, и Синцов так и не узнает, что это умер Малинин. Он видит, что Таню что-то гнетет, но думает, что это связано с их доч­кой. Однако у Тани есть еще одна беда, о которой Синцов пока не знает: бывший командир ее партизанской бригады сообщил Тане, что Маша — сестра Артемьева и первая жена Синцова, — возможно, все еще жива, так как выяснилось, что вместо расстрела ее угнали в Гер­манию. Ничего не сказав Синцову, Таня решает расстаться с ним.
Согласно планам Батюка, армия Серпилина должна стать движу­щей силой предстоящего наступления. Под командованием Серпили­на оказываются тринадцать дивизий; 111-ю выводят в тыл, к недовольству комдива Артемьева и его начштаба Туманяна. Серпилин же планирует использовать их только при взятии Могилева. Размыш­ляя об Артемьеве, в котором он видит опыт, соединенный с молодос­тью, Серпилин ставит в заслугу комдиву и то, что он не любит мельтешить перед начальством, даже перед недавно приезжавшим в армию Жуковым, у которого, как вспомнил сам маршал, Артемьев служил в 1939 г. на Халхин-Голе.
Двадцать третьего июня начинается операция «Багратион». Сер­пилин временно забирает у Артемьева полк Ильина и передает его наступающей «подвижной группе», перед которой поставлена задача закрыть противнику выход из Могилева; в случае неудачи в бой всту­пит 111-я дивизия, перекрывшая стратегически важные Минское и Бобруйское шоссе. Артемьев рвется в бой, считая, что вместе с «по­движной группой» сможет взять Могилев, однако Серпилин находит это нецелесообразным, так как кольцо вокруг города уже замкнулось и немцы все равно бессильны вырваться. Взяв Могилев, он получает приказ о наступлении на Минск.
...Таня пишет Синцову, что они должны расстаться, потому что жива Маша, однако начавшееся наступление лишает Таню возмож­ности передать это письмо: ее переводят поближе к фронту следить за доставкой раненых в госпитали. 3 июля Таня встречает «виллис» Серпилина, и командарм говорит, что с окончанием операции пош­лет Синцова на передовую; пользуясь случаем, Таня рассказывает Синцову о Маше. В этот же день она получает ранение и просит по­другу передать Синцову ставшее бесполезным письмо. Таню отправ­ляют во фронтовой госпиталь, и по дороге она узнает о гибели Серпилина — он был смертельно ранен осколком снаряда; Синцов, как и в 1941-м, привез его в госпиталь, но на операционный стол ко­мандарма положили уже мертвым.
По согласованию со Сталиным Серпилина, так и не узнавшего о
525
присвоении ему звания генерал-полковника, хоронят на Новодеви­чьем кладбище, рядом с Валентиной Егоровной. Захаров, знающий от Серпилина о Барановой, решает вернуть ей ее письма командарму. Проводив до аэродрома гроб с телом Серпилина, Синцов заезжает в госпиталь, где узнает о Танином ранении и получает ее письмо. Из госпиталя он является к новому командарму Бойко, и тот назначает Синцова начальником штаба к Ильину. Это не единственная переме­на в дивизии — ее командиром стал Туманян, а Артемьева, после взятия Могилева получившего звание генерал-майора, Бойко забирает к себе начальником штаба армии. Придя в оперативный отдел знако­миться с новыми подчиненными, Артемьев узнает от Синцова, что Маша, возможно, жива. Ошеломленный этим известием, Павел гово­рит, что войска соседа уже подходят к Гродно, где в начале войны ос­тались его мать и племянница, и если они живы, то все опять будут вместе.
Захаров и Бойко, вернувшись от Батюка, поминают Серпили­на, — его операция завершена и армию перебрасывают на соседний фронт, в Литву.
О. А. Петренко
Владимир Дмитриевич Дудинцев р. 1918
Не хлебом единым. Роман (1956)
Рабочий поселок в Сибири. Первый послевоенный год. Учительница Надежда Сергеевна Дроздова, Надя, высокая, молодая, красивая жен­щина с постоянной грустью в серых глазах, слышит от мужа о неко­ем полусумасшедшем Лопаткине. Этот чудак, видите ли, изобрел машину для отливки чугунных труб и пытается внедрить ее в произ­водство, не понимая, что время гениев-одиночек прошло. Мужа Надя слушает с доверием, — Леонид Иванович Дроздов является директо­ром комбината, он гораздо старше и опытнее жены. Но вскоре, про­ведывая свою ученицу, Надя оказывается в доме-землянке простого рабочего Петра Сьянова и здесь неожиданно встречает Дмитрия Алексеевича Лопаткина, высокого, худощавого человека с военной вы­правкой и серыми глазами страдальца. Он живет в крохотной ком­натке без окон, проводя дни и ночи у чертежной доски. Лопаткин рассказывает ей, как родилась у него, выпускника физико-математи­ческого факультета, бывшего фронтовика, потом — учителя, идея ма­шины. И машина удалась. Проект одобрили в Москве и пригласили Лопаткина для разработки. уволившись с работы, он приехал в сто­лицу, но через два месяца услышал от министерских чиновников: на разработку денег нет. Но Лопаткин знает, что это неправда, — про­ект его зарубил московский профессор Авдиев, который пытается
527
внедрить собственную машину. Лопаткин не пал духом, он продол­жает работу и борьбу — пишет в разные инстанции жалобы... Надя понимает, что перед ней не сумасшедший, а настоящий герой.
Вскоре усилия Лопаткина приносят плоды — после вторичного рассмотрения вопроса в министерстве принято положительное реше­ние. И Лопаткин едет в областной город, где в конструкторском бюро будет дорабатываться его проект. В это же время Дроздов, по­лучив пост в министерстве, переезжает с женой в Москву.
В конструкторском бюро Лопаткин сотрудничает с инженерами-конструкторами Урюпиным и Максютенко, но вскоре обнаруживает, что конструкторы пытаются спроектировать собственную машину, воспользовавшись его идеями. Лопаткин разбивает их планы. Перед отъездом в Москву он получает письмо от Нади, из которого узнает, что на заводе начали изготавливать модель Авдиева. Лопаткин пони­мает, что борьба предстоит нелегкая. И действительно, на заседании технического совета в центральном институте «Гипролито» его проект с треском проваливают приспешники Авдиева — Фундатор и Тепикин. Лопаткин привычной рукой пишет жалобу в министерство. Бес­полезно. Жалоба попадает к его врагам: Дроздову и заместителю министра Шутикову. И снова Лопаткин начинает свою борьбу — пишет письма и жалобы. Случайно Лопаткин знакомится с седым из­нуренным стариком — гениальным, но таким же непризнанным и гонимым изобретателем профессором Бусько. Бусько предлагает кров и помощь. Два изобретателя начинают вести аскетичную жизнь геро­ев-одиночек. Встают строго по режиму, завтракают чаем с черным хлебом и принимаются за работу, ровно в двенадцать Лопаткин вы­ходит из дома и проходит свой ежедневный восьмикилометровый ма­ршрут, размышляя и дыша свежим воздухом; ровно в три он уже дома, и его ждет их совместный обед — чугунок вареной картошки и соленый огурец. Иногда в дверь раздается звонок, и соседи по комму­нальной квартире передают пакет из какой-нибудь высокой инстан­ции с очередным отказом. Небрежно глянув на бумагу, изобретатели продолжают свой труд. Деньги зарабатывают разгрузкой вагонов и тратят их предельно экономно. Но однажды почтальон вручил им пакет с плотной пачкой сторублевок и запиской без подписи: «Деньги ваши, используйте на свое усмотрение». Теперь, когда таинственный доброжелатель дал им возможность работать, не отвлекаясь на быт, Лопаткин услышал внутренний голос, напомнивший ему, что нужно жить.
Он начал ходить в театр и консерваторию. Музыка Шопена, а потом Баха помогла ему сформулировать важные жизненные установ-
528
ки: человек не рожден для жирной пищи и благополучия, это радость червей. Человек должен быть кометой и светить. «Вот моя разгадка!» Однажды в консерватории Лопаткин увидел молодую, красивую, пол­ненькую девушку с замшевой родинкой и узнал в ней Надю. Взгляды их столкнулись, и Дмитрий Алексеевич почувствовал приятное уду­шье. Из разговора с Надей он узнал, что с мужем у нее нет ничего общего, героизм Лопаткина вызывает у нее восхищение, дарителем денег была она и готова помогать дальше. Для нее нашлось постоян­ное дело — писать на машинке и рассылать сразу в несколько ин­станций заявления и жалобы изобретателей... И вот, наконец, многомесячный труд закончен — новый вариант машины готов, и Лопаткин решает, что пора снова появиться на поверхности. Знако­мая секретарша устраивает ему встречу с министром. А тот, выслу­шав Лопаткина, распорядился направить проект на отзыв научному врагу Авдиева. На новом заседании технического совета проект Ло­паткина прошел на «ура». Закипела работа по подготовке к внедре­нию. И именно в этот момент с завода привезли трубы, отлитые машиной Авдиева. Работа останавливается. Но на помощь приходит давний доброжелатель Лопаткина кандидат наук и директор завода Галицкий. Лопаткина приглашают для разговора в некий институт, директор которого в генеральской форме предлагает работу над сек­ретным заказом. Лопаткин может использовать свое новое, сделанное в соавторстве с Надей изобретение. Работать он продолжает в «Гипролите», но в закрытой лаборатории. И снова, на завершающем этапе работ, появляются зловещие фигуры Авдиева и Урюпина. Пишется донос, в котором Лопаткин обвиняется в преступной халатности: до­пустил к секретной документации постороннего — Дроздову. Лопат­кина судят, приговор: восемь лет заключения. Бумаги лаборатории решено уничтожить. Но честный инженер Антонович спасает часть документов. Благодаря этим документам дело пересматривают и Ло­паткина досрочно, через полтора года, освобождают. Лопаткин снова в Москве и узнает, что по просьбе Галицкого инженеры, работавшие под руководством Лопаткина, воссоздали уничтоженные чертежи и машина уже построена, она успешно дает продукцию. Авдиев, Шутиков, Урюпин и прочие, упоенные своей победой, еще ничего не знают. У них другие заботы: обнаружились серьезные недостатки из­готовленной под руководством Авдиева машины, она перерасходует металл. И перерасход этот принес стране солидный ущерб. Урюпин предлагает Шутикову ходатайствовать об изменении стандартов рас­хода металла, то есть узаконить брак. В тот момент стало известно о существовании экономичной машины Лопаткина. У обиженного изо-
529
бретателя появилась возможность не только доказать свою правоту, но и обвинить Шутикова, Дроздова и прочих в сознательном вреди­тельстве. Дроздов и компания решают перехватить инициативу. По­является приказ по министерству, в котором вина за случившееся возложена на Урюпина и Максютенко, которые даже пытались через изменение стандартов скрыть брак и преступную убыточность своей машины. К ответственности также привлекаются Фундатор и Тепикин. Победа Лопаткина полная. Министр предоставляет ему возмож­ность работать в «Гипролите» и гарантирует поддержку.
На торжественном банкете в институте Лопаткин встречает своих до конца не поверженных врагов, Авдиева, Шутикова, Фундатора, Тепикина, и слышит от них предложение выпить мировую. «Нет, — с боевым задором отвечает он. — Мы еще с вами драться будем!» Ло­паткин и Надя вышли на балкон, занесенный снегом. «О чем ты ду­маешь? — спросила Надя. «О многом», — ответил Дмитрий Алексеевич, внутренним взором видя в темноте бесконечную дорогу, которая манила своими таинственными изгибами и суровой ответст­венностью. «Если я скажу тебе: «Пойдем дальше...»?»
Надя не ответила. Только приблизилась...
С. П. Костырко
Александр Исаевич Солженицын р. 1918
Один день Ивана Денисовича. Повесть (1959, опубл. 1962 в искаженном виде. Полн. изд. 1973)
Крестьянин и фронтовик Иван Денисович Шухов оказался «государ­ственным преступником», «шпионом» и попал в один из сталинских лагерей, подобно миллионам советских людей, без вины осужденных во времена «культа личности» и массовых репрессий. Он ушел из дома 23 июня 1941 г. (на второй день после начала войны с гитле­ровской Германией), «...в феврале сорок второго года на Северо-За­падном (фронте. — П. Б.) окружили их армию всю, и с самолетов им ничего жрать не бросали, а и самолетов тех не было. Дошли до того, что строгали копыта с лошадей околевших, размачивали ту рого­вицу в воде и ели», то есть командование Красной Армии бросило, своих солдат погибать в окружении. Вместе с группой бойцов Шухов оказался в немецком плену, бежал от немцев и чудом добрался до своих. Неосторожный рассказ о том, как он побывал в плену, привел его уже в советский концлагерь, так как органы государственной без­опасности всех бежавших из плена без разбора считали шпионами и диверсантами.
Вторая часть воспоминаний и размышлений Шухова во время долгих лагерных работ и короткого отдыха в бараке относится к его жизни в деревне. Из того, что родные не посылают ему продуктов (он сам в письме к жене отказался от посылок), мы понимаем, что в деревне голодают не меньше, чем в лагере. Жена пишет Шухову, что
531
колхозники зарабатывают на жизнь раскрашиванием фальшивых ков­ров и продажей их горожанам.
Если оставить в стороне ретроспекции и случайные сведения о жизни за пределами колючей проволоки, действие всей повести зани­мает ровно один день. В этом коротком временном отрезке перед нами развертывается панорама лагерной жизни, своего рода «энцик­лопедия» жизни в лагере.
Во-первых, целая галерея социальных типов и вместе с тем ярких человеческих характеров: Цезарь — столичный интеллигент, бывший кинодеятель, который, впрочем, и в лагере ведет сравнительно с Шухо­вым «барскую» жизнь: получает продуктовые посылки, пользуется неко­торыми льготами во время работ; Кавторанг — репрессированный морской офицер; старик каторжанин, бывавший еще в царских тюрь­мах и на каторгах (старая революционная гвардия, не нашедшая общего языка с политикой большевизма в 30-е гг.); эстонцы и латыши — так называемые «буржуазные националисты»; сектант-баптист Але­ша — выразитель мыслей и образа жизни очень разнородной религиоз­ной России; Гопчик — шестнадцатилетний подросток, чья судьба показывает, что репрессии не различали детей и взрослых. Да и сам Шухов — характерный представитель российского крестьянства с его особой деловой хваткой и органическим складом мышления. На фоне этих пострадавших от репрессий людей вырисовывается фигура иного ряда — начальника режима Волкова (явно «говорящая» фамилия), рег­ламентирующего жизнь заключенных и как бы символизирующего бес­пощадный коммунистический режим.
Во-вторых, детальнейшая картина лагерного быта и труда. Жизнь в лагере остается жизнью со своими видимыми и невидимыми страстями и тончайшими переживаниями. В основном они связаны с проблемой добывания еды. Кормят мало и плохо жуткой баландой с мерзлой капу­стой и мелкой рыбой. Своего рода искусство жизни в лагере состоит в том, чтобы достать себе лишнюю пайку хлеба и лишнюю миску балан­ды, а если повезет — немного табаку. Ради этого приходится идти на величайшие хитрости, выслуживаясь перед «авторитетами» вроде Цеза­ря и других. При этом важно сохранить свое человеческое достоинство, не стать «опустившимся» попрошайкой, как, например, Фетюков (впрочем, таких в лагере мало). Это важно не из высоких даже сообра­жений, но по необходимости: «опустившийся» человек теряет волю к жизни и обязательно погибает. Таким образом, вопрос о сохранении в себе образа человеческого становится вопросом выживания. Второй жизненно важный вопрос — отношение к подневольному труду. Заклю­ченные, особенно зимой, работают в охотку, чуть ли не соревнуясь друг
532
с другом и бригада с бригадой, для того чтобы не замерзнуть и свое­образно «сократить» время от ночлега до ночлега, от кормежки до кормежки. На этом стимуле и построена страшная система коллек­тивного труда. Но она тем не менее не до конца истребляет в людях естественную радость физического труда: сцена строительства дома бригадой, где работает Шухов, — одна из самых вдохновенных в по­вести. Умение «правильно» работать (не перенапрягаясь, но и не от­лынивая), как и умение добывать себе лишние пайки, тоже высокое искусство. Как и умение спрятать от глаз охранников подвернувший­ся кусок пилы, из которого лагерные умельцы делают миниатюрные ножички для обмена на еду, табак, теплые вещи... В отношении к ох­ранникам, постоянно проводящим «шмоны», Шухов и остальные за­ключенные находятся в положении диких зверей: они должны быть хитрее и ловчее вооруженных людей, обладающих правом их наказать и даже застрелить за отступление от лагерного режима. Обмануть ох­ранников и лагерное начальство — это тоже высокое искусство.
Тот день, о котором повествует герой, был, по его собственному мнению, удачен — «в карцер не посадили, на Соцгородок (работа зимой в голом поле. — П. Б.) бригаду не выгнали, в обед он закосил кашу (получил лишнюю порцию. — П. Б.), бригадир хорошо закрыл процентовку (система оценки лагерного труда. — П. Б.), стену Шухов клал весело, с ножовкой на шмоне не попался, подработал ве­чером у Цезаря и табачку купил. И не заболел, перемогся.
Прошел день, ничем не омраченный, почти счастливый.
Таких дней в его сроке от звонка до звонка было три тысячи шестьсот пятьдесят три.
Из-за високосных годов — три дня лишних набавлялось...».
В конце повести дается краткий словарь блатных выражений и специфических лагерных терминов и аббревиатур, которые встреча­ются в тексте.
П. В. Басинский
Матренин двор. Рассказ (1959, опубл. 1963)
Летом 1956 г. на сто восемьдесят четвертом километре от Москвы по железнодорожной ветке на Муром и Казань сходит пассажир. Это — рассказчик, судьба которого напоминает судьбу самого Солже­ницына (воевал, но с фронта «задержался с возвратом годиков на де-
533
сять», то есть отсидел в лагере, о чем говорит еще и то, что, когда рассказчик устраивался на работу, каждую букву в его документа «перещупали»). Он мечтает работать учителем в глубине России, по­дальше от городской цивилизации. Но жить в деревне с чудесным на­званием Высокое Поле не получилось, поскольку там не пекли хлеба и не торговали ничем съестным. И тогда он переводится в поселок с чудо­вищным для его слуха названием Торфопродукт. Впрочем, оказы­вается, что «не все вокруг торфоразработки» и есть еще и деревни с названиями Часлицы, Овинцы, Спудни, Шевертни, Шестимирово...
Это примиряет рассказчика со своей долей, ибо обещает ему «кондовую Россию». В одной из деревень под названием Тальново он и поселяется. Хозяйку избы, в которой квартирует рассказчик, зовут Матрена Игнатьевна Григорьева или просто Матрена.
Судьба Матрены, о которой она не сразу, не считая ее интересной для «культурного» человека, иногда по вечерам рассказывает посто­яльцу, завораживает и в то же время ошеломляет его. Он видит в ее судьбе особый смысл, которого не замечают односельчане и родствен­ники Матрены. Муж пропал без вести в начале войны. Он любил Матрену и не бил ее, как деревенские мужья своих жен. Но едва ли сама Матрена любила его. Она должна была выйти замуж за старше­го брата мужа — Фаддея. Однако тот ушел на фронт в первую миро­вую войну и пропал. Матрена ждала его, но в конце концов по настоянию семьи Фаддея вышла замуж за младшего брата — Ефима. И вот внезапно вернулся Фаддей, бывший в венгерском плену. По его словам, он не зарубил топором Матрену и ее мужа только потому, что Ефим — брат ему. Фаддей так любил Матрену, что новую невесту себе подыскал с тем же именем. «Вторая Матрена» родила Фаддею шестерых детей, а вот у «первой Матрены» все дети от Ефима (тоже шестеро) умирали, не прожив и трех месяцев. Вся деревня решила, что Матрена — «порченая», и она сама поверила в это. Тогда она взяла на воспитание дочку «второй Матрены» — Киру, воспитывала ее десять лет, пока та не вышла замуж и не уехала в поселок Черусти.
Матрена всю жизнь жила как бы не для себя. Она постоянно ра­ботает на кого-то: на колхоз, на соседей, выполняя при этом «мужиц­кую» работу, и никогда не просит за нее денег. В Матрене есть огромная внутренняя сила. Например, она способна остановить на бегу несущуюся лошадь, которую не могут остановить мужчины.
Постепенно рассказчик понимает, что именно на таких, как Мат­рена, отдающих себя другим без остатка, и держится еще вся деревня и вся русская земля. Но едва ли его радует это открытие. Если Россия
534
держится только на самоотверженных старухах, что же будет с ней дальше?
Отсюда — нелепо-трагический конец рассказа. Матрена погибает, помогая Фаддею с сыновьями перетаскивать через железную дорогу на санях часть собственной избы, завешанной Кире. Фаддей не поже­лал дожидаться смерти Матрены и решил забрать наследство для мо­лодых при ее жизни. Тем самым он невольно спровоцировал ее ги­бель. Когда родственники хоронят Матрену, они плачут, скорее, по обязанности, чем от души, и думают только об окончательном разде­ле Матрениного имущества.
Фаддей даже не приходит на поминки.
П. В. Басинский
В круге первом. Роман (1955-1968)
Двадцать четвертого декабря 1949 г. в пятом часу вечера государст­венный советник второго ранга Иннокентий Володин почти бегом сбежал с лестницы Министерства иностранных дел, выскочил на улицу, взял такси, промчался по центральным московским улицам, вышел на Арбате, зашел в телефонную будку у кинотеатра «Художе­ственный» и набрал номер американского посольства. Выпускник Высшей дипшколы, способный молодой человек, сын известного отца, погибшего в гражданскую войну (отец был из тех, что разгонял Учре­дительное собрание), зять прокурора по спецделам, Володин принад­лежал к высшим слоям советского общества. Однако природная порядочность, помноженная на знания и интеллект, не позволяла Иннокентию полностью мириться с порядком, существующим на одной шестой части суши.
Окончательно открыла ему глаза поездка в деревню, к дяде, кото­рый рассказал Иннокентию и о том, какие насилия над здравым смыслом и человечностью позволяло себе государство рабочих и крес­тьян, и о том, что, по существу, насилием было и сожительство отца Иннокентия с его матерью, барышней из хорошей семьи. В разгово­ре с дядей Иннокентий обсуждал и проблему атомной бомбы: как страшно, если она появится у СССР.
Спустя некоторое время Иннокентий узнал, что советская развед­ка украла у американских ученых чертежи атомной бомбы и что на
535
днях эти чертежи будут переданы агенту Георгию Ковалю. Именно об этом Володин пытался сообщить по телефону в американское по­сольство. Насколько ему поверили и насколько его звонок помог делу мира, Иннокентий, увы, не узнал.
Звонок, разумеется, был записан советскими спецслужбами и про­извел эффект именно что разорвавшейся бомбы. Государственная из­мена! Страшно докладывать Сталину (занятому в эти дни важной работой об основах языкознания) о государственной измене, но еще страшнее докладывать именно сейчас. Опасно произносить при Ста­лине само слово «телефон». Дело в том, что еще в январе прошлого года Сталин поручил разработать особую телефонную связь: особо ка­чественную, чтобы было слышно, как будто люди говорят в одной комнате, и особо надежную, чтобы ее нельзя было подслушать. Работу поручили подмосковному научному спецобъекту, но задание оказалось сложным, все сроки прошли, а дело двигается еле-еле.
И очень некстати возник еще этот коварный звонок в чужое по­сольство. Арестовали четырех подозреваемых у метро «Сокольники», но всем ясно, что они тут совсем ни при чем. Круг подозреваемых в МИДе невелик — пять-семь человек, но всех арестовать нельзя. Как благоразумно сказал заместитель Абакумова Рюмин: «Это министер­ство — не Пищепром». Нужно опознать голос звонившего. Возника­ет идея эту задачу поручить тому же подмосковному спецобъекту.
Объект Марфино — так называемая шарашка. Род тюрьмы, в ко­торой собран со всех островков ГУЛАГа цвет науки и инженерии для решения важных и секретных технических и научных задач. Шараш­ки удобны всем. Государству. На воле нельзя собрать в одной группе двух больших ученых: начинается борьба за славу и Сталинскую пре­мию. А здесь слава и деньги никому не грозят, одному полстакана сметаны и другому полстакана сметаны. Все работают. Выгодно и уче­ным: избежать лагерей в Стране Советов очень трудно, а шарашка — лучшая из тюрем, первый и самый мягкий круг ада, почти рай: тепло, хорошо кормят, не надо работать на страшных каторгах. Кроме того, мужчины, надежно оторванные от семей, от всего мира, от каких бы то ни было судьбостроительных проблем, могут преда­ваться свободным или относительно свободным диалогам. Дух муж­ской дружбы и философии парит под парусным сводом потолка. Может быть, это и есть то блаженство, которое тщетно пытались оп­ределить все философы древности.
Филолог-германист Лев Григорьевич Рубин был на фронте майо­ром «отдела по разложению войск противника». Из лагерей военно­пленных он выбирал тех, кто был согласен вернуться домой, чтобы
536
сотрудничать с русскими. Рубин не только воевал с Германией, не только знал Германию, но и любил Германию. После январского на­ступления 1945-го он позволил себе усомниться в лозунге «кровь за кровь и смерть за смерть» и оказался за решеткой. Судьба привела его в шарашку. Личная трагедия не сломила веры Рубина в будущее торжество коммунистической идеи и в гениальность ленинского про­екта. Прекрасно и глубоко образованный человек, Рубин и в заточе­нии продолжал считать, что красное дело побеждает, а невинные люди в тюрьме — только неизбежный побочный эффект великого ис­торического движения. Именно на эту тему Рубин вел тяжелые споры с товарищами по шарашке. И оставался верен себе. В частнос­ти, продолжал готовить для ЦК «Проект о создании гражданских храмов», отдаленного аналога церквей. Здесь предполагались служите­ли в белоснежных одеждах, здесь граждане страны должны были да­вать присягу о верности партии, Отчизне, родителям. Рубин подробно писал: из расчета на какую территориальную единицу строятся храмы, какие именно даты отмечаются там, продолжительность от­дельных обрядов. Он не гнался за славой. Понимая, что ЦК может оказаться не с руки принимать идею от политзаключенного, он пред­полагал, что проект подпишет кто-нибудь из вольных фронтовых дру­зей. Главное — идея.
В шарашке Рубин занимается «звуковидами», проблемой поисков индивидуальных особенностей речи, запечатленной графическим обра­зом. Именно Рубину и предлагают сличать голоса подозреваемых в измене с голосом человека, совершившего предательский звонок. Ру­бин берется за задание с огромным энтузиазмом. Во-первых, он пре­исполнен ненавистью к человеку, который хотел помешать Родине завладеть самым совершенным оружием. Во-вторых, эти исследова­ния могут стать началом новой науки с огромными перспективами: любой преступный разговор записывается, сличается, и злоумышлен­ник без колебаний изловлен, как вор, оставивший отпечатки пальцев на дверце сейфа. Для Рубина сотрудничать с властями в таком де­ле — долг и высшая нравственность.
Проблему такого сотрудничества решают для себя и многие дру­гие узники шарашки. Илларион Павлович Герасимович сел «за вреди­тельство» в 30-м г., когда сажали всех инженеров. В 35-м г. вышел, к нему на Амур приехала невеста Наташа и стала его женой. Долго они не решались вернуться в Ленинград, но решились — в июне сорок первого. Илларион стал могильщиком и выжил за счет чужих смер­тей. Еще до окончания блокады его посадили за намерение изменить Родине. Теперь, на одном из свиданий, Наташа взмолилась, чтобы Ге-
537
расимович нашел возможность добиться зачетов, выполнить какое-ни­будь сверхважное задание, чтобы скостили срок. Ждать еще три года, а ей уже тридцать семь, она уволена с работы как жена врага, и нет уже у нее сил... Через некоторое время Герасимовичу представляется счастливая возможность: сделать ночной фотоаппарат для дверных ко­сяков, чтобы снимал всякого входящего-выходящего. Сделает: досроч­ное освобождение. Наташа ждала его второй срок. Беспомощный комочек, она была на пороге угасания, а с ней угаснет и жизнь Илла­риона. Но он ответил все же: «Сажать людей в тюрьму — не по моей специальности! Довольно, что нас посадили...»
Рассчитывает на досрочное освобождение и друг-враг Рубина по диспутам Сологдин. Он разрабатывает втайне от коллег особую мо­дель шифратора, проект которой почти уже готов положить на стол начальству. Он проходит первую экспертизу и получает «добро». Путь к свободе открыт. Но Сологдин, подобно Герасимовичу, не уверен в том, что надо сотрудничать с коммунистическими спецслужбами. После очередного разговора с Рубиным, закончившегося крупной ссо­рой между друзьями, он понимает, что даже лучшим из коммунистов нельзя доверять. Сологдин сжигает свой чертеж. Подполковник Яконов, уже доложивший об успехах Сологдина наверх, приходит в не­описуемый ужас. Хотя Сологдин и объясняет, что осознал оши­бочность своих идей, подполковник ему не верит. Сологдин, сидев­ший уже дважды, понимает, что его ждет третий срок. «Отсюда пол­часа езды до центра Москвы, — говорит Яконов. — На этот автобус вы могли бы садиться в июне — в июле этого года. А вы не захотели. Я допускаю, что в августе вы получили бы уже первый отпуск — и поехали бы к Черному морю. Купаться! Сколько лет вы не входили в воду, Сологдин?»
Подействовали ли эти разговоры или что-то другое, но Сологдин уступает и берет обязательство сделать все через месяц. Глеб Нержин, еще один друг и собеседник Рубина и Сологдина, становится жертвой интриг, которые ведут внутри шарашки две конкурирующие лабора­тории. Он отказывается перейти из одной лаборатории в другую. Гибнет дело многих лет: тайно записанный историко-философский труд. На этап, куда теперь отправят Нержина, его взять нельзя. Гиб­нет любовь: в последнее время Нержин испытывает нежные чувства к вольной лаборантке (и по совместительству лейтенанту МТБ) Симоч­ке, которая отвечает взаимностью. Симочка ни разу в жизни не имела отношения с мужчиной. Она хочет забеременеть от Нержина, родить ребенка и ждать Глеба оставшиеся пять лет. Но в день, когда это должно произойти, Нержин неожиданно получает свидание с
538
женой, с которой не виделся очень давно. И решает отказаться от Симочки.
Усилия Рубина приносят свои плоды: круг подозреваемых в изме­не сузился до двух человек. Володин и человек по фамилии Щевронок. Еще немного, и злодей будет расшифрован (Рубин почти уверен, что это Щевронок). Но два человека — не пять и не семь. Принято решение арестовать обоих (не может же быть, чтобы второй был со­всем уж ни в чем не виновен). В этот момент, поняв, что его стара­ниями в ад ГУЛАГа идет невинный, Рубин почувствовал страшную усталость. Он вспомнил и о своих болезнях, и о своем сроке, и о тя­желой судьбе революции. И только приколотая им самим к стене карта Китая с закрашенным красным коммунистической террито­рией согревала его. Несмотря ни на что, мы побеждаем.
Иннокентия Володина арестовали за несколько дней до отлета в заграничную командировку — в ту самую Америку. Со страшным недоумением и с великими муками (но и с некоторым даже изум­ленным любопытством) вступает он на на территорию ГУЛАГа.
Глеб Нержин и Герасимович уходят на этап. Сологдин, сколачи­вающий группу для своих разработок, предлагает Нержину похлопо­тать за него, если тот согласится работать в этой группе. Нержин отказывается. Напоследок он совершает попытку примирить бывших друзей, а ныне ярых врагов Рубина и Сологдина. Безуспешную по­пытку.
Заключенных, отправленных на этап, грузят в машину с надписью «Мясо». Корреспондент газеты «Либерасьон», увидев фургон, делает запись в блокноте: «На улицах Москвы то и дело встречаются авто­фургоны с продуктами, очень опрятные, санитарно-безупречные».
В. Н. Курицын
Раковый корпусю Роман (1968)
Всех собрал этот страшный корпус — тринадцатый, раковый. Гони­мых и гонителей, молчаливых и бодрых, работяг и стяжателей — всех собрал и обезличил, все они теперь только тяжелобольные, вы­рванные из привычной обстановки, отвергнутые и отвергнувшие все привычное и родное. Нет у них теперь ни дома другого, ни жизни дру­гой. Они приходят сюда с болью, с сомнением — рак или нет, жить
539
или умирать? Впрочем, о смерти не думает никто, ее нет. Ефрем, с забинтованной шеей, ходит и нудит «Сикиверное наше дело», но и он не думает о смерти, несмотря на то что бинты поднимаются все выше и выше, а врачи все больше отмалчиваются, — не хочет он по­верить в смерть и не верит. Он старожил, в первый раз отпустила его болезнь и сейчас отпустит. Русанов Николай Павлович — ответствен­ный работник, мечтающий о заслуженной персональной пенсии. Сюда попал случайно, если уж и надо в больницу, то не в эту, где такие варварские условия (ни тебе отдельной палаты, ни специалис­тов и ухода, подобающего его положению). Да и народец подобрался в палате, один Оглоед чего стоит — ссыльный, грубиян и симулянт.
А Костоглотов (Оглоедом его все тот же проницательный Русанов назвал) и сам уже себя больным не считает. Двенадцать дней назад приполз он в клинику не больным — умирающим, а сейчас ему даже сны снятся какие-то «расплывчато-приятные», и в гости горазд схо­дить — явный признак выздоровления. Так ведь иначе не могло и быть, столько уже перенес: воевал, потом сидел, института не кончил (а теперь — тридцать четыре, поздно), в офицеры не взяли, сослан навечно, да еще вот — рак. Более упрямого, въедливого пациента не найти: болеет профессионально (книгу патанатомии проштудировал), на всякий вопрос добивается ответа от специалистов, нашел врача Масленникова, который чудо-лекарством — чагой лечит. И уже готов сам отправиться на поиски, лечиться, как всякая живая тварь лечит­ся, да нельзя ему в Россию, где растут удивительные деревья — бере­зы...
Замечательный способ выздоровления с помощью чая из чаги (бе­резового гриба) оживил и заинтересовал всех раковых больных, устав­ших, разуверившихся. Но не такой человек Костоглотов Олег, чтобы все свои секреты раскрывать этим свободным., но не наученным «мудрости жизненных жертв», не умеющим скинуть все ненужное, лишнее и лечиться...
Веривший во все народные лекарства (тут и чага, и иссык-кульский корень — аконитум), Олег Костоглотов с большой насторожен­ностью относится ко всякому «научному» вмешательству в свой организм, чем немало досаждает лечащим врачам Вере Корнильевне Гангарт и Людмиле Афанасьевне Донцовой. С последней Оглоед все порывается на откровенный разговор, но Людмила Афанасьевна, «ус­тупая в малом» (отменяя один сеанс лучевой терапии), с врачебной хитростью тут же прописывает «небольшой» укол синэстрола, лекар­ства, убивающего, как выяснил позднее Олег, ту единственную ра­дость в жизни, что осталась ему, прошедшему через четырнадцать лет
540
лишений, которую испытывал он всякий раз при встрече с Вегой (Верой Гангарт). Имеет ли врач право излечить пациента любой ценой? Должен ли больной и хочет ли выжить любой ценой? Не может Олег Костоглотов обсудить это с Верой Гангарт при всем своем желании. Слепая вера Веги в науку наталкивается на уверенность Олега в силы природы, человека, в свои силы. И оба они идут на ус­тупки: Вера Корнильевна просит, и Олег выливает настой корня, со­глашается на переливание крови, на укол, уничтожающий, казалось бы, последнюю радость, доступную Олегу на земле. Радость любить и быть любимым.
А Вега принимает эту жертву: самоотречение настолько в природе Веры Гангарт, что она и представить себе не может иной жизни. Пройдя через четырнадцать пустынь одиночества во имя своей един­ственной любви, начавшейся совсем рано и трагически оборвавшейся, пройдя через четырнадцать лет безумия ради мальчика, называвшего ее Вегой и погибшего на войне, она только сейчас полностью увери­лась в своей правоте, именно сегодня новый, законченный смысл приобрела ее многолетняя верность. Теперь, когда встречен человек, вынесший, как и она, на своих плечах годы лишений и одиночества, как и она, не согнувшийся под этой тяжестью и потому такой близ­кий, родной, понимающий и понятный, — стоит жить ради такой встречи!
Многое должен пережить и передумать человек, прежде чем при­дет к такому пониманию жизни, не каждому это дано. Вот и Зоень­ка, пчелка-Зоенька, как ни нравится ей Костоглотов, не будет даже местом своим медсестры жертвовать, а уж себя и подавно постарает­ся уберечь от человека, с которым можно тайком от всех целоваться в коридорном тупике, но нельзя создать настоящее семейное счастье (с детьми, вышиванием мулине, подушечками и еще многими и мно­гими доступными другим радостями). Одинакового роста с Верой Корнильевной, Зоя гораздо плотней, потому и кажется крупнее, оса­нистее. Да и в отношениях их с Олегом нет той хрупкости-недоска­занности, которая царит между Костоглотовым и Гангарт. Как бу­дущий врач Зоя (студентка мединститута) прекрасно понимает «об­реченность» больного Костоглотова. Именно она раскрывает ему глаза на тайну нового укола, прописанного Донцовой. И снова, как пульса­ция вен, — да стоит ли жить после такого? Стоит ли?..
А Людмила Афанасьевна и сама уже не убеждена в безупречности научного подхода. Когда-то, лет пятнадцать — двадцать назад, спас­шая столько жизней лучевая терапия казалась методом универсаль­ным, просто находкой для врачей-онкологов. И только теперь,
541
последние два года, стали появляться больные, бывшие пациенты он­кологических клиник, с явными изменениями на тех местах, где были применены особенно сильные дозы облучения. И вот уже Людмиле Афанасьевне приходится писать доклад на тему «Лучевая болезнь» и перебирать в памяти случаи возврата «лучевиков». Да и ее собствен­ная боль в области желудка, симптом, знакомый ей как диагносту-он­кологу, вдруг пошатнула прежнюю уверенность, решительность и властность. Можно ли ставить вопрос о праве врача лечить? Нет, здесь явно Костоглотов не прав, но и это мало успокаивает Людмилу Афанасьевну. Угнетенность — вот то состояние, в котором находится врач Донцова, вот что действительно начинает сближать ее, такую не­досягаемую прежде, с ее пациентами. «Я сделала, что могла. Но я ра­нена и падаю тоже».
Уже спала опухоль у Русанова, но ни радости, ни облегчения не приносит ему это известие. Слишком о многом заставила задуматься его болезнь, заставила остановиться и осмотреться. Нет, он не сомне­вается в правильности прожитой жизни, но ведь другие-то могут не понять, не простить (ни анонимок, ни сигналов, посылать которые он просто был обязан по долгу службы, по долгу честного граждани­на, наконец). Да не столько его волновали другие (например, Косто­глотов, да что он вообще в жизни-то смыслит: Оглоед, одно слово!), сколько собственные дети: как им все объяснить? Одна надежда на дочь Авиету: та правильная, гордость отца, умница. Тяжелее всего с сыном Юркой: слишком уж он доверчивый и наивный, бесхребет­ный. Жаль его, как жить-то такому бесхарактерному. Очень напоми­нает это Русанову один из разговоров в палате, еще в начале лечения. Главным оратором был Ефрем: перестав зудеть, он долго читал какую-то книжечку, подсунутую ему Костоглотовым, долго думал, молчал, а потом и выдал: «Чем жив человек?» Довольствием, специальностью, родиной (родными местами), воздухом, хлебом, водой — много раз­ных предположений посыпалось. И только Николай Павлович уве­ренно отчеканил: «Люди живут идейностью и общественным благом». Мораль же книги, написанной Львом Толстым, оказалась совсем «не наша». Лю-бо-вью... За километр несет слюнтяйством! Ефрем заду­мался, затосковал, так и ушел из палаты, не проронив больше ни слова. Не так очевидна показалась ему неправота писателя, имя кото­рого он раньше-то и не слыхивал. Выписали Ефрема, а через день вернули его с вокзала обратно, под простыню. И совсем тоскливо стало всем, продолжающим жить.
Вот уж кто не собирается поддаваться своей болезни, своему горю, своему страху — так это Демка, впитывающий все, о чем бы ни го-
542
ворилось в палате. Много пережил он за свои шестнадцать лет: отец бросил мать (и Демка его не обвиняет, потому как она «скурвилась»), матери стало совсем не до сына, а он, несмотря ни на что, пытался выжить, выучиться, встать на ноги. Единственная радость ос­талась сироте — футбол. За нее он и пострадал: удар по ноге — и рак. За что? Почему? Мальчик со слишком уж взрослым лицом, тя­желым взглядом, не талант (по мнению Вадима, соседа по палате), однако очень старательный, вдумчивый. Он читает (много и бестол­ково), занимается (и так слишком много пропущено), мечтает по­ступить в институт, чтобы создавать литературу (потому что правду любит, его «общественная жизнь очень разжигает»). Все для него впервые: и рассуждения о смысле жизни, и новый необычный взгляд на религию (тети Стефы, которой и поплакаться не стыдно), и пер­вая горькая любовь (и та — больничная, безысходная). Но так силь­но в нем желание жить, что и отнятая нога кажется выходом удачным: больше времени на учебу (не надо на танцы бегать), посо­бие по инвалидности будешь получать (на хлеб хватит, а без сахара обойдется), а главное — жив!
А любовь Демкина, Асенька, поразила его безупречным знанием всей жизни. Как будто только с катка, или с танцплощадки, или из кино заскочила эта девчонка на пять минут в клинику, просто прове­риться, да здесь, за стенами ракового, и осталась вся ее убежденность. Кому она теперь такая, одногрудая, нужна будет, из всего ее жизнен­ного опыта только и выходило: незачем теперь жить! Демка-то, может быть, и сказал зачем: что-то надумал он за долгое лечение-уче­ние (жизненное учение, как Костоглотов наставлял, — единственно верное учение), да не складывается это в слова.
И остаются позади все купальники Асенькины ненадеванные и некупленные, все анкеты Русанова непроверенные и недописанные, все стройки Ефремовы незавершенные. Опрокинулся весь «порядок мировых вещей». Первое сживание с болезнью раздавило Донцову, как лягушку. Уже не узнает доктор Орещенков своей любимой уче­ницы, смотрит и смотрит на ее растерянность, понимая, как совре­менный человек беспомощен перед ликом смерти. Сам Дормидонт Тихонович за годы врачебной практики (и клинической, и консульта­тивной, и частной практики), за долгие годы потерь, а в особенности после смерти его жены, как будто понял что-то свое, иное в этой жизни. И проявилось это иное прежде всего в глазах доктора, глав­ном «инструменте» общения с больными и учениками. Во взгляде его, и по сей день внимательно-твердом, заметен отблеск какой-то отреченности. Ничего не хочет старик, только медной дощечки на
543
двери и звонка, доступного любому прохожему. От Людочки же он ожидал большей стойкости и выдержки.
Всегда собранный Вадим Зацырко, всю свою жизнь боявшийся хотя бы минуту провести в бездействии, месяц лежит в палате рако­вого корпуса. Месяц — и он уже не убежден в необходимости совер­шить подвиг, достойный его таланта, оставить людям после себя новый метод поиска руд и умереть героем (двадцать семь лет — лер­монтовский возраст!).
Всеобщее уныние, царившее в палате, не нарушается даже пестро­той смены пациентов: спускается в хирургическую Демка и в палате появляются двое новичков. Первый занял Демкину койку — в углу, у двери. Филин — окрестил его Павел Николаевич, гордый сам своей проницательностью. И правда, этот больной похож на старую, муд­рую птицу. Очень сутулый, с лицом изношенным, с выпуклыми отеч­ными глазами — «палатный молчальник»; жизнь, кажется, научила его только одному: сидеть и тихо выслушивать все, что говорилось в его присутствии. Библиотекарь, закончивший когда-то сельхозакадемию, большевик с семнадцатого года, участник гражданской войны, отрек­шийся от жизни человек — вот кто такой этот одинокий старик. Без друзей, жена умерла, дети забыли, еще более одиноким его сделала бо­лезнь — отверженный, отстаивающий идею нравственного социализма в споре с Костоглотовым, презирающий себя и жизнь, проведенную в молчании. Все это узнает любивший слушать и слышать Костоглотов одним солнечным весенним днем... Что-то неожиданное, радостное тес­нит грудь Олегу Костоглотову. Началось это накануне выписки, радовали мысли о Веге, радовало предстоящее «освобождение» из клиники, радо­вали новые неожиданные известия из газет, радовала и сама природа, прорвавшаяся, наконец, яркими солнечными деньками, зазеленевшая первой несмелой зеленью. Радовало возвращение в вечную ссылку, в милый родной Уш-Терек. Туда, где живет семья Кадминых, самых счас­тливых людей из всех, кого встречал он за свою жизнь. В его кармане две бумажки с адресами Зои и Веги, но непереносимо велико для него, много пережившего и от многого отказавшегося, было бы такое про­стое, такое земное счастье. Ведь есть уже необыкновенно-нежный цве­тущий урюк в одном из двориков покидаемого города, есть весеннее розовое утро, гордый козел, антилопа нильгау и прекрасная далекая звезда Вега... Чем люди живы.
Т. В. и М. Г. Павловец
Даниил Александрович Гранин р. 1919
Иду на грозу. Роман (1962)
Спокойное течение рабочего утра в лаборатории № 2 нарушил вне­запный приход шефа члена-корреспондента А. Н. Голицына. Он сде­лал разносы сотрудникам, а затем ворчливым голосом велел, чтоб Сергей Крылов подал заявление на должность начлаба. Воцарилась ти­шина. Считалось, что вакансию предстоит занять Агатову. У него была репутация посредственного ученого, но неплохого организатора. К Крылову же в это утро зашел институтский приятель — блиста­тельный Олег Тулин, веселый, общительный красавец и талантливый ученый. Он приехал в Москву добиваться разрешения на исследова­ние с самолета, очень рискованное. Генерал Южин разрешил с боль­шим скрипом, но все равно у Тулина было ощущение, что иначе случиться все-таки не могло — удача всегда сопутствовала ему. А вот Крылову — не сопутствовала. Пока Тулин был у генерала, честолюби­вый Агатов провел небольшую интригу, и в результате Крылов ушел из института. Это крушение у Сергея было далеко не первым. Офор­мив расчет, он поехал туда, где проводил зимой исследовательские ра­боты. Вместе с ним на озере работала Наташа. Тогда Сергею хотелось, чтобы все, случившееся между ними, осталось просто при­ятным случаем. Теперь он знал, что без Наташи не может. Но на месте узнал, что Наташа Романова, забрав сына, ушла от мужа, до­вольно известного художника. Адреса ее не имел никто.
545
У Крылова, в противоположность Тулину, всегда все шло через пень-колоду. На первом курсе он еле тянул по всем предметам, и к нему прикрепили отличника Тулина. Сергей преклонялся перед спо­собностями Олега, Олег же с радостью опекал нового друга. У Сергея проснулся интерес к науке. К концу третьего курса Крылова исклю­чили (он повздорил с одним доцентом), несмотря на защиту Тулина, который был тогда комсомольским вожаком. Старшая сестра того же Тулина устроила Крылова к себе на завод контролером ОТК, Здесь го­лова его была свободна, и он обдумывал несколько глобальных физи­ческих проблем. Товарищи по работе и общежитию считали его чудиком. Но перестали, когда главный конструктор завода Гатенян взял его в свое бюро. Крылов стал печататься в техническом журнале, о нем стали поговаривать на заводе, пророчили быструю и блестящую карьеру. Гатенян организовал Крылову доклад на семинаре в институ­те физики. После этого парень подал заявление об уходе. Там, в ин­ституте, он впервые понял, что такое настоящие ученые. Они казались ему сонмом богов. Сидя верхом на обычных стульях, куря заурядные сигареты, они перекидывались фразами, смысл которых он мог бы понять лишь спустя часы напряженных раздумий. Юпитером среди этих богов был Данкевич. Со временем Крылов стал у Данкевича старшим лаборантом, потом научным сотрудником, и ему дали самостоятельную тему. Он сидел, окруженный приборами, включал, выключал, настраивал — беспрерывно работал. Для счастья ему боль­ше ничего нужно не было.
Но постепенно Крылову стало казаться, что его шеф замахивается на большее, чем то, что в состоянии достичь, что работа зашла в тупик и они никогда не добьются результатов. Попробовал объяс­ниться. Сообщил, что хотел бы заняться атмосферным электричест­вом. «Не знал, что вас интересует быстрый успех», — сказал Дан и подписал Крылову характеристику для годовой кругосветной экспеди­ции на геофизическом корабле. Когда Сергей вернулся, то узнал, что его девушка Лена выходит замуж и что Данкевич умер, а гипотезы Дана блестяще оправдались, открывая огромные возможности. В этой новой ситуации замдиректора института Лагунов стал возить Крылова с одного важного совещания на другое. Представлять солидным людям в качестве ученика Данкевича... Впереди вновь забрезжила воз­можность сделать карьеру... Но когда приехавший из Москвы Голи­цын, корифей в области атмосферного электричества, сообщил ему, что незадолго перед кончиной Дан просил его взять на работу Крыло­ва, сказав, что тот оставил утвержденную и начатую диссертацию. Они славно работали с Голицыным — до того момента, когда старик
546
предложил ему должность начлаба и последовал ход от Агатова. Рас­ставание с Голицыным — и Крылов снова оказался не у дел. Опять помог Тулин: позвал работать к себе, в новоутвержденном экспери­менте по управлению грозой. Крылов колебался: многое в работе Олега казалось ему сырым и бездоказательным. Но рискнуть все же стоило. И они полетели на юг с группой сотрудников.
Грозовое облако сравнивают с электрической машиной, обычным генератором. Но у облака нет проводов, и непонятно, как оно «вклю­чается» и почему останавливается. Работать мешал курировавший ра­боты Агатов — он категорически запрещал входить в грозовое облако. Формально он был прав, но вне облака получить решающие результаты представлялось сложным. В какой-то момент Тулину пона­добилось уехать на деловое свидание. Руководить полетом должен был Крылов. Уехал Тулин с Женей, и влюбленный в девушку член их группы Ричард сидел безучастный, с остановившимися глазами. Потом Крылов отчетливо вспомнил, что, вопреки инструкции, пара­шют у парня валялся на кресле.
Сводка была совершенно благополучная. В полете Агатов заметил, что у приборов, с которыми он работал, сели батареи, и переключил их на питание от батарей грозоуказателя. Указатель понадобиться не мог. Ведь они не имели права заходить в грозу. Гроза внезапно нале­тела с запада и замкнулась. Указатель не работал, пилот не мог сори­ентироваться. Люди стали выбрасываться с парашютами. Ричард кинулся вытаскивать кассеты с записями приборов и заметил отвин­ченный разъем питания указателя... В салоне остались лишь он да Агатов. Агатов ударил аспиранта ногой и почувствовал, как рука Ри­чарда, державшаяся за лямки его парашюта, разжалась. Тогда он под­тянулся к люку и перевалил через край. На следующий день после похорон Ричарда прилетела комиссия по расследованию. Крылов, по мнению многих, держался глупо — доказывал, что указатель должен был сработать, добивался продолжения работ. Тулин же от темы от­казался. Всеобщее сочувствие было на его стороне — такой талантли­вый, переживает, а этот Крылов... Тулину стали сочувствовать еще сильнее, когда стало известно, что Крылов пошел против него. Кстати, многие считали, что и аварии бы никакой не было, полети в тот день Тулин, счастливчик и везунчик.
Лагунов требовал отдать Крылова под суд. Южину было обидно, что Тулин, в которого он так поверил, раскис. Это Тулин должен был держаться стойко, а не этот простак Крылов. Тему закрыли. Счас­тливчика Тулина взяли на работы по спутникам. А Крылов, как ни странно, продолжал работать над закрытой темой. На прощание его
547
везучий друг попытался ему втолковать: начальство не разрешит про­должать эксперимент. Ах, Крылова интересует только наука? Но в самом лучшем случае все придется начинать с самого нуля. Ладно, он, Тулин, попозже вытащит его из очередной лужи. Крылов же теперь ясно понимал, что его бывший друг пошел на компромисс, потому что ему нужен успех, признание, слава, — как будто для ученого не­достаточно научного результата. Каждый день Крылов садился рабо­тать. Временами было безнадежно, но вскоре многое прояснилось. Тогда он показал результаты Голицыну. Вскоре стало известно, что академик Лихов, Голицын и кое-кто еще требуют восстановления эксперимента. А потом было дано, подписано, утверждено и заверено разрешение. Крылов узнал, что в экспедиции встретится с Наташей. А потом случайно встретил Голицына. Тот поинтересовался: как ваши дела? «Чудно, — сказал Крылов, — отличная группа подбирается». — Кто же?» — спросил Голицын. «Я, один я. Зато крепкий, спаянный коллектив». «И еще Ричард», — подумал он.
И. Н. Слюсарева
Александр Моисеевич Володин р. 1919
Пять вечеров. Пьеса (1959)
Действие происходит в Ленинграде.
Вечер первый. В комнате сидят Зоя и Ильин. Зоя — продавщица в гастрономе. Ильин в Ленинграде в отпуске, живет он где-то на Севе­ре. Отпуск заканчивается — скоро уезжать. Он рассказывает Зое, что в соседнем доме, над аптекой, жила его первая любовь, красавица, которую подруги звали Звезда. Он переписывался с нею всю войну, а потом перестал писать. Ильину хочется увидеть, какая она сейчас. Он обещает Зое скоро вернуться, быстро собирается и идет узнать — может, она еще там живет.
Комната Тамары. Она сначала никак не может вспомнить Ильи­на, только предъявленный им паспорт все объясняет. Тамара расска­зывает ему, что работает мастером на «Красном треугольнике», что ее работа интересная, ответственная, что живет с племянником Славой. А сестры Люси нет — в блокаду умерла. Слава учится в технологичес­ком, где до войны учился Ильин.
Ильин рассказывает, что работает главным инженером на хими­ческом заводе в Подгорске. Это один из крупнейших заводов в Союзе. А здесь — в командировке. На три-четыре дня. Тамара пред­лагает ему пожить эти дни у них с условием, что тот никого сюда не будет водить. Ильин соглашается и уходит в маленькую комнату. Та­мара ложится спать.
549
В квартиру входят Катя и Слава. Тамара делает им замечание, что уже полночь, что молоденьким девушкам нехорошо так себя вести, что Катя отвлекает Славу от занятий. Катя в ответ говорит, что двой­ки Слава получает не из-за нее, а из-за соседки Лидочки, с которой Слава поссорился и которая поэтому не дает ему свои конспекты. Катя уходит. Тамара пытается усовестить Славу, однако тот говорит, что насыщен теорией по горло. Входит Ильин и слушает. Славе не­приятно это, поэтому он сразу же соглашается с Ильиным, что пора спать, и уходит в маленькую комнату с раскладушкой. Ильин расска­зывает Славе их с Тамарой историю и обещает спустить со Славы семь шкур, если тот обидит при нем Тамару. Он говорит, что наме­рен обеспечить этой женщине счастливую жизнь хотя бы на те дни, что проживет здесь.
Вечер второй. Ильин, Слава и Катя убирают празднично всю квартиру к приходу Тамары. Пришедшей Тамаре сначала не нравит­ся, что кто-то распоряжается в ее доме без нее, однако потом она с удовольствием приглашает всех за стол — ужинать. Когда Катя со Славой уходят, Тамара поет под гитару песню, которую они с Ильи­ным пели много лет назад: «Миленький ты мой...» Неожиданно она говорит, что было бы ужасно, если бы она вышла за кого-нибудь замуж. Ильин просит повторить, но Тамара не отвечает. В комнате гаснет свет.
Вечер третий. Катя, которая работает на коммутаторе, слышит, как Ильин говорит Зое, что не сможет прийти. Действие переносится в комнату Тамары. Ильин собирается уезжать и зовет Тамару ехать с ним, правда, не в Подгорск, а на Север, где думает устроиться шофе­ром, бросив свое инженерство. Тамара не понимает, для чего ему бросать все и ехать на Север, и отказывается от приглашения. Ильин отправляет ее в магазин под предлогом покупки ему еды на дорогу, а сам уезжает, не простившись. Слава запрещает Тамаре догнать ушед­шего Ильина. Он не хочет, чтобы Тамара унижалась.
Вечер четвертый. Комната Тимофеева, друга Ильина. Тамара ищет здесь Ильина. Услышав ее голос, тот просит Тимофеева не вы­давать его и прячется. Тимофеев говорит Тамаре, что давно не видел Ильина. В это время Тимофееву звонят с химкомбината, из Подгорска. Тамара узнает, что Ильин сказал ей неправду о своей жизни, присвоив биографию Тимофеева, что на самом деле он шофер на Се­вере. Тимофеев считает Ильина безалаберным, но Тамара горячо его защищает. Она оставляет свой адрес для Ильина и уходит. Тимофеев советует Ильину догнать Тамару и молить ее о прощении. Для Ильи­на это исключено. Он уходит.
550
Вечер пятый. Катя рассказывает переживающей Тамаре о сущест­вовании Зои. Тамара решает поискать Ильина там. Однако Ильин с Зоей расстался. Тамара не застает его. Зоя оскорбительно с ней разго­варивает, и Тамара уходит, так ничего и не добившись.
Катя разыскивает на вокзале Ильина. Ильин хочет напиться перед отъездом. Катя пытается ему помешать, потом начинает пить вместе с ним. Катя рассказывает ему о Славе, Ильин ей — о Тамаре, о том, как она его провожала на фронт, наконец рассказывает всю правду о себе.
В это время Тамара рассказывает Славе ту же историю об их про­щании. Приходит Катя. Она пьяна. Отдает Славе тетрадь конспектов, которую она для него переписала за одну ночь. Тамара укладывает ее на кровать. Приходит Тимофеев. Он ищет Ильина. Берется починить перегоревший рефлектор. Тут возвращается Ильин. Он говорит, что он не неудачник, что он полезен для общества, что он свободный и счастливый человек. Тамара говорит ему, что она все знает и что она гордится им. Напоминает Ильину, что тот звал ее с собой на Север. Теперь она согласна ехать. Ильин целует ей руки и обещает, что она никогда об этом не пожалеет. Тамара, то ли радуясь, то ли страшась за свое счастье, вслух желает, чтобы не было войны.
Ю. В. Полежаева
Старшая сестра. Пьеса (1961)
В Ленинграде живут сестры — Надя и Лида Рязаевы. Они рано оста­лись без родителей и росли в детском доме. Сейчас Надя работает на стройке и учится в техникуме. Лида — школьница.
Придя однажды домой, Надя застает у Лиды ее друга по школе Кирилла. Они спорят о счастье. Лида считает, что счастье — в труде, когда трудишься не для себя, а для других. Однако, когда Кирилл спрашивает ее, а счастлива ли сама она, Лида отвечает «нет". Прихо­дит дядя Рязаевых — ухов. Он считает, что философствования Ки­рилла о жизни «кустарны». Кирилл спорит с ним и в конце концов уходит.
Неожиданно появляется некто Огородников. Его вызвали в пар­тийный комитет и обвинили в том, что он преследует Надю своими ухаживаниями. Надя объясняет, что она просто фантазировала, рас-
551
сказывая о нем подругам. Огородников требует, чтобы она объяснила это его жене. Он набирает телефонный номер и передает трубку Наде. Надя выслушивает все и признается, что пошутила. Огородни­ков уходит, не прощаясь. ухов, рассерженный выходкой Нади, ухо­дит следом.
Оставшись одни, девушки начинают вслух читать «Войну и мир». Лида заканчивает школу и собирается поступать по Надиному жела­нию в театральное училище. Ей страшно, что у нее ничего не полу­чится, но Надя уверена, что у ее сестры огромный талант. Над их детским домом шефствовал театр, их часто водили на спектакли, и она навсегда запомнила, как горели тогда у Лиды глаза. Теперь она помогает сестре готовить монолог и всеми силами души хочет, чтобы та прошла отбор.
Действие переносится в театральное училище, где идут экзамены. Лида волнуется, что ничего не знает и не помнит. Надя почти вталки­вает ее в кабинет, где принимает комиссия. Когда Лида через какое-то время выходит, понятно, что она не прошла. Надя ей не верит. Она идет сама говорить с комиссией, в которой сидит режиссер Вла­димиров, с которым Надя была когда-то знакома. Владимиров вспо­минает ее и требует, чтобы монолог читала она. Надя не слушает его и уговаривает принять ее сестру. Владимиров стоит на своем. Тогда Надя читает единственное, что помнит наизусть, — отрывок из ста­тьи о театре.
Вернувшись домой, где их уже ждет ухов, девушки рассказывают о том, что Надя прошла отбор, а Лида — нет. Дядя уговаривает Надю не бросать техникум и работу, говорит, что это — профессия, а театром можно заниматься и на досуге, что у артистов почти всегда трудные времена, нет ролей, нет пьес, ничего нет, просит Надю поду­мать и о сестре — на одну стипендию им не прожить. Надя соглаша­ется: к сожалению, он прав.
Проходит два года. Лида лежит в постели, она больна: последствия лыжного похода, организованного Кириллом. Кирилл, пришедший ее проведать, выслушивает многочисленные упреки сестер. Приходит ухов. Он выгоняет Кирилла с тем, чтобы тот больше не смел подхо­дить к Лиде. Лида пытается его догнать, но ухов насильно укладывает ее обратно в постель. В дверь звонят. ухов приводит застенчивого че­ловека лет тридцати. Это Владимир Львович, с которым ухов хотел познакомить Надю, надеясь на то, что из этого знакомства может вы­расти женитьба. Владимир просит Надю рассказать о себе, но той не хочется. Она прямо говорит Владимиру, что ему лучше уйти. Него­дующий ухов тоже уходит. Надя извиняется перед Лидой, что позво-
552
лила выгнать Кирилла, однако, она считает, так будет лучше. Она го­ворит, что хочет Лиде только счастья, вспоминает их детство и не верит, что ничего этого уже нельзя вернуть.
Проходит еще два года. Кирилл с Лидой опять встречаются, толь­ко Кирилл теперь женат. Он скрывает от жены свои отношения с Лидой. Для Кирилла это положение отвратительно. Он ненавидит ложь, но систематически врет жене. Но он не может и потерять все то, что связывает его с Лидой. Лида сомневается, любовь ли это, но Кирилла ни в чем не винит.
ухов просит Надю не пускать Кирилла в дом, Надя его не слуша­ет. Она ходила в театр и попросила себе маленькую роль: ей все равно какую — лишь бы хоть что-то дали. Владимиров говорит ей, что она потеряла индивидуальность.
Неожиданно приходит жена Кирилла — Шура. Она ищет мужа, так как ей предложили билеты на концерт. Она учительница, у нее веселый характер, она очень хороший человек. Приходят Кирилл и Лида. Надя обещает уходящей Шуре, что Кирилл сюда больше не придет.
Лида говорит сестре, что не будет жить так, как та хочет, обвиня­ет сестру в том, что они прогнали Кирилла, говорит, что здравый смысл не приносит счастья. Надя от злости ударяет Лиду по лицу, потом говорит, что виновата и не имеет права ничего требовать от них с Кириллом. Она замечает, что у нее все слова и мысли, как у Ухова. Лида собирается уходить. Надя пытается ее удержать, но та все-таки уходит.
Надя рухнула на кровать, качает головой и повторяет только одно:
«Что делать?»
Ю. В. Полежаева
Борис Исаакович Балтер 1919-1974
До свидания, мальчики. Повесть (1962)
В ту весну мы кончали девятый класс. У каждого из нас были планы на будущее. Я (Володя Белов), например, собирался стать геологом. Саша Кригер должен был пойти в медицинский институт, потому что врачом был его отец. Витька Аникин хотел стать учителем.
Сашка и Витька дружили с Катей и Женей. Я — с Инкой Ильи­ной; она была младше нас на два года. Мы жили в городе на берегу Черного моря.
После выпускного экзамена по математике нас троих и Павла Баулина, матроса из порта (он был чемпионом Крыма по боксу), вы­звали в горком комсомола и предложили поступить в военное училище.
Мы были согласны. Но что скажут наши родители? Хотя за маму я был спокоен. Я гордился мамой, ее известностью в городе, гордился тем, что она сидела в царской тюрьме и отбывала ссылку.
Сестры мои Лена и Нина работали в Заполярье. Старшая, Нина, была замужем. Ее муж Сережа в восемнадцать лет уже командовал эскадроном, потом учился на рабфаке, кончил Промакадемию. Он был геологом.
Утром меня разбудил Витька. Расспрашивать его о разговоре с отцом не было никакой нужды: под правым его глазом лиловел
554
синяк. Дело в том, что его отец, дядя Петя, прямо-таки жил мечтой увидеть сына учителем.
Когда мы зашли за Сашкой, в его квартире кричали.
«Твой сын нужен государству, — кричал его отец. — Это же его и наше счастье». — «Пусть себе берет такое счастье этот бандит и его партийная мама...» — отвечала мать.
Под «бандитом» имелся в виду, конечно, я.
Сашка придумал выход: поговорить с комсомольским секретарем Алешей Переверзевым, чтобы о нас была статья в городской газете «Ку­рортник». И тогда родители не выдержат и согласятся отпустить нас
Мы бродили по городу вдвоем с Инкой. Я вдруг увидел то, чего раньше не замечал: встречные мужчины пристально смотрят на нее. «Я хочу, чтобы все уже было в прошлом, чтобы ты кончил училище... Сейчас бы мы шли к себе домой. Понимаешь?» — сказала Инка.
Мы вошли в подъезд. В темноте светились ее глаза. Потом к моим губам прикоснулись Инкины губы. Мне показалось, я падаю.
После последнего экзамена мы решили стать окончательно взрос­лыми. Твердость этого решения мы подтвердили тем, что вышли из школы на руках. По дороге в горком мы вдруг решили, что нам пора закурить, и купили коробку «Северной Пальмиры». Мы считали, что таких морских ребят, как мы, пошлют только в морское училище.
Разумный мир, единственно достойный человека, был воплощен в нашей стране. Вся остальная планета ждала освобождения от страда­ний. Мы считали, что миссия освободителей ляжет на наши плечи.
Сашка спросил меня: «Ты уже целуешься с Инкой?» И я вдруг понял: Сашка и Катя давно целуются, и Витька с Женей тоже. А я ни о чем не догадывался!
Вечером мы пошли в курзал слушать короля гавайской гитары Джона Денкера. Мне еще днем, когда Инка сказала, что познакоми­лась с ним на пляже, это не понравилось. А на концерте я ясно понял: среди множества голосов он слышал Инкин голос и пел то, что просила она.
Улица, которой мы возвращались, упиралась в пустырь. И наши девочки (они всегда шли впереди) услышали, как на пустыре кричала женщина. Все в городе знали, что на пустыре орудует банда Степика, насилует одиноких женщин. Потом мы увидели, как из-за угла вышел Степик. С ним еще выходили люди. Катю и Женю мы подсадили через забор, и они убежали к санаторию. Сашку били кастетом, меня, видимо, ударили головой: зуб был сломан, а подбородок цел. Пришлось бы хуже, но Инка, оказывается, бегала за боксером Баулиным, и он с приятелями нас выручил.
555
Окончание школы мы отметили в ресторане «Поплавок». Днем нас ждали на пляже, но мы с Инкой забрались в самую глухую часть пустыря. «Я не могу тебя так оставить», — твердил я Инке. И у нас все случилось.
В «Курортнике» появилась статья о нас, и родители не выдержали.
На нас пришла разнарядка: мне с Витькой досталось пехотное училище. А Сашке — Военно-морская медицинская академия.
Потом мне суждено будет узнать, что Витьку убили под Ново-Ржевом в 41-м, а Сашку арестовали в 52-м. Он умер в тюрьме: не выдержало сердце.
Когда наш поезд тронулся, на перроне появилась мама: она задер­жалась на мои проводы из-за бюро. Больше я никогда не видел ее — даже мертвой... За станцией на пустой дороге я углядел маленькую фигурку, спустился, повис на поручнях. Близко, под ногами, пролета­ла назад земля.
«Инка, моя Инка!» Ветер заталкивал слова, а грохот поезда заглу­шал голос.
И. Н. Слюсарева
Константин Дмитриевич Воробьев 1919-1975
Это мы, Господи!.. Повесть (1943)
Лейтенант Сергей Костров осенью 1941 г. попадает в плен. Продер­жав пленных несколько дней в подвалах разрушенного Клинского сте­кольного завода, их, построенных по пять человек в ряд, конвоируют по Волоколамскому шоссе. Время от времени раздаются выстрелы — это немцы пристреливают отставших раненых. Сергей идет рядом с бородатым пожилым пленным — Никифорычем, с которым он по­знакомился прошлой ночью. У Никифорыча в вещмешке есть и суха­ри, один из которых он предлагает Сергею, и мазь, которая помогает при побоях, — он намазал ею разбитый висок Сергея. Когда колонна проходит через деревеньку, старуха бросает пленным капустные лис­тья, которые голодные пленные жадно хватают. Внезапно раздается автоматная очередь, старушка падает, падают пленные, и Никифорыч, смертельно раненный, говорит Сергею: «Возьми мешок... сын мой на тебя похож... беги...»
Сергей с колонной пленных доходит до Ржевского лагеря и лишь на седьмые сутки получает крошечный кусочек хлеба: на двенадцать человек в день выдается одна буханка хлеба весом в восемьсот грам­мов. Иногда пленные получают баланду, состоящую из чуть подогре­той воды, забеленной отходами овсяной муки. Каждое утро из барака выносят умерших за ночь.
557
У Сергея начинается тиф, и его, больного, с температурой за сорок, обитатели барака сбрасывают с верхних нар, чтобы занять хо­рошее место: «все равно умрет». Однако через двое суток Сергей вы­ползает из-под нижних нар, волоча правую отнявшуюся ногу, и бессильным шепотом просит освободить его место. В этот момент в барак входит человек в белом халате — это доктор Владимир Ивано­вич Лукин. Он переводит Сергея в другой барак, где за загородкой лежит около двадцати командиров, больных тифом; приносит ему бу­тылку спирту и велит растирать бесчувственную ногу. Через несколько недель Сергей уже может на ногу наступать. Доктор, работая в лагер­ной амбулатории, осторожно выискивает среди пленных в доску своих людей с тем, чтобы устроить к лету побег большой вооружен­ной группой. Но выходит иначе: пленных командиров, в их числе и Сергея, переводят в другой лагерь — в Смоленск.
Сергей с новым своим приятелем Николаевым и здесь постоянно ищет случая бежать, но случай все не представляется. Пленных опять куда-то везут, и на этот раз, видимо, далеко: каждому выдают по целой буханке хлеба из опилок, что составляет четырехдневную норму. Их грузят в герметически закрывающиеся, без окон, вагоны, и к вечеру четвертого дня состав прибывает в Каунас. Колонну пленных у входа в лагерь встречают вооруженные железными лопатками эсэ­совцы, которые с гиканьем набрасываются на изможденных пленных и начинают лопатами их рубить. На глазах у Сергея погибает Нико­лаев.
Через несколько дней конвоиры выводят сто человек пленных на работу за пределы лагеря; Сергей и еще один пленный, совсем еще мальчик, по имени Ванюшка, пытаются бежать, но их настигают конвойные и жестоко избивают. После четырнадцати дней карцера Сергея и Ванюшку отправляют в штрафной лагерь, расположенный недалеко от Риги — Саласпилсский лагерь «Долина смерти». Сергей и Ванюшка и здесь не оставляют надежды на побег. Но через не­сколько дней их отправляют в Германию. И тут, сбив решетки с ва­гонного окна, Сергей и Ванюшка на полном ходу выпрыгивают из вагона. Оба чудом остаются в живых, и начинаются их скитания по лесам Литвы. Они идут ночами, держа путь на восток. Время от вре­мени беглецы заходят в дома — попросить еды. На случай, если вдруг окажется, что в доме живут полицейские, в карманах у них всегда лежат круглые большие камни-голыши. В одном доме девушка-работ­ница дает им домашнего сыру, в другом — хлеба, сала, спички.
558
Однажды, в день, когда Ванюшке исполнилось семнадцать лет, они решают устроить себе «праздник»: попросить картошки в стоя­щем на опушке леса домике, сварить ее с грибами и отдохнуть не два часа, как обычно, а три. Ванюшка отправляется за картошкой, а Сер­гей собирает грибы. Спустя некоторое время Сергей, обеспокоенный отсутствием Ванюшки, по-пластунски подползает к дому, заглядывает в окно, видит, что Ванюшки там нет, и понимает, что он лежит в доме связанный! Сергей решает поджечь дом, чтобы избавить Ва­нюшку от неизбежных пыток в гестапо.
Две недели Сергей идет один. Добывая еду, он пользуется уловкой, которая не раз спасала ему жизнь: входя в дом, он просит хлеба на восьмерых: «Семь моих товарищей стоят за домом». Но вот наступа­ет осень, все сильнее болит нога, все меньше и меньше удается прой­ти за ночь. И однажды Сергей не успевает спрятаться на дневку, его задерживают полицейские и доставляют в Субачайскую тюрьму, а затем переводят в тюрьму Паневежисскую. Здесь в одной камере с Сергеем сидят русские, которые, судя по его внешнему виду, предпо­лагают, что ему лет сорок, тогда как ему нет еще и двадцати трех. Несколько раз Сергея водят на допросы в гестапо, его бьют, он теря­ет сознание, его опять допрашивают и опять бьют; у него хотят уз­нать, откуда он шел, с кем, кто из крестьян давал ему еду. Сергей придумывает себе новое имя — Петр Руссиновский — и отвечает, что ни в каком лагере он не был, а сбежал сразу же, как попал в плен.
Сергей и его новые друзья Мотякин и устинов, до тюрьмы парти­занившие в литовских лесах, задумывают побег. Пленные работают на территории сахарного завода на разгрузке вагонов; Сергей забра­сывает свеклой спрятавшихся в бурт Мотякина и Устинова, а сам прячется под вагоном, устроившись там на тормозных тросах. Обна­ружив в конце рабочего дня исчезновение троих пленных, конвой­ные, бросившись их искать, находят Сергея: его выдает некстати размотавшаяся и свесившаяся из-под вагона портянка. На вопрос конвойных о ненайденных товарищах Сергей отвечает, что они уеха­ли под вагонами. На самом же деле, в соответствии с разработанным планом, они должны попытаться ночью перелезть через забор и уйти в лес.
После неудавшегося побега Сергея переводят в Шяуляйскую тюрьму, а затем в Шяуляйский лагерь военнопленных. Идет уже весна 1943 г. Сергей начинает обдумывать план нового побега.
Н. В. Соболева
559
Убиты под Москвой Повесть (1963)
Рота кремлевских курсантов идет на фронт. Действие происходит в ноябре 1941 г.; фронт приближается к Москве. По пути курсанты встречают спецотряд войск НКВД; когда рота приходит в подчинение пехотного полка из московских ополченцев, выясняется, что пулеме­тов нет: у курсантов остаются только самозарядные винтовки, грана­ты и бутылки с бензином. Нужно рыть окопы, и взвод лейтенанта Алексея Ястребова быстро выполнил задание. Появляются немецкие самолеты, но пока не бомбят. К позиции взвода подходят вышедшие из окружения бойцы, среди которых — генерал-майор, командир ди­визии. Выясняется, что прорван фронт и соседняя деревня занята не­мцами.
Начинается обстрел, убиты шестеро курсантов и политрук. Капи­тан Рюмин, командир роты, получает приказ отступить, но пока он посылал связного в штаб полка, рота оказалась окружена немцами. Капитан решает идти в наступление. Рота окружает занятое немцами село и внезапным ударом занимает его. Алексей в первом близком бою испытывает страх и отвращение — ему приходится убивать немца.
Бойцы подходят к лесу — но тут начинается самолетный налет, бомбардировка, а за самолетами в лес входят танки и пехота немцев. Упав на землю, в воронку, Алексей оказывается рядом с курсантом из третьего взвода, который, как понимает лейтенант, «трус и измен­ник», — ведь идет бой и другие гибнут. Но курсант исступленно шепчет Алексею: «Мы ничего не сможем... Нам надо остаться живы­ми... Мы их потом всех, как вчера ночью...» Он просит лейтенанта застрелить его, чтобы не попасть в плен к немцам. После боя они вдвоем идут из леса и выходят на то место, где им ранее встретился отряд НКВД. Там они встречают капитана Рюмина и еще трех бой­цов, остаются ночевать в скирдах сена. Наутро Алексей и капитан видят в небе бой советских истребителей с немецкими «мессершмиттами»; наши «ястребки» погибают. Капитан Рюмин стреляется, и Алексей вместе с курсантами роют ему могилу. Тут появляются два немецких танка — один из них идет на Алексея, тот бросает в танк бутылку с бензином, падает на дно могилы, — оказывается, ему уда­ется подбить танк. Курсанты, спрятавшиеся в скирдах, погибли; Алексей выбирается наружу и идет на восток.
Л. И. Соболев
560
Тетка Егориха Повесть (1966)
Действие повести происходит в 1928 г. Повествование ведется от первого лица; рассказчик вспоминает свое детство много лет спустя. Десятилетний Санька — сирота: отец погиб на гражданской войне, мать умерла от тифа. Он живет в деревне Камышинке с теткой Егорихой и дядей Иваном. Тетка Егориха, Татьяна Егоровна, — не род­ная ему тетка, но они очень любят друг друга, и нравится им одно и то же: шептаться по ночам, рассказывая друг другу дневные новости; хлебать борщ из миски, наполненной до самых краев, — иначе неве­село есть; они любят, чтобы все интересное, что случается в Камы­шинке, длилось подольше, и не любят однодневных праздников; любят гулянья, гармошку, хороводы. Дядя Иван, по-уличному — Царь, Саньке доводится родным дядей, он — брат его покойной ма­тери, однако он — не работник, он — «шалопутный, чокнутый», и поэтому они, наверное, самые бедные в селе. Теперь Санька понима­ет, что тетка и Царь были мужем и женой, однако тогда это ему не приходило в голову, и если б он знал об этом тогда, он, наверное, ушел бы из Камышинки, потому что такая — Царева — тетка стала бы ему чужой.
Максим Евграфович Мотякин, по-уличному — Момич, сосед Сань­ки, тетки и Царя, помогает им выжить: приносит то муки, то око­рок, то меду; весной вспахивает им огород. Момич вдов, у него взрослая дочь Настя. Дядя Иван не любит Момича, и Санька замеча­ет, что шалопутничает он только тогда, когда рядом Момич: тогда он снимает портки и, обратив к тетке оголенный зад, громко и быстро кричит «Дяк-дяк-дяк!»
У Момича сгорела клуня (сарай), которую тайком поджег Царь, рассердившись в очередной раз на тетку. Момичу потушить клуню не удается, и новую клуню строят они вдвоем с Санькой. С верху новой клуни Момич показывает Саньке мир, окружающий Камышинку: поля с кустарниками подлесков, луга и болота, а дальше, на запа­де, — нескончаемая зубчатая стена леса, которую вместе с небом, об­лаками и дующими оттуда ветрами Момич называет странным словом — Брянщина. В это лето у Саньки с пятидесятилетним Момичом завязывается дружба.
Тетку Егориху вызывают в сельсовет, и, вернувшись оттуда, она рассказывает Саньке, что ее выбрали делегаткой от всей Камышинки и завтра на сельсоветской бричке повезут в Лугань. В Лугани ей пред­лагают переехать жить в коммуну: «Все, Сань, под духовые трубы, и
561
ложиться, и вставать, и завтракать, и обедать»; — рассказывает тетка На другой день за ними приезжает телега, и в последний момент они решают взять с собой Царя: «Что он тут один будет сычевать?»
Жизнь в коммуне оказывается не такой замечательной, как она представлялась Саньке с теткой. На первом этаже двухэтажного бар­ского дома в большом зале, разгороженном двумя рядами мраморных колонн, стоят койки: справа спят женщины, слева — мужчины, всего девятнадцать человек. Тетку назначают поваром, и она с утра до вече­ра варит горох — единственную пишу коммунаров. Через некоторое время, устав от голодной коммунарской жизни, Санька предлагает тетке вернуться в Камышинку, но тетка считает, что возвращаться стыдно. Однако через несколько дней в коммуне появляется Момич, и Санька с теткой, оставив в бывшем барском доме привезенный ими сундук со своим немудрящим добром, тайком уезжают из ком­муны на Момичевой телеге. А через несколько дней возвращается домой и Царь.
На четвертый день масленицы камышинские бабы отправляются к церкви, с которой накануне сняли крест и на его место поставили красный флаг. Бабы кричат и галдят: они хотят, чтобы крест вернули на место, и вдруг Санька, который тоже прибежал на площадь, видит, что от сельсовета прямо на баб мчится всадник — это мили­ционер Голуб, про которого говорят, что он никогда не бывает трез­вым. Бабы бросаются врассыпную, и только тетка остается стоять посреди площади, подняв руки к морде голубовского коня; конь вста­ет на дыбы, вдруг раздается выстрел, тетка падает. Санька с криком «Голуб тетку убил!» вбегает в дом к Момичу, они вдвоем бегут на площадь, и рыдающий Момич несет на вытянутых руках тело тетки.
На другой день Момич с Санькой идут на кладбище и выбирают место для могилы — под единственным на все кладбище деревом. Санька с Царем, сидя в санях по обеим сторонам гроба, едут на кладбище, Момич всю дорогу идет пешком. Возвратившись с похо­рон, Санька прячет в сундук все теткины вещи и все вещи, с теткой связанные. Живя вдвоем с Царем, они не метут пол, не выносят по­моев, и хата быстро паршивеет.
Под окном Момичевой хаты висит рушник и стоит блюдо с водой: теткина душа шесть недель будет тут летать, и надо, чтобы ей было чем умываться и утираться. Момич каждый день куда-то ездит, возвращается поздно. Потом Санька узнал, что Момич искал в Лугани управы на Голуба, однако Голуб ему сам повстречался. Однажды, взглянув в окно, Санька видит во дворе подводу и конных милицио­неров. Когда Момича забрали, в Камышинке было много слухов про
562
его встречу с Голубом, но о чем они говорили, не знал никто. Только Голуб появился в Лугани поздно ночью связанным, а наган и саблю его, разломанные на кусочки, милиционеры нашли потом в Кобыльем
логу.
Наступает лето. Царь болеет. Есть в доме совсем нечего, огороды стоят непаханые. Санька ходит по ночам на другой конец деревни во­ровать лук, и они с Царем едят его, макая в соль. Однажды, вернув­шись с очередной порцией лука, Санька еще на крыльце слышит оцепенелую тишину в доме. Выложив в чулане из-за пазухи лук, он выходит из дома и, дождавшись на выгоне восхода солнца, уходит прочь из Камышинки.
Н. В. Соболева
Федор Александрович Абрамов 1920-1983
Пряслины. Тетралогия
БРАТЬЯ И СЕСТРЫ Роман (1958)
Пекашинский мужик Степан Андреянович Ставров срубил дом на склоне горы, в прохладном сумраке огромной лиственницы. Да не дом — хоромину двухэтажную с маленькой боковой избой в придачу.
Шла война. В Пекашине остались старики, дети да бабы. Без до­гляда на глазах ветшали и разваливались постройки. Но у Ставрова дом — крепкий, добротный, на все времена. Подкосила крепкого старика похоронка на сына. Остался он со старухой и внуком Егор-шей.
Не обошла беда и семью Анны Пряслиной: погиб муж Иван, единственный кормилец. А у Анны-то ребята мал мала меньше — Мишка, Лизка, близнецы Петька с Гришкой, Федюшка да Татьянка. В деревне бабу звали Анной-куколкой. Была она маленькая да тончавая, с лица хороша, а работница никакая. Два дня прошло с тех пор, как получили похоронку и на пустовавшее за столом место отца сел старший, Мишка. Мать смахнула с лица слезу и молча кивнула голо­вой.
Самой ей было ребят не вытянуть. Она и так, чтобы выполнить
564
норму, до ночи оставалась на пашне. В один из дней, когда работали с женками, увидели незнакомца. Рука на перевязи. Оказалось, он с фронта. Посидел, потолковал с бабами о колхозной жизни, и уж на прощание спросили, как его звать-величать да из какой он деревни. «Лукашин, — ответил тот, — Иван Дмитриевич. Из райкома к вам на посевную послан».
Посевная была ох и трудная. Людей-то мало, а из райкома прика­зано посевные площади увеличивать: фронту нужен хлеб. Неожидан­но для всех незаменимым работником оказался Мишка Пряслин. Чего-чего не делал в свои четырнадцать лет. В колхозе работал за взрослого мужика, да еще и на семью. У его сестры, двенадцатилет­ней Лизки, дел да хлопот тоже были полны руки. Печь истопить, с коровой управиться, ребятишек покормить, в избе убрать, бельишко постирать...
За посевной — покос, потом уборочная... Председатель колхоза Анфиса Минина возвращалась в свою пустую избу поздно вечером и, не раздеваясь, падала на постель. А чуть свет, она уже на ногах — доит корову, а сама со страхом думает, что в колхозной кладовой кончается хлеб. И все равно — счастливая. Потому что вспомнила, как в правлении говорила с Иваном Дмитриевичем.
Осень не за горами. Ребята скоро в школу пойдут, а Мишка Пряс­лин — на лесозаготовки. Надо семью тянуть. Дуняшка же Иняхина надумала учиться в техникуме. Подарила Мише на прощание кружев­ной платочек.
Сводки с фронта все тревожней. Немцы уже вышли к Волге. И в райкоме, наконец, откликнулись на неотступную просьбу Лукашина — отпустили воевать. Хотел он напоследок объясниться с Анфи­сой, да не вышло. Наутро она сама нарочно уехала на сенопункт, и туда примчалась к ней Варвара Иняхина. Клялась всем на свете, что ничего у нее не было с Лукашиным. Рванулась Анфиса к переводу, у самой воды спрыгнула с коня на мокрый песок. На том берегу мелькнула и растаяла фигура Лукашина.
ДВЕ ЗИМЫ И ТРИ ЛЕТА Роман (1968)
Мишке Пряслину недолго приходилось жить дома. С осени до весны — на лесозаготовках, потом сплав, потом страда, потом снова лес. А как появится в Пекашине — бабы наваливаются: этой поправь крышу, той подними дверь. Нет мужиков в Пекашине.
565
В этот раз, как всегда, дома его ждали. Мишка приехал с возом сена, расспросил о ребятах, наорал за упущения, потом достал гос­тинцы — Егорша Ставров, лучший друг, уступил ему свои промтовар­ные талоны. Но парни к подаркам отнеслись сдержанно. А вот когда он вынул буханку ржаного хлеба... Много лет не было в их доме тако­го богатства — ели мох, толкли в ступе сосновую заболонь.
Младшая сестренка выложила новость: завтра с утра бабы будут корову в силосную яму загонять. Хитрость такая: забивать колхозную скотину нельзя, а вот если подвести ее под несчастный случай да со­ставить акт... Пустилась на такой расход председательша потому, что бабы потребовали: уж лето, а они так и не отпраздновали победу. В застолье поднялась Анфиса и выпила за Мишку — он за первого му­жика всю войну выстоял! Все бабы плеснули ему из своих стаканов, и в результате парень очутился на повети у Варвары Иняхиной.
Когда Анна Пряслина узнала, что сын ее ходит к Варваре, сначала кинулась ругаться, потом на жалость стала брать: «Миша, пожалей нас...» Подговорила председательницу, и, словом, такое началось, что Варвара уехала жить в райцентр. С новым мужем.
Какие муки не приняли за войну пекашинцы, а лес — всем мукам мука. Подростков снимали с ученья, посылали стариков, а уж бабам скидки не было никакой. Хоть издохни в лесу, а план дай. «Терпите, бабы, — твердила Анфиса. — Кончится война». А война кончилась, жахнули задание больше прежнего. Страну надо отстра­ивать — так объяснил секретарь райкома товарищ Подрезов.
По осени вдобавок сдай налоги: зерно, шерсть, кожу, яйца моло­ко, мясо. На налоги объяснение другое — города нужно кормить. Ну, ясно, городские без мяса не могут. Вот и думай, мужик, сколько дадут на трудодни: а вдруг ничего? На юге засуха, откуда-то должно государство хлеб брать. Членов партии уже вызывали в правление по вопросу о добровольной сдаче зерна.
Чуть погодя правительство объявило закон о займе. Ганичев, упол­номоченный райкома, предупредил: выше контрольной цифры мож­но, а ниже нельзя. С тем и пошли по избам. У Яковлевых не дали ни копейки — плохо началась подписка. Петр Житов предложил отдать три своих месячных заработка, девяносто трудодней, что в деньгах со­ставляло 13 рублей 50 копеек. Пришлось припугнуть увольнением жены (она счетоводом работала). Дом Ильи Нетесова оставили на­последок — свой человек, коммунист. Илья с женой копили на козу, детишек-то полон дом. Ганичев стал агитировать насчет сознательнос­ти, и Илья не подвел, подписался на тысячу двести, предпочел госу­дарственный интерес личному.
566
С начала навигации в район прибыло два первых трактора. На один из них сел Егорша Ставров, закончивший курсы механизации. Мишку Пряслина назначили бригадиром, и на заработки в лес поеха­ла Лиза. Председателем же в Пекашине стал вернувшийся с фронта Лукашин.
У Пряслиных была и радость. В эту страду на покос выехала целая пряслинская бригада. Мать, Анна, глянула на пожню — вот он, ее праздник! Равных Михаилу косарей в Пекашине нет давно, и Лизка ведет покос на зависть. Но ведь и двойнята, Петр с Гришей, оба с косками...
Весть о беде привез им Лукашин: Звездоня заболела. Кормилицу пришлось зарезать. И жизнь перекроилась. Второй коровы им было не видать. Тут пришел к Лизке Егорша Ставров и сказал, что к вечеру приведет из района корову. Но чтоб Лизка тогда шла за него замуж. Лизе Егорша нравился. Она подумала, что ведь и Семеновну-соседку на шестнадцатом году выдали, и ничего, прожила жизнь. И согласи­лась.
На свадьбе Илья Нетесов сказал Михаилу, что старшая его дочь, отцова любимица Валя, заболела туберкулезом. Аукнулась коза-то.
ПУТИ-ПЕРЕПУТЬЯ Роман (1973)
Михаил щадил сестру и никогда не говорил ей, но сам знал, из-за чего женился на ней Егорша, — чтобы взвалить на нее, дуреху, своего старика-деда, а самому быть вольным казаком. Но она-то как его любит — стоит заговорить о Егорше, как глаза заблестят, лицо разго­рится. А ведь он ее предал, ушел в армию сразу после свадьбы. У него-де льгота перестала действовать. Сомнительно это.
Очередное письмо от мужа Лиза села читать, как всегда, намытая, гладко причесанная, с сыном на руке. Супруг дорогой сообщал, что остается на сверхсрочную службу. Обревелась Лизавета. Если бы не сынок Вася, не свекор, нарушила бы себя.
А Анфисе с Иваном задал работы секретарь райкома Подрезов. С утра завалился в дом, потом пошли с Лукашиным хозяйство смот­реть. Вернулись, сели обедать (с обедом Анфиса постаралась — хозя­ин района ведь), выпили, и тут Анфису как прорвало: после войны шесть годов прошло, а бабы до сих пор досыта куска не видали.
Подрезова этим не проймешь. Он и раньше Лукашину говорил, что снял его жену с председателей за бабью жалость. За каждого она заступается, а кто будет план давать? Мы солдаты, а не жалельщики.
567
Мог Подрезов убеждать людей, тем более что все умел делать сам: пахать, сеять, строить, невод закидывать. Крутой, но хозяин.
У Лизки новая беда — свекра привезли с покоса при смерти. Тот сразу, как смог заговорить, попросил властей позвать. И когда при­шла Анфиса, велел составить бумагу: весь дом и все постройки — Лизе. Любил Степан Андреянович ее как родную.
На дедовы похороны Егорша приехал пьянешенек: загодя начал поминать. Но, как протрезвел и наигрался с сыном Васей, занялся де­лами. Ступеньки заменил, омолодил крыльцо, баню, воротца. Однако больше всего ахов и охов было у пекашинцев, когда он поднял на дом охлупень с конем — дедову затею. А на седьмой день заскучал.
Новый коровник в Пекашине заложили быстро, а дальше как за­колодило. Лукашин понимал, что главная загвоздка тут в мужиках. Когда, с какого времени затупились у них топоры?
Лукашин пошел по домам уговаривать плотников выйти на коров­ник. Те — ни в какую. Подрядились ОРСу грузы таскать — и хлебно, и денежно. А в колхозе что? Но ведь поколеет зимой скотина. И ре­шился Лукашин выписать им по пятнадцать килограммов ржи. Толь­ко попросил, чтоб тихо. Да ведь в деревне все узнают. Бабы кинулись к хлебному складу, подняли ор, а тут, на беду, принесло уполномо­ченного Ганичева. Лукашина арестовали за разбазаривание колхозного хлеба в период хлебозаготовок.
Михаил Пряслин затеял писать письмо в защиту председателя. Но дорогие земляки хоть председателя и хвалили, а подписался только сам Мишка да еще один человек из всего Пекашина. Да сестра Лиза, хоть муж ей и запретил. Тут Егорша показал себя: раз тебе брат до­роже мужа, счастливо оставаться. И ушел.
Да еще наутро пришла Раечка Клевакина и тоже поставила свою подпись. Вот и кончилось Мишкино холостяцкое житье. Долго не прошибала Раиса его сердце — все не мог забыть Варвару. А теперь за пять месяцев все решилось навсегда.
ДОМ Роман (1978)
Михаил Пряслин приехал из Москвы, гостевал там у сестры Татьяны. Как в коммунизме побывал. Дача двухэтажная, квартира пять ком­нат, машина... Приехал — и сам стал ждать гостей из города, братьев Петра и Григория. Показывал им свой новый дом: сервант полиро-
568
ванный, диван, тюлевые занавески, ковер. Мастерская, погреб, баня. Но те на все это внимания обращали мало, и ясно почему: в голове дорогая сестрица Лизавета засела. Михаил от сестры отказался после того, как та родила двойню. Не мог ей простить, что после смерти сына совсем немного времени прошло.
Для Лизы нет гостей желаннее братьев. Посидели за столом и пошли на кладбище: проведать маму, Васю, Степана Андреяновича. Там у Григория случился припадок. И хоть Лиза знала, что у него па­дучая, но все равно состояние брата ее напугало. А еще насторожило поведение Петра. Что же у них делается? Федор из тюрьмы не выле­зает, ее саму Михаил с Татьяной не признают, а оказывается, еще у Петра с Григорием нелады.
Лиза братьям рассказывала, да и сами они видели, что народ в Пекашине другой стал. Раньше работали до упаду. А теперь положен­ное отработали — к избе. В совхозе полно мужиков, полно всякой техники — а дела не идут.
Для совхозников — вот времена! — разрешили продажу молока. По утрам и час, и два за ним стоят. А молока нет — и на работу не спешат. Ведь корова — это каторга. Нынешние не будут с ней во­зиться. Тот же Виктор Нетесов жить хочет по-городскому. Михаил вздумал его попрекнуть: отец, мол, тот, бывало, убивался за общее дело. «Заодно и Валю с матерью убил, — ответил Виктор. — А я хочу не могилы для своей семьи устраивать, а жизнь».
За дни отпуска Петр вдоль и поперек исходил дом сестры. Если б не знал вживе Степана Андреяновича, сказал бы, что богатырь его ставил. И Петр решил отстраивать старый пряслинский дом. А Гри­горий стал за няньку Лизиным двойнятам, потому что саму Лизу Таборский, управляющий, поставил на телятник за болотом. Шла к телятнику — навстречу почтовый автобус. И первым спрыгнул с его подножки... Егорша, от которого двадцать лет не было ни слуху ни духу.
Дружкам Егорша рассказывал: везде побывал, всю Сибирь вдоль и поперек исколесил и бабья всякого перебрал — не пересчитать. Бого­мольный дед Евсей Мошкин ему и скажи: «Не девок ты губил, Егорий, а себя. Земля держится на таких, как Михаил да Лизавета Пряслина!»
«Ах, так! — распалился Егорша. — Ну, посмотрим, как эти самые, на которых земля держится, у меня в ногах ползать будут". И продал дом Пахе-рыбнадзору. А в суд на Егоршу, на родного внука Степана Андреяновича, Лиза подавать не хотела. Что ж законы — а она по законам своей совести живет. Михаилу поначалу управляю-
569
ший Таборский так нравился, как редко кто из начальства — дело­вой. Раскусил он его, когда стали сеять кукурузу. Не росла «царица полей» в Пекашине, и Михаил сказал: сейте без меня. Таборский пы­тался его вразумить: не все равно, за что тебе платят по высшему та­рифу? С того времени пошла у них с Таборским война. Потому что ловчила Таборский, но ловкий, не ухватить.
А тут мужики на работе сообщили новость: Виктор Нетесов да аг­рономша написали на Таборского заявление в область. И приехало начальство — управляющего чесать. Пряслин теперь смотрел на Вик­тора с нежностью: он веру в человека в нем воскресил. Ведь он думал, что в Пекашине у людей теперь только и дум, что зашибить деньгу, набить дом сервантами, детей пристроить да бутылку раздавить. Не­делю ждали, что будет. И наконец, узнали: Таборского сняли. А новым управляющим назначили... Виктора Нетесова. Ну, у этого по­рядок будет, не зря его немцем прозвали. Машина, а не человек.
Паха-рыбнадзор тем временем разрубил ставровский дом и увез половину. Стал Егорша подходить к селу, перекинул глаза к знакомой лиственнице — а в небе торчит уродина, остаток дедова дома со све­жими белыми торцами. Только коня с крыши не взял Паха. И Лизе загорелось поставить его на прежнюю пряслинскую, Петром отре­монтированную избу.
Когда Михаил узнал, что Лизу придавило бревном и ее увезли в районную больницу, сразу кинулся туда. За все винил себя: не уберег ни Лизу, ни братьев. Шел и вдруг вспомнил тот день, когда на войну уходил отец.
И. Н. Слюсарева
Юрий Маркович Нагибин 1920-1994
Встань и иди Повесть (1987)
Повесть «Встань и иди» — история взаимоотношений отца и сына, от имени которого выступает рассказчик-автор. Разделенная на отно­сительно короткие двадцать две главы, она честно рассказывает о сы­новних чувствах, искренних и спонтанных, переходящих от обожания к жалости, от глубокой преданности к исполнению долга, от искрен­ней любви к снисходительности и даже злобе. Благополучно сложив­шаяся судьба сына-писателя вступает в постоянное противоречие с судьбой отца-арестанта, отца-ссыльного, не имеющего приличного и постоянного места жительства.
Первые впечатления сына об отце — красивые отслужившие де­нежные знаки, связанные со словом «биржа», где работает отец, их дают играть детям. Потом у мальчика появляется впечатление, что его отец самый сильный, самый быстрый и самый находчивый. Это мне­ние поддерживается домашней легендой. В первую мировую отец за­служил два Георгиевских креста, ходил в штыковую атаку, заменил в бою убитого командира. Он был дерзок, его боялись поклонники ма­тери. Он был победителем. Известная в Москве красивая женщина-писательница написала целую книгу о том, как она любила отца и как ревновала его к своей сестре, еще более известной и красивой женщине. Но вот однажды отца арестовывают, осуждают на три года
571
«вольного» поселения в Сибири. Сын с матерью, оставшиеся почти без денег и без поддержки, как подарок воспринимают летнюю по­ездку к отцу в Иркутск.
Следующее место ссылки отца — Саратов, где сын чувствует себя счастливым, он начинает заниматься здесь коллекционированием ба­бочек и получает первый урок от ссыльного биолога, погасившего его неистовство собирательства, ставшее разрушительным началом его ха­рактера. Чуть повзрослев, он начинает коллекционировать карты и ат­ласы. Все стены его комнаты увешаны картами земного шара и пяти материков, земной флоры и фауны. Вернувшийся наконец из ссылки отец рад встрече с изменившимся домом и семьей, но вынужден уе­хать на жительство в поселок Бакшеево, центр, обслуживающий Ша­турскую электростанцию. Однако и здесь в период майской пред­праздничной чистки 1937 г. отца арестовывают, обвинив в поджоге торфяных разработок. Не помогает и доказанный факт, что во время пожара он находился в Москве.
В 40-м г. в исправительно-трудовом лагере происходит новая встрече сына с отцом. Это один из самых счастливых дней, прожитых ими вместе. Во время пирушки в холодном бараке сын чувствует себя добрым и героическим, с ним раскланиваются начальники и заклю­ченные, симпатичные люди и мерзавцы. Все смотрят на него с вос­торгом и надеждой, как будто он наделен какой-то властью, и «власть эта несомненно от литературы», от тиражированного печатного слова. «А ты выглядишь настоящим мужчиной, — говорит отец. — Это самая прекрасная пора, молодость куда лучше отрочества и юности». После войны отец живет в Рохме, в забытой Богом глуши. Он худ, кожа да кости, обтянутые желтоватой кожей, лоб, скулы, челюсти, нос и какие-то костяные бугры около ушей, которые бывают лишь у умерших от голода. На нем ботинки, скроенные из автомобильных покрышек, штаны из мешковины с двумя синими заплатами на коле­нях и застиранная рубаха. Расфранченный сын, ставший богатым пи­сателем, женатый на дочери советского вельможи, испытывает к отцу чувство глубокой жалости, смешанное с гадливостью. «Я ощутил при­косновение, вернее, тень прикосновения на своем колене. Опустил глаза и увидел что-то желтое, пятнистое, медленно, с робкой лаской ползущее по моей ноге. Какие-то косточки, стянутые темной, черно-желтой перепонкой, лягушачья лапка, и эта лягушачья лапка была рукой отца!» Грустно и тяжко видеть сыну отца на предельной ста­дии физиологической униженности. Но при всем этом отец, как че­ловек, обладающий гордостью, рассказывает сыну о прошедших годах горя и унижений очень скупо, не жалуясь, не возмущаясь, возможно,
572
потому, что хотел пощадить сына, который молод и которому еще жить и жить.
В Рохме отец снова работает в плановом отделе с арифмометром в руках, но уже без прежнего блеска, часто морща лоб, видимо забывая какую-то цифру. Он по-прежнему добросовестен, но сотрудники не понимают его и часто унижают. Сына угнетает бесперспективность судьбы отца. Но вот наконец отец получает возможность приехать в Москву, войти в старую знакомую квартиру, принять ванну, сесть вместе с родными за стол. Близкие прячут отца от друзей и знако­мых, для чего часто просят его выйти в коридор, оставаться в темной комнате или в уборной.
Возвращение в Москву было не таким, каким оно виделось отцу. Его поколение сильно поредело, кто пропал в ссылке, кто погиб на войне. Уцелевшие могикане — люди старомодно-порядочные, отец встречается с ними, но с первых же попыток отказывается от возоб­новления былых связей. Безнадежно постаревшие, ни в чем не преус­певшие, задавленные страхом люди ему неинтересны.
Незадолго до смерти помолодевший, как будто обретший свою прежнюю уверенность, отец приезжает в Москву и как бы заново с ней знакомится: столько изменилось вокруг. Но, уехав в Рохму, он за­болевает и уже больше не встает. Сыну так и не удалось вернуть его в лоно семьи.
О. В. Тимашева
Вячеслав Леонидович Кондратьев 1920-1993
Сашка Повесть (1979)
Сашка влетел в рощу, крича: «Немцы! Немцы!» — чтоб упредить своих. Ротный велел отойти за овраг, там залечь и ни шагу назад. Немцы к тому времени неожиданно замолкли. И рота, занявшая оборону, тоже притихла в ожидании, что вот-вот пойдет настоящий бой. Вместо этого молодой и какой-то торжествующий голос стал их морочить: «Товарищи! В районах, освобожденных немецкими войска­ми, начинается посевная. Вас ждет свобода и работа. Бросайте ору­жие, закурим сигареты...»
Ротный через несколько минут разгадал их игру: это была развед­ка. И тут же дал приказ «вперед!».
Сашка хоть и впервые за два месяца, что воевал, столкнулся так близко с немцем, но страха почему-то не ощущал, а только злость и какой-то охотничий раж.
И такое везение: в первом же бою, дуриком, взял «языка». Немец был молодой и курносый. Ротный побалакал с ним по-немецки и велел Сашке вести его в штаб. Оказывается, фриц ничего важного ротному не сказал. А главное, перехитрили нас немцы: пока наши бойцы слушали немецкую болтовню, немцы уходили, взяв у нас плен­ного.
Немец шел, часто оглядываясь на Сашку, видно, боялся, что
574
может стрельнуть ему в спину. Здесь, в роще, по которой они шли, много советских листовок валялось. Сашка одну поднял, расправил и дал немцу — пускай поймет, паразит, что русские над пленными не издеваются. Немец прочел и буркнул: «Пропаганден».
Жалко, не знал Сашка немецкого, поговорил бы...
В штабе батальона никого из командиров не было — всех вызвали в штаб бригады. А к комбату идти Сашке не посоветовали, сказав: «Убило вчера Катеньку нашу. Когда хоронили, страшно на комбата глядеть было — почернел весь...»
Решил Сашка все же идти к комбату. Тот Сашке с ординарцем велел выйти. Слышался из блиндажа только комбатов голос, а немца словно и не было. Молчит, зараза! А потом комбат вызвал к себе и приказал: немца — в расход. У Сашки потемнело в глазах. Ведь он же листовку показывал, где написано, что пленным обеспечена жизнь и возвращение на родину после войны! И еще — не представлял, как будет убивать кого-то.
Сашкины возражения еще больше вывели из себя комбата. Разго­варивая с Сашкой, он уж руку недвусмысленно на ручку ТТ положил. Приказ велел выполнить, о выполнении доложить. А ординарец Толик должен был за исполнением проследить. Но Сашка не мог убить безоружного. Не мог, и все!
В общем, договорились с Толиком, что отдаст он ему часы с немца, но сейчас чтоб ушел. А Сашка решил все же немца вести в штаб бригады. Далеко это и опасно — могут и дезертиром посчитать. Но пошли...
И тут, в поле, догнал Сашку с фрицем комбат. Остановился, заку­рил... Только минуты перед атакой были для Сашки такими же страшными. Взгляд капитана встретил прямо — ну, стреляй, а прав все равно я... А тот глядел сурово, но без злобы. Докурил и, уже уходя, бросил: «Немца отвести в штаб бригады. Я отменяю свой при­каз».
Сашка и еще двое раненых из ходячих не получили на дорогу продуктов. Только продаттестаты, отоварить которые можно будет лишь в Бабине, в двадцати верстах отсюда. Ближе к вечеру Сашка и его попутчик Жора поняли: до Бабина сегодня не добраться.
Хозяйка, к которой постучались, ночевать пустила, но покормить, сказала, нечем. Да и сами, пока шли, видели: деревни в запустении. Ни скота не видно, ни лошадей, а о технике и говорить нечего. Туго будет колхозникам весновать.
Утром, проснувшись рано, задерживаться не стали. А в Бабине уз­нали у лейтенанта, тоже раненного в руку, что продпункт здесь был
575
зимой. А сейчас — перевели неизвестно куда. А они сутки нежрамши! Лейтенант Володя тоже с ними пошел.
В ближайшей деревне кинулись просить еды. Дед ни дать, ни про­дать продукты не согласился, но посоветовал: на поле накопать картохи, что с осени осталась, и нажарить лепех. Сковороду и соль дед выделил. И то, что казалось несъедобной гнилью, шло сейчас в горло за милую душу.
Когда мимо картофельных полей проходили, видели, как копошат­ся там другие калечные, дымят кострами. Не одни они, значит, так кормятся.
Сашка с Володей присели перекурить, а Жора вперед ушел. И вскоре грохнул впереди взрыв. Откуда? До фронта далеко... Бросились бегом по дороге. Жора лежал шагах в десяти, уже мертвый: видно, за подснежником свернул с дороги...
К середине дня доплелись до эвакогоспиталя. Зарегистрировали их, в баню направили. Там бы и остаться, но Володька рвался в Мос­кву — с матерью повидаться. Решил и Сашка смотаться домой, от Москвы недалеко.
По пути в селе накормили: не было оно под немцем. Но шли все равно тяжело: ведь сто верст оттопали, да раненые, да на таком харче.
Ужинали уже в следующем госпитале. Когда ужин принесли — матерок пошел по нарам. Две ложки каши! За эту надоевшую пшен­ку крупно повздорил Володька с начальством, да так, что жалоба на него попала к особисту. Только Сашка взял вину на себя. Что солда­ту? Дальше передовой не пошлют, а туда возвращаться все равно. Только посоветовал особист Сашке сматываться побыстрее. А Володьку врачи не отпустили.
Пошел Сашка опять на поле, лепех картофельных на дорогу сотво­рить. Раненых там копошилось порядочно: не хватало ребятам жра­твы.
И махнул до Москвы. Постоял там на перроне, огляделся. Наяву ли? Люди в гражданском, девушки стучат каблучками... будто из дру­гого мира.
Но чем разительней отличалась эта спокойная, почти мирная Мос­ква от того, что было на передовой, тем яснее виделось ему его дело там...
И. Н. Слюсарева
Борис Андреевич Можаев 1923—1996
Живой Повесть (1964-1965)
Федору Фомичу Кузькину, прозванному на селе Живым, пришлось уйти из колхоза. И ведь не последним человеком в Прудках был Фомич — колхозный экспедитор: то мешки добывал для хозяйства, то кадки, то сбрую, то телеги. И жена Авдотья работала так же не­утомимо. А заработали за год шестьдесят два килограмма гречихи. Как прожить, если у тебя пятеро детей?
Трудная для Фомича жизнь в колхозе началась с приходом нового председателя Михаила Михайловича Гузенкова, до этого чуть ли не всеми районными конторами успевшего поруководить: и Потребсою­зом, и Заготскотом, и комбинатом бытового обслуживания, и проч. Невзлюбил Гузенков Фомича за острый язык и независимый характер и потому на такие работы его ставил, где дел выше головы, а заработ­ка — никакого. Оставалось — уходить из колхоза.
Вольную жизнь свою Фомич начал косцом по найму у соседа. А тут доярки, занятые по горло на ферме, повалили к нему с заказами. Только перевел Фомич дух — проживу без колхоза! — как заявился к нему Спиряк Воронок, работник никакой, но по причине родства с бригадиром Пашкой Ворониным имеющий в колхозе силу, и предъ­явил Фомичу ультиматум: или берешь меня в напарники, заработан­ное — пополам, и тогда оформим тебе косьбу в колхозе как
577
общественную нагрузку, или, если не согласишься, мы с председате­лем объявим тебя тунеядцем и под закон подведем.
Выставил Живой незваного гостя за дверь, а на следующий день на покос к Фомичу приехал сам Гузенков и сразу же во все свое началь­ственное горло: «Ты кто, колхозник или анархист? Почему на работу не выходишь?» — «А я из колхоза ушел». — «Нет, голубчик. Так просто из колхоза не уходят. Мы тебе твердое задание дадим и со всеми потрохами из села выбросим».
К угрозе Фомич отнесся серьезно — советские и колхозные по­рядки он на своей шкуре испытал. В 35-м послали его на двухгодич­ные курсы младших юристов. Однако не прошло и года, как недоучившихся юристов стали посылать председателями в колхозы. К этому времени Живой уже понимал механику колхозного руководст­ва: тот председатель хорош, который и начальство подкрепит сверх­плановыми поставками, и своих колхозников накормит. Но при ненасытности начальства или изворотливость нечеловеческую нужно иметь, или без совести жить. Фомич наотрез отказался от председа­тельства, за что и вылетел с курсов как «скрытый элемент и саботаж­ник». А в 37-м другая беда: на митинге по случаю выборов в Верховный Совет неудачно пошутил, да еще местного начальника, ко­торый силой пытался свести его «куда надо», кинул так, что у началь­ника аж калоши с хромовых сапог послетали. Судила Фомича «тройка». Но Живой и в тюрьме не застрял, в 39-м написал заявле­ние о желании пойти добровольцем на финскую войну. Дело его пересмотрели и освободили. А пока комиссии заседали, финская война закончилась. Досыта повоевал Фомич на Отечественной, оста­вил на ней три пальца с правой руки, но вернулся с орденом Славы и двумя медалями.
...Исключали Фомича из колхоза в районе, куда вызвали повест­кой. И председательствовал на заседании сам предисполкома товарищ Мотяков, признававший только один принцип руководства: «Рога ло­мать будем!» — и как ни старался урезонить Мотякова секретарь райкома партии Демин, — все ж таки осень 53-го, другие нужны методы, — а постановило собрание исключить Кузькина из колхоза и обложить его как единоличника двойным налогом: в месячный срок сдать 1700 рублей, 80 кг мяса, 150 яиц и две шкуры. Все, все до ко­пеечки отдам, клятвенно пообещал Фомич, но вот шкуру сдам только одну — жена может воспротивиться, чтобы я с нее для вас, дармое­дов, шкуру сдирал.
Вернувшись домой, Фомич продал козу, спрятал ружье и стал ждать конфискационную комиссию. Те не замешкались. Под води-
578
тельством Пашки Воронина обшарили дом и, не найдя ничего мате­риально ценного, свели со двора старый велосипед. Фомич же сел пи­сать заявление в обком партии: «Я исключен из колхоза за то, что выработал 840 трудодней и получил на всю свою ораву из семи чело­век 62 кг гречихи. Спрашивается, как жить?» — а в конце добавил: «Подходят выборы. Советский народ радуется... А моя семья и голо­совать не пойдет».
Жалоба сработала. Пожаловали важные гости из области. Нищета Кузькиных произвела впечатление, и снова было заседание в районе, только разбиралось уже самоуправство Гузенкова и Мотякова. Им — по выговору, а Живому — паспорт вольного человека, материальную помощь, да еще и трудоустроили — сторожем при лесе. Весной же, когда кончилось сторожевание, удалось Фомичу устроиться охранни­ком и кладовщиком при плотах с лесом. Так что и при доме, и при работе оказался Фомич. Бывшее колхозное начальство зубами скрипе­ло, случая поджидало. И дождалось. Однажды поднялся сильный ветер, волной стало раскачивать и трепать плоты. Еще немного, и оторвет их от берега, разметает по всей реке. Нужен трактор, всего на час. И Фомич кинулся в правление за помощью. Не дали трактора. Пришлось Фомичу за деньги да за бутылку искать помощника и тракто­риста — спасли они лес. Когда же Гузенков запретил колхозному мага­зину продавать Кузькиным хлеб, Фомич отбился с помощью корреспондента. И наконец, третий удар последовал: правление решило отнять у Кузькиных огород. Фомич уперся, и тогда объявили Живого ту­неядцем, захватившим колхозную землю. Устроили в селе суд. Грозило ему заключение. Трудно было, но и на суде вывернулся Живой, сообра­зительность и острый язык помогли. А тут и судьба расщедрилась — получил Фомич место шкипера на пристани возле своей деревни. По­текла спокойная и неторопливая летняя жизнь. Зимой хуже, навигация заканчивается, приходилось плести корзины на продажу. Но снова при­шла весна, а с ней и навигация, приступил Фомич к своим шкиперским обязанностям и вот тут узнал, что пристань его упраздняют — так новое речное начальство решило. Фомич кинулся к этому новому на­чальству и в качестве оного обнаружил своего заклятого друга Мотякова, вновь воскресшего для руководящей работы.
И снова перед Федором Фомичом Кузькиным встал все тот же вечный вопрос: как жить? Он еще не знает, куда пойдет, чем займет­ся, но чувствует, что не пропадет. Не те времена, думает он. Не такой человек Кузькин, чтобы пропасть, думает читатель, дочитывая финальные строки повести.
С. П. Костырко
Григорий Яковлевич Бакланов р. 1923
Пядь земли Повесть (1959)
Последнее лето второй мировой. Уже предрешен ее исход. Отчаянное сопротивление оказывают фашисты советским войскам на стратеги­чески важном направлении — правом берегу Днестра. Плацдарм в полтора квадратных километра над рекой, удерживаемый окопавшей­ся пехотой, денно и нощно обстреливается немецкой минометной ба­тареей с закрытых позиций на господствующей высоте.
Задача номер один для нашей артиллерийской разведки, укрепив­шейся буквально в щели откоса на открытом пространстве, — уста­новить местоположение этой самой батареи.
С помощью стереотрубы лейтенант Мотовилов с двумя рядовыми ведут неусыпный контроль над местностью и докладывают обстановку на тот берег командиру дивизиона Яценко для корректировки дейст­вий тяжелой артиллерии. Неизвестно, будет ли наступление с этого плацдарма. Оно начинается там, где легче прорвать оборону и где для танков есть оперативный простор. Но бесспорно, что от их разведданных зависит многое. Недаром немцы за лето дважды пытались форсировать плацдарм.
Ночью Мотовилова неожиданно сменяют. Переправившись в рас­положение Яценко, он узнает о повышении — был взводным, стал командиром батареи. В послужном списке лейтенанта это третий
580
военный год. Сразу со школьной скамьи — на фронт, потом — Ле­нинградское артиллерийское училище, по окончании — фронт, ране­ние под Запорожьем, госпиталь и снова фронт.
Короткий отпуск полон сюрпризов. Приказано построение для вручения наград нескольким подчиненным. Знакомство с санинструк­тором Ритой Тимашовой вселяет в неискушенного командира уверен­ность в дальнейшее развитие неуставных отношений с ней.
С плацдарма доносится слитный грохот. Впечатление такое, будто немцы пошли в наступление. Связь с другим берегом прервана, ар­тиллерия бьет «в белый свет». Мотовилов, предчувствуя беду, сам вы­зывается наладить связь, хотя Яценко предлагает послать другого. Связистом он берет рядового Мезенцева. Лейтенант отдает себе отчет в том, что питает к подчиненному непреодолимую ненависть и хочет заставить его пройти весь «курс наук» на передовой. Дело в том, что Мезенцев, несмотря на призывной возраст и возможность эвакуиро­ваться, остался при немцах в Днепропетровске, играл в оркестре на валторне. Оккупация не помешала ему жениться и завести двоих детей. А освободили его уже в Одессе. Он из той породы людей, счи­тает Мотовилов, за которых все трудное и опасное в жизни делают другие. И воевали за него до сих пор другие, и умирали за него дру­гие, и он даже уверен в этом своем праве.
На плацдарме все признаки отступления. Несколько спасшихся раненых пехотинцев рассказывают о мощном вражеском напоре. У Мезенцева возникает трусливое желание вернуться, пока цела пере­права... Военный опыт подсказывает Мотовилову, что это всего лишь паника после взаимных перестрелок.
НП тоже брошен. Сменщик Мотовилова убит, а двое солдат убе­жали. Мотовилов восстанавливает связь. У него начинается приступ малярии, которой здесь страдает большинство из-за сырости и кома­ров. Неожиданно появившаяся Рита лечит его в окопе.
Следующие трое суток на плацдарме тишина. Выясняется, что пе­хотный комбат Бабин с передовой, «спокойный, упорный мужик», связан с Ритой давними прочными узами. Мотовилову приходится подавлять в себе чувство ревности: «Ведь есть же в нем что-то, чего нет во мне».
Далекий артиллерийский гул выше по течению предвещает воз­можный бой. Ближайший стокилометровый плацдарм уже занят не­мецкими танками. Идет передислокация соединений. Мотовилов посылает Мезенцева проложить связь по болоту в целях большей без­опасности.
Перед танковой и пехотной атакой немцы проводят массирован-
581
ную артподготовку. При проверке связи погибает Шумилин, вдовец с тремя детьми, успевая лишь сообщить, что Мезенцев связь не проло­жил. Обстановка значительно осложняется.
Наша оборона устояла против первой танковой атаки. Мотовилову удалось устроить НП в подбитом немецком танке. Отсюда же лейте­нант с напарником стреляют по танкам противника. Горит весь плац­дарм. Уже в сумерках наши предпринимают контратаку. Завязы­вается рукопашная.
От удара сзади Мотовилов теряет сознание. Придя в себя, видит отступающих однополчан. Следующую ночь он проводит в поле, где немцы достреливают раненых. К счастью, Мотовилова отыскивает ор­динарец и они переходят к своим.
Ситуация критическая. От двух наших полков осталось так мало людей, что все помещаются под обрывом на берегу, в норах в откосе. Переправы нет. Командование последним боем принимает на себя Бабин. Выход один — вырваться из-под огня, смешаться с немцами, гнать не отрываясь и взять высоты!
Мотовилову поручено командование ротой. Ценой невероятных потерь наши одерживают победу. Поступает информация, что на­ступление велось на нескольких фронтах, война двинулась на запад и перекинулась в Румынию.
Среди всеобщего ликования на отвоеванных высотах шальной сна­ряд убивает Бабина на глазах у Риты. Мотовилов остро переживает и гибель Бабина, и горе Риты.
А дорога снова ведет к фронту. Получено новое боевое задание. Между прочим, в пути встречается полковой трубач Мезенцев, гордо восседающий на коне. Если Мотовилов доживет до победы, ему будет что рассказать сыну, о котором он уже мечтает.
М. В. Чудова
Владимир Федорович Тендряков 1923-1984
Кончина Повесть (1968)
Действие разворачивается в селе Пожары колхоза «Власть труда». Народ собирается у дома умирающего председателя. Евлампий Ники­тич Лыков был знаменит не только в области, но и в стране. Все по­нимают, что грядут перемены, и вспоминают те тридцать лет, что Лыков возглавлял колхоз.
Появляется и уже пять лет не выходивший из избы старик Мат­вей Студенкин, первый председатель. Это он проводил в селе коллек­тивизацию, организовал коммуну. Сторонников у коммуны сначала было немного, но собралась вокруг него «голосистая бедняцкая воль­ница», неожиданно поддержал молодой, быстро разбогатевший Иван Слегов. Целью Студенкина было «бить контру», а не налаживать новое хозяйство. Он сидел в правлении, а мужики не хотели работать в поле. Кулаки пытались убить его, но по ошибке вместо него в бане заживо сожгли жену. Он же насильно сгонял всех в колхоз. Но когда пришло время выбирать председателя новообразовавшегося колхоза, выбрали не его, а его помощника Пийко Лыкова. С тех пор тот и возглавлял колхоз, а Матвей Студенкин работал потом конюхом. Те­перь его вряд ли кто и помнил.
Приходит к умирающему и второй после него человек в колхозе, бухгалтер Иван Иванович Слегов. Когда-то он сам мечтал принести
583
счастье родному селу. Вернувшись домой после гимназии, когда в селе царила послереволюционная разруха, он сумел разбогатеть, совершив невероятный для деревни обмен лошади на поросенка, и стал разво­дить свиней. Но ему хотелось счастья и богатства для всех. Потому он и вступил в колхоз. Однако мужики ему не верили. Его породистый скот погиб в колхозе, да и сам Иван уже не имел того вида, что прежде. Тогда он решил отомстить — поджечь колхозную конюшню. Но на месте преступления его застал председатель и огрел оглоблей, а потом сам же отвез в больницу. Рассказывать никому не стал, а взял Ивана, у которого был перебит позвоночник, к себе в счетоводы. Так всю жизнь и просидел калека в правлении колхоза.
С мудрым хозяйствованием Ивана и лыковским подходом к людям они в первый же год добились урожая. У колхоза был хлеб, когда вокруг свирепствовал голод. Излишки сразу же пошли в обмен на кирпичи для коровника, постепенно закладывались основы колхоз­ного благосостояния.
Пийко умел с нужными людьми общий язык находить. Но на­шелся и у него враг — секретарь райкома Чистых. Он собрался было снять Лыкова с должности. Но тут состоялось крупное областное со­вещание колхозников, где Лыкову удалось отличиться. Потом — съезд колхозников-ударников в Москве, даже на фотографию с самим това­рищем Сталиным пролез. Но оказалось, что все могущественные дру­зья Лыкова — враги народа. Чистых и под него клин подбивал, да сам угодил в лагеря. Лыков вышел победителем, его стали бояться.
Неожиданно у смертного одра председателя разгорается скандал. Вечно тихая и молчаливая жена Лыкова Ольга обрушивается на при­шедшую прощаться секретаршу Альку Студенкину, бывшую любов­ницу председателя, а ныне его «сводню». Пока происходит скандал, Лыков умирает. Иван Слегов спорит о замене с заместителем Лыко­ва, сыном того самого Чистых, Валеркой, когда-то пойманным на во­ровстве, но прощенным и служившим Лыкову верой и правдой. Слегов называет человека, чье имя нельзя произносить в этом доме, племянника председателя, Сергея Лыкова.
Этого человека все считали удачливым. Счастливое детство в бога­том дядином колхозе. Потом война, и тоже повезло — за всю войну ни одной царапины. Когда вернулся, колхоз отправил его в Тимиря­зевскую академию учиться на агронома: дядя хотел иметь в колхозе своего кандидата наук, а то и профессора. Но, отлично отучившись два курса, Сергей вернулся домой, спасать соседнюю деревню, в кото­рой царил голод. В это время как раз укрупняли колхозы, и соседняя Петраковская вошла во «Власть труда». Сергей попросился туда бри-
584
гадиром. Бригада была переведена на хозрасчет — за помощь в тех­нике и семенном зерне они должны были расплачиваться из урожая. Но Сергею удалось заронить надежду в души баб, которые уже много лет ничего не видели в жизни. И произошло чудо — хлеб в Петраковскои уродился лучше, чем в Пожарах. Тут и заметил его Иван Слегов, увидел в нем себя молодого. Но Сергей не боялся, что его не поймут, потому что не на свои силы рассчитывал, не себя народным героем считал, а в баб петраковских верил. «Фитиль без лампы гореть не будет».
Но на следующий год дядя Евлампий во время сева снял с Петраковской технику. Сев был завален. Сергей с бригадиров был переве­ден в помощники бригадира, а надежды петраковцев угасли, и кажется, навсегда. Сергей заливал горе водкой. В это время вспыхнула его любовь к бывшей помощнице Ксюше Щегловой. Он хотел уехать, но она не могла оставить мать и просила Сергея повиниться перед дядей. Выхода не было. Причиной неожиданной счастливой развязки становится дядино увлечение Ксюшей. Поединок дяди и племянника перерастает в рукопашную Сергея с шофером и холуем председателя Лехой Шабловым: обычно именно так решались проблемы в Пожа­рах. Силы были неравные, и Сергей оказался в канаве без сознания. Пришлось вытерпеть и дядино презрение: пьяным в канаве валяешь­ся. Но узел развязался — Ксюша переехала в Петраковскую.
Умирает Евлампий Лыков. В ту же ночь умирает и Матвей Студенкин. Одна остается Алька Студенкина. Сыновья председателя, по обык­новению напившись пьяными, в ту же ночь топорами забивают верного холуя Леху Шаблова, когда-то высекшего старшего сына посреди улицы за непочтение к отцу. Рекомендуя Сергея, заканчивает свою карьеру Слегов. Колхоз хоронит председателя. Но бой не кончен, с умершими тоже приходится спорить. И Сергею вести этот бой.
Е. С. Островская
Шестьдесят свечей Повесть (1980)
Николай Степанович Ечевин отмечает свое шестидесятилетие. Он сорок лет работал учителем, и его юбилей стал событием для всего го­рода Карасина: его портрет был напечатан в местной газете, потоком обрушились поздравительные телеграммы, а в местном ресторане для
585
него играли музыканты и торжественно внесли торт с шестьюдесятью свечами.
Спустя месяц с небольшим Николай Степанович, как всегда, при­ходит из школы, проверяет тетради, потом читает запоздавшие по­здравительные телеграммы. Одна из них из прошлого — от друга давно погибшего ученика Героя Советского Союза Григория Бухалова. Но следующая телеграмма неожиданно оказывается не поздравитель­ной. Это анонимная угроза убить. Ее автор, «алкоголик», «подозри­тельный философ забегаловок», называет Николая Степановича «ис­точником общественной заразы», от которой уже пострадал сам автор, и во имя спасения других он готов с ним покончить, так как ему терять нечего. Ечевин сначала воспринимает телеграмму как шутку одного из своих учеников, но по стилю письма заключает, что это не мог написать подросток, и тогда начинаются долгие поиски анонима.
Николай Степанович вдруг понимает, как он незащищен в своей квартире. Он хочет позвонить в милицию, но что-то его останавлива­ет. На следующий день он боится идти в школу и все же идет. И все это время он перебирает свою жизнь, пытаясь вычислить неведомого врага.
Не Таня Граубе ли это? Он слышал, что она недавно вернулась в город. Отец Тани, Иван Семенович Граубе, брат железнодорожного магната, был первым учителем Ечевина. Дома мальчик не знал любви. Отец, сапожник, был вечно пьян, мать тоже не баловала сына лаской. А Иван Семенович поверил в мальчика и заставил поверить в него родителей. Зимой его стараниями мальчик получил валенки и полу­шубок, а когда им было по четырнадцать лет, Колей увлеклась дочь Ивана Семеновича, Таня. Но тут Граубе был смещен с должности ди­ректора, а на его место пришел человек из народа Иван Суков. Он-то и заговорил с Колей о Тане, дочери прихвостня миллионера, неподо­бающей паре для сына сапожника. Коля сначала не мог понять, чем она-то виновата. Ну так пусть докажет, что своя, откажется от отца. С этим он и пошел на свидание к Тане. Но она не захотела...
А потом было собрание, где против учителя выступил лучший уче­ник Коля Ечевин. В заключительном слове Иван Семенович сказал, что и так достаточно наказан: он не научил своего ученика отличать ложь от правды. А на следующий день Граубе не стало: предсмертная записка и ключ от шкафа с химическими реактивами. Хоронило Грау­бе все село... Могла ли это быть Таня? В это Николай Степанович не мог поверить.
Он вспоминает и ученика Антона Елькина. Говорят, он вернулся в
586
город, остепенился — жена, дети, сам токарь высокого разряда. Все это не подходит под определение «алкоголик». Но этот человек стал врагом с их первой встречи, когда еще учеником четвертого класса налил клей на учительский стул. Тогда и была объявлена война. Нико­лай Степанович был к Елькину придирчив, но справедлив. Елькин сна­чала вызов принял, готовился к урокам, но потом сдался. И однажды, подходя к школе, Николай Степанович был встречен падающим с крыши кирпичом. Следствие не заняло много времени: Елькина тут же поймали на крыше. Потом исключили из школы... Мог ли это быть он?
Накануне, проверяя тетради, Николай Степанович обнаружил одну работу, отличавшуюся от стопки одинаковых. Темой был Иван Грозный, «жестокий, но справедливый», по мнению большинства... Даже всегда что-то выкидывавший Лева Бочаров на сей раз написал «как все». Но ничем не выдающаяся ученица Зоя Зыбковец привела цитату из Костомарова об убийстве Иваном двух дьячковых жен и вынесла иной приговор: «Если и был в его время какой-то прогресс, то это не Ивана заслуга». Николай Степанович долго колебался, что делать с этим сочинением. Поставить два — отобьешь охоту смотреть куда-то помимо учебника. Не поставить — решит, что Костомаров и есть правда, привыкнет думать старомодно. Он все же поставил эту двойку, а теперь решил совершить «непедагогический» поступок — вынести свои сомнения на обсуждение в классе.
Он спрашивает свою любимую ученицу Лену Шорохову — она всегда знает, что хочет услышать учитель. Вот и сейчас бойко затара­торила о прогрессивной роли Ивана Грозного и с победным видом отправилась на место. И тут Николай Степанович понимает, что, на­учив Лену прогрессивным взглядам, он не воспитал негодования к убийству. И эта ученица, о которой он всегда думал как о своей удаче, оказалась его проколом.
Он боялся идти по улицам, но не мог себе позволить прятаться и именно поэтому пошел не сразу домой, а завернул в скверик, сел и задумался. Там его и нашел Антон Елькин. Но вместо ожидаемой пули Ечевин услышал от бывшего ученика слова благодарности за науку, за справедливость, за то, что он был против его исключения из школы. Эти неожиданно теплые слова поддерживают Николая Степа­новича, и он отправляется домой. А там уже ждет его новая встреча с прошлым и своими ошибками, родная дочь Вера.
Вера была любимицей Ечевина, и до ее шестнадцати лет он только радовался, глядя на нее. Но в шестнадцать Вера забеременела. С нравственностью тогда было строго. Он сам был за исключение доче-
587
ри из школы. На его карьере это не отразилось, хотя могло. Вера пошла работать на автобазу, вышла замуж за шофера, который пил и бил ее. А год назад Вера стала баптисткой. Николай Степанович не мог допустить, что его внук будет воспитываться в такой атмосфере, хотел отнять его, но колебался. И вот Вера пришла поговорить о сыне. Ее жесткость возмутила отца, и он твердо решил забрать внука, но вдруг увидел в ее глазах что-то такое, что понял: она могла быть автором записки, — и отказался от своего намерения. Возможность того, что родная дочь может хотеть его смерти, ужасала его. Он чув­ствовал потребность кому-то рассказать о своих страхах и своей боли. Но кому? Друзья начнут охать и жалеть, а ему нужно было не это. И тогда он отправляется к молодому учителю литературы Леденеву, противнику его педагогических методов. Этот не научил бы Лену Шорохову не ценить человеческую жизнь. Но слушать Леденев не стал: он ждал гостью и выпроводил неуместного посетителя. Но Николаю Степановичу необходимо с кем-нибудь поговорить. Он решает все-таки пойти к дочери. Однако этого не потребовалось: его слушателем становится его обвинитель, который настигает после неудачной по­пытки бегства. «Суд» происходит в кафе «Березка». Николай Степа­нович так и не вспомнил бы своего обвинителя, если бы тот не представился. Это был Сергей Кропотов. Во время войны его отец попал в плен, стал полицаем, но был связан с партизанами. После войны он был в лагере, а когда вернулся, товарищи стали требовать от Сережи отречься от отца. Он отказался. Тогда стали требовать уже его исключения из школы. Николай Степанович хотел помочь маль­чику и, оставив его после уроков, посоветовал ему выступить против отца. В этот момент жизнь Сергея закончилась. Он не мог простить себе неправды, не мог смотреть в глаза отцу... Они уехали из города, но мир в их семье так и не наступил.
Николаю Степановичу была дана возможность оправдаться, но даже оправдываясь, он был сам себе противен. И тогда Сергей не стал стрелять, а просто отдал ему пистолет, с которым тот и отпра­вился домой.
И все-таки он не мог застрелиться, потому что жить труднее, чем умереть. Он должен увидеть шестьдесят первую свечу на праздничном торте.
Е. С. Островская
Юрии Васильевич Бондарев р. 1924
Тишина Роман (1962)
Эйфория московского предновогодья в декабре 45-го г. как нельзя лучше совпала с настроением недавно демобилизовавшегося из Герма­нии капитана Сергея Вохминцева, «когда казалось, что все прекрас­ное в себе и в жизни он только что понял и оно не должно исчезнуть». Четыре года войны, командование артиллерийской бата­реей, ордена и ранения — такова плата двадцатидвухлетнего парня за то «светлое будущее», которое он ждет от судьбы.
И она посылает ему одновременно две случайные встречи в ресто­ранной сутолоке «Астории», предопределившие его судьбу на много лет вперед. Уже первое приглашение дамы на танец становится для Сергея «судьбоносным». Геолог Нина, отмечавшая с друзьями свое возвращение из экспедиции с Севера, властно и решительно, по праву старшинства, овладевает его чувствами и желаниями.
В ее компании Вохминцев сталкивается с Аркадием Уваровым, главным виновником страшной трагедии, разыгравшейся на фронте. Двадцать семь человек и четыре орудия были окружены и расстреля­ны фашистами прямой наводкой в карпатской деревне исключитель­но из-за бездарной тактики комбата Уварова. Отсидевшись в блиндаже, он к тому же ухитрился свалить всю ответственность на ни в чем не повинного комвзвода Василенко. Решением трибунала тот был отправлен в штрафбат, где и погиб.
589
Вохминцев, единственный свидетель этого преступления, не жела­ет делать вид, будто все забыл, он публично обвиняет Уварова. Кон­фликт в общественном месте расценивается окружающими как всего лишь нарушение приличий. Развязка — вызов в милицию и штраф за хулиганство.
Бремя человека без определенных занятий недолго тяготит Сергея. По совету и протекции Нины он поступает на подготовительное от­деление горно-металлургического института.
На новогодней вечеринке у Нины Вохминцев снова встречает Ува­рова. Тот горит желанием завязать с ним дружеские отношения.
Под бой курантов Уваров произносит тост «за великого Сталина». Сергей демонстративно отказывается пить с тем, кто недостоин «го­ворить от имени солдат». Страсти накаляются, и Вохминцев вынуж­дает дипломатичную подругу оставить гостей ради него...
Минуло три с половиной года. Лекции, семинары, экзамены — жизнь Сергея наполнилась новым содержанием. Нельзя сказать, что фигура Уварова исчезла с горизонта. Тот не просто на виду, но в центре студенческой жизни. У него репутация «первостатейного ма­лого»: пятерочник, общественник, член партбюро, не разлей вода со Свиридовым, освобожденным секретарем парторганизации институ­та. Сергей замечает, что со временем ненависть к Уварову сменяется усталостью и «злым ощущением недовольства собой».
Неожиданно в жизнь Вохминцева врываются события иного об­щественного масштаба. Впрочем, скрытое предупреждение о надвига­ющейся опасности можно усмотреть в злоключениях его соседа по коммуналке художника Мукомолова. С высокой трибуны пейзажиста причисляют к космополитам и отщепенцам, провозглашают его по­лотна идеологической диверсией. В лучшем случае несчастному грозит лишение членства в Союзе художников и поденщина декоратора.
И вот теперь карающая рука тоталитарного беспредела дотягива­ется до семьи Вохминцевых. Органами МГБ ордер на обыск и арест предъявлен Николаю Вохминцеву — отцу Сергея, старому коммунис­ту. До войны он был на руководящем посту, на фронте — комиссар полка. Осенью 45-го г. в высоких инстанциях разбирали дело о поте­ре сейфа с партийными документами его полка во время прорыва из окружения. В результате отец довольствовался тихой работой завод­ского бухгалтера. Есть основания подозревать в доносе другого соседа по коммуналке — алчного и беспринципного Быкова. Естественно, Сергея тревожит судьба отца, а еще его мучают угрызения совести: после смерти матери (а причину ее смерти сын видел в измене отца с медсестрой полевого госпиталя) их отношения перестали быть род-
590
ственными... И все это на глазах у младшей сестры Аси, стоящей на пороге взрослой жизни и переживающей теперь нервную депрессию. Попытки Сергея доказать невиновность отца в соответствующих ка­бинетах ни к чему не приводят.
Между тем Сергей должен ехать с однокурсниками на практику. Освобождают от практики в деканате. В кабинете у декана присутст­вуют члены партбюро Уваров и Свиридов. С помощью психологичес­кого прессинга партийные боссы докапываются до позорящих честь коммуниста фактов. «Партию не обманешь», — предостерегают «провинившегося».
Следующее предостережение — от Нины. Уваров сообщает ей, что ближайшее партбюро будет рассматривать дело Вохминцева. Для Уварова это реальный шанс взять реванш, подсказывает женская ин­туиция. Но даже самые смелые гипотезы бледнеют перед коварством противника. Хладнокровно и цинично Уваров обвиняет Вохминцева в преступлении, которое совершил сам. После хорошо срежиссированного спектакля оргвыводы последовали незамедлительно — ис­ключить из рядов ВКП(б). Здесь же Вохминцев подает заявление об уходе из института.
Моральную поддержку своих решительных шагов Сергей черпает из письма отца, переданного на волю. Старший Вохминцев убежден, что он и другие — «жертвы какой-то странной ошибки, какого-то нечеловеческого подозрения и какой-то бесчеловечной клеветы».
Далеко от Москвы, в Казахстане, Сергей пробует себя в избранной профессии горняка. Устроиться на работу с плохой анкетой ему по­могает местный секретарь райкома партии. Не исключено, что сюда приедет Нина.
М. В. Чудова
Виктор Петрович Астафьев р. 1924
Пастух и пастушка
СОВРЕМЕННАЯ ПАСТОРАЛЬ Повесть (1971)
По пустынной степи вдоль железнодорожной линии, под небом, в кото­ром тяжелым облачным бредом проступает хребет Урала, идет женщи­на. В глазах ее стоят слезы, дышать становится все труднее. У кар­ликового километрового столба она останавливается, шевеля губами, по­вторяет цифру, значащуюся на столбике, сходит с насыпи и на сигналь­ном кургане отыскивает могилу с пирамидкой. Женщина опускается на колени перед могилой и шепчет «Как долго я искала тебя!»
Наши войска добивали почти уже задушенную группировку не­мецких войск, командование которой, как и под Сталинградом, отка­залось принять ультиматум о безоговорочной капитуляции. Взвод лейтенанта Бориса Костяева вместе с другими частями встретил про­рывающегося противника. Ночной бой с участием танков и артилле­рии, «катюш» был страшным — по натиску обезумевших от мороза и отчаяния немцев, по потерям с обеих сторон. Отбив атаку, собрав убитых и раненых, взвод Костяева прибыл в ближайший хутор на отдых.
За баней, на снегу, Борис увидел убитых залпом артподготовки старика и старуху. Они лежали, прикрывая друг друга. Местный житель, Хведор Хвомич рассказал, что убитые приехали на этот украинский хутор
592
с Поволжья в голодный год. Они пасли колхозный скот. Пастух и пастушка. Руки пастуха и пастушки, когда их хоронили, расцепить не смогли. Боец Ланцов негромко прочитал над стариками молитву. Хве­дор Хвомич удивился тому, что красноармеец знал молитвы. Сам он их забыл, в молодости ходил в безбожниках и стариков этих агитиро­вал ликвидировать иконы. Но они его не послушались...
Солдаты взвода остановились в доме, где хозяйкой была девушка Люся. Они отогревались и пили самогонку. Все были утомлены, пья­нели и ели картошку, не пьянел лишь старшина Мохнаков. Люся вы­пила вместе со всеми, сказав при этом: «С возвращением вас... Мы так вас долго ждали. Так долго...»
Солдаты по одному укладывались спать на полу. Те, кто еще хра­нил в себе силы, продолжали пить, есть, шутить, вспоминая мирную жизнь. Борис Костяев, выйдя в сени, услышал в темноте возню и срывающийся голос Люси: «Не нужно. Товарищ старшина...» Лейте­нант решительно прекратил домогательства старшины, вывел его на улицу. Между этими людьми, которые вместе прошли многие бои и невзгоды, вспыхнула вражда. Лейтенант грозился пристрелить стар­шину, если тот еще раз попытается обидеть девушку. Разозленный Мохнаков ушел в другую избу.
Люся позвала лейтенанта в дом, где все солдаты уже спали. Она провела Бориса на чистую половину, дала свой халат, чтобы он пере­оделся, и приготовила за печкой корыто с водой. Когда Борис помыл­ся и лег в постель, веки его сами собой налились тяжестью, и сон навалился на него.
Еще до рассвета командир роты вызвал лейтенанта Костяева. Люся даже не успела выстирать его форму, чем была очень расстро­ена. Взвод получил приказ выбить фашистов из соседнего села, по­следнего опорного пункта. После короткого боя взвод вместе с другими частями занял село. Вскоре туда прибыл командующий фронтом со своей свитой. Никогда раньше Борис не видел близко ко­мандующего, о котором ходили легенды. В одном из сараев нашли за­стрелившегося немецкого генерала. Командующий приказал похо­ронить вражеского генерала со всеми воинскими почестями.
Борис Костяев вернулся с солдатами в тот самый дом, где они но­чевали. Лейтенанта опять сморил крепкий сон. Ночью к нему при­шла Люся, его первая женщина. Борис рассказывал о себе, читал письма своей матери. Он вспоминал, как в детстве мать возила его в Москву и они смотрели в театре балет. На сцене танцевали пастух и пастушка. «Они любили друг друга, не стыдились любви и не боялись за нее. В доверчивости они были беззащитны». Тогда Борису казалось, что беззащитные недоступны злу...
593
Люся слушала затаив дыхание, зная, что такая ночь уже не повто­рится. В эту ночь любви они забыли о войне — двадцатилетний лей­тенант и девушка, которая была старше его на один военный год.
Люся узнала откуда-то, что взвод пробудет на хуторе еще двое суток. Но утром передали приказ ротного: на машинах догонять ос­новные силы, ушедшие далеко за отступившим противником. Люся, сраженная внезапным расставанием, сначала осталась в избе, потом не выдержала, догнала машину, на которой ехали солдаты. Не стесня­ясь никого, она целовала Бориса и с трудом от него оторвалась.
После тяжелых боев Борис Костяев просился у замполита в от­пуск. И замполит уже было решился отправить лейтенанта на крат­косрочные курсы, чтобы тот мог на сутки заехать к любимой. Борис уже представлял свою встречу с Люсей... Но ничего этого не произо­шло. Взвод даже не отвели на переформировку: мешали тяжелые бои. В одном из них геройски погиб Мохнаков, с противотанковой миной в вещмешке бросившись под немецкий танк. В тот же день Бориса ранило осколком в плечо.
В медсанбате народу было много. Борис подолгу ждал перевязок, лекарств. Врач, оглядывая рану Бориса, не понимал, почему этот лей­тенант не идет на поправку. Тоска съедала Бориса. Однажды ночью врач зашел к нему и сказал: «Я назначил вас на эвакуацию. В поход­ных условиях души не лечат...»
Санитарный поезд увозил Бориса на восток. На одном из полу­станков он увидел женщину, похожую на Люсю... Санитарка вагона Арина, присматриваясь к молодому лейтенанту, удивлялась, почему ему с каждым днем становится все хуже и хуже.
Борис смотрел в окно, жалел себя и раненых соседей, жалел Люсю, оставшуюся на пустынной площади украинского местечка, старика и старуху, закопанных в огороде. Лиц пастуха и пастушки он уже не помнил, и выходило: похожи они на мать, на отца, на всех людей, которых он знал когда-то...
Однажды утром Арина пришла умывать Бориса и увидела, что он умер. Его похоронили в степи, сделав пирамидку из сигнального стол­бика. Арина горестно покачала головой: «Такое легкое ранение, а он умер...»
Послушав землю, женщина сказала: «Спи. Я пойду. Но я вернусь к тебе. Там уж никто не в силах разлучить нас...»
«А он, или то, что было им когда-то, остался в безмолвной земле, опутанный корнями трав и цветов, утихших до весны. Остался один — посреди России».
В. М. Сотников
594
Печальный детектив Роман (1985)
Сорокадвухлетний Леонид Сошнин, бывший оперативник уголовного розыска, возвращается из местного издательства домой, в пустую квар­тиру, в самом дурном расположении духа. Рукопись его первой книги «Жизнь всего дороже» после пяти лет ожидания наконец-то принята к производству, но это известие не радует Сошнина. Разговор с редактор­шей, Октябриной Перфильевной Сыроквасовой, которая пыталась вы­сокомерными замечаниями унизить автора-милиционера, осмелив­шегося называться писателем, разбередил и без того мрачные мысли и переживания Сошнина. «Как на свете жить? Одинокому?» — ду­мает он по дороге домой, и мысли его тяжелы.
В милиции он свое отслужил: после двух ранений Сошнин отправ­лен на пенсию по инвалидности. После очередной ссоры от него ухо­дит жена Лерка, забрав с собой маленькую дочурку Светку.
Сошнин вспоминает всю свою жизнь. Он не может ответить на соб­ственный вопрос: почему в жизни так много места горю и страданию, но всегда тесно любви и счастью? Сошнин понимает, что среди прочих непостижимых вещей и явлений ему предстоит постигать так называе­мую русскую душу и начинать ему надо с самых близких людей, с эпи­зодов, свидетелем которых он был, с судеб людей, с которыми стал­кивала его жизнь... Почему русские люди готовы пожалеть костолома и кровопускателя и не заметить, как рядом, в соседней квартире, умирает беспомощный инвалид войны?.. Почему так вольно и куражливо жи­вется преступнику средь такого добросердечного народа?..
Чтобы хоть на минуту отвлечься от мрачных дум, Леонид пред­ставляет, как придет домой, сварит себе холостяцкий обед, почитает, поспит маленько, чтобы хватило сил на всю ночь — сидеть за столом, над чистым листом бумаги. Сошнин особенно любит это ночное время, когда он живет в каком-то обособленном, своим воображени­ем созданном мире.
Квартира Леонида Сошнина находится на окраине Вейска, в ста­ром двухэтажном доме, где он и вырос. Из этого дома отец уходил на войну, с которой не вернулся, здесь умерла к исходу войны и мать от тяжелой простуды. Леонид остался с сестрой матери, теткой Липой, ко­торую с детства привык звать Линой. Тетка Лина после смерти своей сестры перешла на работу в коммерческий отдел Вейской железной до­роги. Этот отдел «пересудили и пересажали разом». Тетка пыталась от­равиться, но ее спасли и после суда отправили в колонию. К этому времени Леня уже учился в областной спецшколе УВД, откуда его чуть и не выгнали из-за осужденной тетки. Но соседи, и главным образом
595
однополчанин отца Лавря-казак, походатайствовали за Леонида перед областным милицейским начальством, и все обошлось.
Освободилась тетка Лина по амнистии. Сошнин уже поработал участковым в отдаленном Хайловском районе, откуда привез и жену. Тетя Лина успела перед смертью понянчить дочку Леонида, Свету, которую считала внучкой. После смерти Лины перешли Сошнины под покровительство другой, не менее надежной тетки по имени Граня, стрелочницы на маневровой горке. Тетя Граня всю жизнь за­нималась чужими детьми, и еще маленький Леня Сошнин постигал в своеобразном детском саду первые навыки братства и трудолюбия.
Однажды, уже после возвращения из Хайловска, Сошнин дежурил с нарядом милиции на массовом гулянье по случаю Дня железнодо­рожника. Четверо упившихся до потери памяти парней изнасиловали тетю Граню, и если бы не напарник по патрулю, перестрелял бы Со­шнин этих пьяных, спавших на лужайке молодцов. Их осудили, и после этого случая тетя Граня стала избегать людей. Однажды она вы­сказала Сошнину страшную мысль о том, что, осудив преступников, тем самым погубили молодые жизни. Сошнин накричал на старуху за то, что она жалеет нелюдей, и стали они сторониться друг друга...
В грязном и заплеванном подъезде дома к Сошнину пристают трое выпивох, требуя поздороваться, а потом и извиниться за свое непочтительное поведение. Он соглашается, пытаясь охладить их пыл миролюбивыми репликами, но главный из них, молодой бугай, не ус­покаивается. Разгоряченные спиртным, парни набрасываются на Сошнина. Он, собравшись с силами — сказались раны, больничный «отдых», — побеждает хулиганов. Один из них при падении ударяет­ся головой об отопительную батарею. Сошнин подбирает на полу нож, шатаясь, идет в квартиру. И сразу звонит в милицию, сообщает о драке: «Одному герою башку об батарею расколол. Если че, не ис­кали чтоб. Злодей — я».
Приходя в себя после случившегося, Сошнин опять вспоминает свою жизнь.
Они с напарником преследовали на мотоцикле пьяного, угнавшего грузовик. Смертельным тараном грузовик мчался по улицам городка, уже оборвав не одну жизнь. Сошнин, старший по патрулю, принял ре­шение пристрелить преступника. Его напарник выстрелил, но перед смертью водитель грузовика успел столкнуть мотоцикл преследовавших милиционеров. На операционном столе Сошнину чудом спасли от ам­путации ногу. Но он остался хромым, долго и тяжело учился ходить. Во время выздоровления следователь долго и упорно мучил его разбиратель­ством: правомерно ли было применение оружия?
Вспоминает Леонид и о том, как повстречал свою будущую жену,
596
спасая ее от хулиганов, которые пытались прямо за киоском «Союз­печать» снять с девушки джинсы. Вначале жизнь у них с Леркой шла в покое и согласии, но постепенно начались взаимные упреки. Осо­бенно не нравились жене его занятия литературой. «Экий Лев Тол­стой с семизарядным пистолетом, со ржавыми наручниками за поясом!..» — говорила она.
Вспоминает Сошнин о том, как один «взял» в гостинице городка залетного гастролера, рецидивиста Демона.
И наконец, вспоминает, как спившийся, вернувшийся из мест за­ключения Венька Фомин поставил окончательный крест на его карьере оперативника... Сошнин привез дочку к родителям жены в дальнюю де­ревеньку и уже собирался возвращаться в город, когда тесть сообщил ему, что в соседней деревушке пьяный мужик запер в сарае старух и грозит поджечь их, если те не выдадут ему десять рублей на опохмелье. Во время задержания, когда Сошнин поскользнулся на навозе и упал, испуганный Венька Фомин и всадил в него вилы... Сошнина едва довез­ли до больницы — и едва миновал он верной смерти. Но второй груп­пы инвалидности и выхода на пенсию миновать не удалось.
Ночью Леонида будит ото сна страшный вопль соседской девчон­ки Юльки. Он спешит в квартиру на первом этаже, где Юлька живет со своей бабкой Тутышихой. Выпив бутылку рижского бальзама из гостинцев, привезенных Юлькиным отцом и мачехой из прибалтий­ского санатория, бабка Тутышиха уже спит мертвым сном.
На похоронах бабки Тутышихи Сошнин встречает свою жену с дочкой. На поминках они сидят рядом.
Лерка со Светой остаются у Сошнина, ночью он слышит, как за перегородкой сопит носом дочь, и чувствует, как рядом, несмело к нему прижавшись, спит жена. Он поднимается, подходит к дочери, поправляет у нее подушку, прижимается щекой к ее голове и забыва­ется в каком-то сладком горе, в воскрешающей, животворящей печа­ли. Леонид идет на кухню, читает «Пословицы русского народа», собранные Далем, — раздел «Муж и жена» — и удивляется мудрос­ти, заключенной в простых словах.
«Рассвет сырым, снежным комом вкатывался уже в кухонное окно, когда насладившийся покоем среди тихо спящей семьи, с чувст­вом давно ему неведомой уверенности в свои возможности и силы, без раздражения и тоски в сердце Сошнин прилепился к столу, по­местил в пятно света чистый лист бумаги и надолго замер над ним».
В. М. Сотников
Булат Шалвович Окуджава р. 1924
Будь здоров, школяр - Повесть (1961)
Моздокская степь. Идет война с фашистской Германией. Я — боец, минометчик. Я москвич, мне восемнадцать лет, второй день на пере­довой, месяц в армии, и я несу командиру полка «очень ответствен­ный пакет». Где этот командир — неизвестно. А за невыполнение задания — расстрел. Кто-то силой втягивает меня в окоп. Объясняют, что еще сто метров, и я нарвался бы на немцев. Меня ведут к коман­диру полка. Тот читает донесение и просит передать моему команди­ру, чтобы таких донесений больше не посылал. Я мечтаю о том, как приду обратно, доложу, напьюсь горячего чая, посплю — теперь я имею право. В нашей батарее Сашка Золотарев, Коля Гринченко, Шонгин, Гургенидзе, командир взвода — младший лейтенант Карпов. Коля Гринченко, что бы он ни говорил, всегда «очаровательно улыба­ется». Шонгин — «старый солдат». Он служил во всех армиях во время всех войн, но ни разу не выстрелил, ни разу не был ранен. Гур­генидзе — маленький грузин, на носу у него всегда висит капелька.
Вчера приходила Нина, «красивая связистка», она замужем. «А ты совсем еще малявка, да?» — спросила она. Придет Нина сегодня или нет?
Вот она идет, рядом с ней незнакомая связистка. Вдруг вдалеке разрыв. Кто-то кричит: «Ложись!» Я вижу, как Нина медленно под-
598
нимается с грязного снега, а та, другая, лежит неподвижно. Это пер­вая наша мина.
Я потерял ложку. Есть нечем. Ем кашу щепочкой. Мы идем в на­ступление. «Что у тебя с ладонями?» — спрашивает старшина. Ладо­ни мои в крови. «Это от минных ящиков», — говорит Шонгин.
Сашка Золотарев делает на палочке зарубки в память о погибших. На палочке уже не осталось места.
Я прихожу в штаб полка. «А у тебя глаза хорошие», — говорит Нина. От этих слов у меня за спиной вырастают крылья. «Я завтра приду к тебе, ты мне нравишься», — говорю я. «Я многим нравлюсь, здесь ведь кроме меня никого и нет», — отвечает она. Мы меняем позиции. Едем на машине. Идет снег пополам с дождем. Ночь. Мы останавливаемся и стучимся в какую-то хату. Хозяйка впускает нас. Все укладываются спать. «Лезь ко мне», — говорит с печки тихий голос. «А ты кто?» — спрашиваю я. «Мария Андреевна». Ей шест­надцать лет. «Иди поближе», — говорит она. «Пусти», — говорю я. «Ну и вались на свою лавку, раз тебе с людьми тесно». На следующий день ранит Гургенизде. «Попадалься», — грустно улыбается он. Его отправляют в госпиталь.
Сашка Золотарев узнает, что неподалеку стоят машины с крупой, а водители спят. «Неплохо бы нам по котелку отсыпать», — говорит Сашка и уходит к машинам. На другой день комбат ругает Сашку за воровство. Я говорю, что Сашка всем раздал, а сам думаю, где он был, этот комбат, когда мы под совхозом № 3 первый бой принима­ли. В училище по режиму питался. Я вспоминаю, как на последнем комсомольском собрании, когда мальчики один за другим клялись по­гибнуть за Родину, Женя, которую я любил тогда, сказала: «Мне жаль вас, мальчики. Войне нужны молчаливые, хмурые солдаты. Не надо шуметь». — «А ты?» — крикнул кто-то. «Я тоже пойду. Только не буду кричать и распинаться».
Мы — Карпов, старшина, Сашка Золотарев и я — отправляемся на базу армии за минометами. Мы едем в полуторке. По дороге нам встречается девушка в погонах старшины. Ее зовут Маша. Она просит подвезти ее в тыл. Мы останавливаемся на ночлег в деревне. Хозяйка нашего дома очень похожа на мою маму. Она кормит нас пирогом из наших сухарей, наливает спирту, чтоб мы согрелись. Мы ложимся спать. С утра садимся в машину.
Мы возвращаемся в штаб дивизии. Я встречаю Нину. «В гости приехал?» — спрашивает она. «Тебя искал», — отвечаю я. «Ах ты мой дорогой... Вот дружок настоящий. Не забыл, значит?» — говорит она. Мы обедаем с Ниной в штабной столовой. Говорим о том, что было до войны, что вот посреди войны у нас свидание, что я буду
599
ждать ее писем. Мы выходим из столовой. Я касаюсь ее плеча. Она ласково отводит мою руку. «Не надо, — говорит она, — так лучше». Она целует меня в лоб и бежит в начавшуюся метель.
Мы получаем американский бронетранспортер. Мы едем на нем и везем бочку вина — на всю батарею. Мы решаем попробовать вина. Оно льется в котелки по шлангу для бензина и пахнет бензином. Выпив, Сашка Золотарев начинает плакать и вспоминать свою Клаву. Машина идет вперед. Навстречу нам бежит фигура. Это солдат. Он говорит, что «ребят пулями побило», семерых. В живых осталось двое. Мы помогаем им хоронить убитых.
Идет бой. Внезапно меня ударяет в бок, но я жив, только во рту земля. Это не меня убили, убили Шонгина. Сашка приносит связку немецких алюминиевых ложек, но я почему-то не могу ими есть.
«Рама» балуется», — говорит Коля. Я чувствую боль в ноге, левое бедро в крови. Меня ранило! Как же так — не боя, ничего. Меня увозят в медсанбат. Сестра просит у меня документы. Я достаю их из кармана. Вслед за ними выпадает ложка. На ней выцарапано «Шонгин». И когда я успел ее подобрать? Вот и память о Шонгине. В барак вносят новых раненых. Один из них злой, из минометной. Он говорит, что все наши убиты: и Коля, и Сашка, и комбат. Он остался один. «Врешь ты все», — кричу я. «Врет он», — говорит кто-то. «Ты не слушай, — говорит сестра. — Он ведь не в себе». — «Наши впе­ред идут», — говорю я. Мне хочется плакать и не от горя. Плачь. У тебя неопасная рана, школяр. Ты еще поживешь.
Е. А. Журавлева
Глоток свободы, или Бедный Авросимов - Роман (1965-1968)
Петербург, январь 1826 г. Иван Евдокимович Авросимов работает писарем в высочайше утвержденной комиссии, записывая показания участников мятежа на Сенатской площади. В комиссии этот застен­чивый провинциал оказался благодаря протекции своего дядюшки, отставного штабс-капитана Артамона Михайловича Авросимова, ока­завшего незабываемую услугу императору Николаю Павловичу в день принесения ему присяги, 14 декабря.
Мужество не покидало писаря, пока комиссия не приступила к допросам полковника Пестеля. С этой минуты с ним стали происхо­дить таинственные веши. Какая-то таинственная незнакомка добива-
600
ется встречи с ним. Член комитета, граф Татищев, преследует Авро­симова в своей коляске, задавая крайне неудобные тому вопросы: можно ли попасть под обаяние государственного преступника — та­кого, как Пестель? (Бедный герой не находит ничего лучшего, как перезадать те же вопросы своему крепостному Егорушке. Тот в ужасе отмалчивается.) Единственное отдохновение — неожиданное ночное приключение с офицерами (в том числе Павлом Бутурлиным, секре­тарем Татищева) и их легкомысленными подружками, коих писарь принимает за порядочных женщин и одной, Дельфиний, в пылу ноч­ной страсти даже предлагает выйти за него замуж. Вскоре происхо­дит встреча и с таинственной незнакомкой. Она оказывается женой брата Пестеля, Владимира Ивановича Пестеля, выступившего 14 де­кабря на стороне Николая — против брата. Во время свидания Авро­симов клянется ей исполнить любую ее просьбу.
Во время визита к дядюшке он знакомится с неким Аркадием Ивановичем Майбородой, капитаном, служившим у Пестеля (перед коим сам писарь уже неосознанно благоговеет), предавшим своего начальника. Авросимов ведет капитана к знакомым офицерам, где тот повторяет историю своих отношений с Пестелем, и получает в конце беседы неожиданную пощечину от Бутурлина. Наутро Майборода вновь предстает перед очами Авросимова: он дает показания в коми­тете. После чего герой наш уже более конкретно обсуждает с Амалией Петровной пути к спасению Пестеля, а затем опять хочет жениться — на этот раз на подружке Дельфиний, сенной девке Милороде. Очнувшись, он устремляется к месту службы, где получает приказ сопровождать в Малороссию арестованного подпоручика Заикина, готового указать властям место сокрытия «Русской правды» (сестрица, Настенька Заикина, регулярно поджидающая брата во дворе Петропавловской крепости, уже не раз вызывала у Авросимова искреннее желание хоть чем-нибудь ей помочь). Вручив Пестелю в его камере опросные листы, он вновь встречает на пути домой эки­паж военного министра, и Татищев, как и раньше, задает герою крайне неприятные тому вопросы о секрете пестелевского обаяния. Быстрей бы уж в дорогу! Преступника сопровождает также ротмистр Слепцов, который предлагает переночевать по дороге в его имении, Колупановке. В полудреме Авросимову постоянно является полков­ник, который ведет свои опасно-умные беседы о судьбах России — а сам все так же чертовски обаятелен!
Вечер в поместье — с пением девичьего хора, роскошной трапе­зой — удался на славу. Ночью Авросимов и арестант признаются друг другу в симпатиях к Пестелю. Так что ничего удивительного не оказывается в том, что Заикин так и не может указать место, где за-
601
рыты рукописи, — он просто этого не знает. Но, поддавшись напору Слепцова, указывает на человека, это место знающего в точности: своего брата Федю. Тот указывает настоящее место хранения бумаг Пестеля, но слишком разоткровенничался с ротмистром, и тот арес­товывает и брата (Авросимов дает ему пощечину; дуэль отложена до Петербурга). На обратном пути троица вновь заезжает в Колупановку. Из какого-то не вполне ясного чувства превосходства Слепцов (и без того склонный почти одновременно демонстрировать как самые нежные, казалось бы, проявления заботы и предупредительности, так и самые гнусные качества) инсценирует нападение разбойников, и Авросимов ранит одного из нападающих — к ужасу всех остальных, уверенных, что оружия ни у кого больше нет. Заикин, назвавший шутку ротмистра «граничащей с подлостью», просит Авросимова передать записку сестре Настеньке. Тот выполняет просьбу. После чего отправляется к Амалии Петровне (та как раз разговаривает со своим мужем, братом Пестеля, — Авросимов, случайно подслушав разговор, понимает, кого та любит) и предлагает устроить побег из крепости. Появившиеся откуда-то из небытия личности (некто Фили­монов, Стародубцев и Гордон) предлагают свои услуги — сперва бес­корыстно, затем, «для скорости», требуют денег. Авросимов отказывается: но машина побега, казалось, уже завертелась помимо его воли, однако Амалия Петровна сама выдает все планы Татищеву. Министр посылает записку Бутурлину с требованием арестовать Авро­симова, — те как раз обсуждают условия предстоящей писарю дуэли со Слепцовым. Во время ареста Авросимов все отрицает, и его от­правляют в деревню, где он, женившись, судя по всему, на Настень­ке, и дожидается Мятлева с Лавинией (см. «Путешествие диле­тантов»).
А. Б. Мокроусов
Путешествие дилетантов
ИЗ ЗАПИСОК ОТСТАВНОГО ПОРУЧИКА АМИРАНА АМИЛАХВАРИ - Роман (1976-1978)
Роман, действие в котором происходит в 1845—1855 гг., начинается с возвращения князя Сергея Мятлева и рассказчика Амирана Амилахвари после дуэли (окончившейся ничем) в просторный петербург­ский • дом князя, наполненный копиями с античных шедевров. Гостиная превращена здесь в фехтовальный зал, карточные столы сне-
602
сены в одну комнату, а жилые покои заколочены, кроме третьего этажа, где и расположился князь. Сын генерал-адъютанта, он принад­лежит к элите своего времени, но, несмотря на это, нелюбим госуда­рем. Поступив после пажеского корпуса в кавалергардский полк, он был отправлен вскоре за невинную шалость в лейб-гвардии Гроднен­ский гусарский полк, а затем, после отличия на Кавказе и смерти ста­рого князя, вернулся в Петербург, где, выйдя в отставку, держит дома портрет государственного преступника Муравьева, ведет жизнь празд­ную, в беседах с Амилахвари и «хромоножкой» — описателем родо­словных древ Андреем Владимировичем Приимковым, высланным из столицы за свои антипатриотические работы, разоблачающие безнрав­ственность русской истории. Мятлеву кажется, что он влюблен в хладнокровную Анету, жену барона Фредерикса, но роман их недо­лог: та оставляет князя ради императора. Зато барон станет вскоре мятлевским начальником. В это же время Мятлев знакомится в своем парке с восьмилетним ребенком, назвавшимся господином ван Шонховеном. Он будет постоянно появляться в мятлевском парке, а затем и в самом доме, где станет распивать чаи и беседовать с его хозяи­ном. В действительности это переодетая Лавиния Тучкова (Бравура — так звали ее отца, но удочеривший девочку генерал дал ей свою фамилию), которая влюбляется в князя на всю жизнь. Но роману их суждено осуществиться не скоро. Князь еще молод, и на Невском, во время дождя, он знакомится с двадцатидвухлетней Александриной Жильцовой, дочерью декабриста (ставшего таковым «по неосторож­ности»), приехавшей в Петербург молить за томящегося в рудниках отца. На прошение ее отвечено отказом, и, несмотря на привольную жизнь в доме Мятлева, чахотка окончательно подкашивает ее силы, и Александрина бросается (вроде бы) в Неву (позднее, во время своего путешествия, Мятлев остановится в гарнизоне, куда, кажется, сбежала на самом деле Александрина, — но понять это точно ему так и не удастся). Мятлев остается в доме с верным слугою Афанасием. Князь, впрочем, довольно быстро заводит роман с графиней Натали Румян­цевой. Та соблазняет князя, беременеет от него, а затем поднимает по всему Петербургу волну слухов — князя даже вызывает к себе шеф корпуса жандармов граф Орлов. Тем временем мать выдает жи­вущую в Москве Лавинию (ей идет шестнадцатый год) за квартиро­хозяина, г-на Ладимировского.
Мятлев бросается в первопрестольную, но встреча с Лавинией и знакомство с ее матерью кончаются ничем. Зато по возращении в се­верную столицу князь принужден назначить венчание с забеременев­шей (вроде бы от него) Натали на конец октября. Невеста приступает к решительной переделке любимого княжьего дома.
603
Князь даже вынужден поступить на службу в ведомство графа Нессельроде. Возвращаясь от последнего, Мятлев заходит в лавочку г. Свербеева, где знакомится с неким г. Колесниковым, проповедую­щим ни с того ни с сего довольно крамольные идеи — революцию в Европе и пр. После чего жизнь его приобретает почти мистический характер: в дом является некто г. Тимофей Катакази, вытягивающий из князя сведения о гг. Приимкове и Колесникове. Император лично соединяет руки Натали и князя — деваться некуда, Мятлев женится, но инфлюэнца уносит жизнь молодой жены и младенца. Оправив­шись от потрясения, Мятлев садится за мемуары о погибшем своем товарище-поэте, г. Лермонтове. «Перечитав написанное, он вдруг понял, что писал не столько об убитом товарище, сколько сводил с царем личные счеты». Однако, встретив случайно г. Колесникова, князь отчего-то решается показать тому свою рукопись. Литератор в ужасе. А князь, мучимый хандрой и неясным стремлением к Лавинии, решает навестить ее мать — якобы для покупки портрета князя Сапеги, на деле — с целью разведать план дома и попытаться однаж­ды выкрасть Лавинию. Г-жа Тучкова оказывается тем не менее про­ницательнее князя и в полном иносказаний разговоре указывает ему на неосуществимость подобных намерений. Тот, однако, начинает ис­пытывать жгучую тоску по Лавинии. Наконец та и сама прибывает в Петербург (шел 1850 г.) и лично навещает князя в его доме!
Происходит решительное объяснение, во время которого Лавиния просит князя просто сохранять терпение, и тогда счастье настигнет их само по себе. Здесь же бывший г-н ван Шонховен признается, что две стихотворные строчки (давно уже ставшие лейтмотивом всего ро­мана): «Помнишь ли труб заунывные звуки, / Брызги дождя, полу­свет, полутьму?..» — взяты из Некрасова.
Но попытка влюбленных поговорить на октябрьском балу в Аничковом дворце оканчивается неудачей: муж не отстает от Лавинии, по­вышенный (но безуспешный) интерес к юной красавице проявляет сам император, какой-то конногвардеец нелестно о ней отзывается (вот и повод для дуэли, с которой начинается роман)... Лишь встреча с Анетой приносит радость: та берется за устройство их свиданий у себя дома. Но Лавиния признается зачем-то в своей связи мужу, и тот увозит ее в деревню. Вернувшись весною в Петербург, г. Ладимировский тем не менее теряет свою супругу: 5 мая она сбегает с кня­зем, после чего фамильный дом Мятлева рушится сам по себе. Николай распоряжается схватить беглецов, для чего за ними снаря­жена погоня во всех возможных направлениях. Влюбленные же бегут в Москву. По дороге они знакомятся с милым помещиком Иваном Евдокимовичем, у которого надолго задерживаются и который тоже
604
каким-то образом был связан с событиями 14 декабря. Лишь в день отъезда выясняется, что это — Авросимов (см. роман «Бедный Авросимов»).
Через Москву и Тулу беглецы отправляются в сторону Пятигорска, но неожиданная встреча с дружелюбно настроенным полковником фон Мюфлингом (которому на самом деле поручено задержать влюб­ленных, но которому влюбленные искренне нравятся) заставляет их повернуть в Тифлис, к родственникам Амирана. Следом, влекомый интуицией, едет и полковник, но гостеприимные грузины убеждают его не предпринимать ничего против счастливой пары. Фон Мюфлинг дает обещание — но тут, на беду, появляется Тимофей Катакази, ко­торый и задерживает Лавинию с князем. Их препровождают в Пе­тербург: князя — в крепость, Лавинию — к законному супругу. Последний надеется на восстановление семейных отношений, но бес­полезно. Хотя князя лишают титула, состояния и отправляют в бес­срочную рядовым на Кавказ, Лавиния по-прежнему любит его. Муки солдатчины усиливаются оттого, что терпеть их приходится в том самом гарнизоне, где влюбленные восстанавливали силы во время своего путешествия и где, судя по всему, и кончила свои дни Александрина. После ранения князя Лавиния вновь бросает мужа и под чужим именем поступает в сестры милосердия — чтобы быть рядом с любимым, но ее вновь под конвоем возвращают в столицу. Через некоторое время Амиран (женившийся уже на Марго, подруге Лави­нии) получает от нее письмо, где та сообщает о своем желании при­мириться с мужем и уехать с ним в Италию. Вскоре умирает Николай, и отчаявшийся уже было князь получает полное помилова­ние. Он поселяется в своем имении в Костромской губернии, куда под видом ключницы приезжает изнеможенная этой жизнью Лави­ния. Счастье их недолго: попытавшись открыть для крестьян больни­цу, а затем школу, князь умирает. Публикуемые в эпилоге письма проливают свет на некоторые подробности сей истории. Так, внезап­ный отъезд Лавинии в Италию был вызван письмом Елизаветы, се­стры Мятлева, где та объявляла несчастную причиной всех бед князя.
А. Б. Мокроусов
Борис Львович Васильев р. 1924
А зори здесь тихие - Повесть (1969)
Май 1942 г. Сельская местность в России. Идет война с фашистской Германией. 171-м железнодорожным разъездом командует старшина Федот Евграфыч Васков. Ему тридцать два года. Образования у него всего четыре класса. Васков был женат, но жена его сбежала с полко­вым ветеринаром, а сын вскоре умер.
На разъезде спокойно. Солдаты прибывают сюда, осматриваются а потом начинают «пить да гулять». Васков упорно пишет рапорты, и, в конце концов, ему присылают взвод «непьющих» бойцов — дев­чат-зенитчиц. Поначалу девушки посмеиваются над Васковым, а он не знает, как ему с ними обходиться. Командует первым отделением взвода Рита Осянина. Муж Риты погиб на второй день войны. Сына Альберта она отправила к родителям. Вскоре Рита попала в полковую зенитную школу. Со смертью мужа она научилась ненавидеть немцев «тихо и беспощадно» и была сурова с девушками из своего отделе­ния.
Немцы убивают подносчицу, вместо нее присылают Женю Комелькову, стройную рыжую красавицу. На глазах Жени год назад немцы расстреляли ее близких. После их гибели Женя перешла фронт. Ее подобрал, защитил «и не то чтобы воспользовался безза­щитностью — прилепил к себе полковник Лужин». Был он семей-
606
ный, и военное начальство, прознав про это, полковника «в оборот взяло», а Женю направило «в хороший коллектив». Несмотря ни на что, Женя «общительная и озорная». Ее судьба сразу «перечеркивает Ритину исключительность». Женя и Рита сходятся, и последняя «от­таивает».
Когда речь заходит о переводе с передовой на разъезд, Рита вооду­шевляется и просит послать ее отделение. Разъезд располагается непо­далеку от города, где живут ее мать и сын. По ночам тайком Рита бегает в город, носит своим продукты. Однажды, возвращаясь на рас­свете, Рита видит в лесу двоих немцев. Она будит Васкова. Тот полу­чает распоряжение от начальства «поймать» немцев. Васков вычис­ляет, что маршрут немцев лежит на Кировскую железную дорогу. Старшина решает идти коротким путем через болота к Синюхиной гряде, тянущейся между двумя озерами, по которой только и можно добраться до железной дороги, и ждать там немцев — они наверняка пойдут окружным путем. С собой Васков берет Риту, Женю, Лизу Бричкину, Соню Гурвич и Галю Четвертак.
Лиза с Брянщины, она — дочь лесника. Пять лет ухаживала за смертельно больной матерью, не смогла из-за этого закончить школу. Заезжий охотник, разбудивший в Лизе первую любовь, обещал по­мочь ей поступить в техникум. Но началась война, Лиза попала в зе­нитную часть. Лизе нравится старшина Васков.
Соня Гурвич из Минска. Ее отец был участковым врачом, у них была большая и дружная семья. Сама она проучилась год в Москов­ском университете, знает немецкий. Сосед по лекциям, первая лю­бовь Сони, с которым они провели всего один незабываемый вечер в парке культуры, ушел добровольцем на фронт.
Галя Четвертак выросла в детском доме. Там ее «настигла» первая любовь. После детского дома Галя попала в библиотечный техникум. Война застала ее на третьем курсе.
Путь к озеру Вопь лежит через болота. Васков ведет девушек по хорошо известной ему тропке, по обе стороны которой — трясина. Бойцы благополучно добираются до озера и, затаившись на Синюхи­ной гряде, ждут немцев. Те появляются на берегу озера только на следующее утро. Их оказывается не двое, а шестнадцать. Пока не­мцам остается около трех часов ходу до Васкова и девушек, старшина посылает Лизу Бричкину обратно к разъезду — доложить об измене­нии обстановки. Но Лиза, переходя через болото, оступается и тонет. Об этом никто не знает, и все ждут подмоги. А до тех пор девушки решают ввести немцев в заблуждение. Они изображают лесорубов, громко кричат, Васков валит деревья.
607
Немцы отходят к Легонтову озеру, не решаясь идти по Синюхиной гряде, на которой, как они думают, кто-то валит лес. Васков с де­вушками перебирается на новое место. На прежнем месте он оставил свой кисет, и Соня Гурвич вызывается принести его. Торопясь, она натыкается на двоих немцев, которые убивают ее. Васков с Женей убивают этих немцев. Соню хоронят.
Вскоре бойцы видят остальных немцев, приближающихся к ним. Спрятавшись за кустами и валунами, они стреляют первыми, немцы отходят, боясь невидимого противника. Женя и Рита обвиняют Галю в трусости, но Васков защищает ее и берет с собой в разведку в «вос­питательных целях». Но Васков не подозревает, какой след в душе Гали оставила Сонина смерть. Она напугана до ужаса и в самый от­ветственный момент выдает себя, и немцы убивают ее.
Федот Евграфыч берет немцев на себя, чтоб увести их от Жени и Риты. Его ранят в руку. Но ему удается уйти и добраться до острова на болоте. В воде он замечает юбку Лизы и понимает, что помощь не придет. Васков находит место, где остановились на отдых немцы, уби­вает одного из них и идет искать девушек. Они готовятся принять последний бой. Появляются немцы. В неравном бою Васков и девуш­ки убивают нескольких немцев. Риту смертельно ранят, и пока Васков оттаскивает ее в безопасное место, немцы убивают Женю. Рита просит Васкова позаботиться о ее сыне и стреляет себе в висок. Васков хоронит Женю и Риту. После этого он идет к лесной избушке, где спят оставшиеся в живых пятеро немцев. Одного из них Васков убивает на месте, а четверых берет в плен. Они сами связывают друг друга ремнями, так как не верят, что Васков «на много верст один-одинешенек». Он теряет сознание от боли только тогда, когда на­встречу уже идут свои, русские.
Через много лет седой коренастый старик без руки и капитан-ра­кетчик, которого зовут Альберт Федотыч, привезут на могилу Риты мраморную плиту.
Е. А. Журавлева
Василь Быков р. 1924
Круглянский мост - Повесть (1968)
Сидящий в яме по причине отсутствия в партизанском отряде специ­ального помещения для арестованных, Степка Толкач перебирал в па­мяти обстоятельства последних дней. Не везло Степке в этом отряде, не очень ему здесь доверяли и служить поставили в хозяйственный взвод. И вдруг подрывник Маслаков предложил ему сходить на зада­ние. Степка обрадовался, несмотря на молодость, он все же был опытным подрывником. Пошли вчетвером — Маслаков, Степка, Бритвин, бывший комбат, за что-то разжалованный и теперь старающий­ся заслужить прощение, и хорошо знающий эти места Данила Шпак. Задание: сжечь деревянный мост у села Кругляны. Когда оказались в нужном месте, надвигались сумерки и собирался дождь. «Идти нужно сейчас, — решил Маслаков. — Возле моста еще не поставили ночную охрану. К тому ж, если дождь разойдется, мост не загорится. Кто со мной?» Бритвин и Шпак под разными предлогами отказались. «Пойдешь ты», — приказал Маслаков Степке. Когда они выходили из леса, дорога и мост казались абсолютно безлюдными. Но уже на под­ходе к мосту в дождливом тумане вдруг прорезалась какая-то фигура. Прятаться было поздно, и они продолжали движение. От моста грох­нул выстрел. Маслаков и Степка метнулись с дороги, Степка по одну, а Маслаков по другую сторону насыпи. Держа в одной руке винтовку,
609
в другой — канистру, Степка бежал вдоль насыпи, которая станови­лась ниже, и наконец увидел фигуру стрелявшего. Степка бросил ка­нистру и почти не целясь выстрелил. Перемахнул через дорогу и наткнулся на лежавшего Маслакова. Похоже, тот был мертв. Стояла тишина, никто не стрелял. Степка взвалил на себя тело командира и потащился назад. Он все ожидал, что навстречу выйдут помочь Бритвин и Шпак, но встретил их только в лесу. Степка чуть не плакал от горя и отчаяния: Маслаков ранен, канистра осталась возле моста, да и толку бы от нее уже не было — немцы теперь усилят охрану и к мосту не подобраться. «Иди ищи подводу», — приказал Степке Бритвин, принявший командование группой. Коня, пасшегося в лесу, Степка нашел быстро. Но хозяин его, пятнадцатилетний подросток Митя, уперся: «Не могу дать. Мне утром везти молоко в Кругляны». — «Ладно, — предложил Степка, — пойдем вместе. К утру вернешься с конем домой». Степку встретили мрачно: «Зря старал­ся». Маслаков умер. Мальчика решили оставить до утра, Бритвину не понравилось, что Митя — сын полицая. Но Степка почувствовал, что у Бритвина появилась какая-то мысль, когда он услышал, что завтра утром Митя должен везти молоко через тот самый мост. Бритвин тут же послал Шпака за взрывчаткой, а Митю отправил домой, догово­рившись, что тот утром заедет к ним с молоком. Привезенный Шпа­ком аммонит оказался сильно отсыревшим, и Бритвин приказал сушить его прямо на огне. Сушили Степка и Шпак, Бритвин наблю­дал за ними с отдаления. «Ну вот, — когда взрывчатка просохла, ска­зал он, — это вам не какая-то канистра с бензином. Тоже мне взрывники, чем хотели мост уничтожить. Да еще без помощи мест­ных жителей». — «А может, Маслаков никем не хотел риско­вать», — возразил Степка. «Рисковать? Знаешь, что такое война? Это риск людьми. Кто больше рискует, тот и побеждает. Терпеть не могу умников, которые рассуждают, что правильно, а что неправильно. И как бы невиновные не пострадали. При чем тут невиновный — война!» И Степка подумал, что, может быть, Бритвин лучше Масла­кова понимает войну.
Под утро появился Митя с телегой и молочными бидонами. Из одного бидона они вылили молоко и набили его взрывчаткой, встави­ли взрыватель и вывели наружу бикфордов шнур. «Шнур горит пять­десят секунд. Значит, нужно будет поджечь шнур метров за тридцать от моста, а на мосту скинуть этот бидон и хлестнуть лошадей. Пока полицаи опомнятся, моста уже не будет», — объяснял Бритвин маль­чику. «А кто поедет?» — спросил Степка. «А ты беги быстро к мосту. Твое место там!» — вместо ответа прикрикнул Бритвин на
610
Степку. И Степка отправился к мосту. Подобрался к нему Степка со­всем близко. Дорога долго была пустой. И наконец на ней появилась подвода. В подводе сидел Митя и неумело курил папиросу. Бритвина и Шпака там не было. «Где же они?» — забеспокоился Митя. Один из охранников что-то крикнул, и мальчик остановил подводу и соско­чил на землю в каких-нибудь десяти метрах от моста. «Все, — решил Степка. — Сейчас полицай подойдет и увидит бикфордов шнур. Про­пал Митя». Степка вскинул автомат и дал очередь. Конь рванулся вперед, вылетел на мост и вдруг, как бы споткнувшись, упал на коле­ни. Митя кинулся на мост к коню. С другой стороны бежали трое полицаев. Степка прицелился в бегущих, но спустить курок не ус­пел — мощная взрывная волна отбросила его назад. Полуоглушенный Степка уже бежал к лесу. Сзади горело, и на середине моста зиял ог­ромный пролом. В лесу его поджидали Бритвин и Шпак. «Здорово грохнуло, а!» — радовался Бритвин. А Степка все никак не мог за­дать вопрос: где же они были, почему выставили одного Митю? «Ты что, недоволен? — спросил его наконец Бритвин. — Мы же взорвали мост! И получилось все, как распланировали. Когда подвода оказалась на мосту, мы подстрелили коня». «Вот почему Митя кинулся на мост, — понял все Степка. — Он бросился к раненому коню». «Сво­лочь! — закричал он Бритвину. — Ты — сволочь!» — «Сдать ору­жие», — жестко приказал Бритвин и пошел на Степку, ожидая привычного послушания. Но Степка вскинул автомат и нажал на спусковой крючок. Бритвин согнулся, схватившись за живот...
И вот теперь Степка сидит в яме и ожидает суда. Его навестил Шпак, сообщил, что Бритвину делают операцию, что он выживет и что зла на него Бритвин не держит, только просит, чтоб Степка ниче­го не рассказывал про Митю и вообще про всю эту историю. Степка послал Шпака подальше. Нет уж, он не боится. Он, конечно, виноват, и его накажут. Но прежде он расскажет, как все случилось, и назовет Митю...
С. П. Костырко
Сотников - Повесть (1970)
Зимней ночью, хоронясь от немцев, кружили по полям и перелескам Рыбак и Сотников, получившие задание добыть продовольствие для партизан. Рыбак шел легко и быстро, Сотников отставал, ему вообще
611
не следовало отправляться на задание — он заболевал: бил кашель кружилась голова, мучила слабость. Он с трудом поспевал за Рыбаком. Хутор, к которому они направлялись, оказался сожженным. Дошли до деревни, выбрали избу старосты. «Здравствуйте, — стараясь быть вежливым, поздоровался Рыбак. — Догадываетесь, кто мы?» — «Здравствуйте», — без тени подобострастности или страха отозвался пожилой человек, сидевший за столом над Библией. «Немцам прислу­живаешь? — продолжал Рыбак. — Не стыдно быть врагом?» — «Своим людям я не враг», — так же спокойно отозвался старик. «Скотина есть? Пошли в хлев». У старосты взяли овцу и не задержи­ваясь двинулись дальше.
Они шли через поле к дороге и внезапно уловили впереди шум. Кто-то ехал по дороге. «Давай бегом», — скомандовал Рыбак. Уже видны были две подводы с людьми. Оставалась еще надежда, что это крестьяне, тогда все обошлось бы. «А ну, стой! — донесло злой окрик. — Стой, стрелять будем!» И Рыбак прибавил в беге. Сотников отстал. Он упал на склоне — закружилась голова. Сотников испугал­ся, что не сможет подняться. Нашарил в снегу винтовку и выстрелил наугад. Побывав в добром десятке безнадежных ситуаций, Сотников не боялся смерти в бою. Боялся только стать обузой. Он смог сделать еще несколько шагов и почувствовал, как ожгло бедро и по ноге по­текла кровь. Подстрелили. Сотников снова залег и начал отстрели­ваться по уже различимым в темноте преследователям. После нескольких его выстрелов все стихло. Сотников смог разглядеть фигу­ры, возвращавшиеся к дороге. «Сотников! — услышал он вдруг шепот. — Сотников!» Это Рыбак, ушедший уже далеко, все-таки вер­нулся за ним. Вдвоем под утро они добрались до следующей деревни. В доме, куда они вошли, партизан встретила девятилетняя девочка. «Как мамку зовут?» — спросил Рыбак. «Демичиха, — ответила де­вочка. — Она на работе. А мы вчетвером тут сидим. Я самая стар­шая». И девочка гостеприимно выставила на стол миску с вареной картошкой. «Я тебя здесь хочу оставить, — сказал Рыбак Сотникову. — Отлежись». «Мамка идет!» — закричали дети. Вошедшая жен­щина не удивилась и не испугалась, только в лице ее что-то дрогнуло, когда она увидела пустую миску на столе. «Что вам еще надо? — спросила она. — Хлеба? Сала? Яиц?» — «Мы не немцы». — «А кто же вы? Красные армейцы? Так те на фронте воюют, а вы по углам шастаете», — зло выговаривала женщина, но тут же занялась раной Сотникова. Рыбак глянул в окно и отпрянул: «Немцы!» — «Быстро на чердак», — распорядилась Демичиха. Полицаи искали водку. «Нет у меня ничего, — зло отругивалась Демичиха. — Чтоб вам околеть».
612
И тут сверху, с чердака, грохнул кашель. «Кто у тебя там?» Полицаи уже лезли наверх. «Руки вверх! Попались, голубчики».
Связанных Сотникова, Рыбака и Демичиху повезли в соседнее местечко в полицию. В том, что они пропали, Сотников не сомневал­ся. Мучила его мысль о том, что они оказались причиной гибели вот для этой женщины и ее детей... Первым на допрос повели Сотнико­ва. «Вы думаете, я скажу вам правду?» — спросил Сотников у следо­вателя Портнова. «Скажешь, — негромко сказал полицай. — Все скажешь. Мы из тебя фарш сделаем. Повытянем все жилы, кости переломаем. А потом объявим, что всех выдал ты... Будилу ко мне!» — приказал следователь, и в комнате появился буйволоподобный детина, огромные его ручищи оторвали Сотникова от стульчика...
Рыбак же пока томился в подвале, в котором неожиданно встре­тил старосту. «А вас-то за что посадили?» — «За то, что не донес на вас. Пощады мне не будет», — как-то очень спокойно ответил ста­рик. «Какая покорность! — думал Рыбак. — Нет, я все-таки за свою жизнь еще повоюю». И когда его привели на допрос, Рыбак старался быть покладистым, не раздражать зря следователя — отвечал обстоя­тельно и, как ему казалось, очень хитро. «Ты парень вроде с голо­вой, — одобрил следователь. — Мы проверим твои показания. Возможно, сохраним тебе жизнь. Еще послужишь великой Германии в полиции. Подумай». Вернувшись в подвал и увидев сломанные паль­цы Сотникова — с вырванными ногтями, запекшиеся в сгустках крови, — Рыбак испытал тайную радость, что избежал такого. Нет, он будет изворачиваться до последнего. В подвале их было уже пяте­ро. Привели еврейскую девочку Басю, от которой требовали имена тех, кто ее скрывал, и Демичиху.
Наступило утро. Снаружи послышались голоса. Говорили про ло­паты. «Какие лопаты? Зачем лопаты?» — тягостно заныло в Рыбаке. Дверь подвала отворилась: «Выходи: ликвидация!» Во дворе уже стоя­ли полицаи с оружием на изготовку. На крыльцо вышли немецкие офицеры и полицейское начальство. «Я хочу сделать сообщение, — выкрикнул Сотников. — Я партизан. Это я ранил вашего полицая. Тот, — он кивнул на Рыбака, — оказался здесь случайно». Но стар­ший только махнул рукой: «Ведите». «Господин следователь, — рва­нулся Рыбак. — Вы вчера мне предлагали. Я согласен». — «Подойдите поближе, — предложили с крыльца. — Вы согласны слу­жить в полиции?» — «Согласен», — со всей искренностью, на кото­рую был способен, ответил Рыбак. «Сволочь», — как удар, стукнул его по затылку окрик Сотникова. Сотникову сейчас было мучительно стыдно за свои наивные надежды спасти ценой своей жизни попав-
613
ших в беду людей. Полицаи вели их на место казни, куда уже согна­ли жителей местечка и где сверху уже свешивались пять пеньковых петель. Приговоренных подвели к скамейке. Рыбаку пришлось помо­гать Сотникову подняться на нее. «Сволочь», — снова подумал про него Сотников и тут же укорил себя: откуда у тебя право судить... Опору из-под ног Сотникова выбил Рыбак.
Когда все кончилось и народ расходился, а полицаи начали стро­иться, Рыбак стоял в стороне, ожидая, что будет с ним. «А ну! — прикрикнул на него старший. — Стать в строй. Шагом марш!» И это было Рыбаку обыкновенно и привычно, он бездумно шагнул в такт с другими. А что дальше? Рыбак провел взглядом по улице: надо бе­жать. Вот сейчас, скажем, бухнуться в проезжающие мимо сани, вре­зать по лошади! Но, встретившись с глазами мужика, сидевшего в санях, и почувствовав, сколько в этих глазах ненависти, Рыбак понял: с этим не выйдет. Но с кем тогда выйдет? И тут его, словно обухом по голове, оглушила мысль: удирать некуда. После ликвидации — не­куда. Из этого строя дороги к побегу не было.
С. П. Костырко
Знак беды - Повесть (1983)
Степанида и Петрок Богатька живут на хуторе Яхимовщина, в трех километрах от местечка Выселки. Их сын Федя служит в танковых войсках, дочь Феня учится «на докторшу» в Минске. Начинается война. Быстро прокатывается на восток фронт, приходят немцы. На­ступает страшная в непредсказуемости новых бед жизнь.
Поначалу немцы хозяйничают лишь в местечке и на хутор не на­ведываются. Первыми являются «свои» — полицаи Гуж и Колонденок. Колонденок когда-то, в пору коллективизации, был при сель­совете мальчиком на побегушках. Хотя Гуж приходится Петроку дальним родственником, он грубо унижает хозяев, требуя беспрекос­ловного подчинения. Петрок терпит оскорбления и угрозы, Степани­да держит себя гордо и вызывающе. Гуж припоминает, что она была колхозной активисткой, и угрожает расправой. Наконец полицаи ухо­дят, выпив принесенную с собой самогонку. Степанида ругает мужа за его заискивающее поведение. Приход полицаев был не случай­ным — Гуж присмотрел хутор для постоя немецкого офицера с ко-
614
мандой. Через несколько дней приезжают на тяжелом грузовике и немцы. Они приказывают хозяевам вымыть хату для офицера, самих же Степаниду и Петрока выгоняют жить в истопку. Немцы учиняют полный разгром в хозяйстве. Хозяева со страхом наблюдают все это и ждут еще больших бед. Когда Степанида пытается показать, что ко­рова дает мало молока, немцы сами доят корову и за «сопротивле­ние» избивают хозяйку. В следующий раз Степанида тайком выдаивает все молоко в траву. Не получив молока, фельдфебель при­стреливает корову. Пока немцы возятся с коровьей тушей, Степанида успевает спрятать за хутором, в барсучьей норе, уцелевшего поросен­ка. Помогает ей в этом глухонемой пастушок Янка. Ночью Степанида выкрадывает винтовку повара и бросает ее в колодец. Наутро немцы перетряхивают в поисках винтовки всю истопку, забрав при этом скрипку Петрока. Днем его заставляют копать клозет для офицера. Ободренный тем, что офицер похвалил его за работу, Петрок решает­ся вечером идти просить скрипку. Он долго играет немцам. Скрипку возвращают. Ночью слышатся близкие выстрелы и крики: «Бандитен!» Немцы притаскивают во двор застреленного Янку, неизвестно по какой причине подошедшего к хутору. Назавтра, после приезда посыльного на мотоцикле, немцы собираются и покидают хутор. Степаниде кажется, что она перестает ощущать себя в этом мире, и ду­мает только: за что? За что такая кара обрушилась на нее, на людей? И память переносит ее на десять лет назад...
Тогда в Выселках организовывали колхоз. На очередном собрании выступал уполномоченный из района, ругал всех за несознатель­ность — кроме членов комбеда, никто в колхоз не записывался. Вось­мое собрание закончилось так же. Через день представитель окружкома Новик применил новый метод организации колхоза: на комбеде ставился вопрос о раскулачивании тех, кто не хотел записываться. За­пугивая членов комбеда часто повторяющимися словами «саботаж», «уклонизм», Новик добивался, чтобы перевес в голосовании был за раскулачивание. На этих заседаниях присутствовал мальчик на побе­гушках при сельсовете — переросток Потапка Колонденок, который все услышанное использовал в своих заметках в районную газету. С ужасом читали потом члены комбеда эти заметки, подписанные псев­донимом Грамотей. В них упоминались многие местечковцы, совсем не кулаки. Но так как они использовали наемную силу, их раскулачи­вали. Степанида вспоминает горе семей, выброшенных из домов на снег, увозимых вместе с малыми детьми в неизвестность. Милиционер Вася Гончарик, из местных, после того как раскулачил семью своей любимой девушки, застрелился. Он был старшим братом Янки, кото-
615
рому тогда было три года и которого, ставшего на всю жизнь глухо­немым, застрелят немцы на хуторе Яхимовщина.
Вспоминает Степанида и то, как достался им с Петроком этот хутор. Он принадлежал пану Яхимовскому, обедневшему шляхтичу, одинокому старику. Степанида с Петроком, поженившись, работали у старика и жили у него на хуторе. После революции начали отби­рать у панов имущество и землю и делить среди бедняков. Хутор до­стался Богатькам; из обширных земельных владений, которые Яхимовский сдавал в аренду, Степаниде с Петроком нарезали две де­сятины на горе. Чтобы отвести от земли беды, Петрок поставил на горе крест, и народ прозвал эту гору Голгофой. Когда Степанида при­шла к Яхимовскому просить прощения — ее мучила совесть, что она владеет чужим имуществом, — старик ответил: «Пан Езус простит». Степанида оправдывалась, — мол, не им, так все равно другим бы от­дали, а старик произнес выстраданно: «Но вы же не отказались... Грех зариться на чужое». Они кормили старика, ухаживали за ним, но он ничего не ел и в один страшный день повесился в амбаре. В этот день, перед тем как обнаружить в амбаре старика, Степанида с Петроком нашли на поле замерзшего жаворонка, который обманулся первым теплом. И Степанида решила, что это предзнаменование беды, ее знак. Так оно и случилось. Пала лошадь, глинистая земля не родила, и вся трудная жизнь не приносила Богатькам ни счастья, ни радости. Потом — коллективизация с ее людским горем, беспросвет­ный колхозный труд, и вот — война...
За убитым Янкой приезжают Гуж с Колонденком на подводе. Гуж приказывает Петроку идти на работу достраивать разбомбленный мост. С работы Петрок приходит еле живой. Он решает выгнать самогона, чтобы откупиться от полицаев. За змеевик для аппарата он обменивает свою скрипку. Но самогон не помогает — полицаи тре­буют его все больше и больше, вваливаются однажды и полицаи из дальней деревни. Не найдя самогона, который уже забрал Гуж, «чужие» полицаи до полусмерти избивают хозяев. Петрок решает по­кончить с самогоном — разбивает аппарат, откапывает спрятанную в лесу бутылку первача, несет ее домой, чтобы полечить избитую Степаниду. Его уже поджидает Гуж. Отчаяние заставляет Петрока выкри­кивать в адрес полицаев и немцев все проклятия, что накопились у него на душе. Полицаи избивают его, тащат, полуживого, в местеч­ко — и навсегда пропадает Петрок... Пропадает человек, за всю жизнь не сделавший никому зла, безвольный, но все-таки однажды прикоснувшийся к безжалостным жерновам истории. Когда-то снеж­ной зимой застряли какие-то машины на большаке возле хутора.
616
Люди из машин зашли в хату погреться. Главный из них, приглядев­шись к тяжелой жизни хозяев, дал им червонец — на лекарство для болеющей дочери. Этот человек был председатель ЦИКа Белоруссии Червяков. И когда арестовали председателя колхоза Левона, Степани­да собрала подписи с колхозников под письмом о невиновности пред­седателя и послала Петрока в Минск — отдать письмо Червякову и заодно вернуть долг — червонец. Петрок опоздал на день — Червякова уже похоронили...
Степанида, придя в себя после побоев, после того как слышала расправу Гужа над Петроком, решает мстить полицаям, немцам — всем, кто разрушил и без того горемычную жизнь. Она знает, что у моста кто-то из местных забрал неразорвавшуюся бомбу. Степанида уверена, что это мог сделать только Корнила. Она идет в местечко, чтобы попытаться передать что-нибудь поесть Петроку в тюрьму и попросить у Корнилы бомбу. От тюрьмы ее гонят, забрав передачу. Хитрый Корнила соглашается привезти к ней бомбу на подводе — в обмен на уцелевшего поросенка. Степанида решает бомбой взорвать мост, который уже построен заново. Степанида до поры закапывает бомбу в землю. В местечке она встречает конвой, ведущий куда-то Корнилу, и в страхе возвращается домой, чтобы спрятать бомбу по­лучше. Обессиленная, Степанида ложится отдохнуть в истопке. В дверь ломятся полицаи, они требуют, чтобы она показала, где бомба. Степанида не открывает. Дверь начинают ломать, стреляют сквозь нее. Степанида обливает истопку изнутри керосином и поджигает. Думая, что бомба внутри, полицаи разбегаются. Никто не тушит по­лыхающее пламя, опасаясь мощного взрыва бомбы. «Но бомба дожидалась своего часа».
В. М. Сотников
Леонид Генрихович Зорин р. 1924
Варшавская мелодия - Драма (1967)
Москва. Декабрь 1946 г. Вечер. Большой зал консерватории. Виктор садится на свободное место рядом с девушкой. Девушка говорит ему, что место занято, так как она пришла с подругой. Однако Виктор по­казывает ей свой билет и описывает девушку, которая ему этот билет продала. В ней Геля — а именно так зовут девушку — узнает свою подругу. В антракте выясняется, что Виктор здесь впервые. Он пыта­ется узнать, откуда приехала Геля, — она говорит по-русски с ошиб­ками и с акцентом, выдающим в ней иностранку. Виктор думает, что она из Прибалтики, а оказывается — из Польши. Они с подругой учатся в консерватории. Она певица. Геля сердится, что ее подруга предпочла концерту прогулку с молодым человеком.
После концерта Виктор провожает Гелю в ее общежитие. По до­роге Геля рассказывает Виктору о себе. Русскому языку ее учил отец. Виктор рассказывает о своей жизни. Он учится на технолога: будет создавать вина. Читает ей стихи Омара Хайяма. Виктор хочет встре­титься с ней еще и назначает свидание.
На остановке Виктор смотрит на часы. Появляется Геля. Виктор говорит ей, что боялся, что она не придет. Он не знает, куда им идти. Геле нравится, что он откровенен, что у него есть характер. Советует ему понимать: каждая женщина — королева.
618
Переговорный пункт. Пустой зал, Геля собирается говорить с Варша­вой. Пока они ждут ее очереди, она рассказывает Виктору, как болела два дня, как ее лечили чаем с малиной. Наконец, Геле дают кабину. Когда она возвращается, Виктор хочет узнать, с кем она говорила, но Геля смеется, перебирая вслух имена разных молодых людей. Скоро полночь. Геля хочет, чтобы Виктор проводил ее в общежитие. Но Вик­тор и не думает расставаться с ней и напрашивается на чай.
Музей. Виктор приводит сюда Гелю, так как больше им некуда деться: сам он не москвич. Геля рассказывает ему о польском городе Вавеле. Там похоронена польская королева Ядвига. Она была покро­вительницей университета в Кракове, и все ученики до сих пор пишут ей записки с просьбами помочь выдержать экзамен или облег­чить учебу. Сама Геля тоже ей писала. Так, за разговорами, Геля и Виктор гуляют по музею, иногда заходят за статуи и целуются.
Комната в общежитии. Геля в домашнем халатике укладывает перед зеркалом волосы. Входит Виктор. Геля журит его, что он поздно при­шел: так они могут не успеть к друзьям на встречу Нового гола. Виктор принес ей подарок — новые туфельки. Геля в ответ дарит ему новый галстук, уходит на несколько минут, чтобы надеть платье. Когда Геля возвращается, то видит, что Виктор спит. Геля отходит в сторону, гасит большой свет. Потом садится напротив Виктора и внимательно на него смотрит. Тишина. Медленно начинают бить часы. Двенадцать. Потом, через некоторое время, час. Геля продолжает сидеть в той же позе. Вик­тор открывает глаза. Геля поздравляет его с Новым годом. Виктор про­сит у нее прощения за то, что все проспал. Оказывается, он разгружал вагоны, чтобы заработать Геле на подарок. Геля не сердится на него. Они пьют вино, слушают музыку, танцуют. Потом Геля поет Виктору старинную веселую песенку на польском языке. Виктор говорит ей, что мечтает, чтобы она вышла за него замуж. Он хочет сделать ее счастли­вой, чтобы она никогда ничего не боялась...
Та же комната. Геля стоит у окна спиной к двери. Входит Виктор. Они уже десять дней живут на турбазе, потому что Геля решила, что им нужно привыкнуть друг к другу. Виктор вернулся с дегустации. Он весел и опять говорит с Гелей о женитьбе. Геля холодна с ним. Она рассказывает ему новости: издан новый закон, воспрещающий браки с иностранцами. Виктор обещает плачущей Геле придумать что-нибудь, чтобы они могли быть вместе. Однако придумать ему так ничего и не удается. Вскоре его переводят в Краснодар, где он не имеет о Геле никаких вестей.
Проходит десять лет. Виктор приезжает в Варшаву. Он звонит Геле и договаривается о встрече. Виктор рассказывает, что приехал к коллегам, что стал ученым, защитил диссертацию. Геля поздравляет
619
его и зовет в маленький ресторанчик, где поет ее друг Юлек Штадтлер. Оттуда видна вся Варшава. В ресторане за разговором Виктор говорит, что женат. Геля тоже замужем. Ее муж — музыкальный критик. Штадтлер замечает Гелену и просит ее спеть. Та выходит на сцену и поет песню, которую пела Виктору десять лет назад, — в но­вогоднюю ночь. Когда она возвращается, то рассказывает Виктору, что, приезжая в Вавель, всегда пишет записки королеве Ядвиге, чтобы она вернула ей Виктора. Виктор говорит ей, что он помнит все.
Улица. Фонарь. Геля провожает Виктора до отеля. Ему нужно уже уходить, но Геля не пускает его, говоря, что он должен понять: если он уйдет сейчас, то они никогда больше не увидятся. Она зовет Вик­тора в Сохачев — это недалеко. Завтра Виктор вернется. Но тот не соглашается, просит ее понять, что он здесь не один и не может уе­хать вот так, на всю ночь. Гелена напоминает: когда-то он смеялся, что она постоянно всего боится. Виктор отвечает: так сложилась жизнь. Гелена говорит, что все поняла, и уходит.
Проходит еще десять лет. В начале мая Виктор приезжает в Мос­кву и идет на концерт, в котором участвует Геля. В антракте он захо­дит к ней в артистическую. Она встречает его спокойно, даже радуется его приходу. Виктор рассказывает, что у него все идет хоро­шо, теперь он доктор наук. В Москве он в командировке. А с женой расстался. Гелена говорит, что он — герой. Сама она тоже рассталась с мужем и даже со вторым. Ее друг Юлек Штадтлер умер. Она гово­рит, что жизнь идет вперед, что во всем есть свой смысл: в конце концов, она стала хорошей певицей. Замечает, что сейчас молодые люди даже женятся на иностранках. Потом спохватывается, что со­всем не отдыхала, а антракт скоро заканчивается. Просит Виктора не забывать и звонить ей. Виктор извиняется, что побеспокоил ее, и обе­щает позвонить. Они прощаются.
Голос Виктора. Виктор сетует, что времени всегда не хватает. И это как раз хорошо.
Ю. В. Полежаева
Царская охота - Драма (1977)
Москва. Ранняя весна 1775 г. Дом графа Алексея Григорьевича Орло­ва. Граф Григорий Григорьевич Орлов благодаря тому, что находится в свите императрицы Екатерины, которая приезжает в Москву, получа­ет возможность увидеться с братом. Он застает брата в пьянстве и
620
всевозможных увеселениях. Алексей флиртует с женщинами, на днях дрался с кем-то. Григорий стыдит брата, а тот говорит, что его тоска берет, скука в Москве, нет дела для героя Чесмы. Григорий же счита­ет, что Алексей рано разнежился — время тревожное, даже воздух наполнен злобою: чем больше заслуг, тем больше врагов. Григорий рассказывает брату, что Екатерина переменилась к нему: раньше ми­нуты считала до их встречи, а теперь спокойна и снисходительна, даже жалеет его. И это хуже всего. Алексей говорит ему, что он слишком ревнив. Григорий же хочет уехать, чтобы Екатерина вспоми­нала о нем. Докладывают о поручике Мартынове. Войдя, тот сообща­ет, что Алексея Орлова просит к себе императрица, и незамед­лительно. Алексей уходит.
Кабинет Екатерины. У нее Екатерина Романовна Дашкова. Ее сын окончил курс в Эдинбурге, и она просит дозволения провести с ним в Европе то время, которое нужно для завершения его образования. Екатерина не рада этому, но обещает подумать. Когда докладывают об Алексее Орлове, Дашкова стремительно уходит: она не выносит этого человека, так как на нем кровь супруга Екатерины.
Екатерина заговаривает с Орловым о некой женщине, которая на­зывает себя дочерью Елизаветы Петровны от Алексея Разумовского. Живет она в Риме, пишет письма султану, папе, русскому флоту, под­писываясь при этом Елизаветой всея Руси. Екатерина очень обеспо­коена этим. Восстание Пугачева только что подавлено, но «огнь под золой еще тлеет», Пугачев имел сподвижников и сочувствующих во всех слоях общества. Она боится, что появление этой женщины может повлечь за собой большие неприятности, поэтому Екатерина приказывает Алексею Орлову схватить ее и доставить сюда. Если не удастся обойтись без шума, то она разрешает задействовать флот. Алексей обещает все исполнить. На прощание Екатерина предостере­гает его, что девица, как говорят, очень хороша собой и многих уже погубила.
Пиза. Дом Ломбарди, богатого негоцианта, множество гостей. Все обсуждают Елизавету. Она входит с Пьетро Бониперти, своим секре­тарем, который безумно влюблен в нее и искренне ей предан. Каж­дый считает своим долгом сказать ей что-либо приятное, лестное, как-то ее поддержать. Елизавета всех благодарит и говорит, что без­мерно нуждается в друзьях, так как очень многое утратила в жизни. Падре Паоло, иезуит, предупреждает ее, что в Пизе граф Орлов. Ели­завете представляют Карло Гоцци, который рассказывает ей о своих пьесах. Появляются Алексей Орлов и поэт Кустов, пьяница, которого Орлов приютил у себя. Елизавета поражена: она другим представляла себе Орлова. Она чувствует долгожданную перемену в своей судьбе.
621
Бониперти просит ее не искушать судьбу. Алексей представляется ей. Поскольку она хочет поговорить без свидетелей, Елизавета приглаша­ет его в свой дом на виа Кондоти, говорит, что безмерно счастлива. Алексей вторит ей.
Дом Елизаветы на виа Кондоти. Вечер. Она ждет Алексея. Бони­перти в который раз говорит ей о своих чувствах и предупреждает, что Орлов не поставит ради нее на карту все, что имеет, как он сде­лал однажды, потому что тогда ему нечего было терять. Елизавета го­ворит ему, что уже поздно что-либо менять. Появляется Алексей. Он зовет Елизавету с собой, домой, обещая помочь ей добиться престола. Елизавета, которая уверена, что Алексей ее любит, соглашается ехать. На корабле Алексей разыгрывает свадьбу с помощью переодетых мат­росов. Кустов пытается пристыдить его. Алексей приходит в бешенст­во, и тот умолкает. Матросы разыгрывают венчание. Елизавета уверена, что теперь они женаты.
Петропавловская крепость. Князь Голицын уговаривает Елизавету одуматься и во всем признаться. Елизавета упорствует и просит ауди­енции императрицы. Тогда Голицын передает ее в руки Шешковского, который собирается ее пытать. Он рассказывает ей, что Орлов ездил за ней по приказу Екатерины, что никакой свадьбы не было, что венчал их ряженый матрос. Елизавета отказывается ему верить.
Зал рядом с покоями Екатерины. Екатерина разрешает Дашковой уехать к сыну. Обе вспоминают прошлое и надеются, что следующая их встреча будет счастливее. Когда Дашкова уходит, появляется Григо­рий Орлов. Он сетует и сердится, что не ему поручила Екатерина столь важное для нее дело. Императрица отвечает ему, что он слиш­ком добр, а здесь требовалось твердое сердце. Григорий намекает на непостоянство Екатерины. Та же объясняет ему, что «храбрость и красота... из юноши не делают мужа». Ей нужен человек, способный на великие дела, так как «великой державе застой опаснее пораже­ния». Она советует Григорию последовать примеру Дашковой и от­правиться в Европу. Григорий уходит.
Вместо него появляется Алексей. Екатерина пеняет ему, что, «раз­лучившись с распутной девкой», «слег с тоски». Алексей же говорит, что уже здоров. Екатерина приказывает ему допросить Елизавету. Алексей отказывается. Тогда Екатерина бьет его по лицу. Как она го­ворит, это награда Орлову от нее, как от женщины. Чтобы наградить, как императрица, она зовет Алексея во внутренние покои.
Петропавловская крепость. Голицын говорит Елизавете, что Екате­рина прислала письмо, в котором отказывает ей в аудиенции и напо­минает, что если та будет во лжи упорствовать, то будет предана самому строгому и суровому суду.
622
Входит Алексей. Их оставляют наедине. Елизавета просит его ска­зать, что все, что она слышала о нем, — клевета. Алексей же не отри­цает, что все это — правда. Он говорит, что стал бы изменником, если бы нарушил присягу и слово, данное императрице. Елизавета в ужасе. Она не верит, что можно держать слово, данное мужеубийце. Елизавета проклинает Алексея и прогоняет его, прося передать «своей государыне», что суд человеческий ей не страшен, а Божьего суда она не боится, так как чиста перед Ним. Алексей уходит. Елизавета зовет его по имени, кричит ему вслед, что в ней уже дышит его ребенок.
Москва. Дом Алексея Орлова. Оба брата пьют и слушают пение цыган. Григорий пришел проститься: он едет в Европу. Алексей сна­чала тоже хотел ехать с ним, но теперь раздумал. Григорий уходит. Алексей все пьет и говорит о том, что самозванство царства рушит. Кустов же вспоминает Елизавету и говорит, что люди глупы. Он соби­рается уходить от Орлова. Цыгане поют. Алексей приказывает им петь громче. Ему слышится голос Елизаветы, которая зовет его. Он сидит, глядя в одну точку, закрыв уши кулаками.
Ю. В. Полежаева
Юрий Владимирович Давыдов р. 1924
Глухая пора листопада - Роман (1969)
Яблонский (тайный агент секретной полиции) приезжает в Петер­бург; он встречается с Судейкиным, инспектором секретной полиции. Недавно в Харькове Яблонский выдал полиции Веру Фигнер (ее арес­товали, привезли в Петербург и «показывали» директору департамен­та полиции Плеве, командиру корпуса жандармов Оржевскому и министру внутренних дел Д. А. Толстому). Яблонский требует ауди­енции у министра (Толстого) и государя; Судейкин ожидает для себя разных наград.
Сергей Дегаев, революционер, приезжает в Петербург; он вспоми­нает свое московское детство, младшего брата Володю (сейчас он живет в Саратове), сестру Лизу (она учится в консерватории), жену Любу. Когда Дегаев приходит к сестре, он знакомится с ее другом Николаем Блиновым, студентом горного института. Блинов тоже занят революционной работой — он показывает Дегаеву «голубя» — унтер-офицера, который переносит записки осужденных из Петро­павловской крепости на волю. Дегаев бывает на конспиративных сходках у братьев Карауловых, где встречается с поэтом Якубовичем и другими революционерами — Флеровым, Куницким, Ювачевым. Прапорщик Ювачев вспомнил свои встречи с Дегаевым в Одессе — тот призывал к террору, что вызывало протест у Ювачева; кроме того,
624
прапорщика настораживали аресты «по следам Дегаева». Дегаев от­правляет сестру в Москву, а Блинова в путешествие по России с кон­спиративными поручениями.
Директор департамента полиции Плеве принимает агента Яблон­ского; тайно, за шторами, присутствует обер-прокурор Победоносцев, которого заинтересовал агент Яблонский. Агент уверяет директора Плеве, что руководствуется не карьерными и не меркантильными со­ображениями; он считает, что следует пресечь действия террористи­ческой фракции. Плеве напоминает о практических заботах — скоро коронация, следует предупредить возможность покушения на госуда­ря. Яблонский «не может дать гарантий», Плеве прощается с ним.
Судейкин в Москве — проверяет готовность к коронации; Лиза Дегаева в Москве ищет рабочего Нила Сизова (к нему у нее записка от брата Сергея), но, не застав его, отдает письмо его матери; коро­нация проходит без эксцессов.
Нил Сизов живет под Москвой у отца своей невесты Саши. Он был умелым слесарем и токарем, раньше вместе со своим старшим братом Дмитрием работал в железнодорожных мастерских. Сизовы начали вступаться за обиженных рабочих, их арестовали — Нилу уда­лось бежать, а Дмитрия начальник московского розыска Скандраков начал склонять к сотрудничеству. Доведенный до отчаяния, Дмитрий бросается на Скандракова с ножом, а сам выпрыгивает в окно; Скандраков через некоторое время оправился от ранения, а Дмит­рий, сломавший позвоночник, умирает в тюремной больнице. После долгих скитаний по московским ночлежкам Нил поселяется у путево­го обходчика Федора, отца Саши.
Володя Дегаев служит в Саратове, находится под секретным над­зором полиции; в Саратов приезжает Блинов, знакомится с Володей.
В разговоре Судейкина и Плеве возникает идея покушения на ми­нистра Толстого. Этим планом Судейкин делится с Яблонским. Гото­вится покушение на Толстого; Нил Сизов делает снаряды: ему помогает Володя Дегаев, которого перевели в Петербург.
Дегаев приезжает за границу, встречается с Тихомировым и Оша­ниной — революционерами старой гвардии. Перед этим Тихоми­рову одна из революционерок, приехавших в Париж, сказала о своих подозрениях по поводу Дегаева. На очной ставке с Дегаевым она под­твердила свои обвинения, и Тихомиров убедился в ее правоте. В Пе­тербург нелегально, под видом англичанина Норриса, приезжает революционер Герман Лопатин. Он узнает, что везде, где побывал Блинов, эмиссар Дегаева, прошли аресты. Только один дерптский приятель Блинова, о котором тот не сказал Дегаеву, остался на свобо-
625
де. В разговоре с Дегаевым Лопатин выяснил всю правду: Дегаев и секретный агент Яблонский — одно лицо.
Чтобы отчасти оправдать себя в глазах революционеров, Дегаев-Яблонский устраивает убийство Судейкина. После этого он уезжает за границу — революционеры обещали ему сохранить жизнь. Там же, в Лондоне, оказывается Володя Дегаев, братья плывут в Америку. Бли­нов, не выдержав подозрений в предательстве (он не знает о разобла­чении Дегаева), бросается с моста в Неву и гибнет.
На место Судейкина приглашен из Москвы майор Скандраков — ему предстоит расследовать убийство инспектора полиции. Постепен­но арестовывают нескольких подозреваемых — Степана Росси, Конашевича, Стародворского. В Москве арестовывают Флерова и Сизова. Провокатор в камере подговаривает Сизова убить московского проку­рора Муравьева и даже вручает ему пистолет; покушение подстроил сам Муравьев, в собственных целях. Скандраков убеждает Степана Росси назвать имена тех двоих, кто участвовал в убийстве Судейкина. Вернувшийся в Россию Лопатин выслежен и арестован. Арестован Петр Якубович.
Плеве поручает Скандракову разузнать о связях бывшего мини­стра внутренних дел Лорис-Меликова и морганатической супруги Александра II княгини Юрьевской с революционной эмиграцией, в частности с Тихомировым. Второе поручение состоит в том, чтобы выкрасть или выманить Тихомирова к германской границе, где он будет выдан русскому правительству. Скандраков приезжает в Па­риж, где встречается с агентами русской полиции Ландезеном и Рачковским.
Тихомиров устал и разочарован — революционное движение раз­громлено, все кончено. Тяжело заболел его сын Саша, у него менин­гит; врач предупреждает, что восемь из десяти больных этой болезнью умирают. Но Саша постепенно поправляется, и прежде не веровав­ший Тихомиров отправляется в православную церковь, где с умилени­ем молится. После выздоровления сына семья Тихомировых посе­ляется в предместье Парижа Ла-Рэнси.
Скандраков перлюстрирует письма Тихомирова и обнаруживает, что Тихомиров разочаровался в революционной деятельности. После письменного доклада Скандракова в департамент полиции и письма Тихомирова на имя В. К. Плеве с просьбой разрешить вернуться в Россию бывшему революционеру даровано высочайшее прошение и разрешение вернуться, впрочем, под пятилетний надзор полиции. Ти­хомиров публикует брошюру «Почему я перестал быть революционе­ром»; умный Скандраков понимает, как важны мысли Тихомирова и
626
его отказ от прежних убеждений, но у русского правительства ис­кренность бывшего революционера вызывает подозрения.
На заседании военного суда Лопатин произносит последнее слово; приговор предрешен — смертная казнь через повешение. К повеше­нию приговорены и его товарищи — Якубович, Стародворский и др. Но император Александр III проявляет милость — смертная казнь заменена пожизненным заключением в Шлиссельбурге.
Нил Сизов осужден на десять лет каторги. Чтобы «уберечь от тле­творного воздействия государственных преступников», его поместили среди уголовных преступников, с партией которых он в поезде до­ставлен в Одессу, а оттуда морем — на Сахалин. Пароход едва не по­тонул у берегов Сахалина — спас его «Камень Опасности», на котором пароход застрял. Людей погрузили на шлюпки и перевезли на берег. Нилу скоро открылось, что порядки на каторге — сколок с «мира вольного» — то же всесилие взятки, та же иерархия, тот же обман, та же национальная рознь...
Лопатина поначалу оглушило известие об отмене смертной казни для него и его подельников; в Шлиссельбурге он чувствовал себя как в безмолвной могиле. Смотритель Соколов по кличке Ирод не по служ­бе, а из садистского удовольствия мучает арестантов. Кроме того, у него инструкции. Кажется, что выхода нет и не будет, власть иродов и инструкций над всей Россией бесконечна. «Но прислушайся... Ты слышишь, как гудят и плещут Ладога с Невою? Слушай! услышишь такое, чего не дано подслушать иродам. И такое, пред чем не властны инструкции».
Л. И. Соболев
Евгений Иванович Носов р. 1925
Шумит дуговая овсяница - Рассказ (1966)
В середине лета по Десне закипали сенокосы. Тут же на берегу выка­шивали поляну под бригадное становище, плели из лозняка низкие балаганы, каждый на свою семью, поодаль врывали казан под общий кулеш, и так на много верст возникали временные сенные селища. Был шалаш и у Анфиски с матерью. Росла Анфиска в Доброводье, никто не примечал в ней ничего особенного: тонконогая, лупоглазая. В один год саперная рота доставала со дна всякий военный утиль. В Анфискиной избе остановился на постой саперный лейтенантик. Ме­сяца через три рота снялась. А у Анфиски под Новый год народился мальчонка.
Шли дни. Колхозная страда закончилась, и косари тем же вечером переправились на другой берег Десны разбирать деляны: покосы, не­удобные для бригадной уборки, председатель Чепурин раздавал для подворной косьбы. Уже в сумерках Анфиса с сыном запалили косте­рок, ели поджаренное на прутиках сало, крутые яйца. За темными кустами разгоралась луна. Витька прилег на охапку травы и затих. Анфиса взяла косу, подошла к краю поляны. Луна наконец выпута­лась из зарослей — большая, чистая и ясная. На зонтах цветов тон­чайшим хрусталем заблестела роса.
Скоро уже Анфиска косила широко и жадно. Прислушиваясь, уловила ворчливый гул мотоцикла. Он протарахтел мимо, потом за-
628
глох, долго молчал, снова застрекотал, возвращаясь. Вынырнул на по­ляну. Из тени кустов вышел рослый человек. По белой фуражке она узнала Чепурина — и замерла. «Помочь, что ли? — «Я сама», — тихо воспротивилась Анфиска.
Долго и напряженно молчали. Вдруг Чепурин порывисто отбросил окурок и пошел к мотоциклу. Но не уехал, а вытащил косу и молча принялся косить прямо от колес мотоцикла, Анфиска растерялась. Кинулась будить Витьку, потом тихо, будто крадучись, прошла к неза­конченному прокосу и стала косить, все время сбиваясь. Вспомнилось, как весной он подвозил ее со станции, как цепенела от его редких вопросов о самом обыденном. «Тьфу! Заморила», — сплюнул, нако­нец, Чепурин, постоял, глядя вслед продолжавшей косить Анфиске, и вдруг нагнал, обнял, прижал к груди.
Луна, поднявшись в свой зенит, накалилась до слепящей голубиз­ны, небо раздвинулось, нежно просветлело и проливалось теперь на лес, на поляну трепетно-дымным голубым светопадом. Казалось, уже сам воздух начинал тихо и напряженно вызванивать от ее неистового сияния.
...Они лежали на ворохе скошенной травы, влажной и теплой.
«Не хочется, чтоб ты уходил...» — Анфиска задержала его руку на своем плече и сама придвинулась теснее. Вспоминала, как все эти годы думала об этом человеке. Однажды увидела на дороге мотоцикл. Ехали незнакомые мужчина и женщина. Он за рулем, а она сзади: обхватила его, прижалась щекой к спине. Она бы тоже вот так поеха­ла. И хоть знала, что никогда тому не бывать, а все примеряла его к себе.
Чепурин рассказывал, как в Берлине в него уже напоследок швыр­нули гранату, как лежал в госпитале. Как вернулся с войны, учился, женился, стал председателем.
Потом перекусили. На востоке робко, бескровно просветлело.
«Да... — что-то подытожил Чепурин и рывком встал на ноги. — Бери Витюшку, поедем». — «Нет, Паша, — потупилась Анфиска. — Поезжай один».
Препирались, но ехать вместе Анфиска отказалась наотрез. Чепу­рин надел на Витюшку свой пиджак, подпоясал ремнем и отнес в ко­ляску. Завел мотоцикл и уже за рулем поймал ее взгляд, закрыл глаза и так посидел... Потом резко крутанул ручку газа.
Десна клубилась туманом. Анфиска плыла, стараясь не плескаться, прислушалась. Откуда-то пробился еле уловимый гул мотоцикла.
И. Н. Слюсарева 629
Красное вино победы - Рассказ (1971)
Весна 45-го застала нас в Серпухове. После всего, что было на фрон­те, госпитальная белизна и тишина показались нам чем-то неправдо­подобным. Пал Будапешт, была взята Вена. Палатное радио не выключалось даже ночью.
«На войне как в шахматах, — сказал лежавший в дальнем углу Саша Селиванов, смуглый волгарь с татарской раскосиной. — Е-два — е-четыре, бац! И нету пешки!»
Сашина толсто забинтованная нога торчала над щитком кровати наподобие пушки, за что его прозвали Самоходкой.
«Нешто не навоевался?» — басил мой правый сосед Бородухов. Он был из мезенских мужиков-лесовиков, уже в летах.
Слева от меня лежал солдат Копёшкин. У Копёшкина перебиты обе руки, повреждены шейные позвонки, имелись и еще какие-то увечья. Его замуровали в сплошной нагрудный гипс, а голову прибин­товали к лубку, подведенному под затылок. Копёшкин лежал только навзничь, и обе его руки, согнутые в локтях, тоже были забинтованы до самых пальцев.
В последние дни Копёшкину стало худо. Говорил он все реже, да и то безголосо, одними только губами. Что-то ломало его, жгло под гипсовым скафандром, он вовсе усох лицом.
Как-то раз на его имя пришло письмо из дома. Листочек развер­нули и вставили ему в руки. Весь остаток дня листок проторчал в не­подвижных руках Копёшкина. Лишь на следующее утро попросил перевернуть его другой стороной и долго рассматривал обратный адрес.
Рухнул, капитулировал наконец и сам Берлин! Но война все еще продолжалась и третьего мая, и пятого, и седьмого... Сколько же еще?!
Ночью восьмого мая я проснулся от звука хрумкавших по коридо­ру сапог. Начальник госпиталя полковник Туранцев разговаривал со своим замом по хозчасти Звонарчуком: «Выдать всем чистое — по­стель, белье. Заколите кабана. Потом, хорошо бы к обеду вина...»
Шаги и голоса отдалились. Внезапно Саенко вскинул руки: «Все! Конец!» — завопил он. И, не находя больше слов, круто, счастливо выматерился на всю палату».
За окном сочно расцвела малиновая ракета, рассыпалась гроздья­ми. С ней скрестилась зеленая. Потом слаженно забасили гудки.
Едва дождавшись рассвета, все, кто мог, повалили на улицу. Кори-
630
дор гудел от скрипа и стука костылей. Госпитальный садик наполнял­ся гомоном людей.
И вдруг грянул неизвестно откуда взявшийся оркестр: «Вставай,
страна огромная...»
Перед обедом нам сменили белье, побрили, потом зареванная тетя Зина разносила суп из кабана, а Звонарчук внес поднос с не­сколькими темно-красными стаканами: «С победою вас, товарищи».
После обеда, захмелев, все стали мечтать о возвращении на роди­ну, хвалили свои места. Зашевелил пальцами и Копёшкин. Саенко припрыгал, наклонился над ним: «Ага, ясно. Говорит, у них тоже хо­рошо. Это где ж такое? А-а, ясно... Пензяк ты».
Я пытался представить себе родину Копёшкина. Нарисовал бре­венчатую избу с тремя оконцами, косматое дерево, похожее на пере­вернутый веник. И вложил эту неказистую картинку ему в руку. Он еле заметно одобрительно закивал заострившимся носом.
До сумерек он держал мою картинку в руках. А самого его, ока­зывается, уже не было. Он ушел незаметно, никто не заметил когда.
Санитары унесли носилки. А вино, к которому он не притронулся, мы выпили в его память.
В вечернем небе снова вспыхивали праздничные ракеты.
И. Н. Слюсарева
Аркадий Натанович Стругацкий 1925-1991 Борис Натанович Стругацкий р. 1933
Трудно быть богом - Повесть (1964)
Действие происходит в отдаленном будущем на одной из обитаемых планет, уровень развития цивилизации которой соответствует земно­му средневековью. За этой цивилизацией наблюдают посланцы с Земли — сотрудники Института экспериментальной истории. Их де­ятельность на планете ограничена рамками поставленной пробле­мы — Проблемы Бескровного Воздействия. А тем временем в городе Арканаре и Арканарском королевстве происходят страшные вещи: серые штурмовики ловят и забивают насмерть любого, кто так или иначе выделяется из серой массы; человек умный, образованный, на­конец, просто грамотный может в любой момент погибнуть от рук вечно пьяных, тупых и злобных солдат в серых одеждах. Двор короля Арканарского, еще недавно бывший одним из самых просвещенных в Империи, теперь опустел. Новый министр охраны короля дон Рэба (недавно вынырнувший из канцелярий министерства неприметный
632
чиновник, ныне — влиятельнейший человек в королевстве) произвел в мире арканарской культуры чудовищные опустошения: кто по об­винению в шпионаже был заточен в тюрьму, называемую Веселой башней, а затем, признавшись во всех злодеяниях, повешен на пло­щади; кто, сломленный морально, продолжает жить при дворе, попи­сывая стишки, прославляющие короля. Некоторые были спасены от верной смерти и переправлены за пределы Арканара разведчиком с Земли Антоном, живущим в Арканаре под именем благородного дона Руматы Эсторского, находящегося на службе в королевской охране.
В маленькой лесной избушке, прозванной в народе Пьяной берло­гой, встречаются Румата и дон Кондор, Генеральный судья и Храни­тель больших печатей торговой республики Соан и землянин Александр Васильевич, который гораздо старше Антона, кроме того, он живет на планете уже много лет и лучше ориентируется в здеш­ней обстановке. Антон взволнованно объясняет Александру Василье­вичу, что положение в Арканаре выходит за пределы базисной теории, разработанной сотрудниками Института, — возник какой-то новый, систематически действующий фактор; у Антона нет никаких конструктивных предложений, но ему просто страшно: здесь речь уже идет не о теории, в Арканаре типично фашистская практика, когда звери ежеминутно убивают людей. Кроме того, Румата обеспо­коен исчезновением после перехода ируканской границы доктора Будаха, которого Румата собирался переправить за пределы Империи; Румата опасается, что его схватили серые солдаты. Дону Кондору о судьбе доктора Будаха тоже ничего неизвестно. Что же касается об­щего положения дел в Арканаре, то дон Кондор советует Румате быть терпеливым и выжидать, ничего не предпринимая, помнить, что они
просто наблюдатели.
Вернувшись домой, Румата находит дожидающуюся его Киру — девушку, которую он любит. Отец Киры — помощник писца в суде, брат — сержант у штурмовиков. Кира боится возвращаться домой: отец приносит из Веселой башни для переписки бумаги, забрызган­ные кровью, а брат приходит домой пьяный, грозится вырезать всех книгочеев до двенадцатого колена. Румата объявляет слугам, что Кира будет жить в его доме в качестве домоправительницы.
Румата является в опочивальню короля и, воспользовавшись древ­нейшей привилегией рода Румат — собственноручно обувать правую ногу коронованных особ Империи, объявляет королю, что высокоуче­ный доктор Будах, которого он, Румата, выписал из Ирукана специ­ально для лечения больного подагрой короля, схвачен, очевидно,
633
серыми солдатами дона Рэбы. К изумлению Руматы, дон Рэба явно доволен его словами и обещает представить Будаха королю сегодня же. За обедом сгорбленный пожилой человек, которого озадаченный Румата никогда бы не принял за известного ему только по его сочи­нениям доктора Будаха, предлагает королю выпить лекарство, тут же им приготовленное. Король лекарство выпивает, приказав Будаху предварительно самому отпить из кубка.
В эту ночь в городе неспокойно, все как будто чего-то ждут. Оста­вив Киру на попечение вооруженных слуг, дон Румата отправляется на ночное дежурство в опочивальню принца. Среди ночи в карауль­ное помещение врывается полуодетый, сизый от ужаса человек, в ко­тором дон Румата узнает министра двора, с криком: «Будах отравил короля! В городе бунт! Спасайте принца!» Но поздно — человек пят­надцать штурмовиков вваливаются в комнату, Румата пытается вы­прыгнуть в окно, однако, сраженный ударом копья, не пробившего тем не менее металлопластовую рубашку, падает, штурмовикам уда­ется накинуть на него сеть, его бьют сапогами, волокут мимо двери принца, Румата видит ворох окровавленных простыней на кровати и теряет сознание.
Через некоторое время Румата приходит в себя, его отводят в покои дона Рэбы, и тут Румата узнает, что человек, отравивший коро­ля, вовсе не Будах: настоящий Будах находится в Веселой башне, а лже-Будах, попробовавший королевского лекарства, на глазах у Рума­ты умирает с криком: «Обманули! Это же был яд! За что?» Тут Рума­та понимает, почему утром Рэба так обрадовался его словам: лучшего повода подсунуть королю лже-Будаха и придумать было невозможно, а из рук своего первого министра король никогда бы не принял ника­кой пищи. Дон Рэба, совершивший государственный переворот, сооб­щает Румате, что он является епископом и магистром Святого орде­на, пришедшего к власти этой ночью. Рэба пытается выяснить у Ру­маты, за которым он неустанно наблюдает уже несколько лет, кто же он такой — сын дьявола или Бога или человек из могущественной за­морской страны. Но Румата настаивает на том, что он — «простой благородный дон». Дон Рэба ему не верит и сам признается, что он его боится.
Вернувшись домой, Румата успокаивает перепуганную ночными событиями Киру и обещает увезти ее отсюда далеко-далеко. Вдруг раздается стук в дверь — это явились штурмовики. Румата хватается за меч, однако подошедшая к окну Кира падает, смертельно раненная стрелами, выпущенными из арбалета.
Обезумевший Румата, понимая, что штурмовики явились по при-
634
казу Рэбы, мечом прокладывает себе дорогу во дворец, пренебрегая теорией «бескровного воздействия». Патрульный дирижабль сбрасы­вает на город шашки с усыпляющим газом, коллеги-разведчики под­бирают Румату-Антона и отправляют на Землю.
Н. В. Соболева
Пикник на обочине - Повесть (1972)
Действие происходит в конце XX в. в городе Хармонте, который на­ходится около одной из Зон Посещения. Зона Посещения — их на Земле насчитывается всего шесть — это место, где за несколько лет до описываемых событий приземлились на несколько часов космичес­кие пришельцы, оставившие многочисленные материальные следы своего пребывания. Зона огорожена и тщательно охраняется, вход в Зону разрешен только по пропускам и только сотрудникам Междуна­родного института внеземных культур. Однако отчаянные парни — их называют сталкерами — проникают в Зону, выносят оттуда все, что им удается найти, и продают скупщикам эти неземные диковин­ки, каждая из которых имеет у сталкеров свое название — по анало­гии с земными предметами: «булавка», «пустышка», «зуда», «гази­рованная глина», «черные брызги» и т. д. У ученых существует не­сколько гипотез происхождения Зон Посещения: возможно, некий внеземной разум забросил на Землю контейнеры с образцами своей материальной культуры; возможно, пришельцы и сейчас живут в Зонах и пристально изучают землян; а возможно, пришельцы оста­навливались на Земле по пути к какой-то неведомой космической цели, и Зона — как бы пикник на обочине космической дороги, а все эти загадочные предметы в ней — просто разбросанные в беспорядке брошенные или потерянные вещи, как после обычного, земного пик­ника на полянке остаются следы костра, огрызки яблок, конфетные обертки, консервные банки, монетки, пятна бензина и тому подоб­ные предметы.
Рэдрик Шухарт, бывший сталкер, а теперь сотрудник Института внеземных культур, работает лаборантом у молодого русского ученого Кирилла Панова, который занимается исследованием одного из зага­дочных предметов, найденных в Зоне, — «пустышки». «Пустыш­ка» — это два медных диска размером с чайное блюдце, между
635
которыми расстояние сантиметров в сорок, но ни прижать их друг к другу, ни развести невозможно. Рэд, которому очень нравится Ки­рилл, хочет сделать ему приятное и предлагает сходить в Зону за пол­ной «пустышкой», у которой внутри «что-то синенькое», — он видел такую во время своих сталкерских вылазок в Зону. Надев специаль­ные костюмы, они отправляются в Зону, и там случайно Кирилл заде­вает спиной какую-то странную серебристую паутину. Рэд обеспо­коен, но ничего не происходит. Они благополучно возвращаются из Зоны, однако спустя несколько часов Кирилл умирает от сердечного приступа. Рэд считает, что в этой смерти виноват он — недосмотрел с паутиной: в Зоне нет мелочей, любой пустяк может представлять собой смертельную опасность, и он, бывший сталкер, это прекрасно знает.
Несколько лет спустя Рэдрик Шухарт, уволившийся из Института после смерти Кирилла, опять становится сталкером. Он женат, и у него растет дочь Мария — Мартышка, как он и его жена Гута ее на­зывают. Дети сталкеров отличаются от других детей, и Мартышка — не исключение; ее личико и тело покрыты густой длинной шерсткой, но в остальном она — обычный ребенок: шалит, болтает, любит иг­рать с детьми, и они ее тоже любят.
Рэдрик отправляется в Зону с напарником по прозвищу Стервят­ник Барбридж, прозванным так за жестокость по отношению к товарищам-сталкерам. Обратно Барбридж не может идти, потому что ему повредило ноги: он ступил в «ведьмин студень», и ниже колен ноги стали как резиновые — можно завязать узлом. Стервятник про­сит Рэда не бросать его, обещая рассказать, где в Зоне лежит Золотой шар, исполняющий все желания. Шухарт не верит ему, считая Золо­той шар выдумкой суеверных сталкеров, однако Барбридж уверяет, что Золотой шар существует и он уже получил от него многое, напри­мер, у него, в отличие от других сталкеров, двое нормальных и, более того, замечательно красивых детей — Дина и Артур. Рэд, так и не поверивший в существование Золотого шара, тем не менее выносит Барбриджа из Зоны и отвозит к врачу — специалисту по болезням, вызванным влиянием Зоны. Однако ноги Барбриджу спасти не удает­ся. Отправившись в тот же день с добычей к скупщикам, Рэд попада­ет в засаду, его арестовывают и приговаривают к нескольким годам тюрьмы.
Отсидев положенный срок и выйдя на свободу, он находит дочь настолько изменившейся, что врачи говорят, будто она уже и не чело­век. Мало того что она изменилась внешне — она уже почти ничего не понимает. Чтобы спасти дочь, Рэд отправляется к Золотому шару:
636
Барбридж, помня о том, что Рэд не бросил его в Зоне, дает ему карту, объясняет, как найти шар, и хочет, чтобы Рэд попросил вер­нуть ему ноги: «Зона взяла, может, Зона и вернет». По пути к шару нужно преодолеть множество препятствий, которыми полна Зона, но самое страшное — «мясорубка»: один человек должен быть принесен ей в жертву для того, чтобы другой мог подойти к Золотому шару и попросить его исполнить желание. Стервятник объяснил все это Рэду и даже предложил на роль «живой отмычки» кого-нибудь из своих людей — «кого не жалко». Однако Рэдрик берет Артура, сына Ба­рбриджа, красавца, вымоленного у Зоны, который отчаянно просил Рэда взять его с собой, — Артур догадался, что Рэдрик отправляется на поиски Золотого шара. Рэдрику жаль Артура, однако он убеждает себя в том, что выбора у него нет: или этот мальчик, или его Мар­тышка. Артур и Рэдрик, пройдя сквозь все ловушки, расставленные Зоной, подходят, наконец, к шару, и Артур бросается к нему, крича: «Счастье для всех! Даром! Сколько угодно счастья! Все собирайтесь сюда! Хватит всем! Никто не уйдет обиженный!» И в ту же секунду чудовищная «мясорубка», подхватив его, скручивает, как хозяйки вы­кручивают белье.
Рэд сидит, глядя на Золотой шар, и думает: попросить о дочери, а еще о чем? И с ужасом понимает, что нет у него ни слов, ни мыс­лей — все он растерял в своих сталкерских вылазках, стычках с ох­ранниками, погоне за деньгами — семью кормить надо, а умеет он только ходить в Зону да сбывать диковинные штучки всяким темным людям, которые неизвестно как ими распоряжаются. И Рэд понима­ет, что других слов, кроме тех, что выкрикнул перед смертью этот мальчик, так не похожий на своего Стервятника-отца, ему не приду­мать: «Счастье для всех, даром, и пусть никто не уйдет обиженный!»
Н. В. Соболева
Юрии Валентинович Трифонов 1925-1981
Обмен - Повесть (1969)
Действие происходит в Москве. Мать главного героя, тридцатисеми­летнего инженера Виктора Дмитриева, Ксения Федоровна тяжело за­болела, у нее рак, однако сама она считает, что у нее язвенная болезнь. После операции ее отправляют домой. Исход ясен, однако она одна полагает, что дело идет на поправку. Сразу после ее выпис­ки из больницы жена Дмитриева Лена, переводчица с английского, решает срочно съезжаться со свекровью, чтобы не лишиться хорошей комнаты на Профсоюзной улице. Нужен обмен, у нее даже есть на примете один вариант.
Было время, когда мать Дмитриева действительно хотела жить с ним и с внучкой Наташей, но с тех пор их отношения с Леной стали очень напряженными и об этом не могло быть речи. Теперь же Лена сама говорит мужу о необходимости обмена. Дмитриев возмущен — в такой момент предлагать это матери, которая может догадаться, в чем дело. Тем не менее он постепенно уступает жене: она ведь хло­почет о семье, о будущем дочери Наташи. К тому же, поразмыслив, Дмитриев начинает успокаивать себя: может быть, с болезнью матери не все так бесповоротно, а значит, то, что они съедутся, будет только благом для нее, для ее самочувствия — ведь свершится ее мечта. Так
638
что Лена, делает вывод Дмитриев, по-женски мудра, и зря он на нее сразу набросился.
Теперь он тоже нацелен на обмен, хотя и утверждает, что ему лично ничего не надо. На службе он из-за болезни матери отказыва­ется от командировки. Ему нужны деньги, так как много ушло на врача, Дмитриев ломает голову, у кого одолжить. Но, похоже, день для него складывается удачный: деньги предлагает со свойственной ей чуткостью сотрудница Таня, его бывшая любовница. Несколько лет назад они были близки, в результате у Тани распался брак, она оста­лась одна с сыном и продолжает любить Дмитриева, хотя понимает, что эта любовь безнадежна. В свою очередь Дмитриев думает, что Таня была бы ему лучшей женой, чем Лена. Таня по его просьбе сво­дит Дмитриева с сослуживцем, имеющим опыт в обменных делах, который ничего конкретного не сообщает, но дает телефон маклера. После работы Дмитриев с Таней берут такси и едут к ней домой за деньгами. Таня счастлива возможности побыть с Дмитриевым наеди­не, чем-то помочь ему. Дмитриеву искренне жаль ее, может быть, он бы и задержался у нее дольше, но ему нужно торопиться на дачу к матери, в Павлиново.
С этой дачей, принадлежащей кооперативу «Красный партизан», связаны у Дмитриева теплые детские воспоминания. Дом строил его отец, инженер-путеец, всю жизнь мечтавший оставить эту работу, чтобы заняться сочинением юмористических рассказов. Человек не­плохой, он не был удачливым и рано умер. Дмитриев помнит его от­рывочно. Лучше он помнит своего деда, юриста, старого рево­люционера, вернувшегося в Москву после долгого отсутствия (види­мо, после лагерей) и жившего некоторое время на даче, пока ему не дали комнату. Он ничего не понимал в современной жизни. С любо­пытством взирал и на Лукьяновых, родителей жены Дмитриева, кото­рые тогда тоже гостили в Павлинове летом. Однажды на прогулке дед, имея в виду именно Лукьяновых, сказал, что не надо никого пре­зирать. Эти слова, явно обращенные к матери Дмитриева, часто про­являвшей нетерпимость, да и к нему самому, хорошо запомнились внуку.
Лукьяновы отличались от Дмитриевых приспособленностью к жизни, умением ловко устроить любые дела, будь то ремонт дачи или устройство внучки в элитарную английскую школу. Они — из породы «умеющих жить». То, что Дмитриевым казалось неодолимым, Лукья­новыми решалось быстро и просто, только им одним ведомыми путя­ми. Это было завидное свойство, однако такая практичность вызывала
639
у Дмитриевых, особенно у его матери Ксении Федоровны, привы­кшей бескорыстно помогать другим, женщины с твердыми нравст­венными принципами, и сестры Лоры, высокомерную усмешку. Для них Лукьяновы — мещане, пекущиеся только о личном благополучии и лишенные высоких интересов. В их семье даже появилось словцо «олукьяниться». Им свойственен своего рода душевный изъян, прояв­ляющийся в бестактности по отношению к другим. Так, например, Лена перевесила портрет отца Дмитриева из средней комнаты в про­ходную — только потому, что ей понадобился гвоздь для настенных часов. Или забрала все лучшие чашки Лоры и Ксении Федоровны.
Дмитриев любит Лену и всегда защищал ее от нападок сестры и матери, но он и ругался с ней из-за них. Он хорошо знает силу Лены, «которая вгрызалась в свои желания, как бульдог. Такая миловидная женщина-бульдог с короткой стрижкой соломенного цвета и всегда приятно загорелым, слегка смуглым лицом. Она не отпускала до тех пор, пока желания — прямо у нее в зубах — не превращались в плоть». Одно время она толкала Дмитриева к защите диссертации, но он не осилил, не смог, отказался, и Лена в конце концов оставила его в покое.
Дмитриев чувствует, что родные осуждают его, что считают его «олукьянившимся», а потому отрезанным ломтем. Особенно это стало заметно после истории с родственником и бывшим товарищем Лев­кой Бубриком. Бубрик вернулся в Москву из Башкирии, куда распре­делился после института, и долгое время оставался без работы. Он присмотрел себе место в Институте нефтяной и газовой аппаратуры и очень хотел туда устроиться. По просьбе Лены, жалевшей Левку и его жену, хлопотал по этому делу ее отец Иван Васильевич. Однако вместо Бубрика на этом месте оказался Дмитриев, потому что оно было лучше его прежней работы. Все сделалось опять же под мудрым руководством Лены, но, разумеется, с согласия самого Дмитриева. Был скандал. Однако Лена, защищая мужа от его принципиальных и высоконравственных родственников, взяла всю вину на себя.
Разговор об обмене, который начинает с сестрой Лорой приехав­ший на дачу Дмитриев, вызывает у той изумление и резкое непри­ятие, несмотря на все разумные доводы Дмитриева. Лора уверена, что матери не может быть хорошо рядом с Леной, даже если та будет на первых порах очень стараться. Слишком разные они люди. Ксении Федоровне как раз накануне приезда сына было нехорошо, потом ей становится лучше, и Дмитриев, не откладывая, приступает к решающему разговору. Да, говорит мать, раньше хотела жить вместе
640
с ним, но теперь — нет. Обмен произошел, и давно, говорит она, имея в виду нравственную капитуляцию Дмитриева.
Ночуя на даче, Дмитриев видит свой давний акварельный рисунок на стене. Когда-то он увлекался живописью, не расставался с альбо­мом. Но, провалившись на экзамене, с горя бросился в другой, пер­вый попавшийся институт. После окончания он не стал искать романтики, как другие, никуда не поехал, остался в Москве. Тогда уже были Лена с дочерью, и жена сказала: куда ему от них? Он опоз­дал. Его поезд ушел.
Утром Дмитриев уезжает, оставив Лоре деньги. Через два дня зво­нит мать и говорит, что согласна съезжаться. Когда наконец слажива­ется с обменом, Ксении Федоровне становится даже лучше. Однако вскоре болезнь вновь обостряется. После смерти матери у Дмитриева происходит гипертонический криз. Он сразу сдал, посерел, постарел. А дмитриевскую дачу в Павлинове позже снесли, как и другие, и по­строили там стадион «Буревестник* и гостиницу для спортсменов.
Е. А. Шкловский
Долгое прощание - Повесть (1971)
Все началось с Саратова, куда труппа приехала на гастроли и где акте­ров поселили в плохой гостинице. Стоит жара, режиссер Сергей Лео­нидович укатил в Москву, оставив вместо себя помощника Смурного. Этот Смурный давно положил глаз на Лялю (Людмилу Петровну Телепневу), одну из актрис театра, но, мстя ей за то, что она его отвер­гла, он устраивает ей «затир», то есть либо вообще не дает ей роли, либо держит на третьестепенных. В Саратове Смурный вызывает Лялю к себе и показывает ей письмо, сочиненное ее матерью, где та жалуется, что дочери, талантливой актрисе, не дают работать. Между актерами сразу распространяются слухи, Ляле безумно стыдно, она много раз просила мать, давно грешившую такого рода петициями, не делать этого. Так что на вечеринке у автора пьесы, Николая Демьяновича Смолянова, уроженца Саратова, Ляля не находит себе места. У нее скверное настроение, она чувствует отчужденность от коллектива, жаль ей и провинциального, малоодаренного драматурга, который расстарался, чтобы хорошо принять актеров, а те насмеха-
641
ются над ним. Ляля помогает матери Смолянова накрывать на стол, а после мыть посуду, задерживается у них и в конце концов вынуждена заночевать. Смолянов кажется ей жалким, слабым, она выслушивает рассказы о жизни этого несчастливого в семейной жизни человека, который к тому же вполне отдает себе отчет в своей одаренности. Пожалев Смолянова, Ляля становится его любовницей.
Вернувшись в Москву, Ляля на месяц уезжает в Крым, возвраща­ется загорелая, отдохнувшая, привлекательная и встречает в театре Смолянова, новую пьесу которого «Игнат Тимофеевич» собирается ставить Сергей Леонидович. В этой пьесе Ляля, не без содействия Смолянова, получает главную роль. В Москве Смолянов заводит раз­нообразные полезные знакомства. Роман Ляли с ним продолжается, она не испытывает страсти к этому человеку, но чувствует, что нужна ему, и потому связи не обрывает, хотя иногда ее мучают угрызения совести перед ее неофициальным мужем Григорием Ребровым, с ко­торым они живут уже много лет.
Ребров — тоже начинающий драматург, автор двух пьес, которые нигде не может пристроить. Болезненно самолюбивый Ребров страда­ет от своих неудач, утешая себя тем, что сочинение пьес — не глав­ное в его жизни. Он увлечен также историей, сидит в библиотеке, роется в архивах. Сначала его интересует такая личность, как Иван Гаврилович Прыжов, автор «Истории кабаков», бытописатель народ­ного житья, пьянчужка, благороднейший человек, один из участников убийства студента Иванова, организованного С. Нечаевым, потом Ни­колай Васильевич Клеточников, агент народовольцев в Третьем отделе­нии. Ребров задумывает пьесу о народовольцах. Из-за своей неуст­роенности он не женится на Ляле, несмотря на глубокую и давнюю любовь к ней. С этим связаны и Лялины аборты, на которые ее под­талкивает мать Ирина Игнатьевна, в прошлом неудавшаяся балерина. Реброва мать считает неудачником, живущим за счет ее дочери.
Премьера пьесы Смолянова проходит с большим успехом, Лялю несколько раз вызывают аплодисментами, вокруг слышатся завистли­вые шепотки. После спектакля она вынуждена познакомить поджида­ющего ее Реброва с провожающим ее Смоляновым. Сам Ребров на премьере не был, так как считает автора графоманом. Смолянов предлагает отпраздновать успех пьесы в ресторане. После ужина они втроем, хмельные, приезжают в гости к Ляле и Реброву в дом ее ро­дителей, где остаются ночевать.
Ребров подозревает, что между Лялей и Смоляновым что-то есть, но гонит от себя эту мысль. Задевает его и Лялин успех, который рас-
642
тет с каждым спектаклем. Она становится популярна, ее приглашают сниматься в кино, устраивают концерты с ее участием, на которых она исполняет песни из спектакля. Ей повышают оклад, оказывают особенные знаки внимания. Она ощущает себя богатой женщиной. Единственное, что мешает ей чувствовать себя вполне счастливой, — это страдания родных: неустроенность Гриши, нервозность матери из-за болезни отца Ляли Петра Александровича, у которого третий инфаркт. Их старый деревянный дом собираются ломать, как и все окружающие, потому что город наступает, но Петр Александрович хочет сохранить сад, свою гордость, где он разводит цветы. Он готов передать сад в государственную собственность, пытается бороться, ходит по инстанциям, шлет письма, но ему мало что удается, и это сказывается на его резко ухудшившемся состоянии.
Беспокоясь о Грише, Ляля, никогда ни о чем не просившая Смо­лянова, просит помочь пристроить куда-нибудь ребровские пьесы. Смолянов неохотно откликается на это. Он не понимает, что связы­вает Лялю с таким жалким, по его словам, «человечком». Он считает, что у Реброва нет почвы, тогда как Ребров, споря с ним, говорит, что его почва — опыт истории. На вечеринке у некоего «солидного ра­ботника» Агабекова, куда ее привозит Смолянов, Ляля оказывается в центре всеобщего внимания, искренне веселится, потом Смолянов куда-то отлучается, а Ляля в ожидании его остается наедине с Агабековым. После звонка Смолянова, сообщившего, что застрял с маши­ной и заедет за ней утром, Ляля вдруг догадывается, что все подстроено и Смолянов уступил ее начальнику, от которого многое зависело в его карьере. С этого мгновения с ним все кончено, о чем Ляля и сообщает ему при встрече. Разрыв Смолянов воспринимает тяжело, тем более что в семье у него неблагополучно: душевно не­уравновешенная жена пытается выброситься из окна, мать с инсуль­том в больнице, да и театральные дела его ухудшаются. Сергей Леонидович и завлит Маревин отказываются брать его новую пьесу, и Ляля неожиданно поддерживает их.
Между тем у Реброва назревают серьезные проблемы. От него требуют справку для домоуправления с места работы, в противном случае он будет считаться тунеядцем, вплоть до выписки и выселения из Москвы. Он идет в театр, куда отдал свои пьесы для рассмотрения, и у него завязывается серьезный разговор с режиссером Сергеем Лео­нидовичем, который с горечью удивляется, почему драматурги не пишут о том, что им действительно близко, а выбирают конъюнктур­ные темы. С жадным интересом выслушав рассказ Реброва о Клеточ-
643
никове, он с энтузиазмом говорит, что было бы замечательно, если б удалось изобразить на сцене течение времени, несущее всех, много­жильный провод истории, где все слитно.
Смоляное ищет себе талантливого литературного «раба». Некто Шахов, их общий с Ребровым знакомый, приводит к нему Гришу. Смолянов пока еще в силе: если его имя окажется рядом с ребровским на пьесе, то это может дать ей зеленый свет. Однако приглаше­ние Смолянова таит под собой еще и иное: он устраивает Реброву испытание, нарочно надевая рубашку, которую ему подарила в свое время Ляля.
Рубашку Ребров случайно обнаружил в шкафу, и Ляля на его во­прос соврала, что это коллективный подарок музыканту из оркестра. Теперь он с изумлением взирает на рубашку, потом не выдерживает и спрашивает, где Николай Демьянович ее купил. Смолянов отвечает, что подарила Людмила Петровна.
Между Ребровым и Лялей происходит объяснение. Ляля откровен­но признается, что в подоплеке ее связи со Смоляновым, почти не­осознанной, было желание «как-то себя устроить». Тот разговор становится фактическим концом их отношений. Вскоре дома у Реброва появляется Смолянов, который сообщает, что договорился в те­атре о месте завлита для него, и Ребров не может понять, то ли бить Смолянова, то ли ехать устраиваться на работу. И все это как во сне — и стыд, и удивление. Ко всему прочему, Ляля под нажимом матери делает очередной аборт, но Ребров уже чувствует, что в нем что-то бесповоротно переломилось, что прежняя жизнь кончилась. На другой день он уезжает, никого не предупредив, в геологическую экс­педицию.
Проходит много лет. Дома Телепневых давно нет, как и родителей Ляли. Сама она была уволена из театра, вышла замуж за военного, родила сына, и теперь круг ее знакомых совсем другой. Случайно встретив в ГУМе старую подругу по театру Машу, она узнает про Смолянова, что он пьес не пишет и живет тем, что сдает дачу на лето. Узнает она и о Реброве: он преуспевающий сценарист, у него машина, дважды был женат, у него роман с дочерью Машиной по­други. Не знает она только одного: те давние годы, когда он бедство­вал и страдал, Ребров считает лучшими, потому что для счастья нужно столько же несчастья...
Е. А. Шкловский 644
Старик - Роман (1972)
Действие происходит в подмосковном дачном поселке необыкновен­но жарким, удушливым летом 1972 г. Пенсионер Павел Евграфович Летунов, человек преклонного возраста (ему 72 года), получает пись­мо от своей давней знакомой Аси Игумновой, в которую был долгое время влюблен еще со школьной скамьи. Вместе они воевали на Южном фронте во время гражданской войны, пока судьба оконча­тельно не развела их в разные стороны. Такая же старая, как и Лету­нов, она живет недалеко от Москвы и приглашает его в гости.
Оказывается, Ася нашла его, прочитав в журнале заметку Летунова о Сергее Кирилловиче Мигулине, казачьем командире, крупном красном военачальнике времен гражданской. Мигулин был неофици­ально ее мужем. Работая машинисткой в штабе, она сопровождала его в боевых походах. Был у нее и сын от него. В письме она выража­ет радость, что с Мигулина, человека яркого и сложного, снято позор­ное клеймо изменника, но ее удивляет, что заметку написал именно Летунов, — ведь он тоже верил в виновность Мигулина.
Письмо пробуждает в Летунове множество воспоминаний. Он дружил с Асей и ее двоюродным братом Володей, женой которого, Ася стала сразу после революции. Павел часто бывал у них дома, знал отца Аси, известного адвоката, ее мать, старшего брата Алексея, вое­вавшего на стороне белых и вскоре погибшего при отступлении деникинцев. Однажды, когда они катались на лыжах вместе с дядей Павла революционером Шурой Даниловым, недавно вернувшимся с сибир­ской каторги, к ним вышел бандит Грибов, державший в страхе всю округу, и Володя, испугавшись, стремглав бросился прочь. Он потом не мог простить себе этой слабости, так что даже собрал вещи и уехал к матери в Камышин. Тогда у Игумновых возник разговор о страхе, и Шура сказал, что у каждого человека бывают секунды про­жигающего насквозь, помрачающего разум страха. Он, Шура, в буду­щем комиссар, даже в самых сложных ситуациях думает о судьбе каждого человека, пытается сопротивляться застилающей глаза мно­гих кровавой пене — бессмысленной жестокости революционного террора. Он прислушивается к доводам станичного учителя Слабосердова, убеждающего командиров Стального отряда, что с казаками нельзя действовать только насилием, призывающего их оглянуться на историю казачества.
Память Летунова воскрешает яркими сполохами отдельные эпизо­ды из вихря событий тех лет, которые остались для него самыми важ-
645
ными, и не только потому, что это была его молодость, но и потому, что решались судьбы мира. Он был опьянен могучим временем. Текла раскаленная лава истории, и он — внутри нее. Был выбор или нет? Могло произойти по-другому или нет? «Ничего сделать нельзя. Можно убить миллион человек, свергнуть царя, устроить великую ре­волюцию, взорвать динамитом полсвета, но нельзя спасти одного че­ловека».
Володю в станице Михайлинской зарубили вместе с другими ревкомовцами белые из банды Филиппова. Асю Летунов тогда же нашел в бессознательном состоянии, изнасилованную. Вскоре здесь же по­явился Мигулин, специально прискакавший из-за нее. Спустя год Павел посещает квартиру Игумновых в Ростове. Он хочет сообщить выздоравливающей после тифа Асе, что прошлой ночью в Богаевке вместе со всем своим штабом арестован Мигулин. Сам же Летунов назначен секретарем суда. Он спорит с матерью Аси о революции, а в это время в город прорываются части деникинцев, и один офицер с солдатами появляется у Игумновых. Это их знакомый. Он подозри­тельно смотрит на Летунова, на котором комиссарская кожанка, но мать Аси, с которой они только что почти ругались, выручает его, сказав офицеру, что Павел их старый друг.
Почему Летунов написал о Мигулине? Да потому, что то время для него неизжито. Он первый начал хлопотать о реабилитации Мигулина, давно занимается изучением архивов, потому что Мигулин ка­жется ему выдающейся исторической фигурой, интуитивно пости­гавшей многие вещи, которые вскоре находили свое подтверждение. Летунов верит, что его разыскания имеют большое значение не толь­ко как постижение истории, но и как прикосновение к тому истин­ному, что «неминуемо дотянулось до дня сегодняшнего, отразилось, преломилось, стало светом и воздухом...». Однако Ася в своем удивле­нии попала действительно в больную точку: Летунов испытывает еще и тайное чувство вины перед Мигулиным — за то, что во время суда над ним на вопрос, допускает ли он участие Мигулина в контррево­люционном восстании, искренне ответил, что допускает. Что, подчи­няясь общему мнению, и раньше верил в его виновность.
Сорокасемилетнего Мигулина Летунов, тогда девянадцатилетний, считал стариком. Драма комкора, в прошлом войскового старшины, подполковника, в том и заключалась, что многие не только завидовали его растущей славе и популярности, но главное — не доверяли ему. Мигулин пользовался огромным уважением казаков и ненавистью атаманов, успешно воевал против белых, но, как считали многие, не был настоящим революционером. В сочиненных им самим пылких
646
воззваниях, распространяемых среди казаков, он выражал свое лич­ное понимание социальной революции, свои взгляды на справедли­вость. Опасались мятежа, а может, и нарочно делали так, чтобы досадить, спровоцировать Мигулина на контрреволюционное выступ­ление, посылали ему таких комиссаров, как Леонтий Шигонцев, ко­торые готовы были залить Дон кровью и не желали слушать никаких доводов. С Шигонцевым Мигулин уже сталкивался, когда тот был чле­ном окружного ревкома. Этот странный тип, считавший, что челове­чество должно отказаться «от чувств, от эмоций», был зарублен неподалеку от станицы, где стоял штаб корпуса. Подозрение могло пасть на Мигулина, так как он часто выступал против комиссаров-«лжекоммунистов».
Недоверие преследовало Мигулина, и сам Летунов, как он объяс­няет себе свое тогдашнее поведение, был частью этого общего недове­рия. Между тем Мигулину мешали воевать, а в той ситуации, когда белые то и дело переходили в наступление и обстановка на фронте была далеко не благополучной, он рвался в бой, чтобы защитить рево­люцию, и бесился оттого, что ему вставляют палки в колеса. Мигулин нервничает, мечется и в конце концов не выдерживает: вместо того чтобы ехать в Пензу, куда его вызывают с непонятным намерением (он подозревает, что его хотят арестовать), с горсткой подчиненных ему войск Мигулин начинает пробиваться к фронту. По пути его арестовывают, предают суду и приговаривают к расстрелу. В своей пламенной речи на процессе он говорит, что никогда не был мятеж­ником и умрет со словами «Да здравствует социальная революция!».
Мигулина амнистируют, разжалывают, он становится заведующим земельным отделом Донисполкома, а через два месяца ему снова дают полк. В феврале 1921 г. его награждают орденом и назначают главным инспектором кавалерии Красной Армии. По пути в Москву, куда его вызвали для получения этой почетной должности, он заезжа­ет в родную станицу. На Дону в то время неспокойно. Казаки в ре­зультате продразверстки волнуются, кое-где вспыхивают восстания. Мигулин же из тех, кто не может не влезть в драку, не встать на чью-нибудь защиту. Распространяется слух, что он вернулся на Дон, чтобы пристать к восставшим. Мигулин же, выслушав рассказы каза­ков о зверствах продотрядчиков, клянет местных деятелей, обещая обязательно пойти в Москве к Ленину и рассказать о злодействах. К нему приставлен шпик, записывающий все его высказывания, и в конце концов его арестовывают.
Тем не менее, даже много лет спустя, фигура Мигулина по-преж­нему не до конца понятна Летунову. Он и теперь не уверен, что
647
целью комкора, когда тот своевольно выступил на фронт, не был мятеж. Павел Евграфович хочет выяснить, куда же тот двигался в ав­густе девятнадцатого. Он надеется, что живая свидетельница событий, самый близкий Мигулину человек Ася Игумнова сумеет сказать ему что-то новое, пролить свет, и потому, несмотря на слабость и недомо­гания, Летунов едет к ней. Ему нужна истина, а вместо этого старуш­ка говорит после долгого молчания: «Отвечу тебе — никого я так не любила в своей долгой, утомительной жизни...» И сам Летунов, каза­лось бы, взыскующий правды, забывает о собственных ошибках и собственной вине. Оправдывая себя, он называет это «помрачением ума и надломом души», на смену которым спасительно для совести приходит забвение.
Летунов думает о Мигулине, вспоминает прошлое, а между тем вокруг него кипят страсти. В кооперативном дачном поселке, где он живет, освободился после смерти владелицы домик, и взрослые дети Павла Евграфовича просят его поговорить с председателем правления Приходько, потому что в их доме разросшейся семье места уже давно не хватает, Летунов же — заслуженный человек, проживший здесь много лет. Однако Павел Евграфович уклоняется от разговора с Приходько, бывшим юнкером, доносчиком и вообще подлым челове­ком, к тому же отлично помнящим, как в свое время Летунов вычи­щал его из партии. Летунов живет минувшим, памятью о не так давно похороненной любимой жене, которой ему остро не хватает. Дети же, с головой погруженные в бытовые заботы, его не понимают и совершенно не интересуются его историческими разысканиями, даже считают, что он выжил из ума, и приводят к нему врача-психи­атра.
На освободившийся домик претендует также его нынешний съем­щик Олег Васильевич Кандауров, преуспевающий, энергичный и ухва­тистый человек, который во всем хочет дойти «до упора». Ему предстоит командировка в Мексику, у него масса срочных дел, в част­ности получение медицинской справки для поездки, и две главные за­боты — прощание с любовницей и этот самый домик, который он должен получить во что бы то ни стало. Кандауров ничего не хочет упустить. Он знает, что соседи по дачам его не очень жалуют и вряд ли поддержат, однако не собирается уступать: ему удается откупиться от еще одного претендента на домик — племянника бывшей его вла­делицы, с Приходько у него тоже существует договоренность. Однако, когда все уже кажется утрясено, ему звонят из поликлиники, предла­гая сдать повторный анализ мочи. Неожиданно обнаруживается, что у Кандаурова серьезная и, возможно, неизлечимая болезнь, отменяю-
648
щая и командировку в Мексику, и все прочее. Стихия жизни течет вовсе не по тому руслу, в которое стремятся направить ее люди. Так и с дачным поселком — приезжают на черной «Волге» незнакомые люди с красной папкой в руках, и сыну Летунова Руслану удается уз­нать от шофера, что здесь вместо старых дач собираются строить пан­сионат.
Е. А. Шкловский
Другая жизнь - Повесть (1975)
Действие происходит в Москве. Прошло несколько месяцев с тех пор, как Сергея Афанасьевича Троицкого не стало. Его жена Ольга Васильевна, биолог, все еще не может прийти в себя после потери мужа, умершего в возрасте сорока двух лет от сердечного приступа. Она по-прежнему живет в одной квартире с его матерью Александ­рой Прокофьевной, женщиной старой закалки. Александра Прокофьевна — юрист по профессии, пенсионерка, но дает консультации в газете. В смерти Сергея она винит Ольгу Васильевну, укоряя ее тем, что Ольга Васильевна купила новый телевизор, а это свидетельствует, на ее взгляд, что невестка не очень-то опечалена смертью мужа и не собирается отказывать себе в развлечениях. Она не признает ее права на страдание.
Однако у Александры Прокофьевны были непростые отношения с сыном. Ольга Васильевна мстительно вспоминает, что ему была не по душе излишняя прямолинейность матери, которой та гордилась, ее категоричность, граничащая с нетерпимостью. Эта нетерпимость про­является и в отношениях с шестнадцатилетней внучкой Ириной. Ба­бушка обещала ей деньги на зимние сапоги, но не дает только потому, что Ирина собирается купить их у спекулянтов. Дочь возму­щена, Ольга Васильевна жалеет Ирину, так рано оставшуюся без отца, но она также хорошо знает ее характер, такой же странный, как у Сергея: что-то неустоявшееся, жесткое...
Все, что окружает Ольгу Васильевну, связано для нее с воспомина­ниями о Сергее, которого она действительно глубоко любила. Боль ут­раты никак не проходит и даже не делается менее острой. Она вспоминает всю их совместную жизнь, начиная с самого первого дня знакомства. С Троицким ее познакомил влюбленный в нее приятель
649
Влад, тогда студент мединститута. Сергей, студент-историк, виртуозно читал слова наоборот и в первый же вечер побежал за водкой, что сразу не понравилось матери Ольги Васильевны, которая к тому же хотела, чтобы ее мужем стал надежный и благоразумный Влад. Одна­ко все произошло иначе. Решающим событием в отношениях Ольги Васильевны и Сергея стала поездка в Гагры вместе с подругой Ритой и тем же Владом. Постепенно у Ольги Васильевны и Сергея завязался серьезный роман.
Уже тогда Ольга Васильевна начала улавливать в его характере нечто шаткое, что впоследствии стало для нее предметом особых тре­вог и причинило немало страданий — прежде всего из-за страха по­терять Сергея. Ей казалось, что благодаря именно этому свойству его может увести другая женщина. Ольга Васильевна ревновала не только к новым женщинам, которые появлялись на горизонте Сергея, но и к тем, что были до нее. Одна из них по имени Светланка появилась сразу после их возвращения с юга и шантажировала Сергея мнимой беременностью. Однако Ольге Васильевне удалось перебороть это ис­пытание, как она сама определила натиск соперницы. А через месяц была свадьба.
Первое время они жили у матери Ольги Васильевны и ее отчима, художника Георгия Максимовича. Когда-то Георгий Максимович учился в Париже, его называли «русский Ван Гог». Старые работы он уничтожил и теперь вполне сносно существует, рисуя прудики и ро­щицы, состоя членом закупочной комиссии, и т. п. Человек мягкий и добрый, Георгий Максимович однажды проявил твердость. Ольга Ва­сильевна тогда забеременела и хотела делать аборт, потому что обсто­ятельства складывались неважно: Сергей поссорился с директором музея и хотел уходить, она работала в школе, ездить на работу было далеко, с деньгами было худо. Георгий Максимович, случайно узнав, запретил категорически, благодаря чему на свет появилась Иринка. В том доме у Ольги Васильевны тоже были проблемы, в частности из-за жены художника Васина Зики. Сергей часто убегал к Васину, особен­но в минуты тоски, потому что он ушел из музея и не знал, куда себя деть. Ольга Васильевна ревновала Сергея к Зике, они часто ссорились из-за нее. С самой Зикой, после недолгого приятельства, у Ольги Ва­сильевны установились враждебные отношения. Вскоре умерла сестра Сергея, и они переехали к свекрови на Шаболовку.
Вспоминая, Ольга Васильевна спрашивает себя, какой же на самом деле была их с Сергеем жизнь — хорошей, плохой? И есть ли действительно ее вина в его смерти? Когда он был жив, она чувство­вала себя богачкой, особенно рядом с лучшей подругой Фаиной, лич-
650
ная жизнь которой не складывалась. Фаине она говорила, что да, хорошая. А какая она была на самом деле? Одно ей ясно: это была их жизнь и вместе они составляли единый организм.
После сорока Сергеем, как считает Ольга Васильевна, подобно многим мужчинам в этом возрасте, овладела душевная смута. В ин­ституте же, куда его перетащил приятель Федя Праскухин, началось: обещания, надежды, проекты, страсти, группировки, опасности на каждом шагу. Ей кажется, его сгубили метания. Он увлекался, потом остывал и рвался к чему-то новому. Неудачи лишали его сил, он гнул­ся, слабел, но какой-то стержень внутри его оставался нетронутым.
Долго Сергей возился с книгой «Москва в восемнадцатом году», хотел издать, но ничего не вышло. Потом появилась новая тема: фев­ральская революция, царская охранка. Уже после смерти Сергея к Ольге Васильевне пришли из института и попросили найти папку с материалами — якобы для того, чтобы подготовить работу Сергея к изданию. Эти материалы, в числе которых списки секретных агентов московской охранки, уникальны. Чтобы подтвердить их подлинность, Сергей разыскивал людей, связанных с теми, кто значился в списках, и даже обнаружил одного из бывших агентов — Кошелькова, 1891 года рождения — живым и здравствующим. Ольга Васильевна ездила вместе с Сергеем в подмосковный поселок, где обитал этот Кошельков.
Сергей искал нити, соединявшие прошлое с еще более далеким прошлым и с будущим. Человек для него был нитью, протянувшейся сквозь время, тончайшим нервом истории, который можно отще­пить, выделить и — по нему определить многое. Свой метод он назы­вал «разрыванием могил», на самом же деле это было прикос­новением к нити, и начинал он с собственной жизни, со своего отца, после гражданской деятеля просвещения, студентом Московского университета участвовавшего в комиссии, которая разбирала архивы жандармского управления. Здесь был исток увлечения Сергея. В своих предках и в себе он обнаруживал нечто общее — несогласие.
Сергей с жаром занимался новым исследованием, но все стало резко меняться после смерти его приятеля Феди Праскухина, учено­го-секретаря института, погибшего в автомобильной катастрофе. Ольга Васильевна тогда не пустила Сергея с ним и еще одним их ста­рым приятелем Геной Климуком на юг. Климук, тоже находившийся в машине, остался жив, он занял место ученого-секретаря вместо Феди, но их отношения с Сергеем из приятельских быстро стали враждебными. Климук оказался интриганом, он и Сергея призывал создать вместе с ним свою «маленькую, уютную бандочку».
651
Однажды появилась возможность поехать в туристическую поезд­ку во Францию. Для Сергея это была не только возможность посмот­реть Париж и Марсель, но и порыскать за материалами, нужными для работы. Многое зависело от Климука. Они пригласили его с женой на дачу в Васильково. Климук приехал, привезя с собой еще и замдиректора института Кисловского с какой-то девицей. Климук просил позволить тем переночевать. Ольга Васильевна воспротивилась. Тогда же между подвыпившими Климуком и Сергеем возник ярост­ный спор об исторической целесообразности, которую Сергей отри­цал, язвительно шутя: «Интересно, кто будет, определять, что це­лесообразно и что нет? Ученый совет большинством голосов?»
Но и после этой стычки Сергей продолжал надеяться на поездку во Францию. Часть денег обещал дать Георгий Максимович, решив­ший торжественно обставить вручение суммы, так как с Парижем у него были связаны ностальгические воспоминания. Ольга Васильевна с Сергеем ходили к нему, но все кончилось чуть ли не скандалом. Раз­драженный высказываниями тестя, Сергей неожиданно от денег от­казался. Вскоре вопрос о поездке отпал: группа сократилась, да и Сергей, похоже, остыл. Незадолго до обсуждения диссертации Кли­мук уговаривал Сергея отдать некоторые материалы Кисловскому, ко­торому они были нужны для докторской. Сергей отказался. Первое обсуждение диссертации провалилось. Это означало, что зашита от­кладывается на неопределенный срок.
Потом возникла Дарья Мамедовна, интересная женщина, философ, психолог, специалист по парапсихологии, о которой говорили, что она умна необыкновенно. Сергей увлекся парапсихологией, надеясь извлечь что-то полезное для своего исследования. Однажды они вместе с Ольгой Васильевной участвовали в спиритическом сеансе, после которого у Ольги Васильевны был с Дарьей Мамедовной разговор. Ее волновал Сер­гей, его отношения с этой женщиной, а Дарью Мамедовну интересова­ли проблемы биологической несовместимости, которыми занималась как биохимик Ольга Васильевна. Главное же было, что Сергей отдалялся, жил своей жизнью, и это больно задевало Ольгу Васильевну.
После смерти Сергея Ольге Васильевне кажется, что жизнь конче­на, остались только пустота и холод. Однако неожиданно для нее на­ступает другая жизнь: появляется человек, с которым у нее воз­никают близкие отношения. У него есть семья, однако они встреча­ются, ездят гулять в Спасское-Лыково, разговаривают обо всем. Этот человек дорог Ольге Васильевне. И она думает, что вины ее нет, пото­му что другая жизнь вокруг.
Е. А. Шкловский
652
Дом на набережной - Повесть (1976)
Действие происходит в Москве и развертывается в нескольких вре­менных планах: середина 1930-х, вторая половина 1940-х, начало 1970-х гг. Научный работник, литературовед Вадим Александрович Глебов, договорившийся в мебельном магазине о покупке антиквар­ного стола, приезжает туда и в поисках нужного ему человека случай­но наталкивается на своего школьного приятеля Левку Шулепникова, здешнего рабочего, опустившегося и, судя по всему, спивающегося. Глебов окликает его по имени, но Шулепников отворачивается, не уз­навая или делая вид, что не узнает. Это сильно уязвляет Глебова, он не считает, что в чем-то виноват перед Шулепниковым, и вообще, если кого винить, то — времена. Глебов возвращается домой, где его ждет неожиданное известие о том, что дочь собирается замуж за не­коего Толмачева, продавца книжного магазина. Раздраженный встре­чей и неудачей в мебельном, он в некоторой растерянности. А посреди ночи его поднимает телефонный звонок — звонит тот самый Шулепников, который, оказывается, все-таки узнал его и даже разы­скал его телефон. В его речи та же бравада, то же хвастовство, хотя ясно, что это очередной шулепниковский блеф.
Глебов вспоминает, что когда-то, в пору появления Шулепникова в их классе, мучительно завидовал ему. Жил Левка в сером громадном доме на набережной в самом центре Москвы. Там обитали многие приятели-однокашники Вадима и, казалось, шла совсем иная жизнь, чем в окружающих обычных домах. Это тоже было предметом жгу­чей зависти Глебова. Сам он жил в общей квартире в Дерюгинском переулке неподалеку от «большого дома». Ребята называли его Вадька Батон, потому что в первый день поступления в школу он принес батон хлеба и оделял кусками тех, кто ему приглянулся. Ему, «совер­шенно никакому», тоже хотелось чем-то выделиться. Мать Глебова одно время работала билетершей в кинотеатре, так что Вадим мог пройти на любой фильм без билета и даже иногда провести прияте­лей. Эта привилегия была основой его могущества в классе, которой он пользовался очень расчетливо, приглашая лишь тех, в ком был за­интересован. И авторитет Глебова оставался незыблемым, пока не возник Шулепников. Он сразу произвел впечатление — на нем были кожаные штаны. Держался Левка высокомерно, и его решили про­учить, устроив нечто вроде темной, — набросились скопом и попыта­лись стащить штаны. Однако случилось неожиданное — пистолетные выстрелы вмиг рассеяли нападавших, уже было скрутивших Левку.
653
Потом оказалось, что стрелял он из очень похожего на настоящий не­мецкого пугача.
Сразу после того нападения директор устроил розыск преступни­ков, Левка выдавать никого не хотел, и дело вроде бы замяли. Так он стал, к Глебовой зависти, еще и героем. И в том, что касается кино, Шулепников Глебова тоже перещеголял: зазвал однажды ребят к себе домой и прокрутил им на собственном киноаппарате тот самый бое­вик «Голубой экспресс», которым так увлекался Глебов. Позже Вадим подружился с Шулепой, как называли того в классе, стал бывать у него дома, в огромной квартире, тоже произведшей на него сильное впечатление. Выходило так, что у Шулепникова было все, а одному человеку, по размышлению Глебова, не должно быть все.
Отец Глебова, работавший мастером-химиком на кондитерской фабрике, советовал сыну не обольщаться дружбой с Шулепниковым и пореже бывать в том доме. Однако когда арестовали дядю Володю, мать Вадима попросила через Левку его отца — важную шишку в ор­ганах госбезопасности — узнать про него. Шулепников-старший, уе­динившись с Глебовым, сказал, что узнает, но в свою очередь по­просил его сообщить имена зачинщиков в той истории с пугачом, ко­торая, как думал Глебов, давно забылась. И Вадим, который сам был среди зачинщиков и потому боялся, что это, в конце концов, всплы­вет, назвал два имени. В скором времени эти ребята вместе с родите­лями исчезли, подобно его соседям по квартире Бычковым, которые терроризировали всю округу и однажды избили появившихся в их переулке Шулепникова и Антона Овчинникова, еще одного их одно­кашника.
Потом Шулепников появляется в 1947 г., в том же самом инсти­туте, в котором учился и Глебов. Прошло семь лет с тех пор, как они виделись в последний раз. Глебов побывал в эвакуации, голодал, а в последний год войны успел послужить в армии, в частях аэродромно­го обслуживания. Шулепа же, по его словам, летал в Стамбул с дип­ломатическим поручением, был женат на итальянке, потом разошелся и т. п. Его рассказы полны таинственности. Он по-прежнему именин­ник жизни, приезжает в институт на трофейном «БМВ», подаренном ему отчимом, теперь уже другим и тоже из органов. И живет он опять в элитарном доме, только теперь на Тверской. Лишь мать его Алина Федоровна, потомственная дворянка, совершенно не измени­лась. Из прочих их одноклассников кое-кого уже не было в живых, а прочих размело в разные концы. Осталась только Соня Ганчук, дочь профессора и заведующего кафедрой в их институте Николая Васи­льевича Ганчука. Как приятель Сони и секретарь семинара, Глебов
654
часто бывает у Ганчуков все в том же самом доме на набережной, к которому он вожделеет в мечтах со школьных лет. Постепенно он становится здесь своим. И по-прежнему чувствует себя бедным род­ственником.
Однажды на вечеринке у Сони он вдруг понимает, что мог бы оказаться в этом доме совсем на иных основаниях. С этого самого дня, словно по заказу, в нем начинается развиваться к Соне совсем иное, нежели просто приятельское, чувство. После празднования Но­вого года на ганчуковской даче в Брусках Глебов и Соня становятся близки. Родители Сони пока ничего не знают об их романе, однако Глебов чувствует некоторую неприязнь со стороны матери Сони Юлии Михайловны, преподавательницы немецкого языка в их инсти­туте.
В это самое время в институте начинаются всякие неприятные со­бытия, непосредственным образом коснувшиеся и Глебова. Сначала был уволен преподаватель языкознания Аструг, затем дошла очередь и до матери Сони Юлии Михайловны, которой предложили сдавать эк­замены, чтобы получить диплом советского вуза и иметь право препо­давать, поскольку у нее диплом Венского университета.
Глебов учился на пятом курсе, писал диплом, когда его неожидан­но попросили зайти в учебную часть. Некто Друзяев, бывший воен­ный прокурор, недавно появившийся в институте, вместе с аспи­рантом Ширейко намекнули, что им известны все глебовские обстоя­тельства, в том числе и его близость с дочерью Ганчука, а потому было бы лучше, если бы руководителем глебовского диплома стал кто-нибудь другой. Глебов соглашается поговорить с Ганчуком, однако позже, особенно после откровенного разговора с Соней, которая была ошеломлена, понял, что все обстоит гораздо сложнее. Поначалу он надеется, что как-нибудь рассосется само собой, с течением времени, но ему постоянно напоминают, давая понять, что от его поведения зависит и аспирантура, и стипендия Грибоедова, положенная Глебову после зимней сессии. Еще позже он догадывается, что дело вовсе не в нем, а в том, что на Ганчука «катили бочку». И еще был страх — «совершенно ничтожный, слепой, бесформенный, как существо, рож­денное в темном подполье».
Как-то сразу Глебов вдруг обнаруживает, что его любовь к Соне вовсе не такая серьезная, как казалось. Между тем Глебова вынужда­ют выступить на собрании, где должны обсуждать Ганчука. Появляет­ся осуждающая Ганчука статья Ширейко, в которой упоминается, что некоторые дипломники (имеется в виду именно Глебов) отказывают­ся от его научного руководства. Доходит это и до самого Николая Ва-
655
сильевича. Лишь признание Сони, открывшей отцу их отношения с Глебовым, как-то разряжает ситуацию. Необходимость выступления на собрании гнетет Вадима, не знающего, как выкрутиться. Он мечет­ся, идет к Шулепникову, надеясь на его тайное могущество и связи. Они напиваются, едут к каким-то женщинам, а на следующий день Глебов с тяжелым похмельем не может пойти в институт.
Однако его и дома не оставляют в покое. На него возлагает на­дежды антидрузяевская группа. Эти студенты хотят, чтобы Вадим вы­ступил от их имени в защиту Ганчука. К нему приходит Куно Иванович, секретарь Ганчука, с просьбой не отмалчиваться. Глебов раскладывает все варианты — «за» и «против», и ни один его не уст­раивает. В конце концов все устраивается неожиданным образом: в ночь перед роковым собранием умирает бабушка Глебова, и он с пол­ным основанием не идет на собрание. Но с Соней все уже кончено, вопрос для Вадима решен, он перестает бывать в их доме, да и с Ганчуком тоже все определено — тот направлен в областной педвуз на укрепление периферийных кадров.
Все это, как и многое другое, Глебов стремится забыть, не по­мнить, и это ему удается. Он получил и аспирантуру, и карьеру, и Париж, куда уехал как член правления секции эссеистики на кон­гресс МАЛЭ (Международной ассоциации литературоведов и эссеис­тов). Жизнь складывается вполне благополучно, однако все, о чем он мечтал и что потом пришло к нему, не принесло радости, «потому что отняло так много сил и того невосполнимого, что называется жизнью».
Е. А. Шкловский
Абрам Терц (Андрей Донатович Синявский) 1925-1997
Любимов - Повесть (1963)
В сказовой повести повествуется о странной истории, происшедшей с заурядным любимовским обывателем Леней Тихомировым. До той поры в Любимове, стоящем под Мокрой Горой, никаких чудесных событий не наблюдалось, а, напротив того, имелась большая комсо­мольская и интеллигентская прослойка и жизнь была вполне социа­листическая под водительством секретаря горкома Тищенко Семена Гавриловича. Но Леня Тихомиров, потомок дворянина Проферансова, обрел над людьми чудную власть и одною только силушкой своей воли заставил Тищенко отречься от должности. Он воцарился в горо­де и объявил Любимов вольным городом, а до того — вполне в сказо­вой традиции, — оборачиваясь то лисицею, то мотоциклом, одержал над Тищенко убедительную победу.
Дело в том, что Проферансов Самсон Самсоныч был не простой помещик, но любомудр и теософ, и оставил манускрипт, с помощью которого можно было приобрести себе гигантскую юлю подчинять чужие поступки и направлять судьбы. Вот Леня Тихомиров и нашел манускрипт своего давнего предка. И принялся устанавливать в горо­де Любимове коммунистическую утопию, как он это дело понимал.
657
Перво-наперво он всех накормил. То есть внушил им, что они едят колбасу. И впрямь была колбаса, и было вино — но странное дело! — голова с похмелья не болела, и вообще: пьешь-пьешь, а будто бы и ничего. Потом Леня всех преступников амнистировал. А после стал строить диктаторский коммунизм, при котором все сыты, но он думает за всех, потому что ему виднее, как лучше.
Но тем временем город Любимов осаждается со всех сторон со­ветской властью, чтобы, значит, отрешить диктатора Леню и восста­новить порядок. Не выходит! Потому как Леня своей волей сделал город невидимым. Только и попал туда неукротимый сыщик Виталий Кочетов, списанный с главного редактора журнала «Октябрь», отъяв­ленного мракобеса. Этот самый Виталий Кочетов попал к Лене в Лю­бимов и вдруг увидел, что в городе-то все правильно! Все как надо! И даже еще коммунистичнее, чем в Советском Союзе! Полная диктату­ра, и один думает за всех! И Виталий проникся любовью к Лене, по­просился к нему на службу и отписал о том своему ближайшему приятелю Анатолию Софронову, списанному с главного редактора «Огонька».
А надо вам сказать, что Леня всю эту эскападу предпринял исклю­чительно из любви к красавице по имени Серафима Петровна, и, до­бившись власти над всеми, Леня сей же час добился и ее любви. Всю эту эпопею рассказывает нам другой Преферансов, совсем даже не родственник Самсону Самсонычу, и зовут его Савелий Кузьмич, — но в рукопись Савелия Кузьмича все время кто-то вторгается, делает сноски, дописывает комментарии... Это дух Самсона Самсоныча Проферансова. Он читает рукопись, следит за событиями и видит, что ему пора вмешаться.
А вмешаться ему пора потому, что Бог с ним, с Леней, и с пора­бощенной им Серафимой, и даже с порабощенным городом, — но Леня уже и на перевоспитание родной матери замахнулся. Стал ей внушать, что Бога нет. Она его, болезного, иссохшего от государствен­ных забот, кормит-поит, а он ей внушает: «Бога нет! Бога нет!» «Ма­терей не смейте трогать!» — восклицает дух Проферансова — и лишает Леню его чудодейственной силы.
И выяснилось, что Серафима Петровна еврейка, и с этим ничего не поделать, то есть существуют на свете вещи, Лене неподвластные. А поскольку евреи — это вроде перца в супе или дрожжей в пироге, то Серафиме Петровне первой надоело Ленино благоденствие. Она его и оставила.
А потом другие потянулись из города — словно всем сразу надое­ло, что Леня за них думает. Остался только верный Виталий Кочетов,
658
но его переехало танком-амфибией, потому что Ленин город, опус­тевший, как бы вымерший, стал теперь всем виден. По кочетовской рации его запеленговали. А любимовцы рассеялись в окрестных полях. Так закончился великий коммунистический эксперимент по введению изобилия и единомыслия.
А Леня удрал в товарняке в Челябинск и, засыпая в вагоне под свист паровоза, чувствовал себя лучше, чем в роли диктатора.
Одна беда — в окрестностях Любимова идут аресты, следствие, горожан вылавливают и опрашивают, так что и рукопись эту надо спрятать поскорей под половицу... Не то найдут.
Абрам Терц — он же Андрей Синявский — был арестован через два года после окончания работы над этой повестью.
Д. Л. Быков
Владимир Осипович Богомолов р. 1926
Иван - Повесть (1957)
Молодого старшего лейтенанта Гальцева, временно исполняющего обязанности командира батальона, разбудили среди ночи. Возле бере­га задержан мальчишка лет двенадцати, весь мокрый и дрожащий от холода. На строгие вопросы Гальцева мальчик отвечает только, что его фамилия Бондарев, и требует немедленно сообщить о своем прибы­тии в штаб. Но Гальцев, не сразу поверив, докладывает о мальчике, лишь когда тот верно называет фамилии штабных офицеров. Подпол­ковник Грязнов действительно подтверждает: «Это наш парень», ему нужно «создать все условия» и «обращаться поделикатнее». Как и было приказано, Гальцев дает мальчику бумагу и чернила. Тот высы­пает на стол и сосредоточенно подсчитывает зернышки и хвойные иглы. Полученные данные срочно отправляются в штаб. Гальцев чув­ствует себя виноватым за то, что кричал на мальчика, теперь он готов ухаживать за ним.
Приезжает Холин, рослый красавец и шутник лет двадцати семи. Иван (так зовут мальчика) рассказывает другу о том, как не мог из-за немцев подойти к ожидавшей его лодке и как с трудом переплы­вал холодный Днепр на бревне. На форме, привезенной Ивану Холиным, орден Отечественной войны и медаль «За отвагу». После совместной трапезы Холин и мальчик уезжают.
660
Спустя некоторое время Гальцев вновь встречается с Иваном. Сначала в батальоне появляется тихий и скромный старшина Катасоныч. С наблюдательных пунктов он «смотрит немца», целые сутки проводя у стереотрубы. Затем Холин вместе с Гальцевым осматривает местность и траншеи. Немцы на другой стороне Днепра постоянно держат наш берег под прицелом. Гальцев должен «оказывать всячес­кое содействие» Холину, но ему не хочется «бегать» за ним. Гальцев занимается своими делами, проверяет работу нового фельдшера, ста­раясь не обращать внимания на то, что перед ним красивая молодая женщина.
Приехавший Иван неожиданно дружелюбен и разговорчив. Сегод­ня ночью ему предстоит переправа в немецкий тыл, но он и не дума­ет спать, а читает журналы, ест леденцы. Мальчик восхищен финкой Гальцева, но тот не может подарить Ивану нож — ведь это память о его погибшем лучшем друге. Наконец Гальцев подробнее узнает о судьбе Ивана Буслова (это настоящая фамилия мальчика). Родом он из Гомеля. В войну погибли его отец и сестренка. Ивану пришлось пережить многое: он был и в партизанах, и в Тростянце — в лагере смерти. Подполковник Грязнов уговаривал Ивана поехать в суворов­ское училище, но тот хочет только воевать и мстить. Холин «даже не думал, что ребенок может так ненавидеть...». А когда Ивана решили не посылать на задание, он ушел сам. То, что может сделать этот мальчик, и взрослым разведчикам редко удается. Решено, что, если после войны не отыщется мать Ивана, его усыновят Катасоныч или подполковник.
Холин говорит, что Катасоныча неожиданно вызвали в дивизию. Иван по-детски обижен: почему тот не зашел попрощаться? На самом деле Катасоныч только что был убит. Теперь третьим будет Гальцев. Конечно, это нарушение, но Гальцев, и до того просивший взять его в разведку, решается. Тщательно подготовившись, Холин, Иван и Гальцев отправляются на операцию. Переплыв реку, они пря­чут лодку. Теперь мальчику предстоит нелегкая и очень рискованная задача: незаметно пройти в тылу немцев пятьдесят километров. На всякий случай он одет как «бездомный отрепыш». Страхуя Ивана, Холин и Гальцев около часа проводят в засаде, а затем возвращаются назад.
Гальцев заказывает для Ивана точно такую же финку, как та, что ему понравилась. Через некоторое время встретившись с Грязновым, Гальцев, уже утвержденный в должности командира батальона, про­сит передать нож мальчику. Но оказывается, что, когда Ивана окон­чательно решили отправить в училище, он самовольно ушел. Грязнов
661
неохотно говорит о мальчике: чем меньше людей знает о «закордонниках», тем дольше они живут.
Но Гальцев не может забыть о маленьком разведчике. После тя­желого ранения он попадает в Берлин для захвата немецких архивов. В найденных документах тайной полевой полиции Гальцев вдруг об­наруживает фото со знакомым скуластым лицом и широко расстав­ленными глазами. В донесении сказано, что в декабре 1943 г. после яростного сопротивления был задержан «Иван», наблюдавший за дви­жением немецких эшелонов в запретной зоне. После допросов, на которых мальчик «держался вызывающе», он был расстрелян.
Е. В. Новикова
Момент истины
В АВГУСТЕ СОРОК ЧЕТВЕРТОГО... - Роман (1973)
Летом 1944 г. нашими войсками была освобождена вся Белоруссия и значительная часть Литвы. Но на этих территориях осталось множе­ство вражеских агентов, разрозненных групп немецких солдат, банд, подпольных организаций. Все эти нелегальные силы действовали вне­запно и жестоко: на их счету уже было много убийств и других пре­ступлений, кроме того, в задачи подпольных организаций входил сбор и передача немцам сведений о Красной Армии.
13 августа неизвестная рация, разыскиваемая по делу «Неман», вновь вышла в эфир в районе Шиловичей. Обнаружить точное место ее выхода поручено «оперативно-розыскной группе» капитана Алехи­на. Сам Павел Васильевич Алехин пытается что-нибудь выведать в де­ревнях, два других члена группы, опытный чистильщик, двадца­типятилетний старший лейтенант Константин Таманцев и совсем мо­лодой чистильщик-стажер гвардии лейтенант Андрей Блинов, тща­тельно осматривают лес. Даже незначительные улики, например над­кусанные и брошенные огурцы или обертки от немецкого сала, могут помочь разведчикам. Алехин узнает о том, что недалеко от Шиловичского леса в тот день видели, во-первых, двух военных, а во-вторых, Казимира Павловского, возможно служившего у немцев. На второй день поисков Таманцев находит место выхода рации в эфир.
Группа выслеживает двух подозрительных военных, обнаруженных Блиновым. Погоня, поиски по всей Лиде ни к чему не приводят: в
662
конце концов Блинов теряет из виду человека, с которым встречались подозреваемые, да и запрос подтверждает их лояльность. И все же Алехин не может отбросить эту версию, пока нет неопровержимых доказательств. Лишь позже выясняется, что проверяемые — не аген­ты, а значит, выражаясь словами Таманцева, почти трое суток они «тянули пустышку».
Тем временем Таманцев с прикомандированными офицерами от­рабатывает вторую версию: из засады они наблюдают за домом Юлии Антонюк, которую может навестить подозреваемый Павловский. Та­манцев «поднатаскивает» своих не особенно опытных подопечных: объясняет им, что такое контрразведка, и дает конкретные указания к действию в случае появления Павловского. И все же, когда Таман­цев пытается взять живым особо опасного агента Павловского, тот, из-за нерасторопных действий прикомандированных, успевает покон­чить с собой.
Начальник розыскного отдела подполковник «Эн Фэ» Поляков «если и не Бог, то, несомненно, его заместитель по розыску», человек, мнение которого очень важно для всей группы Алехина. Недавнее убийство водителя и угон машины, по мнению Полякова, дело рук разыскиваемой группы. Но все это предположения, а не результаты, которых ждет от Полякова и Алехина начальник управления генерал Егоров и не только он: дело взято на контроль Ставкой.
Блинову поручают ответственное задание: взяв роту, найти в роще малую саперную лопатку, пропавшую из угнанной машины. Андрей уверен, что не подведет начальство, но целый день поисков ни к чему не приводит. Расстроенный Блинов и не подозревает, что как раз от­сутствие лопатки в роще подтверждает версию Полякова.
Поляков докладывает Егорову и прибывшему из Москвы начальст­ву свои соображения по поводу «сильной квалифицированной развед-группы противника». По его мнению, тайник с рацией находится именно в Шиловичском лесном массиве. Есть реальный шанс завтра или послезавтра взять разыскиваемых с поличным и получить «мо­мент истины», то есть «момент получения от захваченного агента све­дений, способствующих поимке всей разыскиваемой группы и полной реализации дела». Московское начальство предлагает провести войско­вую операцию. Егоров резко возражает: масштабной войсковой опе­рацией можно скорее добиться создания перед Ставкой видимости активности, а получить лишь трупы. Против и Поляков. Но им дают­ся только сутки, и параллельно все же начинается подготовка войско­вой операции. Конечно, суток недостаточно, но этот срок назначен самим Сталиным.
663
Верховный Главнокомандующий крайне обеспокоен и возбужден. Ознакомившись со справкой по делу «Неман», он вызывает начальни­ка Главного управления конрразведки, наркомов госбезопасности и внутренних дел, связывается по «ВЧ» с фронтами. Речь идет о важ­нейшей стратегической операции в Прибалтике. Если в течение суток группа «Неман» не будет поймана и утечка секретных сведений не прекратится, «все виновные понесут заслуженное наказание»!
Таманцев ждет от Алехина упреков за «упущенного» Павловского. Для Алехина это очень тяжелый день: он узнал о болезни дочери и о том, что уникальную пшеницу, выведенную им до войны, по ошибке вывезли в хлебопоставку. Алехин с трудом отвлекается от тяжелых мыслей и сосредоточивает внимание на найденной Таманцевым са­перной лопатке.
А вокруг разворачивается поистине грандиозная деятельность, ма­ховик огромного механизма чрезвычайного розыска раскручен вовсю. Для участия в мероприятиях по делу «Неман» отовсюду доставляются военнослужащие, офицеры Смерша, опознаватели, служебные собаки, техника... На железнодорожных станциях, где для сбора информации часто устраиваются работать вражеские агенты, проводятся проверки подозрительных людей. Многих из них задерживают, а затем отпуска­ют.
Андрей вместе с прикомандированным помощником коменданта Аникушиным выезжает в Шиловичский лес. Для Игоря Аникушина этот день сложился неудачно. Вечером он в новой, отлично сшитой парадной форме должен был пойти на день рождения к любимой де­вушке. А теперь капитан, до ранения воевавший на передовой, из-за «нелепого» задания вынужден терять время с этими «бездельниками» «особистами». Помощник коменданта особенно возмущен тем, что желторотый заикающийся лейтенант и несимпатичный капитан «сек­ретят» от него суть дела.
В штабе, размещенном в старом бесхозном строении — «стодо­ле», собралось человек пятнадцать генералов и полсотни офицеров. Всем неудобно и жарко.
Наконец радист сообщает группе Полякова, что в их направлении движутся трое в военной форме. Но приходит приказ всем немедлен­но покинуть лес: в 17.00 должна начаться войсковая операция. Та­манцев возмущен, Алехин решает остаться: ведь Егоров, отдавший приказ, скорее всего, не знает о тех троих, уже приближающихся к засаде.
Как и договорено, Алехин и помощник коменданта подходят к подозреваемым и проверяют документы, в засаде их страхуют Таман-
664
цев и Блинов. Алехин великолепно справляется со своей ролью про­стоватого бдительного службиста, так что Таманцев «мысленно ему аплодирует». При этом Алехин должен одновременно «прокачать» данные всех троих по тысячам розыскных ориентировок (возможно, бритоголовый капитан — это особо опасный террорист, резидент-вербовщик германской разведки Мищенко), оценить документы, фиксировать детали поведения проверяемых, «обострить» ситуацию и сделать еще множество вещей, заставляющих быть в напряжении даже опытных «волкодавов». Документы в полном порядке, все трое держатся естественно, пока Алехин не просит их показать содержи­мое вещмешков. В решающий момент Аникушин, так и не пожелав­ший понять всю важность и опасность происходящего, вдруг заслоняет Алехина от засады. Но Таманцев действует быстро и четко даже в этой ситуации. Когда проверяемые нападают на Алехина и ранят его в голову, Таманцев и Блинов выпрыгивают из засады. Вы­стрел Блинова валит с ног бритоголового. «Качая маятник», то есть безошибочно реагируя на действия противника, уклоняясь от выстре­лов, Таманцев обезвреживает сильного и крепкого «старшего лейте­нанта». Блинов и старшина-радист задерживают третьего, «лейте­нанта». Хотя Таманцев и успел крикнуть помощнику коменданта: «Ложись!» — тот не смог вовремя сориентироваться и был убит в перестрелке. Теперь, как это ни жестоко, Аникушин, сначала поме­шавший засаде, «помогал» группе в «экстренном потрошении»: Та­манцев, угрожая агенту-радисту отомстить за смерть «Васьки», добывает у него все нужные сведения. Получен «момент истины»: это действительно агенты, проходящие по делу «Неман»: старший из них — Мищенко. Подтверждается, что их сообщником был и Пав­ловский, что «Нотариус», как и предполагал Поляков, — это уже за­держанный Комарницкий, «Матильда» находится под Шяуляем, куда и планирует вылететь Таманцев. А пока, без восьми минут пять, Але­хин срочно передает через радиста: «Бабушка приехала», — это озна­чает, что ядро группы и рация захвачены, войсковая операция не нужна. Блинов переживает, что не взял агента живым. Но Таманцев горд «стажером-несмышленышем», свалившим легендарного Мищен­ко, которого не могли поймать уже много лет. Только теперь, когда все позади, Алехин разрешает перевязать себя. Таманцев, представ­ляя, как обрадуется «Эн Фэ», не в силах сдержаться, неистово кри­чит: «Ба-бушка!.. Бабулька приехала!!!»
Е. В. Новикова
Виталий Николаевич Семин 1927-1988
Нагрудный знак «ОSТ» - Роман (1976)
Действие происходит в Германии, во время второй мировой войны. Главный герой — подросток Сергей, угнанный в Германию, в арбайтла-герь. Повествование охватывает около трех лет жизни героя. Описы­ваются нечеловеческие условия существования. Арбайтлагерь лучше, чем концентрационный — лагерь уничтожения, но лишь тем, что здесь людей убивают постепенно, мучая непосильной работой, голо­дом, избиениями и издевательствами. Заключенные арбайтлагерей носят на одежде нагрудный знак «ОSТ».
Центральное событие первых глав романа — побег Сергея и его друга Вальки. Сначала описывается тюрьма, в которую попадают пой­манные после побега подростки. При обыске у главного героя нахо­дят кинжал, но немцы как-то забывают про него. Ребят избивают и после нескольких дней тюрьмы, в которой они знакомятся с некото­рыми русскими военнопленными, снова отправляют в тот же лагерь. С одной стороны, Сергея теперь больше уважают лагерники, с дру­гой — возвращение в лагерь хуже смерти. Автор (повествование ве­дется от первого лица) размышляет о том, как необходимы были подростку любовь, как он искал именно ее и как немецкая фашист­ская машина не позволяла ему быть хоть кем-то любимым. Каждый день по пятнадцать часов дети, голодные, мерзнущие, вынуждены ра-
666
ботать — ворочать тяжелую вагонетку с рудой. За ними следит немец-фоарбайтер Пауль. Группа, в которой работает главный герой, состоит из двух белорусов — заторможенного Андрия и наглого Во­лоди — и двух поляков — сильного Стефана и придурковатого Бро­нислава. Подростки ненавидят своего мастера, стараются по воз­можности досадить ему. Самое главное — соблюдать осторожность, так как по малейшему поводу можно получить обвинение, и тогда их ждут не только жестокие побои, но и концлагерь.
Однажды в лагерь приходит гестаповская комиссия. Дети видят своих фоарбайтеров в форме штурмовиков. Автор рассуждает о при­роде немцев, об их ответственности за фашизм. У героя в шкафчике спрятан украденный мешок с картошкой, который ему дали солагерники на хранение, и в мешке — все тот же кинжал. Сергей понима­ет, что если все это найдут, то его, скорее всего, ждет расстрел. Обезумевший от ужаса, он пытается спрятаться. Однако немцы при обыске пропускают шкафчик с картошкой. Так ему в очередной раз удается избежать смерти. В это же время, кстати, в лагере прячется и некто Эсман — странный человек непонятной национальности, поли­глот, скрывающийся от немцев в русском арбайтлагере. Заключенные прячут его, стараются помогать едой. Сергей часто разговаривает с ним. Уже после обыска Эсмана замечает на лестнице лагерный пере­водчик. Он тотчас же доносит на него, Эсмана уводят. Устраивается очная ставка. Эсман никого не выдает. Весь лагерь наказывается ли­шением еды на день. Для годами голодающего лагеря, где хлеб — главная ценность, это — настоящая трагедия.
После побега Сергея переводят на работу в литейный цех, на военный завод. С каждым днем непосильной работы растет ненависть героя к немцам. Он так слаб, что физически не может ничего проти­вопоставить им, но его сила в том, что «я видел. Это не должно было погибнуть. Мое знание было в десятки, в сотни раз важнее меня самого... Я должен был как можно скорее рассказать, передать мое знание всем».
В лагере идет обычная жизнь: люди меняют одежду на хлеб, пыта­ются найти сигареты, играют в карты. Автор наблюдает за лагерными персонажами — описываются: Лева-кранк (один из лагерных заво­дил, слишком заносчивый), Николай Соколик (озлобившийся карточ­ный игрок), Москвич (добрый парень, не умеющий и не желающий «поставить» себя в лагерном обществе), Павка-парикмахер, Папаша Зелинский (подслеповатый интеллигент, пытающийся писать воспо­минания), Иван Игнатьевич (основательный рабочий человек, в фи­нале убивающий немца молотком) и др. У каждого своя история.
667
После побега герой, будучи не в состоянии больше выносить такую жизнь, пытается «закранковать» — нанести себе какую-нибудь силь­ную травму, чтобы его признали негодным к работе. Сергей прикла­дывает руку к раскаленной печи, получает сильнейший ожог, но его даже не допускают к врачу. Впрочем, на следующий день его до полу­смерти избивает мастер в цеху, и лишь тогда его оставляют в бараке. В лагере начинается эпидемия тифа. Сергей попадает в тифозный барак. Здесь за подростками ухаживает неприступная и всеми люби­мая врач Софья Алексеевна. В лагере появляются новые полицаи — Фриц, Бородавка, Перебиты-Поломаны Крылья. Софья Алексеевна пытается подольше задержать детей в больнице, чтобы им не нужно было идти на работу. Однажды в барак врываются полицаи, обвиня­ют врача в саботаже, зверски избивают подростков и отправляют их всех обратно в лагерь. Сергей, однако, доходит к тому времени до той крайней степени истощения, когда человек совершенно не в со­стоянии выполнять тяжелую работу. Его вместе с партией таких же «кранков»-доходяг отправляют в другой лагерь.
В новом лагере, в Лангенберге, Сергей попадает в другое лагерное общество. Его неласково встречает староста из русских: «Не жилец». Здесь работают на вальцепрокатной фабрике; голод еще сильнее — близится конец войны (лагерники то и дело по всяким признакам начинают понимать это), и немцам не по силам кормить русских рабов. Однажды, впрочем, один немец, решивший поразвлечься, кла­дет на забор конфету. Автор говорит, что, когда она, поделенная на пятерых, была съедена, у детей был просто «шок, вкусовая трагедия».
Как крайне истощенного, Сергея переводят на фабрику «Фолькен-Борн». Здесь условия получше; он работает помощником кровельщи­ка. Время от времени у него появляется возможность потрясти грушу и наесться полугнилых плодов. Однажды Сергею, вот уже более года сильно кашляющему, директор фабрики передает пачку противоастматических сигарет.
В новом лагере — новые знакомства. Здесь много французов, из которых особое внимание героя привлекают Жан и Марсель; есть и русские военнопленные — Ванюша, Петрович и Аркадий, с которы­ми особенно хочется подружиться Сергею.
Действительно, ему это удается, и он помогает Ванюше красть не­мецкие пистолеты и проносить их в лагерь. Однажды они, выбрав­шись из лагеря, убивают одного немца, который мог на них донести.
Явно чувствуется, что война подходит к концу. В лагере готовится восстание, пленные на тайных собраниях размышляют, как посту­пить, какое «политически верное решение» они обязаны принять.
668
По воскресеньям Сергей с Ванюшей ходят на добровольные рабо­ты - чтобы посмотреть город и добыть хлеба. Во время одной из таких вылазок они уходят довольно далеко, чем привлекают к себе внимание немцев. Вдогонку за ними посылают патруль. Лишь благо­даря уверенному поведению Ванюши при обыске у них не замечают пистолеты. Для Сергея Ванюша — образец для подражания, он ищет его уважения, но полной доверительности так и не появляется. За не­сколько недель до конца войны в лагере появляются власовцы, от ко­торых немцы стараются избавиться. К ним неприязненно относятся и русские, и немцы. Герой с интересом наблюдает за ними, затрав­ленными, предавшими и преданными.
Самое главное в течение последних недель перед победой — ожи­дание расстрела: ходят слухи, что немцы никого в живых не оставят. Именно на этот случай в лагере и накапливается оружие. Весной 1945-го уже мало работают, очень много времени заключенные про­водят в бомбоубежище — союзники бомбят Германию. Однажды ночью лагерники пытаются казнить старшего мастера. Пленные и Сергей выбираются из лагеря, доходят до его дома, но предприятие оканчивается неудачно.
Через несколько дней в лагерь приходят американцы. Описывают­ся «сумасшедшие воскресные дни освобождения. Невидимый под со­лнцем огонь трещал на лагерном плацу. Горело сухое, травленное нашим дыханием дерево — .бессонные лагерники жгли вытащенные из бараков нары. Рушилась с танковым лязгом империя, а здесь была такая тишина, что слышно было, как солнце светит».
Сергей с приятелями пробираются из американской зоны оккупа­ции на восток — к своим. Они проходят через толпы обезоруженных немцев, чувствуя их ненависть к себе. В одну из ночей их чуть не уби­вают. Странствия по американской территории длятся до августа 1945-го, пока под Магдебургом их не передают русским. «К новому, 1946 г. я был дома. Вернулся с ощущением, что знаю о жизни все. Однако мне потребовалось тридцать лет жизненного опыта, чтобы я сумел кое-что рассказать о своих главных жизненных переживаниях».
Л. А. Данилкин
Юрии Павлович Казаков 1927-1982
Двое в декабре - Рассказ (1962)
Он долго ждал ее на вокзале. Был морозный солнечный день, и ему нравилось обилие лыжников, скрип свежего снега и предстоящие им два дня: сначала — электричка, а потом — двадцать километров по лесам и полям на лыжах к поселку, в котором у него маленькая дачка, а после ночевки они еще покатаются и домой возвращаться будут уже вечером. Она немного опаздывала, но это была чуть ли не единственная ее слабость. Когда он наконец увидел ее, запыхавшуюся, в красной шапочке, с выбившимися прядками волос, то подумал, как она красива, и как хорошо одета, и что опаздывает она, наверное, по­тому, что хочет быть всегда красивой. В вагоне электрички было шумно, тесно от рюкзаков и лыж. Он вышел покурить в тамбур. Думал о том, как странно устроен человек. Вот он — юрист, и ему уже тридцать лет, а ничего особенного он не совершил, как мечтал в юности, и у него много причин грустить, а он не грустит — ему хо­рошо.
Они сошли чуть не последними на далекой станции. Снег звонко скрипел под их шагами. «Какая зима! — сказала она, щурясь. —
670
Давно такой не было». Лес был пронизан дымными косыми лучами. Снег пеленой то и дело повисал между стволами, и ели, освобожден­ные от груза, раскачивали лапами. Они шли с увала на увал и видели иногда сверху деревни с крышами. Они шли, взбираясь на заснежен­ные холмы и скатываясь, отдыхая на поваленных деревьях, улыбаясь друг другу. Иногда он брал ее сзади за шею, притягивал и целовал хо­лодные обветренные губы. Говорить почти не хотелось, только — «Посмотри!» или «Послушай!». Но временами он замечал, что она грустна и рассеянна. И когда, наконец, пришли они в его дощатый домик, и начал он таскать дрова и затапливать чугунную немецкую печку, она, не раздеваясь, легла на кровать и закрыла глаза. «Уста­ла?» — спросил он. «Страшно устала. Давай спать. — Она встала, потянулась, не глядя на него. — Я сегодня одна лягу. Можно вот здесь, у печки? Ты не сердись», — торопливо сказала она и опустила глаза. «Что это ты?» — удивился он и сразу вспомнил весь ее сегод­няшний грустно-отчужденный вид. Сердце у него больно застучало. Он вдруг понял, что совсем ее не знает — как она там учится в своем университете, с кем знакома, о чем говорит. Он перешел на другую кровать, сел, закурил, потом потушил лампу и лег. Ему стало горько, потому что он понял: она от него уходит. Через минуту он услышал, что она плачет.
Отчего вдруг ей стало сегодня так тяжело и несчастливо? Она не знала. Она чувствовала только, что пора первой любви прошла, а те­перь наступает что-то новое и прежняя жизнь ей не интересна. Ей недоело быть никем перед его родителями, его друзьями и своими подругами, она хотела стать женой и матерью, а он не видит этого и вполне счастлив так. Но и смертельно жалко было первого, тревож­ного и горячего, полного новизны, времени их любви. Потом она стала засыпать, а когда ночью проснулась, то увидела его, сидевшего на корточках возле печки. Лицо у него было грустное, и ей стало жалко его.
Утром они молча завтракали, пили чай. Но потом повеселели, взяли лыжи и пошли кататься. А когда стало темнеть, собрались, за­перли дачу и пошли на станцию на лыжах. К Москве они подъезжали вечером. В темноте показались горящие ряды окон, и он подумал, что им пора расставаться, и вдруг вообразил ее своей женой. Что ж, пер­вая молодость прошла, уже тридцать, и когда знаешь, что вот она рядом с тобой, и она хороша, и все такое, а ты можешь ее всегда ос­тавить, чтобы быть с другой, потому что ты свободен, — в этом чув­стве, собственно, нет никакой отрады.
671
Когда они вышли на вокзальную площадь, им стало как-то буднич­но, покойно, легко, и простились они, как всегда прощались, с тороп­ливой улыбкой. Он не провожал ее.
С. П. Костырко
Адам и Ева - Рассказ (1962)
Художник Агеев жил в гостинице, в северном городе, приехал сюда писать рыбаков. Стояла осень. Над городом, над сизо-бурыми, заволо­ченными изморосью лесами неслись с запада низкие, свисающие об­лака, по десять раз на день начинало моросить, и озеро поднималось над городом свинцовой стеной. Утром Агеев подолгу лежал, курил на­тощак, смотрел на небо. Дождавшись двенадцати, когда открывался буфет, он спускался вниз, брал коньяку и медленно выпивал, посте­пенно чувствуя, как хорошо ему становится, как любит он всех и все — жизнь, людей, город и даже дождь. Потом выходил на улицу и бродил по городу часа два. Возвращался в гостиницу и ложился спать. А к вечеру снова спускался вниз в ресторан — огромный чадный зал, который он уже почти ненавидел.
Так провел Агеев и этот день, а на другой к двум часам пошел на вокзал встречать Вику. Он пришел раньше времени, от нечего делать зашел в буфет, выпил и вдруг испугался мысли, что Вика приезжает. Он почти не знал ее — два раза только встречались, и когда он предложил ей приехать к нему на Север, она вдруг согласилась. Он вышел на пер­рон. Поезд подходил. Вика первая увидела его и окликнула. Она была очень хороша, а в одежде ее, в спутанных волосах, в манере говорить было что-то неуловимо московское, от чего Агеев уже отвык на Севере. «Везет мне на баб!» — подумал Агеев. «Я тебе газеты привезла. Тебя ру­гают, знаешь». — «А-а! — сказал он, испытывая глубокое удовольст­вие. — «Колхозницу» не сняли?» — «Нет, висит... — Вика засме­ялась. — Никто ничего не понимает, кричат, спорят, ребята с бородами кругами ходят...» — «Тебе-то понравилось?» Вика неопределенно пожа­ла плечами, и Агеев вдруг разозлился. И весь день уже как чужой ходил рядом с Викой, зевал, на ее вопросы мычал что-то непонятное, ждал на пристани, пока она справлялась о расписании, а вечером снова напился и заперся у себя в номере.
672
На другой день Вика разбудила Агеева рано, заставила умыться и одеться, сама укладывала его рюкзак. «Прямо как жена!» — с изум­лением думал Агеев. Но и на пароходе Агееву не стало легче. Побродив по железному настилу нижней палубы, он примостился возле машинно­го отделения, недалеко от буфета. Буфет наконец открылся, и тотчас к Агееву подошла Вика: «Хочешь выпить, бедный? Ну, иди, выпей». Агеев принес четвертинку, хлеба и огурцов. Выпив, он почувствовал, как отмя­кает у него на душе. «Объясни, что с тобой?» — спросила Вика. «Про­сто грустно, старуха, — сказал он тихо. — Наверно, я бездарь и дурак». — «Глупый!» — нежно сказала Вика, засмеялась и положила ему голову на плечо. И стала она вдруг близка и дорога ему. «Знаешь, как паршиво было без тебя — дождь льет, идти некуда, сидишь в ресторане пьяный, думаешь... Устал я. Студентом был, думал — все переверну, всех убью своими картинами, путешествовать стану, в скалах жить. Эта­кий, знаешь, бродяга Гоген... Три года, как кончил институт, и всякие подонки завидуют: ах, слава, ах, Европа знает... Идиоты! Чему завидо­вать? Что я над каждой картиной... На выставку не попадешь, комис­сии заедают, а прорвался чем-то не главным — еще хуже. Критики! Кричат о современности, а современность понимают гнусно. И как врут, какая демагогия за верными словами! Когда они говорят «чело­век», то непременно с большой буквы. А мы, которые что-то делаем, мы для них пижоны... Духовные стиляги — вот мы кто!» — «Не надо бы тебе пить...» — тихо сказала Вика, жалостливо глядя на него сверху вниз. Агеев посмотрел на Вику, поморщился и сказал: «Пойду-ка спать». Он начал раздеваться в каюте, и ему стало до слез жалко себя и одино­ко. Спасение его было сейчас в Вике, он знал это. Но что-то в ней при­водило его в бешенство.
К острову пароход подходил вечером. Уже видна была темная многошатровая церковь. Глухо и отдаленно сгорела короткая заря, стало смеркаться. У Вики было упрямое и обиженное лицо. Когда со­всем близко подошли, стали видны ветряная мельница, прекрасная старинная изба, амбарные постройки — все неподвижное, пустое, музейное. Агеев усмехнулся: «Как раз для меня. Так сказать — на пе­реднем крае». Гостиница на острове оказалась уютной — печка на кухне, три комнаты — все пустые. Хозяйка принесла простыни, и хо­рошо запахло чистым бельем. Вика со счастливым лицом повалилась на кровать: «Это гениально! Милый мой Адам, ты любишь жареную картошку?» Агеев вышел на улицу, потихоньку обошел церковь и присел на берегу озера. Ему было одиноко. Он сидел долго и слышал, как выходила и искала его Вика. Ему жалко было ее, но горькая от-
673
чужденность, отрешенность от всех сошла на нею. Он вспомнил, что больные звери так скрываются — забиваются в недоступную глушь и лечатся там какой-то таинственной травой или умирают. «Где ты был?» — спросила Вика, когда он вернулся. Агеев не ответил. Они молча поужинали и легли, каждый на свою кровать. Погасили свет, но сон не шел. «А знаешь что? Я уеду, — сказала Вика, и Агеев по­чувствовал, как она ненавидит его. — С первым же пароходом уеду. Ты просто эгоист. Я эти два дня думала: кто же ты? Кто? И что это у тебя? А теперь знаю: эгоист. Говоришь о народе, об искусстве, а ду­маешь о себе — ни о ком, ни о ком, о себе... Зачем ты звал меня, зачем? Знаю теперь: поддакивать тебе, гладить тебя, да? Ну нет, милый, поищи другую дуру. Мне и сейчас стыдно, как я бегала в де­канат, как врала: папа болен...» — «Замолчи, дура! — сказал Агеев с тоской, понимая, что все кончилось. — И катись отсюда!» Ему хоте­лось заплакать, как в детстве, но плакать он давно не мог.
На следующее утро Агеев взял лодку и уплыл на соседний остров в магазин. Купил бутылку водки, папирос, закуску. «Здорово, браток! — окликнул его местный рыбак. — Художник? С острова? А то приезжай к нам в бригаду. Мы художников любим. И ребята у нас ничего. Мы тебя ухой кормить будем. У нас весело, девки как загогочут, так на всю ночь. Весело живем!» — «Обязательно приеду!» — радостно сказал Агеев. Возвращался Агеев в полной тишине и безветрии. С востока почти черной стеной вставала дождевая туча, с запада солнце лило свой последний свет, и все освещенное им — остров, церковь, мельница — казалось на фоне тучи зловеще-красным. Далеко на горизонте повисла радуга, И Агеев вдруг почувствовал, что ему хочется рисовать.
В гостинице он увидел вещи Вики уже собранными. У Агеева дрогнуло в душе, но он промолчал и начал раскладывать по подокон­никам и кроватям картонки, тюбики с краской, перебирать кисти. Вика смотрела с удивлением. Потом он достал водку: «Выпьем на прощание?» Вика отставила свою стопку. Лицо ее дрожало. Агеев встал и отошел к окну... На пристань они вышли уже в темноте. Агеев потоптался возле Вики, потом отошел, поднялся выше на берег. Внезапно по небу промчался как бы вздох — звезды дрогнули, затре­петали. Из-за немой черноты церкви, расходясь лучами, колыхалось, сжималось и распухало слабое голубовато-золотистое северное сияние. И когда оно разгоралось, все начинало светиться: вода, берег, камни, мокрая трава. Агеев вдруг ногами и сердцем почувствовал, как пово­рачивалась земля, и на этой земле, на островке под бесконечным небом, был он, и от него уезжала она. От Адама уходила Ева.
674
«Ты видел северное сияние? Это оно, да?» — спросила Вика, когда он вернулся на пристань. «Видел», — ответил Агеев и покаш­лял. Пароход причаливал. «Ну, валяй! — сказал Агеев и потрепал ее по плечу. — Счастливо!» Губы у Вики дрожали. «Прощай!» — сказала она и, не оглядываясь, поднялась на палубу...
Покурив и постояв, пошел в теплую гостиницу и Агеев. Северное сияние еще вспыхивало, но уже слабо, и было одного цвета — белого.
С. П. Костырко
Во сне ты горько плакал - Рассказ (1977)
Был один из летних теплых дней...
Мы с товарищем стояли и разговаривали возле нашего дома. Ты же прохаживался возле нас, среди цветов и травы, которые были тебе по плечи, и с лица твоего не сходила неопределенная полуулыбка, ко­торую я тщетно пытался разгадать. Набегавшись по кустам, подходил к нам иногда спаниель Чиф. Но ты почему-то боялся Чифа, обнимал меня за колено, закидывал назад голову, заглядывал мне в лицо сини­ми, отражающими небо глазами и произносил радостно, нежно, будто вернувшись издалека: «Папа!» И я испытывал какое-то даже болезненное наслаждение от прикосновения твоих маленьких рук. Случайные твои объятия трогали, наверно, и моего товарища, потому что он замолкал вдруг, ершил пушистые твои волосы и долго задумчи­во созерцал тебя...
Друг застрелился поздней осенью, когда выпал первый снег... Как, когда вошла в него эта страшная неотступная мысль? Давно, навер­но... Ведь говорил же он мне не раз, какие приступы тоски испыты­вает ранней весной или поздней осенью. И были у него страшные ночи, когда мерещилось, что кто-то лезет в дом к нему, ходит кто-то рядом. «Ради Бога, дай мне патронов», — просил он меня. И я от­считал ему шесть патронов: «Этого хватит, чтобы отстреляться». И каким работником он был — всегда бодрым, деятельным. А мне го­ворил: «Что ты распускаешься! Бери пример с меня. Я до глубокой осени купаюсь в Яснушке! Что ты все лежишь или сидишь! Встань, займись гимнастикой». Последний раз я видел его в середине октяб­ря. Мы говорили о буддизме почему-то, о том, что пора браться за
675
большие романы, что только в ежедневной работе и есть единствен­ная радость. А когда прощались, он вдруг заплакал: «Когда я был такой, как Алеша, небо мне казалось таким большим, таким синим. Почему оно поблекло?.. И чем больше я здесь живу, тем сильнее тянет меня сюда, в Абрамцево. Ведь это грешно — так предаваться одному месту?» А три недели спустя в Гагре — будто гром с неба грянул! И пропало для меня море, пропали ночные юры... Когда же все это случилось? Вечером? Ночью? Я знаю, что на дачу он добрался поздним вечером. Что он делал? Прежде всего переоделся и по при­вычке повесил в шкаф свой городской костюм. Потом принес дров для печки. Ел яблоки. Потом он вдруг раздумал топить печь и лег. Вот тут-то, скорее всего, и пришло э т о! О чем вспоминал он на прощание? Плакал ли? Потом он вымылся и надел чистое исподнее... Ружье висело на стене. Он снял его, почувствовав холодную тяжесть, стылость стальных стволов. В один из стволов легко вошел патрон. М о й патрон. Сел на стул, снял с ноги башмак, вложил в рот ство­лы... Нет, не слабость — великая жизненная сила и твердость нужна для того, чтобы оборвать свою жизнь так, как он оборвал!
Но почему, почему? — ищу я и не нахожу ответа. Неужели на каждом из нас стоит неведомая нам печать, определяя весь ход нашей дальнейшей жизни?.. Душа моя бродит в потемках...
А тогда все мы еще были живы, и был один из тех летних дней, о которых мы вспоминаем через годы и которые кажутся нам беско­нечными. Простившись со мной и еще раз взъерошив твои волосы, друг мой пошел к себе домой. А мы с тобой взяли большое яблоко и отправились в поход. О, какой долгий путь нам предстоял — почти километр! — и сколько разнообразнейшей жизни ожидало нас на этом пути: катила мимо свои воды маленькая речка Яснушка; на вет­ках прыгала белка; Чиф лаял, найдя ежа, и мы рассматривали ежа, и ты хотел тронуть его рукой, но ежик фукнул, и ты, потеряв равнове­сие, сел на мох; потом мы вышли к ротонде, и ты сказал: «Какая ба-ашня!»; у речки ты лег грудью на корень и принялся смотреть в воду: «П'авают 'ыбки», — сообщил ты мне через минуту; на плечо к тебе сел комар: «Комаик кусил...» — сказал ты, морщась. Я вспомнил о яблоке, достал его из кармана, до блеска вытер о траву и дал тебе. Ты взял обеими руками и сразу откусил, и след от укуса был подобен бе­личьему... Нет, благословен, прекрасен был наш мир.
Наступало время твоего дневного сна, и мы пошли домой. Пока я раздевал тебя и натягивал пижамку, ты успел вспомнить обо всем, что видел в этот день. В конце разговора ты два раза откровенно зев-
676
нул. По-моему, ты успел уснуть прежде, чем я вышел из комнаты. Я же сел у окна и задумался: вспомнишь ли ты когда этот бесконечный день и наше путешествие? Неужели все, что пережили мы с тобой, куда-то безвозвратно канет? И услышал, как ты заплакал. Я пошел к тебе, думая, что ты проснулся и тебе что-то нужно. Но ты спал, подобрав коленки. Слезы твои текли так обильно, что подушка быстро намокала. Ты всхлипывал с горькой, с отчаянной безнадежностью. Будто оплакивал что-то, навсегда ушедшее. Что же ты успел узнать в жизни, чтобы так горько плакать во сне? Или у нас уже в младенчестве скорбит душа, страшась предстоящих страданий? «Сынок, проснись, милый», - теребил я тебя за руку. Ты проснулся, быстро сел и про­тянул ко мне руки. Постепенно ты стал успокаиваться. умыв тебя и посадив за стол, я вдруг понял, что с тобой что-то произошло, - ты смотрел на меня серьезно, пристально и молчал! И я почувствовал, как уходишь ты от меня. Душа твоя, слитая до сих пор с моей, те­перь далеко и с каждым годом будет все дальше. Она смотрела на меня с состраданием, она прощалась со мной навеки. А было тебе в то лето полтора года.
С. П. Костырко
Алесь Адамович 1927—1994
Каратели
РАДОСТЬ НОЖА, ИЛИ ЖИЗНЕОПИСАНИЯ ГИПЕРБОРЕЕВ Повесть (1971 -1979)
Действие происходит во время Великой Отечественной войны, в 1942 г., на территории оккупированной Белоруссии. «Каратели» — кровавая хроника уничтожения батальоном гитлеровского карателя Дирлевангера семи мирных деревень. Главы носят соответствующие названия: «Поселок первый», «Поселок второй», «Между третьим и четвертым поселком» и т. д. В каждой главе помещены выдержки из документов о деятельности карательных отрядов и их участников.
Каратели-полицаи готовятся к уничтожению первого поселка на пути к основной цели — большой и многолюдной деревне Борки. Точно указаны дата, время, место события, фамилии. В составе «осо­бой команды» — «штурмбригады» — немец Оскар Дирлевангер объ­единил уголовников, предателей, дезертиров разных национальностей и вероисповедания.
Полицай Тупига поджидает своего напарника Доброскока, чтобы закончить расправу над жителями первого поселка до приезда началь­ства. Все население сгоняют за сарай к большой яме, у края которой производится расстрел. Полицай Доброскок в одном из домов, подле­жащих уничтожению, узнает среди хозяев свою городскую родствен­ницу, перебравшуюся в деревню накануне родов. В душе женщины
678
загорается надежда на спасение. Доброскок, подавив возникшее было чувство сострадания, стреляет в женщину, которая опрокидывается навзничь в яму — и... засыпает (По свидетельству чудом уцелевших после казни, люди в момент выстрела не слышат, как стреляют. Они как бы засыпают.)
В главе «Поселок второй» описывается уничтожение деревни Козуличи. Каратель-француз просит полицая Тупигу за шмат сала проде­лать за него «неприятную работенку» — расстрелять семью, обо­сновавшуюся в хорошей добротной избе. Ведь Тупига — «мастер, специалист, ну что ему стоит?» У Тупиги — своя манера: сперва он говорит с женщинами, просит хлеба перекусить — те и расслабятся, а как хозяйка к печи нагнется, так и... «Тело пулемета рванулось — как бы и он испугался...»
Действие возвращается к поселку первому, к той яме, где осталась в состоянии странного смертного сна беременная женщина. Сейчас, в 11 часов 51 минуту по берлинскому времени, она открывает глаза. Перед ней — довоенная детская комната на бобруйской окраине; мать с отцом собираются в гости, а она прячет от них стыдно накра­шенные маминой помадой губы; следующее видение — почему-то чердак, и они с Гришей лежат, как муж и жена, а внизу мычит коро­ва... «Кислый запах любви, стыдный. Или это из-за ширмы? Нет, снизу, где корова. Из ямы... Из какой ямы? О чем я? Где я?»
Поселок третий мало чем отличается от предыдущих. Полицаи Ту­пига, Доброскок и Сиротка идут через редкий соснячок, вдыхая жир­ный сладковатый трупный дым. Тупига старается подавить мысли о возможном отмщении. Внезапно в гуще малинника полицаи натыка­ются на женщину с детьми. Сиротка выказывает немедленную готов­ность покончить с ними, но Тупига, вдруг повинуясь какому-то неосознанному порыву, отправляет напарников вперед, а сам дает очередь из пулемета мимо цели. Внезапное возвращение Сиротки по­вергает его в ужас. Тупига представляет себе, как бы отреагировали на его поступок немцы или бандиты из роты Мельниченко — «галицийцы», бандеровцы. Вот и сейчас «самостийники» зашевелились, — оказывается, какая-то баба, увидев дым-пожар, бежит с поля, домой. Из-за куста ударяет пулемет — баба с мешком падает. Дойдя до де­ревни, Тупига встречает Сиротку и Доброскока с набитыми кармана­ми. Он входит в еще не разграбленный дом. Среди прочего добра — один крошечный ботиночек. Держа его на пальце, Тупига находит в темной боковушке спящего в люльке младенца. Один глаз его приот­крыт и, кажется Тупиге, смотрит на него... Тупига слышит во дворе голоса мародерствующих бандеровцев. Ему не хочется, чтобы его за-
679
метили в доме. Ребенок кричит — и Тупига выхватывает наган... Да­леко и незнакомо звучит его голос: «Жалко было, пацана пожалел! Живым сгорит».
Командир новой «русской» роты Белый замышляет способ избав­ления от ближайшего соратника Сурова, с которым его связывают курсы красных командиров, плен, бобруйский лагерь и добровольное согласие служить в карательном батальоне. Белый сначала тешил себя несбыточной затеей — уйти когда-нибудь к партизанам, а в качестве свидетеля своих «честных» намерений предъявить Сурова, а потому специально оберегал его от явно кровавых заданий. Однако чем даль­ше, тем отчетливее понимает Белый, что никогда не сможет порвать с карателями, особенно после случая с партизанским разведчиком, в доверие к которому он вошел, но тут же и выдал его. А чтоб развеять суровский ореол непорочности, приказывает тому самолично облить бензином и подпалить сарай, куда согнали все население поселка.
В центре следующей главы — фигура лютого карателя из так на­зываемой «украинской роты» Ивана Мельниченко, которому всецело доверяет командир роты немец Поль, вечно пьяный уголовник-извра­щенец. Мельниченко вспоминает о своем пребывании в фатерлянде, куда его пригласили родители Поля, — Мельниченко спас тому жизнь. Он ненавидит и презирает всех: и тупых, ограниченных не­мцев, и партизан, и даже своих родителей, которые ошеломлены по­явлением сына-карателя в бедной киевской хате и молят Бога о его смерти. В разгар очередной «операции» к мельниченковцам прибыва­ет подмога — «москали». Мельниченко в ярости бьет по щеке плетью их командира — своего недавнего подчиненного Белого — и получает в ответ полную обойму свинца. Сам Белый тут же погибает от руки одного из бандеровцев (из документов известно, что Мельниченко долго лечился в госпиталях, после войны был судим, бежал, скрывался и погиб в Белоруссии). Борковская операция продолжается. Осущест­вляет ее по «методе» Дирлевангера штурмфюрер Слава Муравьев. Ка­рателей-новичков строят попарно с уже бывшими в деле фа­шистами — остаться в стороне, не замазаться в крови невозможно. Сам Муравьев тоже прошел этот путь: бывший лейтенант Красной Армии, он в первом же бою был раздавлен фашистскими танками, затем с остатками своего полка пытался противостоять неумолимой военной машине немцев, но в конце концов попал в плен. Полнос­тью подавленный, он пытается оправдаться перед матерью, отцом, женой, самим собой тем, что будет «своим» среди чужих. Военную выправку, интеллигентность бывшего учителя заметили немцы, сразу дали взвод. Муравьев тешит себя мыслями, что заставил уважать себя; его подчиненные — это не мельниченковские «самостийники», у него
680
дисциплина. Муравьев вхож в дом самого Дирлевангера, знакомится с наложницей шефа — Стасей, четырнадцатилетней польской еврей­кой, которая мучительно напоминает ему давнюю любовь — учитель­ницу Берту. Муравьев не чужд книг, немец Циммерман обсуждает с ним теорию Ницше и библейские притчи.
Дирлевангер ценит неразговорчивого азиата, однако сейчас соби­рается сделать его пешкой в своей игре: он замышляет свадьбу Мура­вьева со Стасей, чтобы заткнуть рот злопыхателям, доносящим на него в Берлин о якобы имевшей место пропаже золотых вещиц, при­карманенных им после расстрела специально отобранных пятидесяти евреев в Майданеке. Дирлевангеру нужно реабилитировать себя перед Гиммлером и фюрером за прошлую связь с заговорщиком Ремом и небезобидные пристрастия к девочкам младше четырнадцати лет. По дороге в Борки Дирлевангер сочиняет мысленно письмо в Берлин, из которого руководство узнает и по достоинству оценит его «новатор­ский», «революционный» способ тотального уничтожения непокор­ных белорусских деревень и заодно успешно применяемую практику «перевоспитания» отбросов человечества вроде ублюдка Поля, которо­го он вытащил из концлагеря и взял в карательный взвод: лучшая стери­лизация — это «омоложение детской кровью». Борки, по Дирле­вангеру, — это демонстративный акт тотального устрашения. Женщи­ны и дети загнаны в амбар, местные полицаи, наивно рассчиты­вавшие на милость немцев, — в школу, их семьи — в дом напротив. Дирлевангер со свитой входит в ворота амбара «полюбоваться» на добросовестно подготовленный «материал». Когда затихает пулемет­ная пальба, сами собой распахиваются не выдержавшие огня ворота. У стоящих в оцеплении карателей не выдерживают нервы: Тупига дает очередь из автомата в клубы дыма, у многих выворачивает же­лудки. Затем начинается расправа с полицаями, которых на виду у семей выводят по одному из школы и швыряют в огонь. И каждый из карателей думает, что такое может произойти с другими, но не с ним.
В 11 часов 56 минут немец Лянге водит стволом автомата по тру­пам страшной ямы первого поселка. В последний раз видит своих убийц женщина, и в жуткой тишине беззвучно кричит от ужаса и одиночества неродившаяся шестимесячная жизнь.
В конце повести — документальные свидетельства о сожжении трупов Гитлера и Евы Браун, перечисление преступлений против че­ловечества в современную эпоху.
Л. А. Данилкин
Чингиз Торекулович Айтматов р. 1928
Джамиля - Повесть (1958)
Шел третий год войны. Взрослых здоровых мужчин в аиле не было, и потому жену моего старшего брата Садыка (он также был на фрон­те), Джамилю, бригадир послал на чисто мужскую работу — возить зерно на станцию. А чтоб старшие не тревожились за невесту, напра­вил вместе с ней меня, подростка. Да еще сказал: пошлю с ними Данияра.
Джамиля была хороша собой — стройная, статная, с иссиня-черными миндалевидными глазами, неутомимая, сноровистая. С соседка­ми ладить умела, но если ее задевали, никому не уступала в ругани. Я горячо любил Джамилю. И она любила меня. Мне кажется, что и моя мать втайне мечтала когда-нибудь сделать ее властной хозяйкой нашего семейства, жившего в согласии и достатке.
На току я встретил Данияра. Рассказывали, что в детстве он остал­ся сиротой, года три мыкался по дворам, а потом подался к казахам в Чакмакскую степь. Раненая нога Данияра (он только вернулся с фронта) не сгибалась, потому и отправили его работать с нами. Он был замкнутым, и в аиле его считали человеком со странностями. Но в его молчаливой, угрюмой задумчивости таилось что-то такое, что мы не решались обходиться с ним запанибрата.
А Джамиля, так уж повелось, или смеялась над ним, или вовсе не
682
обращала на него внимания. Не каждый бы стал терпеть ее выходки, но Данияр смотрел на хохочущую Джамилю с угрюмым восхищением.
Однако наши проделки с Джамилей окончились однажды печаль­но. Среди мешков был один огромный, на семь пудов, и мы управля­лись с ним вдвоем. И как-то на току мы свалили этот мешок в бричку напарника. На станции Данияр озабоченно разглядывал чудо­вищный груз, но, заметив, как усмехнулась Джамиля, взвалил мешок на спину и пошел. Джамиля догнала его: «Брось мешок, я же пошу­тила!» — «Уйди!» — твердо сказал он и пошел по трапу, все сильнее припадая на раненую ногу... Вокруг наступила мертвая тишина. «Бро­сай!» — закричали люди. «Нет, он не бросит!» — убежденно про­шептал кто-то.
Весь следующий день Данияр держался ровно и молчаливо. Воз­вращались со станции поздно. Неожиданно он запел. Меня поразило, какой страстью, каким горением была насыщена мелодия. И мне вдруг стали понятны его странности: мечтательность, любовь к одиночеству, молчаливость. Песни Данияра всполошили мою душу. А как изменилась Джамиля!
Каждый раз, когда ночью мы возвращались в аил, я замечал, как Джамиля, потрясенная и растроганная этим пением, все ближе под­ходила к бричке и медленно тянула к Данияру руку... а потом опу­скала ее. Я видел, как что-то копилось и созревало в ее душе, требуя выхода. И она страшилась этого.
Однажды мы, как обычно, ехали со станции. И когда голос Да­нияра начал снова набирать высоту, Джамиля села рядом и легонько прислонилась головой к его плечу. Тихая, робкая... Песня неожиданно оборвалась. Это Джамиля порывисто обняла его, но тут же спрыгнула с брички и, едва сдерживая слезы, резко сказала: «Не смотри на меня, езжай!»
И был вечер на току, когда я сквозь сон увидел, как с реки при­шла Джамиля, села рядом с Данияром и припала к нему. «Джамилям, Джамалтай!» — шептал Данияр, называя ее самыми нежными казахскими и киргизскими именами.
Вскоре задул степняк, помутилось небо, пошли холодные дожди — предвестники снега. И я увидел Данияра, шагавшего с вещ­мешком, а рядом шла Джамиля, одной рукой держась за лямку его мешка.
Сколько разговоров и пересудов было в аиле! Женщины напере­бой осуждали Джамилю: уйти из такой семьи! с голодранцем! Может быть, только я один не осуждал ее.
И. Н. Слюсарева
683
Прощай, Гульсары - Повесть (1966)
Минувшей осенью приехал Танабай в колхозную контору, а бригадир ему и говорит: «Подобрали мы вам, аксакал, коня. Староват, правда, но для вашей работы сойдет». Увидел Танабай иноходца, а сердце у него больно сжалось. «Вот и свиделись, выходит, снова», — сказал он старому, заезженному вконец коню.
Первый раз он встретился с иноходцем Гульсары после войны. Де­мобилизовавшись, Танабай работал на кузне, а потом Чоро, давниш­ний друг, уговорил ехать в горы табунщиком. Там-то впервые и увидел буланого, круглого, как мяч, малыша полуторалетку. Прежний табунщик Торгой сказал: «За такого в прежние времена в драках на скачке головы клали».
Прошла осень и зима. Луга стояли зеленые-зеленые, а над ними сияли белые-белые снега на вершинах хребтов. Буланый превратился в стройного крепкого жеребчика. Одна лишь страсть владела им — страсть к бегу. Потом настало время, когда он научился ходить под седлом так стремительно и ровно, что люди ахали: «Поставь на него ведро с водой — и ни капли не выплеснется». В ту весну высоко под­нялась звезда иноходца и его хозяина. Знали о них и стар и млад.
Но не было случая, чтобы Танабай позволил кому-нибудь сесть на своего коня. Даже той женщине. В те майские ночи у иноходца на­чался какой-то ночной образ жизни. Днем он пасся, обхаживая ко­былиц, а ночью, отогнав колхозный табун в лощину, хозяин скакал на нем к дому Бюбюжан. На рассвете снова мчались они по непримет­ным степным тропам к лошадям, оставшимся в лощине.
Однажды случился страшный ночной ураган, и Гульсары с хозяи­ном не успели к стаду. А жена Танабая еще ночью кинулась с соседя­ми на помощь. Табун нашли, удержали в яру. А Танабая не было. «Что ж ты, — тихо сказала жена вернувшемуся блудному мужу. — Дети вон скоро взрослые, а ты...»
Жена и соседи уехали. А Танабай грохнулся на землю. Лежал лицом вниз, и плечи его тряслись от рыданий. Он плакал от стыда и горя, он знал, что утратил счастье, которое выпало последний раз в жизни. А жаворонок в небе щебетал...
Зимой того года в колхозе появился новый председатель: Чоро сдал дела и лежал в больнице. Новый начальник захотел сам ездить на Гульсары.
Когда увели коня, Танабай уехал в степь, к табуну. Не мог успоко­иться. Осиротел табун. Осиротела душа.
684
Но однажды утром Танабай снова увидел в табуне своего иноходца. Со свисающим обрывком недоуздка, под седлом. Сбежал, стало быть. Гульсары тянуло к стаду, к кобылам. Он хотел отгонять сопер­ников, заботиться о жеребятах. Вскоре подоспели из аила двое коню­хов, увели Гульсары обратно. А когда иноходец убежал третий раз, Танабай уже рассердился: не было бы беды. Ему стали сниться беспо­койные, тяжелые сны. И когда перед новым кочевьем заехали в аил, он не выдержал, кинулся на конюшню. И увидел то, чего так боялся: конь стоял неподвижно, между задними раскоряченными ногами тя­желела огромная, величиной с кувшин, тугая воспаленная опухоль. Одинокий, выхолощенный.
Осенью того года судьба Танабая Бекасова неожиданно поверну­лась. Чоро, ставший теперь парторгом, дал ему партийное поручение: переходить в чабаны.
В ноябре грянула ранняя зима. Суягные матки сильно сдали с тела, хребты выпирали. А в амбарах колхозных — все под метелку.
Близилось время окота. Отары стали перебираться в предгорье, на окотные базы. То, что Танабай увидел там, потрясло его как гром среди ясного дня. Ни на что особенное он не рассчитывал, но чтобы кошара стояла с прогнившей и провалившейся крышей, с дырами в стенах, без окон, без дверей — этого не ожидал. Всюду бесхозяйст­венность, какой свет не видывал, ни кормов, ни подстилок практичес­ки нет. Да как же так можно?
Работали не покладая рук. Труднее всего пришлось с очисткой ко­шары и рубкой шиповника. Разве что на фронте так доводилось вка­лывать. И однажды ночью, выходя с носилками из кошары, услышал Танабай, как замекал в загоне ягненок. Значит, началось.
Танабай чувствовал, что надвигается катастрофа. Окотилась первая сотня маток. И уже слышны были голодные крики ягнят — у исто­щенных маток не было молока. Весна заявилась с дождем, туманом и снегом. И стал чабан по нескольку штук выносить синие трупики ягнят за кошару. В душе его поднималась темная, страшная злоба: зачем разводить овец, если не можем уберечь? И Танабай, и его по­мощницы еле держались на ногах. А голодные овцы уже шерсть ели друг у друга, не подпуская к себе сосунков.
И тут к кошаре подъехали начальники. Один был Чоро, другой — районный прокурор Сегизбаев. Этот-то и стал корить Танабая: ком­мунист, мол, а ягнята дохнут. Вредитель, планы срываешь!
Танабай в ярости схватил вилы... Еле унесли пришельцы ноги. А на третий день состоялось бюро райкома партии, и Танабая исключи­ли из ее рядов. Вышел из райкома — на коновязи Гульсары. Обнял
685
Танабай шею коня — лишь ему пожаловался на свою беду... Все это Танабай вспоминал теперь, много лет спустя, сидя у костра. Рядом неподвижно лежал Гульсары — жизнь покидала его. Прощался Тана­бай с иноходцем, говорил ему: «Ты был великим конем, Гульсары. Ты был моим другом, Гульсары. Ты уносишь с собой лучшие годы мои, Гульсары».
Наступало утро. На краю оврага чуть тлели угольки костра. Рядом стоял седой старик. А Гульсары отошел в небесные табуны.
Шел Танабай по степи. Слезы стекали по лицу, мочили бороду. Но он не утирал их. То были слезы по иноходцу Гульсары.
И. Н. Слюсарева
Белый пароход
ПОСЛЕ СКАЗКИ Повесть (1970)
Мальчик с дедом жили на лесном кордоне. Женщин на кордоне было три: бабка, тетка Бекей — дедова дочь и жена главного человека на кордоне, объездчика Орозкула, а еще жена подсобного рабочего Сейдахмата. Тетка Бекей — самая несчастная на свете, потому что у нее нет детей, за это и бьет ее спьяну Орозкул. Деда Момуна прозвали расторопным Момуном. Прозвище такое он заслужил неизменной приветливостью, готовностью всегда услужить. Он умел работать. А зять его, Орозкул, хоть и числился начальником, большей частью по гостям разъезжал. За скотом Момун ходил, пасеку держал. Всю жизнь с утра до вечера в работе, а заставить уважать себя не научился.
Мальчик не помнил ни отца, ни матери. Ни разу не видел их. Но знал: отец его был матросом на Иссык-Куле, а мать после развода уе­хала в далекий город.
Мальчик любил взбираться на соседнюю гору и в дедов бинокль смотреть на Иссык-Куль. Ближе к вечеру на озере появлялся белый пароход. С трубами в ряд, длинный, мощный, красивый. Мальчик мечтал превратиться в рыбу, чтобы только голова у него осталась своя, на тонкой шее, большая, с оттопыренными ушами. Поплывет он и скажет отцу своему, матросу: «Здравствуй, папа, я твой сын». Расска­жет, конечно, как ему живется у Момуна. Самый лучший дедушка, но совсем не хитрый, и потому все смеются над ним. А Орозкул так и покрикивает!
По вечерам дед рассказывал внуку сказку.
686
«...Случилось это давно. Жило киргизское племя на берегу реки Энесай. На племя напали враги и убили. Остались только мальчик и девочка. Но потом и дети попали в руки врагов. Хан отдал их Рябой Хромой Старухе и велел покончить с киргизами. Но когда Рябая Хро­мая Старуха уже подвела их к берегу Знесая, из леса вышла матка маралья и стала просить отдать детей. «Люди убили у меня моих оле­нят, — говорила она. — А вымя мое переполнилось, просит детей!» Рябая Хромая Старуха предупредила: «Это дети человеческие. Они вырастут и убьют твоих оленят. Ведь люди не то что зверей, они и друг друга не жалеют». Но мать-олениха упросила Рябую Хромую Старуху, а детей, теперь уже своих, привела на Иссык-Куль.
Дети выросли и поженились. Начались роды у женщины, мучи­лась она. Мужчина перепугался, стал звать мать-олениху. И послы­шался тогда издали переливчатый звон. Рогатая мать-олениха при­несла на своих рогах детскую колыбель — бешик. А на дужке бешика серебряный колокольчик звенел. И тотчас разродилась женщина. Первенца своего назвали в честь матери-оленихи — Бугубаем. От не­го и пошел род Бугу.
Потом умер один богатей, и его дети задумали установить на гробнице рога марала. С тех пор не было маралам пощады в иссык-кульских лесах. И не стало маралов. Опустели горы. А когда Рогатая мать-олениха уходила, сказала, что никогда не вернется».
Снова настала осень в горах. Вместе с летом для Орозкула отходи­ла пора гостеваний у чабанов и табунщиков — приходило время рас­считываться за подношения. Вдвоем с Момуном они тащили по горам два сосновых бревна, и оттого Орозкул был зол на весь свет. Ему бы в городе пристроиться, там умеют уважать человека. Культур­ные люди... И за то, что подарок получил, бревна потом таскать не приходится. А ведь в совхоз наведывается милиция, инспекция — ну как спросят, откуда лес и куда. При этой мысли в Орозкуле вскипела злоба ко всему и всем. Хотелось избить жену, да дом был далеко. Тут еще этот дед увидел маралов и чуть не до слез дошел, точно встретил братьев родных.
И когда совсем близко было до кордона, окончательно повздорили со стариком: тот все отпрашивался внука, пригулка этого, забрать из школы. До того дошло, что бросил в реке застрявшие бревна и уска­кал за мальчишкой. Не помогло даже, что Орозкул съездил его по го­лове пару раз — вырвался, сплюнул кровь и ушел.
Когда дед с мальчиком вернулись, узнали, что Орозкул избил жену и выгнал из дома, а деда, сказал, увольняет с работы. Бекей выла, проклинала отца, а бабка зудела, что надо покориться Орозкулу, про-
687
сить у него прощения, а иначе куда идти на старости лет? Дед ведь в руках у него...
Мальчик хотел рассказать деду, что видел в лесу маралов, — верну­лись все-таки! — да деду было не до того. И тогда мальчик снова ушел в свой воображаемый мир и стал умолять мать-олениху, чтоб принесла Орозкулу и Бекей люльку на рогах.
На кордон тем временем приехали люди за лесом. И пока вытас­кивали бревно и делали прочие дела, дед Момун семенил за Орозкулом, точно преданная собака. Приезжие тоже увидели маралов — видно, звери были непуганые, из заповедника.
Вечером мальчик увидел во дворе кипевший на огне казан, от ко­торого исходил мясной дух. Дед стоял у костра и был пьян — маль­чик никогда его таким не видел. Пьяный Орозкул и один из приезжих, сидя на корточках у сарая, делили огромную груду свежего мяса. А под стеной сарая мальчик увидел рогатую маралью голову. Он хотел бежать, но ноги не слушались — стоял и смотрел на обезобра­женную голову той, что еще вчера была Рогатой матерью-оленихой.
Скоро все расселись за столом. Мальчика все время мутило. Он слышал, как опьяневшие люди чавкали, грызли, сопели, пожирая мясо матери-оленихи. А потом Сайдахмат рассказал, как заставил деда застрелить олениху: запугал, что иначе Орозкул его выгонит.
И мальчик решил, что станет рыбой и никогда не вернется в горы. Он спустился к реке. И ступил прямо в воду...
И. Н. Слюсарева
И дольше века длится день
буранный полустанок Роман (1980)
Поезда в этих краях шли с востока на запад и с запада на восток...
А по сторонам от железной дороги в этих краях лежали великие пустынные пространства — Сары-Озеки, Серединные земли желтых степей. Едигей работал здесь стрелочником на разъезде Боранлы-Буранный. В полночь к нему в будку пробралась жена, Укубала, чтобы сообщить о смерти Казангапа.
Тридцать лет назад, в конце сорок четвертого, демобилизовали Едигея после контузии. Врач сказал: через год будешь здоров. Но пока работать физически он не мог. И тогда они с женой решили податься
688
на железную дорогу: может, найдется для фронтовика место охран­ника или сторожа. Случайно познакомились с Казангапом, разговори­лись, и он пригласил молодых на Буранный. Конечно, место тяжелое — безлюдье да безводье, кругом пески. Но все лучше, чем мытариться без пристанища.
Когда Едигей увидел разъезд, сердце его упало: на пустынной плос­кости стояло несколько домиков, а дальше со всех сторон — степь... Не знал тогда, что на месте этом проведет всю остальную жизнь. Из них тридцать лет — рядом с Казангапом. Казангап много помогал им на первых порах, дал верблюдицу на подои, подарил верблюжонка от нее, которого назвали Каранаром. Дети их росли вместе. Стали как родные.
И хоронить Казангапа придется им. Едигей шел домой после смены, думал о предстоящих похоронах и вдруг почувствовал, что земля под его ногами содрогнулась И он увидел, как далеко в степи, там, где располагался Сарозекский космодром, огненным смерчем поднялась ракета. То был экстренный вылет в связи с чрезвычайным происшествием на совместной советско-американской космической станции «Паритет». «Паритет» не реагировал на сигналы объединен­ного центра управления — Обценупра — уже свыше двенадцати часов. И тогда срочно стартовали корабли с Сары-Озека и из Невады, посланные на выяснение ситуации.
...Едигей настоял на том, чтобы хоронили покойного на далеком родовом кладбище Ана-Бейит. У кладбища была своя история. Пре­дание гласило, что жуаньжуаны, захватившие Сары-Озеки в прошлые века, уничтожали память пленных страшной пыткой: надеванием на голову шири — куска сыромятной верблюжьей кожи. Высыхая под солнцем, шири стискивал голову раба подобно стальному обручу, и несчастный лишался рассудка, становился магасуртом. Манкурт не знал, кто он, откуда, не помнил отца и матери, — словом, не осозна­вал себя человеком. Он не помышлял о бегстве, выполнял наиболее грязную, тяжелую работу и, как собака, признавал лишь хозяина.
Одна женщина по имени Найман-Ана нашла своего сына, превра­щенного в манкурта. Он пас хозяйский скот. Не узнал ее, не помнил своего имени, имени своего отца... «Вспомни, как тебя зовут, — умо­ляла мать. — Твое имя Жоламан».
Пока они разговаривали, женщину заметили жуаньжуаны. Она ус­пела скрыться, но пастуху они сказали, что эта женщина приехала, чтобы отпарить ему голову (при этих словах раб побледнел — для манкурта не бывает угрозы страшнее). Парню оставили лук и стрелы.
689
Найман-Ана возвращалась к сыну с мыслью убедить его бежать. Ози­раясь, искала...
Удар стрелы был смертельным. Но когда мать стала падать с вер­блюдицы, прежде упал ее белый платок, превратился в птицу и поле­тел с криком: «Вспомни, чей ты? Твой отец Доненбай!» То место, где была похоронена Найман-Ана, стало называться кладбищем Ана-Бейит — Материнским упокоем...
Рано утром все было готово. Наглухо запеленутое в плотную кош­му тело Казангапа уложили в прицепную тракторную тележку. Пред­стояло тридцать километров в один конец, столько же обратно, да захоронение... Впереди на Каранаре ехал Едигей, указывая путь, за ним катился трактор с прицепом, а замыкал процессию экскаватор.
Разные мысли навещали Едигея по пути. Вспоминал те дни, когда они с Казангапом были в силе. Делали на разъезде всю работу, в ко­торой возникала необходимость. Теперь молодые смеются: старые ду­раки, жизнь свою гробили, ради чего? Значит, было ради чего.
...За это время прошло обследование «Паритета» прилетевшими космонавтами. Они обнаружили, что паритет-космонавты, обслужи­вавшие станцию, исчезли. Затем обнаружили оставленную хозяевами запись в вахтенном журнале. Суть ее сводилась к тому, что у работав­ших на станции возник контакт с представителями внеземной циви­лизации — жителями планеты Лесная Грудь. Лесногрудцы при­гласили землян посетить их планету, и те согласились, не ставя в из­вестность никого, в том числе руководителей полета, так как боялись, что по политическим соображениям им запретят посещение.
И вот теперь они сообщали, что находятся на Лесной Груди, рас­сказывали об увиденном (особенно потрясло землян, что в истории хозяев не было войн), а главное, передавали просьбу лесногрудцев по­сетить Землю. Для этого инопланетяне, представители технически го­раздо более развитой цивилизации, чем земная, предлагали создать межзвездную станцию. Мир еще не знал обо всем этом. Даже прави­тельства сторон, поставленные в известность об исчезновении космо­навтов, не имели сведений о дальнейшем развитии событий. Ждали решения комиссии.
...А Едигей тем временем вспоминал об одной давней истории, ко­торую мудро и честно рассудил Казангап. В 1951 г. прибыла на разъ­езд семья — муж, жена и двое мальчиков. Абуталип Куттыбаев был ровесник Едигею. В сарозекскую глухомань они попали не от хоро­шей жизни: Абуталип, совершив побег из немецкого лагеря, оказался в сорок третьем среди югославских партизан. Домой он вернулся без поражения в правах, но затем отношения с Югославией испортились,
690
и, узнав о его партизанском прошлом, его попросили подать заявле­ние об увольнении по собственному желанию. Попросили в одном месте, в другом... Много раз переезжая с места на место, семья Абуталипа оказалась на разъезде Боранлы-Буранный. Насильно вроде никто не заточал, а похоже, что на всю жизнь застряли в сарозеках. И эта жизнь была им не под силу: климат тяжелый, глухомань, ото­рванность. Едигею почему-то больше всего было жаль Зарипу. Но все-таки семья Куттыбаевых была на редкость дружной. Абуталип был прекрасным мужем и отцом, а дети были страстно привязаны к ро­дителям. На новом месте им помогали, и постепенно они стали при­живаться. Абуталип теперь не только работал и занимался домом, не только возился с детьми, своими и Едигея, но стал и читать — он ведь был образованным человеком. А еще стал писать для детей вос­поминания о Югославии. Это было известно всем на разъезде.
К концу года приехал, как обычно, ревизор. Между делом рас­спрашивал и об Абуталипе. А спустя время после его отъезда, 5 янва­ря 1953 г., на Буранном остановился пассажирский поезд, у которого здесь не было остановки, из него вышли трое — и арестовали Абуталипа. В последних числах февраля стало известно, что подследствен­ный Куттыбаев умер.
Сыновья ждали возвращения отца изо дня в день. А Едигей неот­ступно думал о Зарипе с внутренней готовностью помочь ей во всем. Мучительно было делать вид, что ничего особенного он к ней не ис­пытывает! Однажды он все же сказал ей: «Зачем ты так изводишь­ся?.. Ведь с тобой все мы (он хотел сказать — я)».
Тут с началом холодов снова взъярился Каранар — у него начался гон. Едигею с утра предстояло выходить на работу, и потому он вы­пустил атана. На другой день стали поступать новости: в одном месте Каранар забил двух верблюдов-самцов и отбил от стада четырех маток, в другом — согнал с верблюдицы ехавшего верхом хозяина. Затем с разъезда Ак-Мойнак письмом попросили забрать атана, иначе застрелят. А когда Едигей вернулся домой верхом на Каранаре, то узнал, что Зарипа с детьми уехали насовсем. Он жестоко избил Каранара, поругался с Казангапом, и тут Казангап ему посоветовал покло­ниться в ноги Укубале и Зарипе, которые уберегли его от беды, сохранили его и свое достоинство.
Вот каким человеком был Казангап, которого они сейчас ехали хо­ронить. Ехали — и вдруг наткнулись на неожиданное препятствие — на изгородь из колючей проволоки. Постовой солдат сообщил им, что пропустить без пропуска не имеет права. То же подтвердил и началь­ник караула и добавил, что вообще кладбище Ана-Бейит подлежит
691
ликвидации, а на его месте будет новый микрорайон. Уговоры не привели ни к чему.
Кандагапа похоронили неподалеку от кладбища, на том месте, где имела великий плач Найман-Ана.
...Комиссия, обсуждавшая предложение Лесной Груди, тем време­нем решила: не допускать возвращения бывших паритет-космонавтов; отказаться от установления контактов с Лесной Грудью и изолировать околоземное пространство от возможного инопланетного вторжения обручем из ракет.
Едигей велел участникам похорон ехать на разъезд, а сам решил вернуться к караульной будке и добиться, чтобы его выслушало боль­шое начальство. Он хотел, чтобы эти люди поняли: нельзя уничтожать кладбище, на котором лежат твои предки. Когда до шлагбаума оста­валось совсем немного, рядом взметнулась в небо яркая вспышка грозного пламени. То взлетала первая боевая ракета-робот, рассчитан­ная на уничтожение любых предметов, приблизившихся к земному шару. За ней рванулась ввысь вторая, и еще, и еще... Ракеты уходили в дальний космос, чтобы создать вокруг Земли обруч.
Небо обваливалось на голову, разверзаясь в клубах кипящего пла­мени и дыма... Едигей и сопровождавшие его верблюд и собака, обез­умев, бежали прочь. На следующий день Буранный Едигей вновь поехал на космодром.
И. Н. Слюсарева
Фазиль Абдулович Искандер р. 1929
Созвездие Козлотура - Повесть (1966)
Герой повести, от имени которого ведется повествование, молодой поэт, работавший после института в редакции одной среднерусской молодежной газеты, был уволен за проявления излишней критичнос­ти и независимости. Не слишком опечалившись по этому поводу и проведя прощальную ночь с друзьями, он отправился в Москву, чтобы оттуда двинуться на юг, на родину, в благословенный абхазский город Мухус. В Москве ему удалось напечатать стихотворение в центральной газете, и оно пошло на родину в качестве визитной карточки героя, надеявшегося устроиться в республиканскую газету «Красные субтро­пики». «Да, да, уже читали», — сказал при встрече редактор газеты Автандил Автандилович. Редактор привык улавливать веяния из цент­ра. «Кстати, — продолжил он, — не думаешь ли возвращаться домой?» Так герой стал сотрудником сельскохозяйственного отдела газеты. Как и мечтал. В те реформистские годы реформы особенно активно проводились в сельском хозяйстве, и герою хотелось разо­браться в них. Он попал вовремя — как раз проходила компания «по козлотуризации» сельского хозяйства республики. И главным пропа­гандистом ее был заведующий сельхозотделом газеты Платон Самсо-
693
нович, человек в быту тихий и мирный, но в те недели и месяцы хо­дивший по редакции лихорадочно возбужденный, с сумрачным блес­ком в глазах. Года два назад он напечатал заметку о селекционере, скрестившем горного тура с домашней козой. В результате появился первый козлотур. Неожиданно на заметку обратило внимание ответ­ственное лицо из центра, отдыхавшее у моря. Интересное начинание, между прочим, — таковы были исторические слова, оброненные им по прочтении заметки. Слова эти стали заголовком полуполосного очерка в газете, посвященного козлотуру, которому, возможно, суж­дено занять достойное место в народном хозяйстве. Ведь он, как го­ворилось в статье, в два раза тяжелее обычной козы (решение мяс­ной проблемы), отличается высокой шерстистостью (подспорье лег­кой промышленности) и высокой прыгучестью, что облегчает его выпас на горных склонах. Так началось. Колхозам было настоятельно рекомендовано поддержать начинание делом. В газете появились руб­рики, регулярно освещавшие проблемы козлотуризации. Кампания набирала ход. Наконец и нашего героя подключают к работе, — газе­та командирует его в село Ореховый Ключ, откуда поступил аноним­ный сигнал о преследованиях, которым подвергается несчастное животное со стороны новой колхозной администрации. По дороге в село из окна автобуса герой смотрит на горы, в которых прошло его детство. Он вдруг чувствует тоску по тем временам, когда козы еще были козами, а не козлотурами, а тепло человеческих отношений, их разумность прочно удерживались самим укладом деревенской жизни. Прием, оказанный ему в колхозном правлении, слегка озадачил героя. Не отрываясь от телефона, председатель колхоза приказал со­труднице по-абхазски: «Узнай у этого лоботряса, что ему нужно». Чтобы не ставить председателя в неудобное положение, герой был вы­нужден скрыть свое знание абхазского. В результате он познакомился с двумя версиями взаимоотношений колхозников с козлотуром. Вер­сия по-русски выглядела вполне благостно: подхватили инициативу, создаем условия, разрабатываем собственный рацион кормления, и вообще это, конечно, интересное начинание, но только не для нашего климата. Но то, что герой увидал сам и что услышал по-абхазски, вы­глядело иначе. Козлотур, к которому запустили коз, решительно отка­зывался от своего на данный момент основного дела — воспро­изведения собственного рода, — он с дикой яростью кидался на не­счастных коз и рогами разбрасывал их по загону. «Нэнавидит!» — восторженно восклицал председатель по-русски. А по-абхазски распо­рядился: «Хватит! А то эта сволочь перекалечит наших коз». Шофер
694
же председателя, тоже по-абхазски, добавил: «Чтоб я его съел на по­минках того, кто это придумал!» Единственным человеком, который благожелательно отнесся к козлотуру, оказался Вахтанг Бочуа, при­ятель героя, безвредный плут и краснобай, а также дипломированный археолог, объезжавший колхозы с лекциями о козлотуре. «Лично меня привлекает его шерстистость, — доверительно сказал Вах­танг. — Козлотура надо стричь. Что я и делаю». Герой оказался в трудной ситуации — он попытался написать статью, которая содер­жала бы правду и при этом подходила бы для его газеты. «Вы написа­ли вредную для нас статью, — заявил Автандил Автандилович, познакомившись с тем, что получилось у нашего героя. — Она содер­жит ревизию нашей линии. Я перевожу вас в отдел культуры». Так закончилось участие героя в реформировании сельского хозяйства. Платон Самсонович же продолжал развивать и углублять свои идеи, он решил скрестить козлотура с таджикской шерстяной козой. И вот тут грянула весть о статье в центральной газете, где высмеивались не­обоснованные нововведения в сельском хозяйстве, в том числе и козлотуризация. Редактор собрал коллектив редакции у себя в кабинете. Предполагалось, что речь пойдет о признании редакцией своей оши­бочной линии, но по мере чтения доставленного редактору текста ус­тановочной статьи голос редактора креп и наливался почти проку­рорским пафосом, и уже казалось, что именно он, Автандил Автанди­лович, первым заметил и смело вскрыл порочную линию газеты. Пла­тону Самсоновичу был объявлен строгий выговор и понижение в должности. Правда, когда стало известно, что после случившегося Платон Самсонович слегка занемог, редактор устроил его на лечение в один из лучших санаториев. А газета начала такую же энергичную и вдохновенную борьбу с последствиями козлотуризации.
...На состоявшемся в те дни в Мухусе сельскохозяйственном сове­щании герой снова встретил председателя из Орехового Ключа. «Рады?» — спросил герой председателя. «Очень хорошее начина­ние, — осторожно начал председатель. — Одного боюсь, раз козлоту­ра отменили, значит, что-то новое будет». — «Напрасно боитесь», — успокоил его герой. Однако прав оказался лишь отчасти. Оправив­шийся и набравшийся сил после лечения в санатории Платон Самсо­нович поделился с героем своим новым открытием — он обнаружил в горах какую-то совершенно невероятную пещеру с оригинальней­шей расцветкой сталактитов и сталагмитов, и если построить туда ка­натную дорогу, туристы со всего мира тысячами будут валить в этот подземный дворец, в эту сказку Шехерезады. Платона Самсоновича
695
не отрезвило резонное замечание героя, что таких пещер в горах ты­сячи. «Ничего подобного», — твердо ответил Платон Самсонович, и герой заметил уже знакомый по «временам козлотура» лихорадочный блеск в его глазах.
С. П. Костырко
Сандро из Чегема - Роман (1973)
«Сандро из Чегема» — цикл из 32 повестей, объединенных местом (село Чегем и его окрестности, как ближние, скажем, райцентр Кунгурск или столичный город Мухус (Сухуми), так и дальние — Мос­ква, Россия и т. д.), временем (XX в. — от начала до конца семидесятых) и героями: жителями села Чегем, в центре которых род Хабуга и сам дядя Сандро, а также некоторыми историческими персонажами времен дяди Сандро (Сталин, Берия, Ворошилов, Не­стор Лакоба и др.).
Сандро Чегемба, или, как обычно он зовется в романе, дядя Сан­дро, прожил почти восемьдесят лет. И был не только красив — на редкость благообразный старик с короткой серебряной шевелюрой, белыми усами и белой бородкой; высокий, стройный, одетый с неко­торой как бы оперной торжественностью. Дядя Сандро был еще и знаменит как один из самых увлекательных и остроумных рассказчи­ков, мастер ведения стола, как великий тамада. Рассказать ему было о чем — жизнь дяди Сандро представляла цепь невероятных приклю­чений, из которых он, как правило, выходил с честью. В полной мере Сандро начал проявлять свое мужество, ум, могучий темперамент и склонность к авантюрным приключениям еще в молодости, когда, став любовником княгини и раненный соперником, пользовался за­ботливой вначале, а потом и просто пылкой опекой княгини. В тот же период жизни (времена гражданской войны в Абхазии) при­шлось ему как-то заночевать у армянина-табачника. И той же ночью нагрянули в дом вооруженные меньшевики с грабежом, который они, как люди идейные, называли экспроприацией. Обремененный семьей, труженик-табачник очень рассчитывал на помощь молодого удальца дяди Сандро. И Сандро не уронил себя: сочетая угрозы и дипломатию, свел набег почти что к гостеванию с выпивкой и закус­кой. Но вот чего он не смог, так это предотвратить грабеж: слишком уж силы были неравные. И когда меньшевики увели четырех из пяти
696
быков табачника, Сандро очень жалел табачника, понимая, что с одним быком ему уже не поддержать своего хозяйства. Бессмысленно иметь одного быка, к тому ж Сандро как раз был должен одному че­ловеку быка. И для того чтобы поддержать свою честь (а возврат долга — дело чести), а также сообразуясь с жесткой исторической реальностью, последнего быка Сандро увел с собой. Пообещав, прав­да, несчастному табачнику всемерную помощь во всем остальном и впоследствии сдержав свое слово («Сандро из Чегема»).
Дядя Сандро вообще всегда старался жить в ладу с духом и зако­нами своего времени, хотя бы внешне. В отличие от своего отца, ста­рого Хабуга, позволявшего себе открыто презирать новые власти и порядки. Когда-то совсем молодым человеком выбрал Хабуг в горах место, ставшее впоследствии селом Чегем, поставил дом, наплодил детей, развел хозяйство и был в старости самым уважаемым и авто­ритетным человеком в селе. Появление колхозов старый Хабуг вос­принял как разрушение самих основ крестьянской жизни, — перестав быть хозяином на своей земле, крестьянин терял причаст­ность к тайне плодородия земли, то есть к великому таинству творче­ства жизни. И тем не менее мудрый Хабуг вступил в колхоз — высшим своим долгом он считал сохранение рода. В любых условиях. Даже если власть захватили городские недоумки («Рассказ мула ста­рого Хабуга», «История молельного дерева»). Или откровенные раз­бойники вроде Большеусова (Сталина). А именно в качестве грабителя предстал однажды перед дядей Сандро в его детстве моло­дой экспроприатор Сталин. Ограбив пароход, а затем уходя с награб­ленным от погони, убив всех свидетелей, а заодно и своих соратников, Сталин вдруг наткнулся на мальчика, пасшего скот. Ос­тавлять в живых свидетеля, даже такого маленького, было опасно, но у Сталина не было времени. Торопился очень. «Скажешь обо мне — убью», — пригрозил он мальчику. Дядя Сандро помнил этот эпизод всю жизнь. Но оказалось, что и у Сталина была хорошая память. Когда Сандро, уже известный танцовщик в ансамбле Платона Панцулая, танцевал с ансамблем во время ночного пиршества вождей и оказался перед самым великим и любимым вождем, тот, вдруг по­мрачнев, спросил: «А где я мог тебя видеть, джигит?» И пауза, потом последовавшая, была, может быть, самым страшным моментом в жизни дяди Сандро. Но он нашелся: «Нас в кино снимали, товарищ Сталин» («Пиры Валтасара»). И во второй раз, когда вождь выехал на рыбалку, то есть сидел на бережку и смотрел, как специально обу­ченный для этого дядя Сандро взрывчаткой глушил для него в ручье форель, он снова озаботился вопросом: «Где я мог тебя видеть?» —
697
«Мы танцевали перед Вами». — «А раньше?» — «В кино». И снова Сталин успокоился. Даже подарил дяде Сандро теплые кремлевские кальсоны. И вообще, по мнению дяди Сандро, та рыбалка, возможно, сыграла решающую роль в судьбе его народа: почувствовав симпатию к этому абхазцу, Сталин решил отменить депортацию этой нации, хотя уже стояли наготове составы на станциях Эшеры и Келасури («Дядя Сандро и его любимец»).
Но не только со Сталиным пересекались пути дяди. Помогал дядя Сандро в охоте и Троцкому. Был в любимцах Нестора Лакобы, а еще до революции встречался однажды с принцем Ольденбургским. Принц, вдохновленный примером Петра Первого, решил создать в Гагре живую модель идеального монархического государства, заводя мастерские, куль­тивируя особый стиль человеческих взаимоотношений, украшая здеш­ние места парками, прудами, лебедями и прочим. Как раз пропавшего лебедя и доставил Сандро принцу, и по этому поводу была у них беседа, и принц подарил дяде Сандро цейсовский бинокль («Принц Ольденбургский»). Бинокль этот сыграл большую роль в жизни дяди Сандро. Помог разглядеть сущность новой власти и как бы заранее выработать необходимые в условиях грядущей жизни модели поведения. С помо­щью этого бинокля дядя разведал тайну строившегося в селе на реке Кодор деревянного броневика, грозного оружия меньшевиков в пред­стоящих боях с большевиками. И когда Сандро ночью добрался до большевиков, чтобы рассказать комиссару о тайне меньшевиков и дать совет, как противостоять грозному оружию, комиссар, вместо того чтобы с вниманием и благодарностью выслушать и учесть сказанное дядей Сандро, вдруг выхватил пистолет. И ведь из-за полной ерунды — плетка, которой дядя Сандро похлопывал себя по голенищу, не понра­вилась. Сандро вынужден был спасать свою жизнь бегством. Из чего он сделал верное заключение: что власть будет, во-первых, крутая (чуть что, сразу за пистолет), а во-вторых, дурная, то есть умными советами пре­небрегающая («Битва на Кодоре»),
И еще дядя Сандро понял, что инициатива в новой жизни нака­зуема, и потому, став колхозником, на общественных работах особен­но себя не измождал. Он предпочитал проявлять другие свои та­ланты — балагура, рассказчика, отчасти — авантюриста. Когда обна­ружилось, что старый грецкий орех, молельное дерево в их селе, изда­ет при ударе странный звук, отчасти напоминающий слово «кумхоз» и тем самым как бы намекающий на неизбежность вступления в кол­хозы, то в качестве хранителя и отчасти гида при этом историко-природном феномене оказался не кто иной, как Сандро. И именно это дерево сыграло и печальную и полезную роль в его судьбе: когда мест-
698
ные комсомольцы в антирелигиозном порыве сожгли дерево, из него выпал скелет неизвестного человека. Тут же возникло предположение, что это обгоревший труп недавно исчезнувшего с деньгами бухгалтера и что убил его Сандро. Сандро отвезли в город и посадили в тюрьму. В тюрьме он держался достойно, а бухгалтера вскоре нашли живым и невредимым. Но во время заключения дядя встретился с навешав­шим райцентр Нестором Лакобой, тогдашним руководителем Абха­зии. Во время застолья, сопровождавшего эту встречу, Сандро блеснул своими талантами танцора. И восхищенный Лакоба взялся устроить его в знаменитый ансамбль песни и пляски Платона Панцулая. Дядя Сандро переехал в Мухус («История молельного дерева»). Однажды он вызвал отца на совет, покупать ему, теснившемуся с дочкой и женой в коммунальной квартире, или не покупать предложенный властями прекрасный дом с садом. Дело в том, что это был дом реп­рессированных. Старый Хабуг был возмущен этической глухотой сына. «В старые времена, когда убивали кровника, тело привозили к родственникам, не тронув на его одежде и вещах ни пуговицы; а те­перь убивают невинных, а вещи бессовестно делят между собой. Если пойдешь на это, в дом свой больше не пущу. Лучше тебе вообще уе­хать из города, раз уж такая здесь пошла жизнь. Притворись боль­ным, и тебя отпустят из ансамбля», — сказал тогда старый Хабуг сыну («Рассказ мула старого Хабуга»).
Так дядя Сандро вернулся в село и продолжил свою деревенскую жизнь и, воспитание красавицы дочки Тали, любимицы семьи и всего Чегема. Единственное, что могло не понравиться родственникам и односельчанам, — это ухаживания полукровки Баграта из соседнего села. Не о таком женихе для Тали мечтал дед. И вот в день, который должен был стать триумфальным и для самой Тали, и для всего ее се­мейства, — в день, когда она победила на соревнованиях сборщиц та­бака, как раз за несколько минут перед торжественной церемонией награждения ее патефоном, девушка отлучилась на минутку (пере­одеться) и исчезла. И всем стало ясно — бежала с Багратом. Одно­сельчане ринулись в погоню. Целую ночь длились поиски, и к утру, когда следы беглецов были обнаружены, старый охотник Тендел об­следовал поляну, на которой останавливались влюбленные, и провоз­гласил: «Мы собирались пролить кровь похитителя нашей девочки, но не ее мужа». — «Успел?» — спросили у него. «Еще как». И пресле­дователи со спокойной совестью вернулись в село. Хабуг вычеркнул из сердца стою любимицу. Но через год к их двору подскакал всадник из села, где жили теперь Баграт и Тали, дважды выстрелил в воздух и выкрикнул: «Наша Тали двух мальчиков родила».
699
И Хабуг начал думать, чем помочь любимой внучке... («Тали — чудо Чегема»),
Впрочем, надо признать, что в девочке сказалась кровь ее родите­лей, ибо история женитьбы дяди Сандро была не менее причудлива. Друг дяди Сандро и князь Аслан попросил помочь ему в похищении невесты. Сандро, естественно, согласился. Но когда он познакомился с избранницей Аслана Катей и провел с ней некоторое время, он по­чувствовал себя влюбленным. И девушка — тоже. О том, чтобы во всем признаться Аслану, Сандро даже мысли не допускал. Законы дружбы святы. Но и девушку отпускать было нельзя. Тем более что она верила Сандро, сказавшему, что он что-нибудь придумает. И вот решающая минута приблизилась, а Сандро так ничего и не придумал. Помог случай и вдохновение. Нанятый для умыкания девушки Кати головорез Теймыр притащил к спрятавшимся похитителям не Катю, а ее подругу. Перепутал девушек. Но тут же кинулся исправлять ошибку. Таким образом, перед похитителями стояли две молоденькие девушки. Тут Сандро и осенило, он отвел друга в сторону и спросил, не смущает ли его то, что в жилах Кати течет эндурская кровь. Князь пришел в ужас — женитьба на бедной еще сошла бы ему с рук, и ситуация с мнимым похищением второй девушки могла бы как-то разрядиться, но предстать перед родителями с невестой-эндуркой?! Такого позора они не переживут. «Что делать?» — в отчаянии спро­сил князь. «Я спасу тебя, — заявил дядя Сандро. — Я женюсь на Кате, а ты бери в жены вторую». Так и поступили. Правда, вскоре дядя Сандро узнал, что в его невесте действительно есть эндурская кровь, но было поздно. Дядя Сандро мужественно перенес этот удар. А это действительно было ударом. Абхазцы мирно жили с самыми разными нациями — с греками, турками, грузинами, армянами, ев­реями, русскими и даже с эстонцами, но вот эндурцев они боялись и не любили. И пересилить этого не могли. Эндурцы это такая очень-очень похожая на абхазцев нация — с одним языком, образом жизни, обычаями, но при этом — очень плохая нация. Эндурцы хотят взять власть над всеми настоящими абхазцами. Однажды сам повествователь, попытавшийся оспорить дядю Сандро, утверждавше­го, что всю власть в Абхазии захватили эндурцы, решил пройтись по кабинетам одного очень высокого учреждения и посмотреть, кто в этих кабинетах сидит. И в тот момент все увиденные им в кабинетах люди показались его разгоряченному взгляду эндурцами. Очень зараз­ная болезнь, оказывается («Умыкание, или Загадка эндурцев»).
...Еще в молодости осознав, что власть эта — всерьез и надолго, дядя Сандро интуитивно выбирал тот стиль жизни, который позволил бы ему прожить свою жизнь в свое удовольствие (жизнь — она важ-
700
нее политических страстей) и при этом не изменять себе, заветам своих предков. И проделал это с блеском. В какие только ситуации, порой очень и очень двусмысленные, не ставила его жизнь, ни разу дядя Сандро не уронил своего достоинства. Ни когда по заданию Лакобы ночью с пистолетом и закрытым лицом проникал в комнату по­чтенного старца Логидзе, чтобы выведать у него для новых властей тайну изготовления знаменитых прохладительных напитков Логидзе; ни когда возил в Москву гору «неофициальных посылок-подарков» от ответственных лиц Абхазии более ответственным лицам в Москве. Ни когда добывал для своего непутевого племянника-писателя (как раз и описавшего жизнь дяди Сандро) нужный документ, который бы убе­рег племянника от козней Идеологических Надсмотрщиков и от КГБ. А сделать это было трудно: человек, имевший доступ к нужному до­кументу, наотрез отказался предоставить его, и пришлось дяде Сан­дро помочь этому человеку в свалившемся вдруг на него горе — разыскивать бесследно исчезнувшего любимого пса. Разумеется, дядя Сандро нашел пса и получил нужные бумаги. «Где ты нашел соба­ку?» — спросил у дяди Сандро племянник, и тот ответил с велико­лепной небрежностью. «Где спрятал, там и нашел», — был ответ («Дядя Сандро и конец козлотура»). Не только делом, но и мудрым советом помогал он племяннику: «Можешь писать все, что угодно, но против линии не иди; линию не трогай, они этого очень не любят».
Тайно (и не слишком тайно) презирая умственные способности новой власти — в этом, кстати, он мог и находил единомышленников даже среди представителей правящих в Абхазии слоев, — дядя Сан­дро всегда пользовался уважением и расположением этих самых влас­тей. Вообще дядя Сандро умел ладить со всеми — от мудрых чегемских старожилов до откровенных авантюристов и полумафиози. Было нечто в характере дяди Сандро, что роднило его с самыми раз­ными персонажами: и с неукротимым забиякой и острословом, ста­рым чегемцем Колчеруким, и с беспечным гулякой-горожанином, табачником Колей Зархиди, и с абхазским жизнелюбцем-казановой Маратом, и с представляющим в романе высшие эшелоны нынешней власти, сибаритом и лукавым умницей Абесаломоном Нартовичем. И даже с полумафиозным барменом Адгуром, порождением уже нашей позднейшей действительности, который сумел сохранить горские представления о товариществе, гостеприимстве и законах чести. И еще с несколькими десятками персонажей, соседствующих с дядей Сандро на страницах эпопеи Фазиля Искандера. Иными словами, на страницах этой книги — Абхазия и абхазский характер XX века.
С. П. Костырко
701
Защита Чика - Рассказ (1983)
У Чика случилась ужасная неприятность. Учитель русского языка Акакий Македонович сказал, чтобы он привел в школу кого-нибудь из родителей. У учителя была привычка в стихотворной форме писать правила грамматики, а ученики должны были заучивать это стихотво­рение, а заодно и правило. Акакий Македонович гордился своим сти­хотворным даром, ученики же посмеивались. На этот раз сти­хотворение было такое, что Чик просто трясся от смеха. И учитель не выдержал: «Что там смешного, Чик?» Поскольку Чик еще не имел представления об авторском самолюбии, он взялся объяснить, чем смешны эти стихи. И возможно, Акакий Македонович смог бы дать отповедь критикану, но прозвенел звонок. «Придется поговорить с твоими родителями», — сказал он. Но это было невозможно. Для те­тушки, воспитывавшей Чика и гордившейся его хорошей учебой и поведением, вызов в школу был бы немыслимым потрясением. «Что же делать?» — с отчаянием думал Чик, уединившись на верхушке груши, где виноградные лозы образовывали удобное пружинистое ложе.
Тягостные раздумья не мешали Чику наблюдать за жизнью их двора. За тем, как вернулся с работы торговец сластями Алихан и сидит сейчас, опустив ноги в тазик с горячей водой и играет в нарды с Богатым Портным. Или за своим сумасшедшим дядей Колей, у ко­торого случайный прохожий пытается выяснить какой-то адрес, а Бо­гатый Портной посмеивается, наблюдая эту сцену. «Отстань!» — наконец громко сказал дядя Коля по-турецки, отмахиваясь от прохо­жего. Небольшой словарь дяди Коли, по подсчетам Чика, составляли около восьмидесяти слов из абхазского, турецкого и русского языков. С прохожим заговорил Богатый Портной, и вот тут Чика осенила ге­ниальная идея: в школу он поведет дядю Колю. Надо только выма­нить его со двора. Самый лучший способ — пообещать лимонад. Больше всего на свете дядя Коля любит лимонад. Но где взять день­ги? Дома не попросишь. Деньги нужно выпросить у приятеля Оника. Но что предложить взамен? И Чик вспомнил про теннисный мяч, за­стрявший на крыше у водосточной трубы, — должен же его когда-то смыть дождь.
Чик подошел к Онику: «Мне позарез нужны сорок копеек. Я тебе продаю теннисный мяч». — «А что, он уже выкатился?» — «Нет, — честно сказал Чик, — но скоро начнутся ливни, и он обязательно вы-
702
скочит». — «Все-таки неясно, выкатится или нет». — «Выкатится, — убежденно сказал Чик. — Если тебе жалко денег, так я у тебя потом выкуплю мяч». — «А когда выкупишь?» — оживился Оник, «Не знаю. Но ведь чем дольше я не буду выкупать, тем дольше ты будешь пользоваться бесплатным мячом». Оник побежал за деньгами.
На следующее утро, выбрав момент, Чик подошел к дяде Коле, показал деньги и громко сказал: «Лимонад». «Лимонад? — обрадованно переспросил дядя. — Пошли». И добавил по-турецки: «Маль­чик хороший».
На улице Чик вынул из портфеля заранее упакованный отцовский пиджак. «Можно?» — спросил дядя и радостно посмотрел на Чика. Дядюшку распирала радость. В магазине продавец Месроп открыл две бутылки лимонада. Дядя быстро налил в стакан желтый бурлящий лимонад и так же быстро выпил. После первой бутылки он сделал передышку и, слегка опьянев от выпитого, попытался объяснить про­давцу, что Чик довольно добрый мальчик. После второй бутылки дядя был в восторге, и когда они вышли из магазина, Чик показал в сторо­ну школы: «Пойдем в школу».
Перед учительской на открытой веранде прогуливались учителя. «Здравствуйте, Акакий Македонович, — сказал Чик. — Это мой дядя. Он плохо слышит». Учитель, взяв под руку дядю, начал прогули­ваться по веранде. До Чика доносились слова: «Что он нашел смеш­ного в этих стихах?.. Сказывается влияние улицы». По лицу дяди было заметно, что он доволен разговором, который ведет с ним се­рьезный взрослый человек. «Улица, улица», — повторил дядя по-рус­ски знакомое слово. «Надеюсь, Чик, ты осознал свое поведение», — остановился наконец против него учитель. «Да», — ответил Чик. «Не скрою, — продолжил учитель, — твой дядя показался мне стран­ным». — «Он малограмотный». — «Да это заметно». И Чик начал уводить дядю со двора школы. Внезапно дядя остановился у колонки и начал мыть руки. Чик украдкой оглянулся и, встретив недоумеваю­щий взгляд Акакия Македоновича, слегка пожал плечами, как бы давая знать, что необразованные люди всегда моют руки, как только попадается им под руки какая-нибудь колонка. Наконец Чик вывел дядю на улицу и направил его в сторону дома. Быстрой походкой дядя удалялся. Прозвенел звонок, и счастливый Чик побежал в свой класс.
С. П. Костырко
703
Кролики и удавы - Философская сказка (1982)
События происходят много лет назад в одной далекой африканской стране. Удавы без устали охотятся за кроликами, а обезьяны и слоны соблюдают нейтралитет. Несмотря на то что кролики обычно очень быстро бегают, при виде удавов они словно впадают в оцепенение. Удавы не душат кроликов, а как бы гипнотизируют их. Однажды юный удав задается вопросом, почему кролики поддаются гипнозу и не было ли попыток бунта. Тогда другой удав, по прозвищу Косой, хотя на самом деле он одноглазый, решается поведать своему юному другу «удивительный рассказ» о том, как проглоченный им кролик внезапно взбунтовался прямо у него в животе, не желал там «утрам­бовываться» и «не переставая вопил» из его живота всякие дерзости. Тогда глава удавов, Великий Питон, приказал выволочь Косого на Слоновую Тропу, чтобы слоны «утрамбовали» дерзкого кролика, пусть ценой здоровья и даже жизни «жалкого» удава Косого, ибо «удав, из которого говорит кролик, это не тот удав, который нам нужен». Оч­нулся несчастный удав лишь через две недели и уже одноглазым, не помня, в какой момент из него выпрыгнул дерзкий кролик.
Рассказ Косого подслушивает кролик, которого зовут Задумавший­ся, так как он много думает; в результате длительных размышлений этот кролик приходит к смелому выводу и сообщает о нем потрясен­ным удавам: «Ваш гипноз — это наш страх. Наш страх — это ваш гипноз». С этой сенсационной новостью Задумавшийся спешит к дру­гим кроликам. Рядовые кролики в восторге от идеи Задумавшегося, однако Королю кроликов такое свободомыслие не по вкусу, и он на­поминает кроликам, что хотя «то, что удавы глотают кроликов, — это ужасная несправедливость», но за эту несправедливость кролики пользуются «маленькой, но очаровательной несправедливостью, при­сваивая нежнейшие продукты питания, выращенные туземцами»: горох, капусту, фасоль, и если отменить одну несправедливость, то не­обходимо отменить и вторую. Опасаясь разрушительной силы всего нового, а также утраты собственного авторитета в глазах рядовых кроликов, Король призывает кроликов довольствоваться тем, что есть, а также вечной мечтой о выращивании в ближайшем будущем вкус­нейшей Цветной Капусты. Кролики чувствуют, что «в словах Задумав­шегося есть какая-то соблазнительная, но чересчур тревожащая истина, а в словах Короля какая-то скучная, но зато успокаивающая правда».
Хотя для рядовых кроликов Задумавшийся все же герой, Король
704
решает тайком устранить его и подговаривает бывшего друга Заду­мавшегося, а ныне — приближенного ко двору и фаворита Королевы по имени Находчивый предать опального кролика, для чего необходи­мо громко прочитать в джунглях сочиненный придворным Поэтом стих с «намеками» на местонахождение Задумавшегося. Находчивый соглашается, и однажды, когда Задумавшийся и его ученик по имени Возжаждавший размышляют, как устранить несправедливость из жизни кроликов, к ним подползает юный удав. Задумавшийся решает поставить эксперимент, чтобы доказать свою теорию об отсутствии гипноза, и действительно не поддается гипнозу удава. Раздосадован­ный удав рассказывает кроликам о предательстве Находчивого, и За­думавшийся, искренне любящий родных кроликов и глубоко по­трясенный подлостью Короля и самим фактом предательства, решает принести себя в жертву удаву, чей инстинкт оказывается сильнее до­водов рассудка, и юный удав, к ужасу Возжаждавшего, помимо собст­венной воли съедает «Великого кролика». Задумавшийся перед смертью завещает верному ученику свое дело, как бы передавая ему «весь свой опыт изучения удавов».
Тем временем юный удав, осмелев после поедания Задумавшегося, приходит к выводу, что удавами должен править удав, а не какой-то там инородный Питон. За такую дерзкую мысль удава ссылают в пус­тыню. Туда же за предательство ссылают и Находчивого (Король от­крестился от него). Изголодавшийся удав вскоре придумывает новый метод поедания кроликов — через удушение — и глотает изумленно­го Находчивого. Удав логично решает, что с «таким гениальным от­крытием» Великий Питон его «примет с распростертыми объя­тиями», и возвращается из пустыни.
А между тем в джунглях Возжаждавший ведет огромную воспита­тельную работу среди кроликов — он даже готов в качестве экспери­мента пробежать по телу удава в обе стороны. В эпоху умирания гипноза царит полный хаос: «открытие Задумавшегося относительно гипноза да еще обещания Возжаждавшего пробежать по удаву туда и обратно во многом расшатали сложившиеся веками отношения между кроликами и удавами». В результате появляется «огромное ко­личество анархически настроенных кроликов, слабо или совсем не поддающихся гипнозу». Но королевство кроликов не разваливается именно благодаря возвращению Удава-Пустынника. Он предлагает метод удушения кроликов и демонстрирует его на Косом, так что тот испускает дух. После этого Великий Питон прощает Пустынника и назначает его своим заместителем. Вскоре Пустынник сообщает уда­вам о смерти Великого Питона и о том, что, согласно воле покойного,
705
он, Великий Пустынник, будет управлять ими. Пока удавы совершен­ствуются в технике удушения, прославляя нового правителя, Король кроликов догадывается и оповещает кроликов о надвигающейся опас­ности, предлагая старый, но единственный метод борьбы с удава­ми — «размножаться с опережением».
Интересно, что и кролики, и удавы сожалеют о старых добрых временах. Деятельность Возжаждавшего теперь, когда удавы душат всех подряд, имеет «все меньше и меньше успеха». Кролики идеали­зируют эпоху гипноза, потому что тогда умирающий не чувствовал боли и не сопротивлялся, удавы — потому что было легче ловить кро­ликов, но и те и другие сходятся на том, что раньше был порядок.
Р. S. Позднее автору суждено было убедиться в научной правоте наблюдений Задумавшегося: один знакомый змеевед «с презритель­ной уверенностью» сообщил ему, «что никакого гипноза нет, что все это легенды, дошедшие до нас от первобытных дикарей».
А. Д. Плисецкая
Василий Макарович Шукшин 1929-1974
Обида - Рассказ (1971)
Сашку Ермолаева обидели. В субботу утром он собрал пустые бутыл­ки из-под молока и сказал маленькой дочери: «Маша, пойдешь со мной?» — «Куда? Гагазинчик?» — обрадовалась девочка. «И рыбы купите», — заказала жена. Саша с дочкой пошли в магазин. Купили молока, масла, пошли смотреть рыбу, а там за прилавком — хмурая тетя. И почему-то продавщице показалось, что это стоит перед ней тот самый парень, что вчера дебош пьяный в магазине устроил. «Ну как — ничего? — ядовито спросила она. — Помнишь про вчераш­нее?» Сашка удивился, а та продолжала: «Чего глядишь?.. Глядит, как Исусик...» Почему-то Сашка особенно оскорбился за этого «Исуси­ка». «Слушайте, вы, наверно, сами с похмелья?.. Что вчера было?» Продавщица засмеялась: «Забыл». — «Что забыл? Я вчера на работе был!» — «Да? И сколько плотют за такую работу?.. Да еще стоит, рот разевает с похмелья!» Сашку затрясло. Может, оттого он так остро почувствовал обиду, что последнее время наладился жить хоро­шо, забыл даже, когда выпивал... И оттого, что держал в руке малень­кую руку дочери. «Где у вас директор?» И Саша ринулся в служебное помещение. Там сидела другая женщина, завотделом: «В чем
707
дело?» — «Понимаете, — начал Сашка, — стоит... и начинает ни с того ни с сего... За что?» — «Вы спокойнее, спокойнее. Пойдемте выясним». Сашка и завотделом прошли в рыбный отдел. «Что тут такое?» — спросила завотделом у продавца. «Напился вчера, наскан­далил, а сегодня я напомнила, так еще вид возмущенный делает». Сашку затрясло: «Да не был я вчера в магазине! Не был! Вы понимае­те?» А между тем сзади уже очередь образовалась. И стали раздавать­ся голоса: «Да хватит вам: был, не был!» «Но как же так, — обратился Сашка к очереди. — Я вчера и в магазине не был, а мне скандал какой-то приписывают». — «Раз говорят, что был, — ответил пожилой человек в плаще, — значит, был». — «Да вы что?» — по­пытался что-то еще сказать Сашка, но понял, что бесполезно. Эту стенку из людей не прошибешь. «Какие дяди плохие», — сказала Маша. «Да, дяди... тети...» — бормотал Сашка.
Он решил дождаться этого в плаще и спросить, зачем он угодни­чает перед продавцом, ведь так мы и плодим хамов. И тут вышел этот пожилой, в плаще. «Слушайте, — обратился к нему Сашка, — хочу поговорить с вами. Почему вы заступились за продавца? Я ведь действительно не был вчера в магазине». — «Иди проспись сначала! Он еще будет останавливать... Поговоришь у меня в другом месте», — заговорил мужчина в плаще и тут же кинулся в магазин. Милицию пошел вызывать, понял Сашка и, даже немного успокоив­шись, пошел с Машей домой. Он задумался о том человеке в плаще: ведь мужик. Жил долго. И что осталось: трусливый подхалим. А может, он и не догадывается, что угодничать нехорошо. Сашка и раньше видел этого человека, он из дома напротив. Узнав во дворе у мальчишек фамилию этого человека — Чукалов — и номер кварти­ры, Сашка решил сходить объясниться.
Чукалов, открыв дверь, сразу же позвал сына: «Игорь, вот этот че­ловек обхамил меня в магазине». — «Да это меня обхамили в мага­зине, — попытался объясниться Сашка. — Я хотел спросить, почему вы... подхалимничаете?» Игорь сгреб его за грудки — раза два стук­нул головой о дверь, протащил к лестнице и спустил вниз. Сашка чудом удержался на ногах — схватился за перила. Все случилось очень скоро, ясно заработала голова: «Довозмущался. Теперь унимай душу!» Сашка решил сбегать домой за молотком и разобраться с Игорем. Но едва выскочил он из подъезда, как увидел летящую по двору жену. У Сашки подкосились ноги: с детьми что-то случилось. «Ты что? — спросила она заполошно. — Опять драку затеял? Не притворяйся, я тебя знаю. На тебе лица нет». Сашка молчал. Теперь, пожалуй, ниче-
708
го не выйдет, «Плюнь, не заводись, — взмолилась жена. — О нас по­думай. Неужели не жалко?» У Сашки навернулись слезы. Он нахму­рился, сердито кашлянул. Дрожащими пальцами вытащил сигарету, закурил. И покорно пошел домой.
С. П. Костырко
Материнское сердце - Рассказ (1969)
Витька Борзёнков поехал на базар в районный город, продал сала на сто пятьдесят рублей (он собирался жениться, позарез нужны были деньги) и пошел в винный ларек «смазать» стакан-другой красного. Подошла молодая девушка, попросила: «Разреши прикурить». «С по­хмелья?» — прямо спросил Витька. «Ну», — тоже просто ответила девушка. «И похмелиться не на что, да?» — «А у тебя есть?» Витька купил еще. Выпили. Обоим стало хорошо. «Может, еще?» — спросил Витька. «Только не здесь. Можно ко мне пойти». В груди у Витьки нечто такое — сладостно-скользкое — вильнуло хвостом. Домик де­вушки оказался чистеньким — занавесочки, скатерочки на столах. Подружка появилась. Разлили вино. Витька прямо за столом целовал девушку, а та вроде отталкивала, а сама льнула, обнимала за шею. Что было потом, Витька не помнит — как отрезало. Очнулся поздно вече­ром под каким-то забором. Голова гудела, во рту пересохло. Обшарил карманы — денег не было. И пока дошел он до автобусной станции, столько злобы накопил на городских прохиндеев, так их возненави­дел, что даже боль в голове поунялась. На автобусной станции Витька купил еще бутылку, выпил ее всю прямо из горлышка и отшвырнул в скверик. «Там же люди могут сидеть», — сказали ему. Витька достал свой флотский ремень, намотал на руку, оставив свободной тяжелую бляху. «Разве в этом вшивом городишке есть люди?» И началась драка. Прибежала милиция, Витька сдуру ударил бляхой одного по голове. Милиционер упал... И его отвезли в КПЗ.
Мать Витькина узнала о несчастье на другой день от участкового. Витька был ее пятым сыном, выходила его из последних сил, получив с войны похоронку на мужа, и он крепкий вырос, ладный собой, доб­рый. Одна беда: как выпьет — дурак дураком становится. «Что же ему теперь за это?» — «Тюрьма. Лет пять могут дать». Мать кинулась
709
в район. Переступив порог милиции, упала мать на колени, запричи­тала: «Ангелы вы мои милые, да разумные ваши головушки!.. Прости­те его, окаянного!» «Ты встань, встань, здесь не церква, — сказали ей. — Ты погляди на ремень твоего сына — таким ведь и убить можно. Сын твой троих человек в больницу отправил. Не имеем мы права таких отпускать». — «А к кому же мне теперь идти?» — «Иди к прокурору». Прокурор разговор начал с нею ласково: «Много вас, детей, в семье у отца росло?» «Шестнадцать, батюшка». — «Вот! И слушались отца. А почему? Никому не спускал, и все видели, что шкодить нельзя. Так и в обществе — одному спустим с рук, другие начнут». Мать поняла только, что и этот невзлюбил ее сына. «Батюш­ка, а выше тебя есть кто?» — «Есть. И много. Только обращаться к ним бесполезно. Никто суд не отменит». — «Разреши хоть свиданку с сыном». — «Это можно».
С бумагой, выписанной прокурором, мать снова отправилась в милицию. В глазах ее все туманилось и плыло, она молча плакала, вы­тирая слезы концами платка, но шла привычно скоро. «Ну что проку­рор?» — спросили ее в милиции. «Велел в краевые организации ехать, — слукавила мать. — А вот — на свиданку». Она подала бума­гу. Начальник милиции немного удивился, и мать, заметив это, поду­мала: «А-а». Ей стало полегче. За ночь Витька осунулся, оброс — больно смотреть. И мать вдруг перестала понимать, что есть на свете милиция, суд, прокурор, тюрьма... Рядом сидел ее ребенок, винова­тый, беспомощный. Мудрым сердцем своим поняла она, какое отчая­ние гнетет душу сына. «Все прахом! Вся жизнь пошла кувырком!» — «Тебя как вроде уже осудили! — сказала мать с укором. — Сразу уж — жизнь кувырком. Какие-то слабые вы... Ты хоть сперва спро­сил бы: где я была, чего достигла?» — «Где была?» — «У прокурора... Пусть, говорит, пока не переживает, пусть всякие мысли выкинет из головы... Мы, дескать, сами тут сделать ничего не можем, потому что не имеем права. А ты, мол, не теряй времени, а садись и езжай в краевые организации... Счас я, значит, доеду до дому, характеристику на тебя возьму. А ты возьми да в уме помолись. Ничего, ты — кре­щеный. Со всех сторон будем заходить. Ты, главное, не задумывайся, что все теперь кувырком».
Мать встала с нар, мелко перекрестила сына и одними губами прошептала: «Спаси тебя Христос», Шла она по коридору и опять ничего не видела от слез. Жутко становилось. Но мать — действовала. Мыслями она была уже в деревне, прикидывала, что ей нужно сде-
710
лать до отъезда, какие бумаги взять. Знала она, что останавливаться, впадать в отчаяние — это гибель. Поздним вечером она села в поезд и поехала. «Ничего, добрые люди помогут». Она верила, что помогут.
С. П. Костырко
Срезал - Рассказ (1970)
К старухе Агафье Журавлевой приехал сын Константин Иванович. С женой и дочкой. Попроведать, отдохнуть. Подкатил на такси, и они всей семьей долго вытаскивали чемоданы из багажника. К вечеру в деревне узнали подробности: сам он — кандидат, жена тоже канди­дат, дочь — школьница.
Вечером же у Глеба Капустина на крыльце собрались мужики. Как-то так получилось, что из их деревни много вышло знатных людей — полковник, два летчика, врач, корреспондент. И так пове­лось, что, когда знатные приезжали в деревню и в избе набивался ве­чером народ, приходил Глеб Капустин и с р е з а л знатного гостя. И вот теперь приехал кандидат Журавлев...
Глеб вышел к мужикам на крыльцо, спросил: «Гости к бабке Ага­фье приехали?» «Кандидаты!» — «Кандидаты? — удивился Глеб. — Ну пошли проведаем кандидатов». Получалось, что мужики ведут Глеба, как опытного кулачного бойца.
Кандидат Константин Иванович встретил гостей радостно, захло­потал вокруг стола. Расселись. Разговор пошел дружнее, стали уж за­бывать про Глеба Капустина... И тут он попер на кандидата. «В какой области выявляете себя? Философия?» — «Можно и так сказать». — «И как сейчас философия определяет понятие невесомости?» — «По­чему — сейчас?» — «Но ведь явление открыто недавно. Натурфило­софия определит это так, стратегическая философия — совершенно иначе...» — «Да нет такой философии — стратегической, — заволно­вался кандидат. — Вы о чем вообще-то?» — «Да, но есть диалектика природы, — спокойно, при общем внимании продолжал Глеб. — А природу определяет философия. Поэтому я и спрашиваю, нет ли рас­терянности среди философов?» Кандидат искренне засмеялся. Но за­смеялся один и почувствовал неловкость. Позвал жену: «Валя, тут у нас какой-то странный разговор!» «Хорошо, — продолжал Глеб, — а
711
как вы относитесь к проблеме шаманизма?» — «Да нет такой про­блемы!» — опять сплеча рубанул кандидат. Теперь засмеялся Глеб: «Ну на нет и суда нет. Проблемы нет, а эти... танцуют, звенят бубен­чиками. Да? Но при же-ла-нии их как бы и нет. Верно... Еще один вопрос: как вы относитесь к тому, что Луна тоже дело рук разума. Что на ней есть разумные существа». — «Ну и что?» — спросил кан­дидат. «А где ваши расчеты естественных траекторий? Как вообще ваша космическая наука сюда может быть приложена?» — «Вы кого спрашиваете?» — «Вас, мыслителей. Мы-то ведь не мыслители, у нас зарплата не та. Но если вам интересно, могу поделиться. Я предло­жил бы начертить на песке схему нашей Солнечной системы, пока­зать, где мы. А потом показать, по каким законам, скажем, я развивался». — «Интересно, по каким же?» — с иронией спросил кандидат и значительно посмотрел на жену. Вот это он сделал зря, потому что значительный взгляд был перехвачен. Глеб взмыл ввысь и оттуда ударил по кандидату: «Приглашаете жену посмеяться. Только, может быть, мы сперва научимся хотя бы газеты читать. Кандидатам это тоже бывает полезно...» — «Послушайте!» — «Да нет уж, послу­шали. Имели, так сказать, удовольствие. Поэтому позвольте вам заме­тить, господин кандидат, что кандидатство — это не костюм, который купил — и раз и навсегда. И даже костюм время от време­ни надо чистить. А уж кандидатство-то тем более... поддерживать надо».
На кандидата было неловко смотреть, он явно растерялся. Мужи­ки отводили глаза. «Нас, конечно, можно удивить, подкатить к дому на такси, вытащить из багажника пять чемоданов... Но... если приез­жаете в этот народ, то подготовленней надо быть. Собранней. Скром­нее». — «Да в чем же наша нескромность?» — не выдержала жена кандидата. «А вот когда одни останетесь, подумайте хорошенько. До свидания. Приятно провести отпуск... среди народа!» Глеб усмехнулся и не торопясь вышел из избы.
Он не слышал, как потом мужики, расходясь от кандидата, гово­рили: «Оттянул он его!.. Дошлый, собака. Откуда он про Луну-то знает?.. Срезал». В голосе мужиков даже как бы жалость к кандида­там, сочувствие. Глеб же Капустин по-прежнему удивлял. Изумлял. Восхищал даже. Хоть любви тут не было. Глеб жесток, а жестокость никто, никогда, нигде не любил еще.
С. П. Костырко
712
До третьих петухов - Повесть (1974)
Как-то в одной библиотеке вечером заговорили-заспорили персонажи русской литературы об Иване-дураке. «Мне стыдно, — сказала Бед­ная Лиза, — что он находится вместе с нами». — «Мне тоже нелов­ко рядом с ним стоять, — сказал Обломов. — От него портянками воняет». — «Пускай справку достанет, что он умный», — предложи­ла Бедная Лиза. «Где же он достанет?» — возразил Илья Муромец. «У Мудреца. И пусть успеет это сделать до третьих петухов». Долго спорили, и наконец Илья Муромец сказал: «Иди, Ванька. Надо. Вишь, какие они все... ученые. Иди и помни, в огне тебе не гореть, в воде не тонуть... За остальное не ручаюсь». Иван поклонился всем по­ясным поклоном: «Не поминайте лихом, если пропаду». И пошел. Шел-шел, видит — огонек светится. Стоит избушка на курьих нож­ках, а вокруг кирпич навален, шифер, пиломатериалы всякие. Вышла на крыльцо Баба Яга: «Кто такой?» «Иван-дурак. Иду за справкой к Мудрецу». — «А ты правда дурак или только простодушный?» — «К чему ты, Баба Яга, клонишь?» — «Да я как тебя увидела, сразу поду­мала: ох и талантливый парень! Ты строить умеешь?» — «С отцом терема рубил. А тебе зачем?» — «Коттеджик построить хочу. Возь­мешься?» — «Некогда мне. За справкой иду». — «А-а, — зловеще протянула Баба Яга, — теперь я поняла, с кем имею дело. Симулянт! Проходимец! Последний раз спрашиваю: будешь строить?» — «Нет». — «В печь его!» — закричала Баба Яга. Четыре стражника сгребли Ивана и в печь затолкали. А тут на дворе зазвенели бубенцы. «Дочка едет, — обрадовалась Баба Яга. — С женихом, Змеем Горынычем». Вошла в избушку дочь, тоже страшная и тоже с усами. «Фу-фу-фу, — сказала она. — Русским духом пахнет». — «А это я Ивана жарю». Дочка заглянула в печь, а оттуда — то ли плач, то ли смех. «Ой, не могу, — стонет Иван. — Не от огня помру — от смеха». — «Чего это ты?» — «Да над усами твоими смеюсь. Как же с мужем жить будешь? Он в темноте и не сообразит, с кем это он — с бабой или мужиком. Разлюбит. А может, осерчав, и голову откусить. Я этих Горынычей знаю». — «А можешь усы вывести?» — «Могу». — «Вы­лезай». И тут как раз в окна просунулись три головы Горыныча и на Ивана уставились. «Это племянник мой, — объяснила Баба Яга. — Гостит». Горыныч так внимательно и так долго рассматривал Ивана, что тот не выдержал, занервничал: «Ну что? Племянник я, племян­ник. Тебе же сказали. Или что — гостей жрать будешь? А?!» Головы Горыныча удивились. «По-моему, он хамит», — сказала одна. Вторая,
713
подумав, добавила: «Дурак, а нервный». Третья высказалась вовсе кратко: «Лангет». — «Я счас тебе такой лангет покажу! — взорвался Иван со страха. — Я счас такое устрою! Головы надоело носить?!» — «Нет, ну он же вовсю хамит», — чуть не плача сказала первая голова. «Хватит тянуть», — сказала вторая голова. «Да, хватит тянуть», — ду­рашливо поддакнул Иван и запел: «Эх брил я тебя / На завалинке / Подарила ты мене / Чулки-валенки...» Тихо стало. «А романсы уме­ешь? — спросил Горыныч. — Ну-ка спой. А то руку откушу. И вы пойте», — приказал он Бабе Яге с дочкой.
И запел Иван про «Хасбулата удалого», а потом, хоть и упирался, пришлось еще и станцевать перед Змеем. «Ну вот теперь ты поум­нел», — сказал Горыныч и выбросил Ивана из избы в темный лес Идет Иван, а навстречу ему — медведь. «Ухожу, — пожаловался он Ивану, — от стыда и срама. Монастырь, возле которого я всегда жил, черти обложили. Музыку заводят, пьют, безобразничают, монахов до­нимают. Убегать отсюда надо, а то и пить научат, или в цирк запро­шусь. Тебе, Иван, не надо туда. Эти пострашнее Змея Горыныча». — «А про Мудреца они знают?» — спросил Иван. «Они про все знают». — «Тогда придется», — вздохнул Иван и пошел к монасты­рю. А там вокруг стен монастырских черти гуляют — кто чечетку ко­пытцем выбивает, кто журнал с картинками листает, кто коньяк распивает. А возле неуступчивого монастырского стражника у ворот три музыканта и девица «Очи черные» исполняют. Иван чертей сразу же на горло стал брать: «Я князь такой, что от вас клочья полетят. По кочкам разнесу!» Черти изумились. Один полез было на Ивана, но свои оттащили его в сторону. И возник перед Иваном некто изящ­ный в очках: «В чем дело, дружок? Что надо?» — «Справку надо», — ответил Иван. «Поможем, но и ты нам помоги».
Отвели Ивана в сторону и стали с ним совещаться, как выкурить из монастыря монахов. Иван и дал совет — запеть родную для стражника песню. Грянули черти хором «По диким степям Забайка­лья». Грозный стражник загрустил, подошел к чертям, рядом сел, чарку предложенную выпил, а в пустые ворота монастыря двинули черти. Тут черт приказал Ивану: «Пляши камаринскую!» — «Пошел к дьяволу, — обозлился Иван. — Ведь договаривались же: я помогу вам, вы — мне». — «А ну пляши, или к Мудрецу не поведем». При­шлось Ивану пойти в пляс, и тут же очутился он вместе с чертом у маленького, беленького старичка — Мудреца. Но и тот просто так справку не дает: «Рассмешишь Несмеяну — дам справку». Пошел Иван с Мудрецом к Несмеяне. А та от скуки звереет. Друзья ее лежат среди фикусов под кварцевыми лампами для загара и тоже
714
скучают. «Пой для них», — приказал Мудрец. Запел Иван частушку. «О-о... — застонали молодые. — Не надо, Ваня. Ну, пожалуйс­та...» — «Ваня, пляши!» — распорядился снова Мудрец. «Пошел к черту!» — рассердился Иван. «А справка? — зловеще спросил стари­чок. — Вот ответь мне на несколько вопросов, докажи, что умный. Тогда и выдам справку». — «А можно, я спрошу?» — сказал Иван. «Пусть, пусть Иван спросит», — закапризничала Несмеяна. «Почему у тебя лишнее ребро?» — спросил Иван у Мудреца. «Это любопыт­но, — заинтересовались молодые люди, окружили старика. — Ну-ка, покажи ребро». И с гоготом начали раздевать и щупать Мудреца.
А Иван вытащил из кармана Мудреца печать и отправился домой. Проходил мимо монастыря — там с песнями и плясками хозяйнича­ли черти. Встретил медведя, а тот уже условиями работы в цирке ин­тересуется и выпить вместе предлагает. А когда мимо избы Бабы Яги проходил, то голос услышал: «Иванушка, освободи. Змей Горыныч меня в сортир под замок посадил в наказание». Освободил Иван дочь Бабы Яги, а она спрашивает: «Хочешь стать моим любовником?» — «Пошли», — решился Иван. «А ребеночка сделаешь мне?» — спро­сила дочь Бабы Яги. «С детьми умеешь обращаться?» — «Пеленать умею», — похвасталась та и туго запеленала Ивана в простыни. А тут как раз Змей Горыныч нагрянул: «Что? Страсти разыгрались? Игры затеяли? Хавать вас буду!» И только изготовился проглотить Ивана, как вихрем влетел в избушку донской атаман, посланный из библио­теки на выручку Ивана. «Пошли на полянку, — сказал он Горынычу. — Враз все головы тебе отхвачу». Долго длился бой. Одолел атаман Змея. «Боевитее тебя, казак, я мужчин не встречала», — заго­ворила ласково дочь Бабы Яги, атаман заулыбался, ус начал крутить, да Иван одернул его: пора нам возвращаться.
В библиотеке Ивана и атамана встретили радостно: «Слава богу, живы-здоровы. Иван, добыл справку?» «Целую печать добыл», — от­ветил Иван. Но что с ней делать, никто не знал. «Зачем же человека в такую даль посылали?» — сердито спросил Илья. «А ты, Ванька, са­дись на свое место — скоро петухи пропоют». — «Нам бы не сидеть, Илья, не рассиживаться!» — «Экий ты вернулся...» — «Какой? — не унимался Иван. — Такой и пришел — кругом виноватый. Посиди тут!..» — «Вот и посиди и подумай», — спокойно сказал Илья Муро­мец. И запели третьи петухи, тут и сказке конец. Будет, может, и другая ночь... Но это будет другая сказка.
С. П. Костырко
Юз Алешковский р. 1929
Николай Николаевич - Повесть (1970)
Бывший вор-карманник Николай Николаевич за бутылкой рассказы­вает историю своей жизни молчаливому собеседнику.
Он освободился девятнадцати лет, сразу после войны. Тетка его прописала в Москве. Николай Николаевич нигде не работал — куропчил (воровал) по карманам в трамвайной толчее и был при день­гах. Но тут вышел указ об увеличении срока за воровство, и Николай Николаевич, по совету тетки, устраивается работать в лабораторию к своему соседу по коммунальной квартире, ученому-биологу по фами­лии Кимза.
Неделю Николай Николаевич моет склянки и однажды в очереди у буфета, повинуясь привычке, вытаскивает у начальника кадров бу­мажник. В туалете он обнаруживает в бумажнике не деньги, а доно­сы на сотрудников института. Николай Николаевич спускает все это «богатство» в унитаз, оставив лишь донос на Кимзу, которому его по­казывает. Тот бледнеет и растворяет донос в кислоте. Назавтра Нико­лай Николаевич говорит Кимзе, что бросает работу. Кимза предлагает ему работать в новом качестве — стать донором спермы для своих новых опытов, равных которым не было в истории биологии. Они об­говаривают условия: оргазм ежедневно по утрам, рабочий день не нормирован, оклад — восемьсот двадцать рублей. Николай Николае­вич соглашается.
716
На всякий случай вечером он идет посоветоваться насчет своей бу­дущей работы с приятелем — международным «уркой». Тот говорит, что Николай Николаевич продешевил — «я бы этим биологам по­штучно свои живчики продавал. На то им и микроскопы дадены — мелочь подсчитывать. Жалко вот, нельзя разбавить малофейку. Ну, вроде как сметану в магазине. Тоже навар был бы». Николай Нико­лаевич рассчитывает в будущем постепенно поднять цену.
В первый раз он заполняет пробирку наполовину — «целый млеч­ный путь», как говорил когда-то его сосед по нарам, астроном по специальности. Кимза доволен: «Ну, Николай, ты супермен».
Николай Николаевич «выбивает» повышение оклада до двух тысяч четырехсот, специально бросает в пробирку грязь с каблука — в ре­зультате этой хитрости, якобы для стерильности рабочего процесса, получает в месяц два литра спирта. На радостях Николай Николаевич напивается с международным уркой и назавтра на рабочем месте никак не может довести себя до оргазма. Он весь взмок, рука дро­жит, но ничего не получается. В дверь просовывает голову какой-то академик: «Что же вы, батенька, извергнуть не можете семечко?» Вдруг одна младшая научная сотрудница, Влада Юрьевна, входит в комнату, выключает свет — и своей рукой берет Николая Николае­вича «за грубый, хамский, упрямую сволочь, за член...». Николай Ни­колаевич во время оргазма орет секунд двадцать так, что звенят пробирки и перегорают лампочки, и падает в обморок.
В следующий раз у него опять не получается справиться самостоя­тельно, но уже по другой причине. Оказывается, Николай Николае­вич влюбился и думает только о Владе Юрьевне. Она снова приходит на помощь. После работы Николай Николаевич выслеживает Владу Юрьевну, чтобы узнать, где она живет. Ему хочется «просто так смот­реть на лицо ее белое... на волосы рыжие и глаза зеленые».
Назавтра Николаю Николаевичу сообщают, что его живчика по­местили Владе Юрьевне и она забеременела. Николай Николаевич расстроен до слез, что таким способом соединен со своей возлюблен­ной, но она говорит: «Я вас понимаю... все это немного грустно. Но наука есть наука».
Комиссия, состоящая из руководства института и людей «не из биологии», закрывает лабораторию, так как генетика объявлена лже­наукой. Николаю Николаевичу устраивают допрос, в чем заключалась его работа, но он, пользуясь своим лагерным опытом, швыряет в рыло замдиректора чернильницу и симулирует припадок эпилепсии. Корчась на полу, он слышит, как замдиректора отказывается от своей жены — Влады Юрьевны. Николай Николаевич вырывается из ин-
717
ститута, едет к Владе Юрьевне домой и перевозит ее к себе, а сам идет ночевать к международному урке. Утром он дома застает блед­ную Владу Юрьевну, лежащую на диване, и Кимзу, который щупает ее пульс. На нервной почве у Влады Юрьевны случился выкидыш. Николай Николаевич выхаживает Владу Юрьевну, спит рядом с ней на полу. Выдерживать такое близкое соседство он не в силах, но она признается в своей фригидности. Когда же между ними происходит то, о чем так мечтал Николай Николаевич, и когда он «рубает, как дрова в кино «Коммунист», Влада Юрьевна, прислушиваясь к себе, кричит: «Этого не может быть!» В ней просыпается страсть. Каждую ночь они любят друг друга до обморока, приводя друг друга по очере­ди в сознание нашатырем. Кимза приносит домой микроскоп — продолжать опыты, и Николай Николаевич раз в неделю сдает спер­му «для науки» — уже бесплатно.
Жизнь продолжается: уже морганистов и космополитов разобла­чили, Влада Юрьевна идет работать старшей медсестрой, Николай Николаевич устраивается санитаром. Они переживают тяжелые вре­мена. Но тут умирает Сталин. Кимзе возвращают лабораторию, он берет к себе Владу Юрьевну и Николая Николаевича — опыты про­должаются. Николая Николаевича обвешивают датчиками, изучая энергию, которая выделяется при оргазме. Однажды его сперму вво­дят одной шведской даме, и у нее рождается сын, который, правда, ворует — пошел в папу. Во время опытов Николай Николаевич чита­ет книги и делает открытие: степень возбуждения зависит от читае­мого текста. От соцреализма, например, хоть плачь, а не встает, а от чтения, например, Пушкина, «Отелло» или «Мухи-цокотухи» (осо­бенно когда паучок муху уволок) эффект наибольший. Один акаде­мик, проанализировав данные, сообщает Николаю Николаевичу свой вывод: вся советская наука, особенно марксизм-ленинизм, — сплош­ная «суходрочка». «Партия дрочит. Правительство онанирует. Наука мастурбирует», — и всем кажется, что после этого, как при оргазме, вдруг настанет светлое будущее. Академик радуется, что от этой суходрочки не погиб в Николае Николаевиче человек, и спрашивает, каким настоящим делом хочет он заняться после опытов. Николай Николаевич вспоминает одну полезную книгу, выпущенную еще при царе, — «Как самому починить свою обувь», от которой у него «стоял, как штык», и решает пойти работать сапожником. «А как же вы тут без меня?» — спрашивает он у академика. «Управимся. Пусть молодежь сама дрочит. Нечего делать науку в белых перчатках», — отвечает академик и обещает прийти к Николаю Николаевичу чинить туфли.
718
И Николай Николаевич решает оставить на работе записку: «Я за­вязал. Пусть дрочит Фидель Кастро. Ему делать нечего» - и слинять. Он представляет, как Кимза бросится к Владе Юрьевне в отчаянии: «Остановится сейчас из-за твоего Коленьки наука». А Влада Юрьевна ответит: «Не остановится. У нас накопилось много необработанных фактов. Давайте их обрабатывать».
В. М. Сотников
Кенгуру - Повесть (1975)
Герой повести обращается к своему собутыльнику: «Давай, Коля, на­чнем по порядку, хотя мне совершенно не ясно, какой во всей этой нелепой истории может быть порядок». Однажды, в 1949 г., у героя раздается телефонный звонок. Подполковник госбезопасности Кидалла грозно вызывает к себе гражданина Тэдэ (такова последняя блат­ная кличка героя). Не ожидая ничего хорошего, гражданин Тэдэ сервирует стол на две персоны, думая, сколько же звездочек добавит­ся на бутылке коньяку к его возвращению, смотрит в окно на школь­ницу, с которой надеется выпить в будущем этот коньяк, снимает клопа со стенки, подбрасывает его под дверь соседки Зойки и идет на Лубянку. «Привет холодному уму и горячему сердцу!» — приветству­ет Тэдэ Кидаллу, который когда-то отпустил Тэдэ, пообещав прибе­речь его для особо важного дела. К годовщине Самого Первого Дела органы решают провести показательный процесс. Кидалла предлагает Тэдэ, как обвиняемому по этому процессу, на выбор одно из десяти дел. Все дела — фантастические по своему замыслу и содержанию, что для Тэдэ неудивительно. Он останавливается на «Деле о зверском изнасиловании и убийстве старейшей кенгуру в Московском зоопарке в ночь с 14 июля 1789 года на 9 января 1905 года».
Тэдэ помещают в комфортабельную камеру, чтобы он по системе Станиславского сочинял сценарий процесса. В камере — цветочки, прелестный воздух, на стенах фотографии с картинками, отображаю­щие всю историю партийной борьбы и советской власти. «Радищев едет из Ленинграда в Сталинград», «Детство Плеханова и Стаханова», «Мама Миши Ботвинника на торжественном приеме у гинеколо­га» — лишь некоторые из множества подписей и фотографий. Тэдэ звонит по телефону той самой школьнице, которую видел из окна
719
своего дома, но попадает к Кидалле. «Этот телефон для признаний и рацпредложений. Подъем, мерзавец! Прекрати яйца чесать, когда с тобой разговаривает офицер контрразведки!» — кричит Кидалла. Оказывается, подполковник видит у себя на экране «омерзительную харю» Тэдэ. После туалета и завтрака приходит профессор биоло­гии — для консультации по вопросам о сумчатых. Кидалла следит за занятиями в камере по монитору, время от времени грубо вмешива­ясь. Целый месяц занимается Тэдэ с профессором и узнает о кенгуру все. Кидалла присылает в камеру множество подсадных стукачек, представительниц всех профессий, которым особенно «ценную ин­формацию» поставляет профессор — половой маньяк, С профессором Тэдэ расстается как с другом..
Для лучшего понимания предстоящих задач Тэдэ добивается, чтобы камеру посетил и Валерий Чкалович Карцер, изобретатель че­кистской ЭВМ, которая способна моделировать фантастические пре­ступления против советского строя.
Беседы, которые ведет Тэдэ с посетителями своей камеры, перего­воры с Кидаллой, слышанное и виденное при этом — все состоит из гротескно подобранных обрывков фраз и лозунгов советской действи­тельности. Фантасмагорией становится и сам процесс, в котором фи­гурируют представители братских компартий и дочерних МГБ, писатели, генералы, скрипачи. Политбюро во главе со Сталиным, кол­хозницы с серпами и пионеры. Несмотря на фантастичность проис­ходящего, жизнь государственной машины, у которой главная часть — органы внутренних дел, поразительно узнаваема.
На процессе Тэдэ проходит под очередной кличкой — Харитон устиныч Йорк. Сам себя герой называет другой кличкой: Фан Фаныч. Подсудимый X. у. Йорк по приговору получает высшую меру, но на самом деле — двадцать пять лет. Фан Фаныч описывает лагерь, слов­но кошмарный сон с мгновенными изменениями времени и места действия, множеством персонажей от надзирателя до Сталина. Через шесть лет, реабилитированный, он возвращается в Москву.
В квартире соседка Зойка в противогазе травит полчища клопов. В комнате Фан Фаныча ждет коньяк, постаревший на шесть лет. Воро­бьи, залетевшие в открытую когда-то форточку, развели в гнездах многочисленное потомство. Фан Фаныч видит в окно девушку — ту самую школьницу, которой любовался шесть лет назад. Он зовет де­вушку Иру в комнату и раскупоривает с ней дождавшуюся-таки бу­тылочку. После недолгого разговора Ира уходит. Фан Фаныч едет на Лубянку, но там ему сообщают, что гражданин Кидалла в органах не работает и никогда не работал и что Фан Фаныч не насиловал кенгу-
720
ру, а был арестован по ложному обвинению в попытке покушения на Кагановича и Берию. Фан Фаныч, уважая «глухую несознанку», пере­дает привет Кидалле и покидает здание на Лубянке. Через два дня к нему опять приходит Ира, и несколько недель они занимаются любо­вью.
Фан Фаныч посещает зоопарк и в вольере видит кенгуру Джемму, 1950 года рождения, дочь той, убитой по сценарию показательного процесса. Фан Фаныча вызывает инюрколлегия, — оказывается, ав­стралийский миллионер завещал наследство тому, кто изнасилует и зверски убьет кенгуру, так как кенгуру совершали дикие набеги на поля миллионера. Фан Фаныч отказывается, объясняя, что он был осужден совсем по другому обвинению, но ему объясняют, что стране нужна валюта и он обязан принять наследство. После вычитания всех процентов и налогов Фан Фаныч получает две тысячи семьсот один рубль в сертификатах для магазина «Березка». Он спрашивает своего собеседника: «Ну стоило ли угрохивать шестьдесят миллионов человеков ради открытия этого магазина, в котором продается дрянь, кото­рую в нормальных странах продают на каждом углу за нормальные деньги?» Фан Фаныч обещает Коле купить для его жены Влады Юрьевны джинсы и шубку. Он сообщает, что скоро должна вернуть­ся из Крыма Ира, к приезду которой необходимо вынести во двор все опустошенные бутылки, и предлагает последний тост — за Сво­боду.
В. М. Сотников
Владимир Емелъянович Максимов 1930-1995
Семь дней творения - Роман (1971)
Роман посвящен истории рабочей семьи Лашковых. Книга состоит из семи частей, каждая из которых называется по дням недели и расска­зывает об одном из Лашковых.
Действие происходит, судя по всему, в 60-е гг., но воспоминания охватывают эпизоды из предыдущих десятилетий. В романе очень много героев, десятки судеб — как правило, искалеченных и несклад­ных. Несчастливы и все Лашковы — хотя, казалось бы, эта большая, трудовая и честная семья могла жить радостно и безбедно. Но время словно прошлось по Лашковым неумолимым катком.
Понедельник. (Путь к самому себе.) Старший из Лашковых — Петр Васильевич — смолоду приехал в Узловое, небольшой пристан­ционный город, устроился на железной дороге, дослужился до обер-кондуктора, затем вышел на пенсию. Женился он на Марии по любви. Вырастили они шестерых детей. А что в итоге? Пустота.
Дело в том, что был Петр Васильевич человеком идейным, партий­ным и непримиримым. В жизнь близких он внес «поездную» прямо­ту и чаще всего употреблял слово «нельзя». Трое сыновей и две дочери уехали от него, а Петр Васильевич упрямо ждал, когда они вернутся с повинной. Но дети не возвращались. Вместо этого прихо­дили известия об их смерти. Умерли обе дочери. Одного сына аресто-
722
вали. Двое других погибли на войне. Истлела бессловесная Мария. И последняя из детей, Антонина, оставшаяся с отцом, не слышала от него доброго слова. Годами он даже не заглядывал к ней за дощатую перегородку.
В работе его путейской были случаи, памятные на всю жизнь, когда его прямота оборачивалась то добром, то злом. Не смог он про­стить своего помощника Фому Лескова, который как-то в войну по­пользовался в рейсе безответной девчонкой-инвалидом. Лесков помер через много лет от тяжелой болезни. Лашков встретил на улице похо­ронную процессию" и лишь тогда задумался о судьбе Фомы и его семьи. Оказалось, что сын Лескова Николай только вышел из тюрьмы и на всех озлоблен...
Еще был случай — пришлось Лашкову расследовать одну аварию. Если бы не он, молодому машинисту грозил бы арест и расстрел. Од­нако Петр Васильевич докопался до истины и доказал, что машинист был ни при чем. Прошло много лет, теперь тот спасенный им пар­нишка стал важным начальником, и иногда Лашков беспокоил его какими-то просьбами — всегда о ком-то или о городе в целом, но никогда о себе самом. Теперь вот именно к этому человеку зашел он похлопотать о Николае Лескове.
В Узловске жил и тот, кому Лашков в свое время приготовил «де­вять грамм», — бывший начальник станции Миронов. Обвинили его в саботаже, а Лашков опять был включен в опергруппу по расследова­нию. Начальник районного ЧК надавил, а он поддался и принял ре­шение о расстреле Миронова. Исполнитель приказа, однако, тайно отпустил арестованного. Миронов спасся, потом сменил фамилию и устроился смазчиком на той же дороге.
Старость стала тревожить Петра Васильевича то думами о про­шлом, то странными пестрыми снами. Среди воспоминаний было одно, самое глубинное и дальнее: как-то раз в юности во время вол­нений в депо, когда на площади была перестрелка, Лашков ползком добрался до разбитой витрины в лавке купца Туркова. Ему не давал покоя янтарный окорок, красовавшийся за стеклом. И когда парень, рискуя жизнью, достиг заветного окна, оказалось, что в его руках картонный муляж...
Вот это ощущение чего-то обманного стало одолевать Петра Васи­льевича. Поколебалось укорененное сознание собственной правильной жизни. Выстроенный им прочный мир будто зашатался. Он вдруг по­чувствовал горькую тоску оставшейся до сорока лет в девках Антони­ны. Узнал, что дочь втайне ходит в молельный дом, где проповедует бывший смазчик Гупак — тот самый Миронов. И еще он осознал от-
723
чуждение, которое пролегло между ним и его земляками. Все они были людьми хоть и грешными, но живыми. От него же исходила какая-то мертвящая сушь, проистекавшая из черно-белого воспри­ятия окружающего. Он начал медленно постигать, что жизнь прожи­та «хоть и яростно, но вслепую». Что он отгородился зыбкой чертой даже от родных детей и не смог передать им свою правду.
Антонина стала женой Николая Лескова и завербовалась с ним на Север. Свадьба была совсем скромной. А в загсе они встретились с шикарной компанией на трех лимузинах. Это выходила замуж дочь местного шабашника Гусева. В свое время тот остался при немцах, объяснив Лашкову: «По мне, какая ни есть власть, все одно... Не про­паду». И не пропал.
Вторник. (Перегон.) Эта часть посвящена младшему брату Петра Васильевича Лашкова — Андрею, точнее, главному эпизоду его жизни. Во время войны Андрею поручили эвакуировать весь район­ный скот — перегнать его от Узловска в Дербент. Андрей был комсо­мольцем, искренним и убежденным. Он боготворил брата Петра — тот заряжал его «ожесточенной решительностью и верой в их назна­чение в общем деле». Немного стесняясь своего тылового задания в момент, когда сверстники воюют на фронте, Андрей с жаром взялся исполнять поручение.
Этот тяжелый зимний перегон стал для юноши первым опытом самостоятельного руководства людьми. Он столкнулся с беспредель­ной народной бедой, видел эшелоны с заключенными за колючей проволокой, видел, как толпа растерзала конокрада, был свидетелем того, как опер без суда расстрелял какого-то строптивого колхозного начальника. Постепенно Андрей словно пробуждался от наивной юношеской уверенности в совершенстве советской действительности. Жизнь без брата оказалась сложной и путаной. «Что же это получает­ся? Друг друга гоним, как скотину, только в разные стороны...» Рядом с ним был бывший корниловец, отсидевший уже за это срок, ветеринар Бобошко. Мягкий, никогда не жалующийся, он старался во всем помочь Андрею и часто волновал юношу непривычными сужде­ниями.
Самые мучительные переживания Андрея касались Александры Агуреевой. Вместе с другими колхозниками она сопровождала обоз. Андрей давно любил Александру. Однако она уже три года была за­мужем, а муж воевал. И все-таки на каком-то привале Александра сама нашла Андрея, призналась в своей любви. Но близость их была недолгой. Ни он, ни она не могли переступить через чувство вины перед третьим. В конце пути Александра просто исчезла — села в
724
поезд и уехала. Андрей же, благополучно сдав скот, отправился пря­миком в военкомат и оттуда добровольцем на фронт. В последнем разговоре ветеринар Бобошко рассказал ему притчу о Христе, кото­рый уже после распятия так отзывается о людской жизни: «Она не­выносима, но прекрасна...»
На фронте Андрей получил тяжелую контузию, надолго потерял память. Вызванный в госпиталь Петр с трудом выходил его. Потом Андрей вернулся в Узловое и устроился в лесничестве неподалеку. Александра с мужем продолжала жить в деревне. У них родились трое детей. Андрей так и не женился. Только лес приносил ему об­легчение. Тем тяжелее переживал он, когда бессмысленно вырубали лес в угоду плану или капризам начальства.
Среда.. (Двор посреди неба.) Третий брат Василий Лашков сразу после гражданской осел в Москве. Устроился дворником. И с двором этим в Сокольниках, и с домом оказалась связана, вся его одинокая жизнь. Когда-то хозяйкой дома была старуха Шоколинист. Теперь здесь жило множество семей. На глазах Василия Лашкова сначала уп­лотняли, потом выселяли, потом арестовывали. Кто обрастал добром, кто беднел, кто наживался на чужом несчастье, кто сходил с ума от происходящего. Василию приходилось быть и свидетелем, и понятым, и утешать, и приходить на помощь. Подлостей он старался не делать.
Надежда на личное счастье рухнула из-за проклятой политики. Он полюбил Грушу Гореву, красавицу и умницу. Но однажды ночью при­шли за ее братом — рабочим Алексеем Горевым. И больше тот домой не вернулся. А потом участковый намекнул Василию, что не надо бы ему встречаться с родственницей врага народа. Василий стру­сил. И Груша ему этого не простила. Сама она вскоре вышла за ав­стрийца Отто Штабеля, который жил тут же. Началась война. Штабеля арестовали, хоть не был он немцем. Вернулся он уже после Победы. В ссылке Отто завел новую семью.
Василий, наблюдая судьбы жильцов, с которыми сроднился, поти­хоньку спивался, ничего уже не ожидая от будущего.
Однажды его навестил брат Петр — через сорок лет после разлу­ки. Встреча вышла напряженной. Петр смотрел на запущенное жилье брата с мрачным укором. А Василий зло говорил ему, что от таких «погонял», как Петр, вся жизнь будто задом наперед. Потом он пошел за бутылкой — отметить встречу. Петр потоптался и ушел, решив, что так будет лучше.
Поздней осенью похоронили Грушу. Ее оплакивал весь двор. Васи­лий глядел из окна, и сердце его горько сжималось. «Что мы нашли, придя сюда, — думал он о своем дворе. — Радость? Надежду?
725
Веру?.. Что принесли сюда? Добро? Теплоту? Свет?.. Нет, мы ничего не принесли, но все потеряли...»
В глубине двора беззвучно шевелила губами черная и древняя ста­руха Шоколинист, пережившая многих жильцов. Это было последнее, что увидел Василий, когда рухнул на подоконник...
Четверг, (Поздний свет.) Племянник Петра Васильевича Лашкова — Вадим — вырос в детдоме. Отца его арестовали и расстреляли, мать умерла. Из Башкирии Вадим перебрался в Москву, работал ма­ляром, жил в общежитии. Потом пробился аж в актеры. С эстрадны­ми бригадами колесил по стране, привык к случайным заработкам и случайным людям. Друзья были тоже случайные. И даже жена оказа­лась посторонней ему. Изменяла, врала. Однажды, вернувшись с оче­редных гастролей, Вадим почувствовал в душе такую головокру­жительную, нестерпимую пустоту, что не выдержал и открыл газ... Он выжил, но родственники жены упекли его в психиатрическую клинику за городом. Здесь мы и встречаемся с ним.
Соседями Вадима по больнице оказываются самые разные лю­ди — бродяга, рабочий, священник, режиссер. У каждого своя прав­да. Некоторые заточены здесь за инакомыслие и неприятие сис­темы — как отец Георгий. Вадим приходит в этих стенах к твердому решению: закончить со своим актерством, начать новую, осмыслен­ную жизнь. Дочь священника Наташа помогает ему убежать из боль­ницы. Вадим понимает, что встретил свою любовь. Но на первой же станции его задерживают, чтобы снова вернуть в лечебницу...
Лишь дед Петр, с его упорством, поможет позже племяннику. Он достучится до высоких кабинетов, оформит опеку и вызволит Вадима. А потом устроит его в лесничество к брату Андрею.
Пятница. (Лабиринт.) На этот раз действие происходит на стройке в Средней Азии, куда занесло по очередной вербовке Анто­нину Лашкову с мужем Николаем. Антонина уже ждет ребенка, поэ­тому ей хочется покоя и своего угла. Пока же приходится мыкаться по обшежитиям.
Мы вновь погружаемся в гущу народной жизни, с пьяными спо­рами о самом главном, распрями с начальством из-за нарядов и соле­ными шуточками в столовой. Один человек из нового окружения Антонины резко выделяется, словно отмеченный каким-то внутрен­ним светом. Это бригадир Осип Меклер — москвич, добровольно ре­шивший после школы испытать себя на краю света и на самой тяжелой работе. Он убежден, что евреев не любят «за благополучие, неучастие во всеобщей нищете». Осип необыкновенно трудолюбив и честен, все делает на совесть. Случилось чудо — Антонина вдруг по-
726
чувствовала, что по-настоящему полюбила этого человека. Несмотря на мужа, на беременность... Конечно, это осталось ее тайной.
А дальше события развернулись трагически. Деляга-прораб за спи­ной Меклера уговорил бригаду схалтурить на одной операции. Но пред­ставители заказчика обнаружили брак и отказались принять работу. Бригада осталась без зарплаты. Меклер был подавлен, когда все это от­крылось. Но еще больше его добило, когда он узнал, на каком объекте так выкладывался: оказалось, что их бригада строила тюрьму...
Его нашли повесившимся прямо на стройке. Николай, муж Анто­нины, после случившегося до полусмерти избил прораба и снова сел в тюрьму. Антонина осталась одна с новорожденным сыном.
Суббота. (Вечер и ночь шестого дня.) Снова Узловск. Петр Васи­льевич по-прежнему погружен в мысли о прошлом и беспощадную самооценку прожитой жизни. Ему все яснее, что смолоду он гнался за призраком. Он сблизился с Гупаком — беседы с ним скрашивают нынешнее лашковское одиночество. Однажды пришло приглашение на свадьбу в лесхоз: Андрей и Александра, наконец, поженились после смерти мужа Александры. Счастье их, хоть и в немолодом воз­расте, обожгло Петра Васильевича острой радостью. Потом пришло еще одно известие — о смерти брата Василия. Лашков отправился в Москву, поспел только на поминки. Отто Штабель рассказал ему о нехитрых дворовых новостях и о том, что Василия здесь любили за честность и умение работать.
Однажды зашедший в гости Гупак признался, что получил письмо от Антонины. Та написала обо всем, что случилось на стройке. Петр Васильевич не мог найти себе места. Он написал дочери, что ждет ее с внуком, а сам стал хлопотать с ремонтом. Помогли ему обновить пятистенок Гусевы — те самые шабашники. Так уж получилось, что в конце жизни Лашкову пришлось по-новому увидеть людей, в каждом открыть какую-то загадку. И, как все главные персонажи романа, он неуклонно, медленно и самостоятельно проделал трудный путь от веры в иллюзию к подлинной вере.
Он встретил дочь на вокзале и взволнованно принял из ее рук внука — тоже Петра. В этот день он обрел чувство внутреннего покоя и равновесия и осознал свое «я» частью «огромного и осмыс­ленного целого».
Роман заканчивается последней, седьмой частью, состоящей из одной фразы: «И наступил седьмой день — день надежды и воскресе­ния...»
В. Л. Сагалова
Георгий Николаевич Владимов р. 1932
Большая руда - Повесть (1962)
Виктор Пронякин стоял над гигантской овальной чашей карьера. Тени облаков шли по земле косяком, но ни одна не могла накрыть сразу весь карьер, все пестрое, движущееся скопище машин и людей внизу. «Не может быть, чтобы я здесь не зацепился», — думал Про­някин. А надо было. Пора уже где-то осесть. За восемь лет шофер­ской жизни он помотался достаточно — и в саперной автороте служил, и кирпич на Урале возил, и взрывчатку на строительстве Ир­кутской ГЭС, и таксистом был в Орле, и санаторским шофером в Ялте. А ни кола ни двора. Жена по-прежнему у родителей живет. А как хочется иметь свой домик, чтоб и холодильник был, и телевизор, а самое главное - дети. Ему под тридцать, а жене и того больше. Пора. Здесь он и осядет.
Начальник карьера Хомяков, посмотрев документы, спросил: «На дизелях работал?» — «Нет». - «Взять не можем». — «Без ра­боты я отсюда не уйду», - уперся Пронякин. «Ну смотри, есть в бригаде Мацуева «МАЗ», но это адская работа».
«МАЗ», который показал Виктору Мацуев, напоминал скорее ме­таллолом, чем машину. «Ремонтировать ее надо только сможешь ли? Подумай и приходи завтра». - «Зачем завтра? Сейчас и начну» , -сказал Пронякин. Неделю с утра до вечера возился он с машиной, в поисках запчастей даже свалки обшарил. Но сделал.
728
Наконец-то, он смог приступить к работе на карьере. Его «МАЗ» хоть и обладал хорошей проходимостью, но для того чтобы выпол­нить норму, Виктору нужно было сделать на семь ездок больше, чем всем остальным в бригаде, работающим на мощных «ЯАЗах». Это было непросто, но первый же день работы показал, что как профес­сионал Пронякин не имеет соперников в бригаде, а может, и на всем карьере.
«А ты, как я погляжу, лихой, — сказал ему бригадир Мацуев. — Ездишь, как Бог, всех обдираешь». И непонятно было Пронякину, с восхищением это сказано или с осуждением. А через некоторое время разговор имел продолжение: «Торопишься, — сказал брига­дир. — Ты сначала здесь пуд соли съешь с нами, а потом и претен­дуй». Претендуй на что? На хорошие заработки, на лидерство — так понял Пронякин. И еще понял, что его приняли за рвача и крохобо­ра. «Нет уж, — решил Виктор, — подстраиваться я не буду. Пусть думают, что хотят. Я не нанялся ходить в учениках. Мне заработать нужно, жизнь обстроить, обставить, как у людей». Отношения с бри­гадой не заладились. А тут еще дожди зарядили. По глинистым доро­гам карьера машины не ходили. Работа остановилась. «Совсем в гиблое место попал ты, Пронякин», — тяжело размышлял Виктор. Ждать становилось невыносимо.
И пришел день, когда Пронякин не выдержал. С утра было сухо и солнце обещало полноценный рабочий день. Пронякин сделал четыре ездки и стал делать пятую, как вдруг увидел крупные капли дождя, упавшие на ветровое стекло. У него опять упало сердце — пропал день! И, свалив породу, Пронякин погнал свой «МАЗ» в быстро пус­теющий под дождем карьер. В отличие от мощных «ЯАЗов» «МАЗ» Пронякина мог подняться по карнизику карьерной дороги. Опасно, конечно. Но при умении — можно. Выезжая из карьера в первый раз, он увидел угрюмо стоявших у обочины шоферов и услышал чей-то свист. Но ему было уже все равно. Он будет работать. Во время обеда в столовой к нему подошел Федька из их бригады: «Смелый ты, конечно, но зачем же нам в морду-то плюешь? Если ты можешь, а мы нет, зачем выставляешься? Если из-за денег, так мы тебе дадим». И отошел. У Пронякина появилось желание прямо сейчас собраться и уехать домой. Но — некуда. Он уже вызвал к себе жену, она как раз сейчас в дороге. Пронякин снова спустился в пустой карьер. Экс­каваторщик Антон вертел в руках кусок синеватого камня: «Что это? Неужели руда?!» Вся стройка давно уже с волнением и нетерпением ждала момента, когда наконец пойдет большая руда. Ждал и волно­вался, что бы ни думала о нем бригада, и Пронякин. И вот она — руда. Куски руды Виктор повез начальнику карьера. «Рано обрадовал-
729
ся, — остудил его Хомяков. — Такие случайные вкрапления в породе уже находили. А потом снова шла пустая порода». Пронякин ушел. «Слушай, — сказал ему экскаваторщик Антон внизу, — я все гребу и гребу, а руда не кончается. Кажется, действительно дошли». Пока только двое они и знали о случившемся. Вся стройка по случаю дождя стояла. И Пронякин, чувствуя, что наконец-то судьба расщед­рилась — именно его выбрала везти первый самосвал с рудой из одного из величайших карьеров, — никак не мог успокоиться от ра­дости. Он гнал перегруженную машину наверх: «Я им всем дока­жу» , — думал он, имея в виду и свою бригаду, и начальника карьера, и весь мир. Когда были пройдены все четыре горизонта карьера и ос­тавалось чуть-чуть, Пронякин чуть резче, чем надо, повернул руль — колеса заскользили и грузовик поволокло в сторону. Виктор сжал руль, но остановить машину уже не мог — переваливаясь с боку на бок, самосвал сползал с одного горизонта на другой, переворачиваясь и ускоряя падение. Последним осознанным движением Пронякин смог выключить двигатель вконец разбитой машины.
В тот же день его проведывала в больнице бригада. «Ты на нас зуба не имей, — виновато сказали ему. — Поправляйся. С кем не случается. А ты человек с широкой костью, из таких, как ты, энергия прямо прет. Такие не умирают». Но по лицам товарищей Виктор понял: плохо дело. Оставшись один на один со своей болью, Проня­кин попытался вспомнить, когда он был в этой жизни счастлив, и по­лучилось у него, что только в первые дни со своей женой да вот сегодня, когда он вез большую руду наверх.
...В день, когда серый почтовый вездеход увозил тело Пронякина в морг белгородской больницы, пошла наконец руда. В четыре часа по­полудни паровоз, украшенный цветами и кленовыми ветками, дал торжествующе-долгий гудок и потащил первые двенадцать вагонов большой руды.
С. П. Костырко
Три минуты молчания - Роман (1969)
Сенька Шалый (Семен Алексеевич) решил поменять свою жизнь. Хватит. Ему уже скоро двадцать шесть — вся молодость в море оста­лась. В армии на флоте служил, демобилизовавшись, решил перед воз­вращением домой подзаработать в море, да так и остался на
730
Атлантике «сельдяным» матросом. Морская жизнь его мало походила на то, о чем мечталось в отрочестве, — три месяца тяжелейшей рабо­ты на промысле, тесный кубрик, набитый такими же, как и он, рабо­тягами-бичами, в каждом рейсе новыми. И почти всегда сложные — из-за Сенькиного независимого характера — отношения с боцманом или капитаном. Между рейсами неделя-две на берегу, и снова — в море. Зарабатывал, правда, прилично, но деньги не задерживались — вылетали в компаниях со случайными собутыльниками. Бессмыслен­ность такой жизни томила Сеньку. Пора жить всерьез.
Уехать отсюда и увезти с собой Лилю. Знакомством с этой девуш­кой Сенька дорожил — это первая женщина, с которой он мог гово­рить всерьез о том, что его мучило.
Но повернуть судьбу не получилось. Во время прощального обхода порта прилипли к нему два береговых бича-попрошайки, куртку по­могли купить, пошли вместе обмывать. И захмелевшему Сеньке стало вдруг жалко двух попрошаек. С этой Сенькиной жалости, над кото­рой посмеивались многие, все и пошло. Сенька пригласил их на вечер в ресторан, отметить его уход с моря. И только что встреченную в столовой буфетчицу Клавку, красивую, языкастую, — из породы хищ­ниц, как показалось сразу Сеньке, — тоже позвал. И в институт забе­жал, где работала Лиля, сообщить о своем решении и пригласить на вечер. Но праздника не получилось. Сенька оглядывался на дверь, ожидая Лилю, а она все не шла. Сеньке совсем стало тошно сидеть с этими чужими для него людьми, слушать насмешливые реплики Клавки. Бросив компанию, он ринулся в дальний пригород к безот­ветной и верной Нинке. У Нинки же сидел молоденький солдатик, и видно было, что им хорошо вдвоем. Даже морду бить солдатику не захотелось — не за что. Да и Нинку жалко. И снова Сенька оказался на ночной промерзшей улице. Идти было некуда. Здесь-то и нашли его недавние собутыльники, повезли догуливать к Клавке. Что было потом, Сенька вспоминал уже в милиции: помнит, что пили, что он объяснялся Клавке в любви, что били его там, выбросили на улицу, он скандалил, приехала милиция. И еще обнаружил Сенька, что от тех тысячи двухсот рублей, полученных за последний рейс, на которые он собирался новую жизнь начать, остались у него сорок копеек. Ограби­ли его бичи с Клавкой... На следующее утро Сенька метался по каби­нетам пароходства, оформляясь в рейс на траулере «Скакун». Снова — в море.
На «Скакуне» никого, кроме деда, старшего механика Бабилова, знакомых не оказалось. Но не страшно — вроде все свои люди. С ра­дистом Сенька даже пытался выяснить, плавали они вместе или нет, очень уж знакомыми друг другу показались — и судьба одна, и та же
731
душевная маета, и мысли мучают одни: что нужно человеку, чтобы жизнь была настоящая? Работа, друзья, женщина. Но к своей непо­мерно тяжелой и опасной работе Сенька любви не испытывал. Отно­шения с Лилей крайне неопределенные. А настоящий друг один — дед, Бабилов, да и тот Сеньке вроде отца. Но долго сосредоточиваться на душевной маете не позволяла работа. Сенька быстро втянулся в тяжелую и по-своему увлекательную промысловую жизнь. Монотон­ность ее была разбита заходом на плавбазу, где удалось увидеть Лилю. Встреча не прояснила их отношения. «Я так и думала, что твои слова о перемене жизни останутся словами. Ты такой, как и все, — обык­новенный», — чуть свысока сказала Лиля. Случилась на плавбазе еще более удивительная встреча — с Клавкой. Но та не только не смути­лась, увидев перед собой Сеньку, но как бы даже обрадовалась: «Что ж ты, миленький, волком на меня смотришь?» — «За что вы меня били? За что ограбили?» — «Ты что, меня считаешь виноватой? Но то были твои друзья, не мои. А денег твоих, сколько смогла, отобрала у них, для тебя спрятала». И Сенька вдруг засомневался: а вдруг она говорит правду?
Во время стоянки у плавбазы «Скакун» крепко «приложился» кормой к носу соседнего траулера и получил пробоину. На траулер прибыл начальник из пароходства Граков, давний враг деда. Граков предложил команде после незначительного ремонта продолжить пла­вание: «Что за паника?! Мы в наше время и не в таких условиях ра­ботали». Насчет пробоины дед не спорил с Граковым. Заварить — и все дела. Гораздо серьезнее другое: от удара могла ослабеть обшивка судна, и потому нужно срочно возвращаться в порт для ремонта. Но деда не послушали, капитан и команда согласились с предложением Гракова. Пробоину заварили, и судно, получив штормовое предуп­реждение, отошло от базы, прихватив — это уж Сенька устроил — и Гракова. Отдавая концы, Сенька сделал вид, будто не знает, что Гра­ков все еще на судне: ничего, пусть попробует нашей жизни. Граков не смутился, и когда эхолот показал близость большого косяка рыбы, по его инициативе капитан принял решение выметывать сети. Делать этого в шторм не следовало бы, но капитану хотелось показать себя перед начальством. Сети выметали, а когда пришло время поднимать их на палубу, шторм усилился, работать стало невозможно. Более того, выметанные сети представляли серьезную опасность, лишая судно маневренности в шторм. По-хорошему их следовало бы отру­бить. Но брать на себя такую ответственность капитан не решался... И вот тут случилось то, о чем предупреждал дед, — отошла обшивка. В трюм стала поступать вода. Попробовали вычерпать ее. Но обнару-
жилось, что вода уже в машинном отделении. И нужно останавливать машину, холодная вода повредила ее, нужен срочный ремонт. Капи­тан воспротивился, и дед своей волей остановил машину. Потерявшее управление судно тащило к скалам. Радист дал в эфир сигнал 5О5. Смерть, казалось, была совсем близко. И Сенька решается на единст­венное, что он еще может сделать, — самовольно перерубает трос, удерживающий выметанные сети. Заработала на малых оборотах ма­шина, но судно по-прежнему не справлялось с ветром. Надежда на то, что плавбаза подойдет к ним раньше, чем их выбросит на скалы, таяла. И в этой ситуации дед вдруг предложил капитану идти на по­мощь тонувшему рядом норвежскому траулеру. Люди, уже опустив­шие руки в борьбе за собственную жизнь, начали делать все, чтобы спасти тонущих норвежцев. Удалось подойти к гибнущему траулеру и по переброшенному с судна на судно тросу переправить на «Скаку­на» норвежских рыбаков. И настал самый страшный момент — их судно потащило к скалам. Сенька, как и все, приготовился к гибели.
Но смерть прошла мимо — «Скакуну» удалось проскочить в узкий проход, и он оказался в заливчике со спокойной водой. На сле­дующий день к ним подошел спасательный катер, а затем — плавба­за. По случаю банкета в честь спасенных норвежцев рыбаки со «Скакуна» поднялись на плавбазу. Проходившая по коридору мимо смертельно уставших людей Лиля даже не узнала Сеньку. Зато его ра­зыскала всерьез напуганная известиями о бедах «Скакуна» Клавка. На банкет Сенька не попал, они заперлись с Клавкой в ее каюте. Нако­нец-то он увидел рядом с собой по-настоящему умную и любящую его женщину. Только расставание получилось тяжелым — надорван­ная прежними неудачами Клавка отказалась говорить о том, что может их ждать дальше.
Судно вернулось в порт, так и не закончив рейса. Сенька бродил по городу в привычном одиночестве, пытаясь осознать то, что откры­лось ему в этом рейсе. Оказывается, работа, которую он почти нена­видел, люди, бичи и рыбаки, которых он никогда особенно всерьез не принимал, а только терпел рядом, и есть настоящая работа и настоя­щие люди. Ясно, что он потерял Лилю. А может, ее и не было вовсе. Грустно, что счастье, которое подарила ему судьба, сведя с Клавкой, оказалось коротким. Но в его жизни есть все, по чему он тосковал, нужно только уметь увидеть и правильно оценить реальность. И ка­жется, Сенька обрел способность это видеть и понимать.
Случайно на вокзале, где он сидел в буфете, Сенька снова увидел Клавку. Она собралась к родственникам, и, провожая ее, Сенька нашел простые и точные слова о том, что значила для него их встре-
733
ча. Слова эти решили все. Они вместе вернулись в Клавкину кварти­ру. Все-таки удалось ему поменять свою жизнь, пусть не так, как хо­телось, но удалось.
С. П. Костырко
Верный Руслан - Повесть (1963-1965)
Сторожевой пес Руслан слышал, как всю ночь снаружи что-то выло, со скрежетом раскачивало фонари. успокоилось только к утру. При­шел хозяин и повел его наконец-то на службу. Но когда дверь откры­лась, в глаза неожиданно хлынул белый яркий свет. Снег — вот что выло ночью. И было что-то еще, заставившее Руслана насторожиться. Необычайная, неслыханная тишина висела над миром. Лагерные во­рота открыты настежь. Вышка стояла совсем разоренной — один прожектор валялся внизу, заметанный снегом, другой повис на про­воде. Исчезли с нее куда-то и белый тулуп, и ушанка, и черный реб­ристый ствол, всегда повернутый вниз. А в бараках, Руслан это почувствовал сразу, никого не было. Утраты и разрушения ошеломи­ли Руслана. Сбежали, понял пес, и ярость захлестнула его. Натянув поводок, он поволок хозяина за ворота — догонять! Хозяин зло при­крикнул, потом отпустил с поводка и махнул рукой. «Ищи» — так понял его Руслан, но только никакого следа он не почувствовал и рас­терялся. Хозяин смотрел на него, недобро кривя губы, потом медлен­но потянул автомат с плеча. И Руслан понял: все! Только не ясно, за что? Но хозяин лучше знает, что делать. Руслан покорно ждал. Что-то мешало хозяину выстрелить, тарахтение какое-то и лязг. Руслан огля­нулся и увидел приближающийся трактор. А далее последовало что-то совсем невероятное — из трактора вылез водитель, мало похожий на лагерника, и заговорил с хозяином без страха, напористо и весело: «Эй, вологодский, жалко, что служба кончилась? А собаку бы не тро­гал. Оставил бы нам. Пес-то дорогой». — «Проезжай, — сказал хозя­ин. — Много разговариваешь». Хозяин не остановил водителя даже тогда, когда трактор начал крушить столбы лагерной ограды. Вместо этого хозяин махнул Руслану рукой: «Уходи. И чтоб я тебя больше не видел». Руслан подчинился. Он побежал по дороге в поселок, вначале в тяжком недоумении, а потом, вдруг догадавшись, куда и зачем его послали, во весь мах.
...Утром следующего дня путейцы на станции наблюдали картину,
734
которая, вероятно, поразила бы их, не знай они ее настоящего смыс­ла. Десятка два собак собрались на платформе возле тупика, расхажи­вали по ней или сидели, дружно облаивая проходившие поезда. Звери были красивы, достойны, чтобы любоваться ими издали, взойти на платформу никто не решался, здешние люди знали — сойти с нее будет много сложнее. Собаки ждали заключенных, но их не привезли ни в этот день, ни на следующий, ни через неделю, ни через две. И количество их, приходящих на платформу, начало уменьшаться. Рус­лан тоже каждое утро прибегал сюда, но не оставался, а, проверив караул, бежал в лагерь, — здесь, он чувствовал это, еще оставался его хозяин. В лагерь бегал он один. Другие собаки постепенно начали об­живаться в поселке, насилуя свою природу, соглашались служить у новых хозяев или воровали кур, гонялись за кошками. Руслан терпел голод, но еду из чужих рук не брал. Единственным кормом его были полевые мыши и снег. От постоянного голода и болей в животе сла­бела память, он начинал превращаться в шелудивого бродячего пса, но службу не оставлял — каждый день являлся на платформу, а потом бежал в лагерь.
Однажды он почувствовал запах хозяина здесь, в поселке. Запах привел его в вокзальный буфет. Хозяин сидел за столиком с каким-то потертым мужичком. «Подзадержался ты, сержант, — говорил ему Потертый. — Все ваши давно уже подметки смазали». — «Я задание выполнял, архив стерег. Вот вы все сейчас на свободе и думаете, что до вас не добраться, а в архиве все значитесь. Чуть что, и сразу всех вас — назад. Наше время еще наступит». Хозяин обрадовался Русла­ну: «Вот на чем наша держава стоит». Он протянул хлеб. Но Руслан не взял. Хозяин озлился, намазал хлеб горчицей и приказал: «Взять!» Вокруг раздались голоса: «Не мучь собаку, конвойный!» — «Отучать его надо. А то все вы жалостливые, а убить ни у кого жалости нет», — огрызался хозяин. Нехотя разжав клыки, Руслан взял хлеб и оглянулся, куда бы его положить. Но хозяин с силой захлопнул его челюсти. Отрава жгла изнутри, пламя разгоралось в брюхе. Но еще страшнее было предательство хозяина. Отныне хозяин стал его вра­гом. И потому на следующий же день Руслан откликнулся на зов По­тертого и пошел за ним. Оба оказались довольны, Потертый, считающий, что приобрел верного друга и защитника, и Руслан, кото­рый все-таки вернулся к своей прежней службе — конвоирование ла­герника, пусть и бывшего.
Корма от своих новых хозяев Руслан не брал — пробавлялся охо­той в лесу. По-прежнему ежедневно Руслан появлялся на станции. Но в лагерь больше не бегал, от лагеря остались только воспомина-
735
ния. Счастливые — о службе. И неприятные. Скажем, об их соба­чьем бунте. Это когда в страшные морозы, в которые обычно не ра­ботали, к начальнику прибежал лагерный стукач и сообщил что-то такое, после чего Главный и все начальство кинулись к одному из ба­раков. «Выходи на работу», — приказал Главный. Барак не подчинил­ся. И тогда по приказу Главного охранники подтащили к бараку длинную кишку от пожарного насоса, из кишки этой хлынула вода, напором своим смывая с нар заключенных, выбивая стекла в окнах. Люди падали, покрываясь ледяной корочкой. Руслан чувствовал, как вскипает его ярость при виде толстой живой шевелящейся кишки, из которой хлестала вода. Его опередил Ингус, самый умный их пес, — намертво вцепился зубами в рукав и не реагировал на окрики охран­ников. Ингуса расстрелял из автомата Главный. Но все остальные ла­герные псы уже рвали зубами шланг, и начальство было бессильно...
Однажды Руслан решил навестить лагерь, но то, что он увидел там, ошеломило его: от бараков и следа не осталось — огромные, на­половину уже застекленные корпуса стояли там. И никакой колючей проволоки, никаких вышек. И все так заляпано цементом, кострами, что и запахов лагеря не осталось...
И вот наконец Руслан дождался своей службы. К платформе подо­шел поезд, и из него начали выходить толпы людей с рюкзаками, и люди эти, как в старые времена, строились в колонны, а перед ними начальники говорили речь, только слова какие-то незнакомые услы­шал Руслан: стройка, комбинат. Наконец колонны двинулись, и Рус­лан начал свою службу. Непривычным было только отсутствие конвойных с автоматами и чересчур уж веселое поведение шедших в колонне. Ну ничего, подумал Руслан, поначалу все шумят, потом утихнут. И действительно, начали утихать. Это когда из переулков и улиц к колонне стали сбегаться лагерные собаки и выстраиваться по краям, сопровождая идущих. А взгляды местных из окон стали угрю­мыми. Идущие еще до конца не понимали, что происходит, но на­сторожились. И произошло неизбежное — кто-то попробовал выйти из колонны, и одна из собак кинулась на нарушителя. Раздался крик, началась свалка. Соблюдая порядок, Руслан наблюдал за строем и уви­дел неожиданное: из колонны начали выскакивать лагерные псы и трусливо уходить в соседние улицы. Руслан кинулся в бой. Схватка оказалась неожиданно тяжелой. Люди отказывались подчиняться со­бакам. Они били Руслана мешками, палками, жердинами, выломан­ными из забора. Руслан разъярился. Он прыгнул, нацелившись на горло молодого паренька, но промахнулся и тут же получил сокруши­тельный удар. С переломленным хребтом он затих на земле. Появил-
736
ся человек, может быть, единственный, от кого он принял бы по­мощь. «Зачем хребет переломали, — сказал Потертый. — Теперь все. Надо добивать. Жалко собаку». Руслан еще нашел силы прыгнуть и зубами перехватить занесенную для удара лопату. Люди отступили, оставив Руслана умирать. Он, может быть, еще мог выжить, если б знал, для чего. Он, честно выполнявший службу, которой научили его люди, был жестоко наказан ими. И жить Руслану было незачем.
С. П. Костырко
Анатолий Игнатьевич Приставкин р. 1931
Ночевала тучка золотая - Повесть (1987)
Из детдома намечалось отправить на Кавказ двоих ребят постарше, но те тут же растворились в пространстве. А двойнята Кузьмины, по-детдомовскому Кузьменыши, наоборот, сказали, что поедут. Дело в том, что за неделю до этого рухнул сделанный ими подкоп под хлебо­резку. Мечтали они раз в жизни досыта поесть, но не вышло. Осмот­реть подкоп вызывали военных саперов, те сказали, что без техники и подготовки невозможно такое метро прорыть, тем более детям... Но лучше было на всякий случай исчезнуть. Пропади пропадом это Под­московье, разоренное войной!
Название станции — Кавказские Воды — было написано углем на фанерке, прибитой к телеграфному столбу. Здание вокзала сгорело во время недавних боев. За весь многочасовой путь от станции до стани­цы, где разместили беспризорников, не попалась ни подвода, ни ма­шина, ни случайный путник. Пусто кругом...
Поля дозревают. Кто-то их вспахивал, засевал, кто-то пропалывал. Кто?.. Отчего так пустынно и глухо на этой красивой земле?
Кузьменыши сходили в гости к воспитательнице Регине Петров­не — в дороге еще познакомились, и она им очень понравилась. Потом двинулись в станицу. Люди-то, оказалось, в ней живут, но как-то скрытно: на улицу не выходят, на завалинке не сидят. Ночью огней в хатах не зажигают.
738
А в интернате новость: директор, Петр Анисимович, договорился насчет работы на консервном заводе. Регина Петровна и Кузьменышей туда записала, хотя вообще-то посылали только старших, пятые-седьмые классы.
Еще Регина Петровна показала им найденные в подсобке папаху и старинный чеченский ремешок. Ремешок отдала и отправила Кузьменышей спать, а сама села шить им из папахи зимние шапки. И не заметила, как тихо откинулась створка окна и в нем показалось чер­ное дуло.
Ночью был пожар. Утром Регину Петровну куда-то увезли. А Сашка показал Кольке многочисленные следы конских копыт и гиль­зу.
На консервный завод их стала возить веселая шоферица Вера. На заводе хорошо. Работают переселенцы. Никто ничего не охраняет. Сразу набрали яблок, и груш, и слив, и помидоров. Тетя Зина дает «блаженную» икру (баклажанную, но Сашка забыл название). А од­нажды призналась: «Мы так боимси... Чеченцы проклятые! Нас-то на Кавказ, а их — в сибирский рай повезли... Некоторые-то не схотели... Дык они в горах запрятались!»
Отношения с переселенцами стали очень натянутыми: вечно го­лодные колонисты крали с огородов картошку, потом колхозники поймали одного колониста на бахче... Петр Анисимович предложил провести для колхоза концерт самодеятельности. Последним номером Митек показал фокусы. Вдруг совсем рядом зацокали копыта, разда­лись ржание лошади и гортанные выкрики. Потом грохнуло. Тиши­на. И крик с улицы: «Они машину взорвали! Там Вера наша! Дом горит!»
Наутро стало известно, что вернулась Регина Петровна. И предло­жила Кузьменышам вместе ехать на подсобное хозяйство.
Кузьменыши занялись делом. По очереди ходили к родничку. Го­няли стадо на луг. Мололи кукурузу. Потом приехал одноногий Де­мьян, и Регина Петровна упросила его подбросить Кузьменышей до колонии, продукты получить. На телеге они уснули, а в сумерках про­снулись и не сразу поняли, где находятся. Демьян отчего-то сидел на земле, и лицо у него было бледное. «Ти-хо! — цыкнул. — Там ваша колония! Только там... это... пусто».
Братья прошли на территорию. Странный вид: двор завален ба­рахлом. Людей нет. Окна выбиты. Двери сорваны с петель. И — тихо. Страшно.
Рванули к Демьяну. Шли через кукурузу, обходя просветы. Демьян шел впереди, вдруг прыгнул куда-то в сторону и пропал. Сашка бро-
739
сился за ним, только поясок сверкнул дареный. Колька же присел, мучимый поносом. И тут сбоку, прямо над кукурузой, появилась ло­шадиная морда. Колька шмякнулся на землю. Приоткрыв глаз, увидел прямо у липа копыто. Вдруг лошадь отпрянула в сторону. Он бежал, потом упал в какую-то яму. И провалился в беспамятство.
Утро настало голубое и мирное. Колька отправился в деревню ис­кать Сашку с Демьяном. Увидел: брат стоит в конце улицы, присло­нясь к забору. Побежал прямо к нему. Но на ходу шаг Кольки сам собой стал замедляться: что-то странно стоял Сашка. Подошел вплот­ную и замер.
Сашка не стоял, он висел, нацепленный под мышками на острия забора, а из живота у него выпирал пучок желтой кукурузы. Еще один початок был засунут в рот. Ниже живота по штанишкам свиса­ла черная, в сгустках крови Сашкина требуха. Позже обнаружилось, что ремешка серебряного на нем нет.

<<

стр. 4
(всего 6)

СОДЕРЖАНИЕ

>>