<<

стр. 4
(всего 5)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

Мораль: «Да, любопытство — бич. Смущает всех оно, на горе смертным рождено».
РИКЕ С ХОХОЛКОМ
У одной королевы родился такой уродливый сын, что придворные долгое время сомневались — человек ли он. Но добрая фея уверяла, что он будет очень умен и сможет наделить своим умом ту особу, ко­торую полюбит. Действительно, едва научившись лепетать, ребенок стал говорить премилые вещи. На голове у него был маленький хохо­лок, поэтому принца и прозвали: Рике с хохолком.
Лет через семь королева соседней страны родила двух дочерей; увидев первую — прекрасную, как день, — мать так обрадовалась, что ей едва не стало худо, вторая же девочка оказалась чрезвычайно некрасивой. Но та же фея предрекла, что дурнушка будет очень умна, а красавица — глупа и неловка, зато сможет наделить красотой того, кто ей понравится.
Девочки выросли — и красавица всегда имела куда меньший успех, чем ее умная сестра И вот однажды в лесу, куда глупышка от­правилась оплакивать свою горькую долю, несчастная встретилась с уродцем Рике. Влюбившись в нее по портретам, он приехал в сосед-
[561]
нее королевство... Девушка поведала Рике о своей беде, и тот сказал, что если принцесса решится через год выйти за него замуж, то сразу поумнеет. Красавица сдуру согласилась — и сразу заговорила столь остроумно и изящно, что Рике подумал, не дал ли он ей больше ума, чем оставил себе самому?..
Девушка вернулась во дворец, поразила всех своим умом и скоро стала главной советчицей отца; от ее дурнушки-сестры отвернулись все поклонники, и слава о прекрасной и мудрой принцессе загремела по всему свету. К красавице сваталось множество принцев, но она всех их вышучивала, пока наконец не появился один богатый, приго­жий и умный королевич...
Гуляя по лесу и размышляя о выборе жениха, девушка вдруг услы­шала глухой шум под ногами. В тот же миг земля разверзлась, и принцесса увидела людей, готовящих роскошный пир. «Это — для Рике, завтра его свадьба», — объяснили они красавице. И тут потря­сенная принцесса вспомнила, что прошел ровно год со дня ее встречи с уродцем.
А вскоре появился и сам Рике в великолепном свадебном наряде. Однако поумневшая принцесса наотрез отказалась выходить замуж за столь безобразного мужчину. И тогда Рике открыл ей, что она может наделить своего избранника красотой. Принцесса от души пожелала, чтобы Рике стал самым прекрасным и любезным принцем на свете — и чудо свершилось!
Правда, иные утверждают, что дело тут не в волшебстве, а в любви. Принцесса, восхищенная умом и верностью своего поклонни­ка, перестала замечать его безобразие. Горб стал придавать осанке принца особую важность, ужасная хромота превратилась в манеру склоняться чуть набок, косые глаза обрели пленительную томность, а большой красный нос казался загадочным и даже героическим.
Король с удовольствием согласился выдать дочь за столь мудрого принца, и на другой день сыграли свадьбу, к которой у умного Рике уже все было готово.
Е. В. Максимова
Дени Верас (Denis Veiras) около 1630—1700
История севарамбов (Histoire des Sevarambes) - Утопический роман (1675—1679)
В предисловии к «Истории севарамбов» автор замечает, что книга эта — не плод богатой фантазии, а правдивые записки капитана Си­лена. Подтверждением тому служит не только свидетельство врача, которому капитан, находясь при смерти, передал главный труд своей жизни, но и рассказы тех, кто так или иначе был связан с таинствен­ным кораблем под названием «Золотой дракон»...
В 1655 г. капитан Сиден отправляется на «Золотом драконе» в Восточную Индию, наконец-то сумев реализовать свою давнюю мечту о путешествиях. Вначале погода благоприятствует плаванию, но на полпути к Батавии на судно обрушивается ужасный шторм. Лишь благодаря мастерству команды «Золотой дракон» избежал неминуе­мой гибели. Однако достигнуть Индии не удается: сильнейший ветер относит корабль к неизвестному материку, у берегов которого судно садится на мель.
Людям, находящимся на корабле, удается выбраться на сушу. И хотя надежда на то, что рано или поздно можно будет добраться до обитаемых земель, невелика («Золотой дракон» получил серьезные
[563]
повреждения), никто не отчаивается. Еды хватает, есть пресная вода, а климат кажется необычайно хорошим.
Необходимость жить в совершенно новых условиях вынуждает потерпевших кораблекрушение в первую очередь выбрать особую военную форму правления. Генералом избирают Сидена, уже сумев­шего проявить свою храбость и умение руководить. Под началом ка­питана оказывается около трехсот мужчин и семидесяти женщин.
Постепенно жизнь небольшого поселка, названного Сиденбергом, начинает налаживаться. Люди строят жилища, заготавливают припа­сы, благо в лесах в изобилии водится дичь, а в реках — рыба. Но внезапное исчезновение разведывательного бота под командованием Мориса, одного из самых опытных матросов, нарушает установив­шееся было спокойствие.
Через некоторое время пропавший отряд возвращается, но в со­провождении двух странных кораблей. Испуганные жители Сиденберга начинают готовиться к обороне. Страх их, однако, оказывается напрасным: корабли прибыли с предложением мира от имени губер­натора города Спорумб. Как объясняет Морис, земли к юго-востоку от Сиденберга населены людьми, не уступающими в развитии жите­лям Европы. Отряд Мориса был ими принят очень хорошо, и вскоре, согласно местным обычаям, чужестранцев должны были представить правителю Севарамба, страны, которой подчиняется Спорумб. Тогда Морис рассказал о существовании Сиденберга, и губернатор отправил с ним своего посланника, дабы тот предложил и остальным людям Сидена воспользоваться их гостеприимством.
Спорумб поражает воображение Сидена: красивые улицы, боль­шие квадратные здания, великолепно возделанные поля, а главное — высокий уровень культуры местного населения. Многие споруи (жи­тели Спорумба) знают европейские языки, что позволяет капитану и его людям свободно общаться с ними. Хотя к Сидену относятся с большим уважением, ему и всем остальным приходится следовать местным обычаям. Это, впрочем, не вызывает протеста, ибо законы Спорумба кажутся им справедливыми. Так, улаживается недоразуме­ние, возникшее из-за того, что у многих женщин из Сиденберга было несколько мужей: споруи, очень щепетильные в вопросах добродете­ли, предложили мужчинам выбрать себе жен (многоженство отнюдь не порицалось) из числа жительниц Спорумба
Практически сразу после прибытия капитан Сиден попадает в храм Солнца, которому поклоняются местные жители, на празднова­ние одного из самых больших торжеств страны — дня, когда множе­ство юношей и девушек вступают в законный брак, чтобы быть
[564]
вместе всю жизнь. Во время праздника капитан замечает, что боль­шинство горожан, в том числе и сам губернатор, имеют тот или иной физический недостаток. Оказывается, в Спорумб отправляют всех не­полноценных людей из других городов.
Губернатор, принявший Сидена очень хорошо, объявляет, что все чужестранцы должны предстать перед правителем Севарамба, для чего необходимо выехать немедленно. На следующий день капитан и его люди отправляются в путешествие по реке. В первом же городе, где они останавливаются на отдых, перед ними предстает поразитель­ное зрелище: публичное наказание прелюбодеев — преступников, на­рушивших законы порядочности и целомудрия, которые считаются основой жизни общества.
Постепенно все новые и новые чудеса этой страны открываются перед взором капитана Сидена. Так, в одном из городов его пригла­шают принять участие в охоте на диковинных зверей и в рыбной ловле, служащей жителям немалым развлечением.
Вскоре речной путь кончается, и путешественники попадают в узкую долину, лежащую меж высоких скал. Сермодас, проводник, за­мечает, что столица — настоящий земной рай, но путь туда лежит через ад. И когда дорога переходит в узкий тоннель, высеченный в скале, женщин охватывает паника: они решают, что действительно попали в преисподнюю. С трудом удается их успокоить, и Сермодас, огорченный тем, что его шутка была так воспринята, заявляет, что сначала он проведет только десять человек. Ошибка женщин тем не менее позволила Сидену погостить у губернатора Севарагоундо, «ворот Севарамба».
Подъем «на небо» последовал вскоре после спуска «в ад»: пере­правившись через гору, капитан Сиден со своими людьми оказывает­ся совсем близко от столицы. Здесь Сермодас показывает им регулярную армию Севарамба. Войска, состоящие не только из муж­чин, но и из женщин, вооружены самым современным оружием. Как объясняет Сермодас, многие жители страны бывали и в Европе, и в Азии, заимствуя все полезные новшества и тщательно оберегая тайну своей родины, чтобы к ним не проникли пороки обитателей других материков.
Севаринд — лучший город страны. Его улицы необычайно краси­вы, квадратные дома — осмазии — богато украшены, а храм Солнца кажется Сидену самым прекрасным зданием в мире. Вице-король принимает путешественников, как желанных гостей, и, предоставив им все необходимое для того, чтобы устроиться на новом месте, про­сит лишь одного: безоговорочно подчиняться законам страны.
[565]
Жизнь в Севарамбе протекает легко и спокойно: необходимый труд на пользу общества не обременяет Сидена, и он приступает к изучению языка и истории севарамбов, начиная от их первого прави­теля Севариаса.
Перс Севариас был потомком парси, поклоняющихся Солнцу и огню. Получив прекрасное воспитание, он еще в очень юном возрас­те показал себя человеком мудрым и справедливым. Преследования врагов заставили Севариаса покинуть родину, и после многих злоклю­чений он вместе с другими парси попал на неведомый материк. Его жители, престарамбы, как и парси, почитали Солнце как бога. Узнав об этом, Севариас объявил, что он прислан великим светилом пока­рать их врагов, чем снискал к себе необычайное уважение. Враги, струкарамбы, были разбиты, и Севариаса избрали вождем всех престарамбов. Остальные народы, в том числе и струкарамбы, поспеши­ли подчиниться «посланнику Солнца».
Получив власть над большой частью обитаемых земель континен­та, Севариас приступил к изучению нравов местных жителей, кото­рые жили семьями-общинами, сообща владея всем имуществом. Кроме того, Севариас построил храм Солнца, где и был вскоре объяв­лен вице-королем страны, ибо, по его словам, только светило — единственный правитель земли, а он, Севариас, — лишь его намест­ник. Все были убеждены, что он действительно избранник бога, и по­сему очень его почитали и подчинялись во всем.
В дальнейшем Севариас (окончание «ас» струкарамбы прибавляли к именам лиц высокого звания) показал себя справедливым и муд­рым правителем страны, названной в его честь Севарамбом. Севариас решил сохранить отсутствие частной собственности и классового де­ления общества. Кроме того, он ввел обязанность трудиться, уничто­жив праздность, — источник многих пороков. Таким образом были устранены причины раздоров, войн и других бед, омрачающих жизнь людей.
Почти сорок лет царствовал Севариас, после чего передал свою власть другому, выбранному жребием: в передаче власти по наследст­ву мудрый правитель видел зло для общества. С тех пор все вице-ко­роли Севарамба делали все для того, чтобы увеличить благосостояние государства, и народ беспрекословно подчинялся им, избранным самим провидением.
Законы, по которым жили и живут севарамбы, позволяют им до­вольствоваться всеми возможными благами. Каждый человек, не имея частной собственности, владеет тем не менее всеми богатствами стра­ны. Все, что им необходимо, севарамбы получают с государственных
[566]
складов, и им и в голову не приходит наживаться нечестным путем. Поскольку весь народ делится лишь на частных и общественных лиц, всякий может достигнуть высшей власти добрыми и разумными де­лами.
Население занимается в основном строительством и земледелием, но тем, у кого есть способности к искусствам, предоставляются все возможности для занятия любимым делом с самого детства. С семи лет севарамбов начинает воспитывать государство. Детям прививают желание трудиться, почтение к старшим, послушание, добродетель­ность. По достижении определенного возраста севарамбы вступают в законный брак, считая своим долгом воспитать «нескольких детей ро­дине» и провести жизнь добродетельно и с пользой для общества.
Описанием нравов севарамбов заканчиваются записки капитана Сидена, прожившего шестнадцать лет в этой удивительной стране, за­коны и обычаи которой могут, по мнению автора, служить достой­ным образцом для подражания.
В. В. Смирнова
Мари Мадлен Лафайет (Marie-Madeleine de La Fayette) 1634-1693
Принцесса Клевская (La Princesse de Cleves) - Роман (1678)
Действие романа происходит в середине XVI в. Мадам де Шартр, долгие годы после смерти мужа жившая вдали от двора, и ее дочь приезжают в Париж. Мадемуазель де Шартр отправляется к ювели­ру, чтобы выбрать украшения. Там ее случайно встречает принц Клевский, второй сын герцога Неверского, и влюбляется в нее с пер­вого взгляда. Он очень .хочет узнать, кто эта юная особа, и сестра ко­роля Генриха II благодаря дружбе одной из своих фрейлин с мадам де Шартр на следующий же день представляет его юной красавице, впервые появившейся при дворе и вызвавшей общее восхищение. Выяснив, что знатность возлюбленной не уступает ее красоте, принц Клевский мечтает на ней жениться, но боится, что гордая мадам де Шартр сочтет его недостойным своей дочери оттого, что он не стар­ший сын герцога. Герцог Неверский не желает, чтобы его сын же­нился на мадемуазель де Шартр, что уязвляет мадам де Шартр, считающую свою дочь завидной партией. Семья другого претендента на руку юной особы - шевалье де Гиза - также не хочет пород­ниться с нею, и мадам де Шартр пытается найти для дочери партию,
[568]
«которая возвысила бы ее над теми, кто считал себя выше ее». Она останавливает свой выбор на старшем сыне герцога де Монпансье, но из-за интриг давней любовницы короля герцогини де Валантинуа ее планы терпят крушение. Герцог Неверский внезапно умирает, и принц Клевский вскоре просит руки мадемуазель де Шартр. Мадам де Шартр, спросив мнение дочери и услышав, что она не питает осо­бой склонности к принцу Клевскому, но уважает его достоинства и вышла бы за него с меньшей неохотой, чем за кого-либо другого, принимает предложение принца, и вскоре мадемуазель де Шартр становится принцессой Клевской. Воспитанная в строгих правилах, она ведет себя безукоризненно, и добродетель обеспечивает ей покой и всеобщее уважение. Принц Клевский обожает жену, но чувствует, что она не отвечает на его страстную любовь. Это омрачает его счас­тье.
Генрих II посылает графа де Рандана в Англию к королеве Елиза­вете, чтобы поздравить ее с вступлением на престол. Елизавета Анг­лийская, наслышанная о славе герцога Немурского, расспрашивает о нем графа с таким пылом, что король после его доклада советует гер­цогу Немурскому просить руки королевы Англии. Герцог посылает своего приближенного Линьероля в Англию, чтобы выяснить настро­ение королевы, и, ободренный полученными от Линьероля сведения­ми, готовится предстать перед Елизаветой. Прибыв ко двору Генриха II, чтобы присутствовать на свадьбе герцога Лотарингского, герцог Немурский на балу знакомится с принцессой Клевской и проникает­ся к ней любовью. Она замечает его чувство и по возвращении домой рассказывает матери о герцоге с таким воодушевлением, что мадам де Шартр сразу понимает, что ее дочь влюблена, хотя сама не осозна­ет этого. Оберегая дочь, мадам де Шартр говорит ей, что герцог Не­мурский, по слухам, влюблен в жену дофина, Марию Стюарт, и советует пореже бывать у королевы-дофины, чтобы не оказаться за­мешанной в любовные интриги. Принцесса Клевская стыдится своей склонности к герцогу Немурскому: ей подобает испытывать чувство к достойному супругу, а не к человеку, который хочет воспользоваться ею, чтобы скрыть свои отношения с королевой-дофиной. Мадам де Шартр серьезно заболевает. Утратив надежду на выздоровление, она дает дочери наказы: удалиться от двора и свято хранить верность мужу. Она уверяет, что вести добродетельную жизнь не так трудно, как кажется, — гораздо труднее перенести несчастья, которые влечет за собой любовное приключение. Мадам де Шартр умирает. Прин­цесса Клевская оплакивает ее и принимает решение избегать общест­ва герцога Немурского. Муж увозит ее в деревню. Герцог приезжает
[569]
проведать принца Клевского в надежде увидеться и с принцессой, но она не принимает его.
Принцесса Клевская возвращается в Париж. Ей кажется, что ее чувство к герцогу Немурскому угасло. Королева-дофина сообщает ей, что герцог Немурский отказался от своих планов просить руки анг­лийской королевы. Все считают, что только любовь к другой жен­щине могла подвигнуть его на это. Когда принцесса Клевская высказывает предположение, что герцог влюблен в королеву-дофину, та отвечает: герцог никогда не проявлял к ней никаких чувств, кроме светской почтительности. Судя по всему, избранница герцога не отве­чает ему взаимностью, ибо его ближайший друг видам де Шартр — дядя принцессы Клевской — не замечает никаких признаков тайной связи. Принцесса Клевская догадывается, что поведение его продик­товано любовью к ней, и сердце ее преисполняется признательностью и нежностью к герцогу, пренебрегшему из любви к ней надеждами на английскую корону. Слова, как бы случайно оброненные герцогом в беседе, подтверждают ее догадку.
Чтобы не выдать своих чувств, принцесса Клевская старательно из­бегает герцога. Траур дает ей основание вести уединенный образ жизни, печаль ее также никого не удивляет: всем известно, как силь­но она была привязана к мадам де Шартр.
Герцог Немурский крадет миниатюрный портрет принцессы Клевской. Принцесса видит это и не знает, как поступить: если по­требовать во всеуслышание вернуть портрет, то все узнают о его страсти, а если сделать это с глазу на глаз, то он может объясниться ей в любви. Принцесса решает промолчать и сделать вид, будто она ничего не заметила.
В руки королевы-дофины попадает письмо, якобы потерянное герцогом Немурским. Она отдает его принцессе Клевской, чтобы та прочла его и попыталась определить по почерку, кто его написал. В письме неизвестная дама упрекает возлюбленного в неверности. Принцесса Клевская терзается ревностью. Но произошла ошибка: на самом деле письмо потерял не герцог Немурский, а видам де Шартр. Боясь утратить расположение царствующей королевы Марии Медичи, которая требует от него полного самоотречения, видам де Шартр просит герцога Немурского, чтобы тот признал себя адресатом лю­бовного письма. Чтобы не навлечь на герцога Немурского упреков его возлюбленной, видам отдает ему сопроводительную записку, из кото­рой видно, кем написано послание и кому оно предназначено. Герцог Немурский соглашается выручить видама де Шартра, но идет к принцу Клевскому, чтобы посоветоваться с ним, как это лучше сде-
[570]
лать. Когда король срочно призывает к себе принца, герцог остается наедине с принцессой Клевской и показывает ей записку, свидетель­ствующую о его непричастности к потерянному любовному письму.
Принцесса Клевская уезжает в замок Коломье. Герцог, не находя себе места от тоски, отправляется к своей сестре герцогине де Меркёр, чье имение расположено по соседству с Коломье. Во время прогулки он забредает в Коломье и случайно подслушивает разговор принцессы с мужем. Принцесса признается принцу, что влюблена, и просит позволения жить вдали от света. Она не совершила ничего предосудительного, но не хочет подвергаться искушению. Принц вспоминает о пропаже портрета принцессы и предполагает, что она его подарила. Она объясняет, что вовсе не дарила его, но была свиде­тельницей кражи и промолчала, чтобы не вызвать объяснения в любви. Она не называет имя человека, пробудившего в ней столь сильное чувство, но герцог понимает, что речь идет о нем. Он чувст­вует себя безмерно счастливым и одновременно безмерно несчаст­ным.
Принц Клевский жаждет узнать, кто владеет думами его жены. Хитростью ему удается выведать, что она любит герцога Немурского.
Изумленный поступком принцессы, герцог Немурский рассказы­вает о нем видаму де Шартру, не называя имен. Видам догадывается, что герцог имеет отношение к этой истории. Сам он в свою очередь рассказывает своей любовнице мадам де Мартиг «о необычайном по­ступке некоей особы, признавшейся своему мужу в страсти, которую она испытывала к другому» и уверяет ее, что предмет этой пылкой страсти — герцог Немурский. Мадам де Мартиг пересказывает эту историю королеве-дофине, а та — принцессе Клевской, которая на­чинает подозревать своего мужа в том, что он доверил ее тайну кому-то из друзей. Она обвиняет принца в том, что он разгласил ее тайну, и теперь она известна всем, включая герцога. Принц клянется, что свято хранил тайну, и супруги не могут понять, как их разговор стал известен.
При дворе празднуют сразу две свадьбы: дочери короля принцес­сы Елизаветы с королем Испанским и сестры короля Маргариты Французской — с герцогом Савойским. Король устраивает по этому случаю турнир. Под вечер, когда турнир почти закончен и все соби­раются расходиться, Генрих II вызывает на поединок графа Монтго­мери. Во время поединка осколок копья графа Монтгомери попадает королю в глаз. Рана оказывается настолько серьезной, что король вскоре умирает.
[571]
Коронация Франциска II должна состояться в Реймсе, и весь двор отправляется туда. Узнав, что принцесса Клевская не последует за двором, герцог Немурский идет к ней, чтобы повидать ее перед отъ­ездом. В дверях он сталкивается с герцогиней Неверской и мадам де Мартиг, выходящими от принцессы. Он просит принцессу принять его, но она передает через служанку, что почувствовала себя плохо и не может его принять. Принцу Клевскому становится известно, что герцог Немурский приходил к его жене. Он просит ее перечислить всех, кто навестил ее в этот день, и, не услышав имени герцога Не­мурского, задает ей прямой вопрос. Принцесса объясняет, что не ви­делась с герцогом. Принц страдает от ревности и говорит, что она сделала его самым несчастным человеком на свете. На следующий день он уезжает, не повидавшись с женой, но все же присылает ей письмо, полное скорби, нежности и благородства. Она отвечает ему уверениями в том, что ее поведение было и будет безупречным.
Принцесса Клевская уезжает в Коломье. Герцог Немурский, под каким-то предлогом попросив у короля отпуск для поездки в Париж, отправляется в Коломье. Принц Клевский догадывается о планах гер­цога и посылает молодого дворянина из своей свиты следить за ним. Пробравшись в сад и подойдя к окну павильона, герцог видит, как принцесса завязывает банты на трости, которая раньше принадлежа­ла ему. Потом она любуется картиной, где он изображен в числе дру­гих военных, принимавших участие в осаде Меца. Герцог делает несколько шагов, но задевает за оконную раму. Принцесса оборачи­вается на шум и, заметив его, сразу исчезает. На следующую ночь герцог снова приходит под окно павильона, но она не появляется. Он навещает свою сестру мадам де Меркёр, живущую по соседству, и ловко подводит разговор к тому, что сестра сама предлагает ему со­провождать ее к принцессе Клевской. Принцесса прилагает все уси­лия, чтобы ни минуты не оставаться наедине с герцогом.
Герцог возвращается в Шамбор, где находится король и двор. По­сланец принца прибывает в Шамбор даже раньше его и докладывает принцу, что герцог две ночи подряд провел в саду, а потом был в Ко­ломье вместе с мадам де Меркёр. Принц не в силах вынести обру­шившегося на него несчастья, у него начинается горячка. Узнав об этом, принцесса спешит к мужу. Он встречает ее упреками, ведь он думает, что она провела две ночи с герцогом. Принцесса клянется ему, что у нее и в мыслях не было изменить ему. Принц рад, что его жена достойна того уважения, которое он к ней испытывал, но не может оправиться от удара и через несколько дней умирает. Осознав, что она является виновницей смерти мужа, принцесса Клевская чув-
[572]
ствует к самой себе и к герцогу Немурскому жгучую ненависть. Она горько оплакивает мужа и весь остаток жизни намерена поступать только так, как было бы приятно ему, если бы он был жив. Памятуя о том, что он высказывал опасение, как бы она после его смерти не вышла замуж за герцога Немурского, она твердо решает никогда этого не делать.
Герцог Немурский открывает видаму де Шартру свои чувства к его племяннице и просит помочь ему увидеться с ней. Видам охотно соглашается, ибо герцог кажется ему самым достойным претенден­том на руку принцессы Клевской. Герцог объясняется принцессе в любви и рассказывает, как узнал о ее чувствах к нему, оказавшись свидетелем ее разговора с принцем. Принцесса Клевская не скрывает, что любит герцога, но решительно отказывается выйти за него замуж. Она считает герцога повинным в смерти своего мужа и твердо убеж­дена, что супружество с ним противно ее долгу.
Принцесса Клевская уезжает в свои дальние владения, где тяжко хворает. Оправившись от болезни, она переселяется в святую обитель, и ни королеве, ни видаму не удается убедить ее вернуться ко двору. Герцог Немурский отправляется к ней сам, но принцесса отказывает­ся принять его. Часть года она живет в обители, остальное время — в своих владениях, где предается занятиям еще более благочестивым, чем в самых строгих монастырях. «И ее недолгая жизнь останется примером неповторимой добродетели».
О. Э. Гринберг
Жан Расин (Jean Racine) 1639-1699
Андромаха (Andromaque) - Трагедия (1667)
Источником для этой пьесы послужил рассказ Энея из третьей книги «Энеиды» Вергилия. Действие происходит в античные времена в Эпире, области на северо-западе Греции. После падения Трои вдова убитого Гектора Андромаха становится пленницей Пирра, сына Ахилла, Пирр является царем Эпира, он сохраняет жизнь Андромахе и ее сыну, против чего выступают другие греческие цари — Менелай, Одиссей, Агамемнон. Кроме того, Пирр обещал жениться на дочери Менелая Гермионе, однако тянет со свадьбой и оказывает знаки вни­мания Андромахе. Цари направляют к Пирру посла, сына Агамемно­на Ореста, с просьбой выполнить свои обещания — казнить Андромаху и ее сына и взять в жены Гермиону. Орест же влюблен в Гермиону и втайне надеется, что Пирр откажется от своего обеща­ния. Встретившись с Пирром, он говорит ему, что если сын Гектора останется в живых, то в будущем начнет мстить грекам за отца. Пирр же отвечает, что не надо загадывать так далеко вперед, что мальчик — это его трофей, и лишь ему решать судьбу потомка Гек­тора, Пирр упрекает царей в непоследовательности и жестокости: уж если они так боятся этого ребенка, то почему же не убили его сразу,
[574]
во время разграбления Трои, когда шла война и рубили всех подряд. Но во время мира «жестокости нелепы», и Пирр отказывается оба­грить руки кровью. Что же касается Гермионы, то Пирр втайне наде­ется, что Орест убедит ее вернуться к отцу, и тогда он вздохнет свободнее, ибо его влечет к Андромахе.
Появляется Андромаха, и Пирр говорит ей, что греки требуют смерти ее сына, но он готов отказать им и даже начать войну из-за ребенка, если Андромаха вступит с ним в брак. Однако та отвечает отказом — после смерти Гектора ей не нужны ни блеск, ни слава ца­рицы, и уж раз нельзя спасти сына, то она готова умереть вместе с ним.
Тем временем оскорбленная Гермиона говорит своей служанке, что ненавидит Пирра и хочет разрушить его союз с Андромахой, что их горести — «ей лучшая награда», но она еще колеблется и не знает, что делать — то ли отдать предпочтение Оресту, то ли наде­яться на любовь Пирра.
Появляется Орест и говорит Гермионе о своей неугасимой и без­надежной любви к ней. Гермиона ведет двойную игру и отвечает Оресту, что всегда помнит о нем и порой вздыхает. Она требует, чтобы Орест узнал, что решил Пирр — отослать ее к отцу или взять в жены. Орест надеется, что Пирр откажется от Гермионы.
Пирр также ведет двойную игру и при встрече с Орестом заявля­ет, что передумал и готов отдать сына Гектора грекам и взять в жены Гермиону. Он поручает Оресту известить ее об этом. Тот не знает, что и думать. Пирр же говорит своему воспитателю Фениксу, что слишком долго добивался благосклонности Андромахи и слишком многим рисковал ради нее и все тщетно — в ответ одни упреки. Он не может решить окончательно, что ему делать.
Орест между тем в отчаянии — он хочет похитить Гермиону и не слушает разумных доводов своего друга Пилада, который советует ему бежать из Эпира. Орест не желает страдать один — пусть с ним страдает и Гермиона, лишившись Пирра и трона. Гермиона же, забыв об Оресте, расхваливает достоинства Пирра и уже видит себя его супругой.
К ней приходит Андромаха с просьбой уговорить Пирра отпус­тить ее с сыном на пустынный остров укрыться от людей. Гермиона отвечает, что от нее ничего не зависит — Андромахе самой нужно просить Пирра, ибо ей он не откажет.
Андромаха приходит к Пирру и на коленях умоляет его не отда­вать сына, но тот отвечает, что во всем виновата она сама, так как не ценит его любовь и покровительство. В последний момент Пирр
[575]
предлагает Андромахе выбирать: корона или смерть сына. Церемония бракосочетания уже назначена.
Подруга Андромахи Сефиза говорит ей, что материнский долг превыше всего и надо уступить. Андромаха колеблется — ведь Пирр разрушил ее город Трою, она решает спросить совета у тени Гектора.
Позже Андромаха раскрывает свой план Сефизе. Узнав волю Гек­тора, она решает согласиться стать Пирровой женой, но только до тех пор, пока не кончится свадебный обряд. Как только жрец закон­чит обряд и Пирр перед алтарем даст клятву стать отцом ее ребенку, Андромаха заколется кинжалом. Так она останется верна своему долгу перед погибшим мужем и сохранит жизнь сыну, ибо Пирр уже не сможет отказаться от своей клятвы в храме. Сефиза же должна будет напоминать Пирру, что он поклялся любить пасынка и воспи­тывать его.
Гермиона, узнав, что Пирр переменил свое решение и женится на троянке, требует, чтобы Орест отомстил за ее позор и убил Пирра во время церемонии в храме. Этим он заслужит ее любовь. Орест ко­леблется: он не может решиться на убийство царя, всадив ему нож в спину, ибо такой поступок в Греции никто не похвалит. Орест готов сразиться «в войне прямой и честной». Гермиона же требует, чтобы Пирр был убит в храме еще до бракосочетания — тогда не будет разглашен ее позор всему народу. Если же Орест откажется, то она сама пойдет в храм и убьет кинжалом Пирра, а потом и себя — ей лучше погибнуть с ним, чем оставаться живой с трусливым Орестом. Услышав это, Орест соглашается и направляется в храм совершить убийство.
Гермиона встречается с Пирром и выслушивает его оправдания: он говорит, что заслужил ее укор, но не может противиться страс­ти — «безвольный и влюбленный», он жаждет, рассудку вопреки, на­звать женой ту, которая его не только не любит, а просто ненавидит. В этом и состоит основная мысль пьесы Расина — «препятствовать страстям напрасно, как грозе». Герои «Андромахи», как и многих пьес драматурга, не могут поступать согласно разуму и долгу не пото­му, что не хотят. Они знают, в чем их долг, но не свободны в своих поступках, так как не могут побороть охватившие их страсти.
Гермиона отвечает Пирру, что он пришел красоваться перед ней своей нечестностью, что он «чтит лишь произвол» и не держит своего слова. Она напоминает Пирру, как он в Трое убил старого царя При­ама и «удушил» его дочь Поликсену — вот какими геройствами он «прославился».
Пирр замечает в ответ, что раньше ошибался, считая, что Гермио­на любит его. Но теперь, после таких слов понимает, что она хотела
[576]
стать его женой лишь по долгу, а не по любви. Тем легче ей будет перенести его отказ.
Услышав это, Гермиона приходит в ярость — разве она не люби­ла Пирра? Как смеет он так говорить! Ведь она приплыла к нему «с другого края света», где не один герой искал ее руки, и долго ждала, когда же Пирр объявит ей свое решение. Теперь же она грозит ему расплатой: боги отомстят ему за то, что он нарушает свои обещания.
Оставшись одна, Гермиона пытается разобраться в своих чувствах. Она разрывается между любовью и ненавистью и все же решает, что Пирр должен умереть, раз уж он не достался ей, ибо она слишком многим пожертвовала ради него. Если же Орест не решится на убий­ство, то она сама совершит его, а потом заколет и себя. Ей уже все равно, кто умрет — Орест или Пирр, лишь бы как-то излить свой гнев.
Появляется Орест и рассказывает Гермионе о том, как его отряд вошел в храм и после совершения обряда зарубил Пирра. Она, слыша это, приходит в ярость и проклинает Ореста. Вместо того чтобы воз­ликовать, она обвиняет его в гнусном убийстве героя. Орест напоми­нает ей, что все сделал по ее приказу. Она же отвечает ему, что он поверил словам влюбленной женщины, у которой помрачился рассу­док, что она совсем не того хотела, о чем говорила, что у нее «сердце и уста между собой в разладе». Орест должен был дать ей одуматься и не спешить с подлым мщением Пирру.
Орест в одиночестве размышляет о том, как смог он, забыв дово­ды рассудка, совершить подлое убийство и — для кого же? — для той, кто, навязав ему гнусную роль убийцы, за все отплатила неблаго­дарностью! Орест сам себя презирает после всего происшедшего. По­является его друг Пилад и призывает Ореста бежать из Эпира, ибо толпа врагов хочет убить их. Гермиона же, оказывается, покончила с собой над трупом Пирра. При этих словах Орест понимает, что боги решили его наказать, что он рожден на свет несчастным и теперь ему остается утонуть в крови Пирра, Гермионы и своей собственной. Он бредит — ему кажется, что это Пирр, а не Пилад стоит перед ним и его целует Гермиона. Потом ему мерещатся эринии, головы которых увиты змеями. Это богини мщения, преследующие Ореста за убийст­во матери, Клитемнестры. Согласно мифу, Орест отомстил матери за убийство отца, Агамемнона. С тех пор его всю жизнь преследуют эринии. В конце пьесы Орест просит эриний уступить место Гермио­не — пусть она мучает его.
А. П. Шишкин
[577]
Британнк (Britannicus) - Трагедия (1669)
Действие происходит в Древнем Риме во дворце императора Нерона. Он взошел на трон незаконно, благодаря своей матери Агриппине. Императором должен был стать Британик, сын второго мужа Агрип­пины Клавдия, но она сумела подкупить армию и сенат и возвела на трон своего сына. Нерон, вопреки влиянию своих высоконравствен­ных наставников воина Бурра и драматурга Сенеки, которого отправ­ляют в ссылку, уже начинает показывать свой гнусный характер и выказывает неуважение к матери, которой обязан всем. Он не скры­вает своей вражды к Британику, видя в нем соперника.
Агриппина предчувствует, что Нерон будет жестоким тираном, что он лжив и двуличен. Он похищает возлюбленную Британика Юнию, из рода императора Августа, и держит у себя во дворце. Нерон сторонится матери и не слушает ее советов, как управлять Римом. Она хотела бы вернуть то время, когда юный Нерон еще не был опьянен своим могуществом, не знал, как угодить Риму и пере­кладывал на плечи матери все бремя власти. Тогда «незримая» Агрип­пина, скрытая за занавесом, могла слышать все, что говорили цезарю сенаторы, приглашенные во дворец, и она знала, как управлять госу­дарством, и указывала сыну, что делать. Теперь же Агриппина обви­няет Бурра в том, что он возводит преграды между ней и цезарем, чтобы вместе с ним править. Бурр возражает ей: он воспитывал им­ператора, а не покорного слугу, который во всем будет слушаться ма­тери. Агриппина уязвлена тем, то сын правит самостоятельно, и считает, что Нерон препятствует браку Юнии и Британика, которого добивается она, и тем самым дает матери понять, что ее мнение уже ничего не значит.
Британик рассказывает Агриппине, что Юнию ночью легионеры насильно привели во дворец. Агриппина готова помочь Британику. Он сомневается в ее искренности, однако его наставник Нарцисс уве­ряет его, что Нерон обидел свою мать и она будет действовать с Британиком заодно. Главное, советует он, — быть твердым и не жаловаться на судьбу, ибо во дворце чтят силу, а к жалобам безучаст­ны. Британик в ответ сетует, что друзья отца от него отвернулись и Нерону известен каждый его шаг.
В своих покоях Нерон с Бурром и Нарциссом обсуждают поведе­ние Агриппины. Император многое прощает своей матери, которая настраивает против него Британика. Нерон признается Нарциссу, что влюблен в Юнию, а тот сообщает, что у цезаря есть счастливый со-
[578]
перник — Британик. Нерон хочет развестись со своей женой Октавией под предлогом, что от нее не имеет наследника трона. Но он боится матери, которая поднимет шум, если сын восстанет на «свя­тость Гименея» и захочет разорвать узы, благословленные ею. На­рцисс обещает передать цезарю все, о чем узнает он от Британика.
Нерон собирается расстроить брак Юнии и Британика. Встретив Юнию во дворце, он восхищается ее красотой. Юния говорит, что сочетать ее браком с Британиком — воля отца Британика, покойного императора Клавдия, и Агриппины. Нерон возражает ей, что жела­ние Агриппины ничего не значит. Он сам выберет мужа Юнии. Она напоминает цезарю, что не может вступать в брак с неравным себе по крови, ведь она из императорского рода. Нерон объявляет ей, что он сам будет ее супругом, ибо во всей империи лишь он один досто­ин такого сокровища. Небеса отвергли его союз с Октавией, и Юния по праву займет ее место. Юния поражена. Нерон требует, чтобы Юния выказала холодность Британику, в противном случае того ждет кара. Нерон будет наблюдать за их встречей.
При встрече с Британиком Юния умоляет его быть осторожным, ибо у стен есть уши. Британик не понимает, почему она так пуглива, ему кажется, что Юния забыла его и пленилась Нероном.
Подслушав их разговор, Нерон убеждается, что Британик и Юния любят друг друга. Он решает помучить соперника и приказывает На­рциссу разжечь в Британике сомнения и ревность. Нарцисс готов сделать для императора все, что угодно.
Бурр советует Нерону не ссориться с матерью, которая имеет вли­яние в Риме, а чтобы не раздражать Агриппину, он должен перестать встречаться с Юнией и оставить мысли о разводе с Октавией. Нерон не желает слушать своего наставника и заявляет, что не дело воина судить о любви — пусть Бурр советует ему, как поступать в бою. Ос­тавшись один, Бурр размышляет о том, насколько своенравен Нерон, не слушает никаких советов, хочет, чтобы все совершалось по его воле. Это опасно. Бурр решает посоветоваться с Агриппиной.
Агриппина обвиняет Бурра, что он не смог держать в узде моло­дого императора, который отстранил от трона мать, а теперь еще и хочет развестись с Октавией. Агриппина замышляет с помощью войск и Британика восстановить свою власть. Бурр не советует ей так поступать, ибо Агриппину никто не послушает, а Нерон только при­дет в ярость. Императора можно уговорить лишь «кротостью речей».
Британик сообщает Агриппине, что у него в сенате есть сообщни­ки, готовые выступить против императора. Но Агриппина не хочет помощи сената и собирается угрозами заставить Нерона отказаться
[579]
от Юнии, а если это не поможет, то оповестить Рим о замыслах це­заря.
Британик обвиняет Юнию в том, что она забыла его ради Нерона. Юния умоляет верить ей и ждать «лучших дней», она предупреждает Британика, что он в опасности, ибо Нерон подслушал их разговор и требовал, чтобы Юния отвергла Британика, угрожая ему расправой. Появляется Нерон и требует, чтобы Британик ему повиновался. Тот с негодованием отвечает, что у цезаря нет права на глумление, насилие и развод с женой, что римский народ не одобрит поступки импера­тора. Нерон же считает, что народ молчит, а это главное. Юния умо­ляет Нерона пощадить Британика, ведь это его брат (отец Британика усыновил Нерона), и ради их примирения готова стать весталкой. Император приходит в ярость и велит взять Британика под стражу. Он винит во всем Агриппину и приказывает приставить к ней ох­рану.
Агриппина и Нерон встречаются, и Агриппина произносит свой знаменитый монолог о том, сколько злодейств совершила она ради того, чтобы Нерон стал императором. Она подкупила сенат, который разрешил ее брак с ее дядей, императором Клавдием. Потом она уп­росила Клавдия усыновить Нерона, затем по ее наговорам Клавдий отдалил от себя всех тех, кто мог бы помочь его сыну Британику унаследовать престол. Когда же Клавдий умер, то она скрыла от Рима это, а Бурр уговорил войска присягнуть Нерону, а не Британику. Потом двойная весть была сразу объявлена народу: Клавдий мертв, а цезарем стал Нерон. Сын же вместо благодарности отдалился от ма­тери и окружил себя беспутными юнцами.
Нерон в ответ заявляет матери, что она привела его на трон на­верное уж не для того, чтобы управлять им и державой. Ведь Риму нужен владыка, а не владычица, Нерон обвиняет мать в заговоре про­тив него. Агриппина отвечает, что он сошел с ума, что всю жизнь свою она посвятила лишь ему. Она готова умереть, но предупреждает цезаря, что римский народ этого не простит Нерону. Агриппина тре­бует, чтобы Нерон отпустил Британика и не ссорился с ним. Тот на словах обещает все исполнить.
При встрече с Бурром Нерон говорит ему, что пора покончить с Британиком, а потом легко будет укротить и его мать. Бурр в ужасе, а Нерон заявляет, что не собирается считаться с мнением народа и кровь ему нипочем. Бурр призывает цезаря не вставать на путь зла, ибо это кровавый путь — друзья Британика поднимут голову и ста­нут мстить, разгорится страшная вражда, и в каждом подданном це­зарю будет чудиться враг. Гораздо благороднее творить добро. Бурр на коленях умоляет Нерона помириться с Британиком. Тот уступает.
[580]
К Нерону приходит Нарцисс и говорит, что достал у известной в Риме отравительницы Локусты быстродействующий яд, чтобы отра­вить Британика. Нерон колеблется, однако Нарцисс пугает его тем, что Британик может узнать о яде и начнет мстить. Нерон отвечает что не хочет прослыть братоубийцей. Нарцисс же призывает цезаря быть выше добра и зла и ни от кого не зависеть — делать лишь то, что тот считает нужным. Доброта лишь свидетельствует о слабости правителя, перед злом же все склоняются. Если Нерон отравит брата и разведется с женой, то никто в Риме ему слова не скажет. Нерон должен заткнуть рты своим наставникам Бурру и Сенеке и править сам.
Тем временем Британик сообщает Юнии, что Нерон помирился с ним и созывает в честь этого пир. Британик рад, что теперь нет пре­град между ним и Юнией. Но Юния встревожена, она предчувствует беду. Нерону нельзя верить, он страшный лицемер, как и его окру­жение. Она считает, что этот пир всего лишь западня.
Появляется Агриппина и говорит, что Британика уже все ждут, а цезарь хочет поднять кубок за их дружбу. Агриппина уверяет Юнию, что она добилась от Нерона всего, чего хотела, что у него больше нет от матери тайн и что он не способен на злое дело.
Вбегает Бурр и сообщает, что Британик при смерти, что Нерон искусно скрыл от всех свой замысел и на пиру дал Британику чашу с вином, в которое Нарцисс положил яд. Британик выпил за дружбу с Нероном и упал бездыханный. Окружение Нерона спокойно смотре­ло на императора, а взор того не омрачился. Нарцисс же не мог скрыть своей радости. Бурр покинул зал.
Агриппина заявляет Нерону, что знает, кто отравил Британика. Тот с показным удивлением спрашивает, о ком она говорит. Агрип­пина отвечает — это он, Нерон, совершил убийство. Появившийся Нарцисс выдает цезаря и заявляет, что тому нет нужды скрывать свои дела. Агриппина горько упрекает Нерона в том, что цезарь из­брал себе достойных пособников и столь же достойно начал с отрав­ления брата. Теперь очередь, видимо, за ней. Но смерть матери ему даром не пройдет — совесть не даст покоя, пойдут новые убийства и в конце концов Нерон падет жертвой собственных злодейств.
Оставшись вдвоем, Агриппина и Бурр говорят, что их ждет смерть и они к ней готовы — цезарь на все способен. Появляется подруга Агриппины Альбина и сообщает, что Юния, узнав о смерти Британи­ка, бросилась на площадь к статуе Августа и при народе молила его позволить ей стать весталкой и не быть опозоренной Нероном. Народ повел ее в храм. Нерон не посмел вмешаться, но угодливый
[581]
Нарцисс попытался воспрепятствовать Юнии и был убит толпой. Увидев это, Нерон в бессильной ярости вернулся во дворец и бродит там. Он что-то замышляет. Агриппина и Бурр решают еще раз воз­звать к совести и благоразумию императора ради предотвращения зла.
А. П. Шишкин
Береника (Berenice) - Трагедия (1670)
Источником трагедии послужило жизнеописание императора Тита в книге римского историка Гая Светония Транквилла «Жизнь двенад­цати цезарей». Император Тит хочет жениться на палестинской ца­рице Беренике, однако римские законы запрещают брак с неримлянкой, и народ может не одобрить решение цезаря. Действие происходит во дворце Тита.
В Беренику влюблен Антиох, царь Комагены, области в Сирии, присоединенной к Римской империи, который верно служит Титу и сохраняет свой царский титул. Он давно уже ждет случая поговорить с Береникой и узнать, каково ее решение: если она готова стать женой Тита, то Антиох покинет Рим. Антиох при встрече с ней при­знается, что все пять лет, с тех пор, как ее встретил, любит ее, одна­ко Береника отвечает ему, что всегда любила только Тита и любовь ей дороже власти и венца императора.
Береника беседует со своей наперсницей Фойникой, и та предпо­лагает, что Титу будет трудно обойти закон. Но Береника верит в Тита и его любовь и ждет, когда ее приветствовать придет «сенат надменный».
Тем временем Тит выспрашивает своего наперсника Паулина о том, что думают в Риме о нем и Беренике. Императора интересует не мнение раболепного двора и вельмож — они всегда готовы тер­петь любую прихоть цезаря, как терпели и одобряли «все низости Нерона». Тита интересует мнение народа, и Паулин отвечает ему, что хоть красотой Береника достойна венца, но никто в столице «назвать бы не хотел ее императрицей». Никто из предшественников Тита не нарушал закон о браке. И даже Юлий Цезарь, любивший Клеопатру, «назвать своей женой египтянку не смог». И жестокий Калигула, и «мерзостный» Нерон, «поправшие все то, что люди чтят от века», уважали закон и «брака гнусного при них не видел свет». А бывший
[582]
раб Феликс, ставший прокуратором Иудеи, был женат на одной из сестер Береники, и никому в Риме не понравится, что на трон взой­дет та, чья сестра взяла в мужья вчерашнего раба. Тит признается, что он долго боролся с любовью к Беренике, и теперь, когда умер его отец, а на его плечи лег тяжелый груз власти, Тит должен отказаться от самого себя. За ним следит народ, и император не может начать свое правление с нарушения закона, Тит решает обо всем сказать Бе­ренике, его страшит этот разговор.
Береника беспокоится о своей судьбе — траур Тита по отцу кон­чился, но император молчит. Она верит, что Тит любит ее. Тит стра­дает и никак не осмеливается сказать Беренике, что должен отказаться от нее. Береника не может понять, в чем она провинилась. Может быть, он боится нарушить закон? Но он сам говорил ей, что никакой закон не сможет разлучить их. Может быть, Тит узнал о ее встрече с Антиохом, и в нем заговорила ревность?
Тит узнает, что Антиох собирается уехать из Рима, и очень удив­лен и раздосадован — ему нужен его старый друг, с которым они вместе воевали. Тит сообщает Антиоху, что должен расстаться с Бере­никой: он — цезарь, который решает судьбы мира, но не властен от­дать свое сердце той, которую любит. Рим согласится признать его супругой только римлянку — «любую, жалкую — но лишь его кро­вей», и если император не простится с «дочерью Востока», то «на глазах у ней разгневанный народ ее изгнания потребовать придет». Тит просит Антиоха сообщить ей его решение. Он хочет, чтобы его друг вместе с Береникой уехали на Восток и оставались бы добрыми соседями в своих царствах.
Антиох не знает, что делать — плакать или смеяться. Он надеется, что по пути в Иудею ему удастся уговорить Беренику на брак с ним после того, как ее отверг цезарь. Аршак, его друг, поддерживает Антиоха — ведь он будет рядом с Береникой, а Тит далеко.
Антиох пытается поговорить с Береникой, но не решается прямо сказать, что ее ждет. Чувствуя неладное, Береника требует откровен­ности, и Антиох сообщает ей о решении Тита. Она не хочет верить и желает все сама узнать от императора. Антиоху же отныне запреща­ет приближаться к ней.
Тит перед встречей с Береникой думает, как ему поступить. Он всего семь дней на троне после смерти отца, а все его мысли не о го­сударственных делах, а о любви. Однако император понимает, что он не принадлежит себе, он ответствен перед народом.
Появляется Береника и спрашивает его, правду ли ей сказали? Цезарь отвечает, что, как ни тяжело для него такое решение, но им
[583]
придется расстаться. Береника упрекает его — он должен был ска­зать о римских законах тогда, когда они только встретились. Ей легче было бы вынести отказ. Тит отвечает Беренике, что не знал, как сло­жится его судьба, и не думал, что станет императором. Теперь же он не живет — жизнь кончилась, теперь он царствует. Береника спра­шивает, чего страшится цезарь — восстания в городе, в стране? Тит отвечает, что если «обычаев отцовских оскорбление» вызовет волне­ния, то ему придется силой утвердить свой выбор, «а за молчание на­родное платить», и неизвестно, какой ценой. Береника предлагает изменить «неправедный закон». Но Тит дал клятву Риму «закон его блюсти», это его долг, «иного нет пути, и надо по нему идти неколе­бимо». Надо держать слово, как держали его предшественники. Бере­ника в отчаянии упрекает цезаря в том, что он считает высшим долгом «вырыть ей могилу». Она не хочет оставаться в Риме «потехой римлянам враждебным и злорадным». Она решает покончить с собой. Тит приказывает слугам следить за Береникой и не дать ей со­вершить задуманное.
Весть о разрыве цезаря с царицей разносится по городу — «лику­ет Рим, открыт народу каждый храм». Антиох в волнении — он видит, что Береника мечется «в горести безмерной» и требует кин­жал и яд.
Тит вновь встречается с Береникой, и она объявляет ему, что уез­жает. Она не хочет слушать, как народ злорадствует. Тит же отвечает ей, что не может с ней расстаться, но не может и отказаться от трона, бросить римский народ. Если бы он так поступил и уехал с Береникой, то тогда она сама стала бы стыдиться «воителя без полков и цезаря без венца». Власть и брак с царицей несовместимы, но и душа императора не может больше выносить такой муки — он готов к смерти, если Береника не даст ему клятву, что не наложит на себя руки.
Появляется Антиох — он долго скрывал от цезаря свою любовь к царице, но не может скрывать больше. Видя, как они страдают, он готов ради цезаря и Береники отдать свою жизнь в жертву богам, чтобы они смилостивились, Береника, «повергнутая в стыд» величием душ обоих, видя такую готовность к самопожертвованию Тита и Антиоха, умоляет их не страдать так из-за нее, она этого недостойна. Царица согласна жить в разлуке и просит Тита забыть о ней. Анти­оха же она призывает забыть о любви. Память о всех троих останет­ся в летописях как пример любви самой нежной, пламенной и безнадежной.
А. П. Шишкин
[584]
Ифигения (Ifigenie) - Трагедия (1674)
Действие происходит в Авлиде, в лагере Агамемнона Тоскующий царь будит верного слугу Аркаса. Тот чрезвычайно удивлен удручен­ным видом своего господина: потомку богов Агамемнону во всем бла­говолит удача — недаром на его дочери хочет жениться бестрепетный воитель Ахилл, главнейший из греческих героев. Ифи­гения скоро прибудет вместе с матерью в Авлиду, где должен совер­шиться брачный обряд. Царь плачет, и Аркас испуганно спрашивает, не случилось ли какого несчастья с его детьми или супругой. Агамем­нон в ответ восклицает, что не допустит смерти дочери. увы, он со­вершил ужасную ошибку, но твердо намерен ее исправить. Когда небывалый штиль сковал греческие корабли в гавани, братья Атриды обратились к жрецу Калхасу, и тот возгласил волю богов: греки долж­ны принести в жертву юную деву, в чьих жилах течет кровь Елены — путь на Трою будет закрыт, пока Ифигения не взойдет на алтарь Дианы. Потрясенный Агамемнон готов был вступить в борьбу с ко­варной судьбой и отказаться от похода, но хитроумный улисс сумел переубедить его. Гордость и тщеславие пересилили родительскую жа­лость: царь дал согласие на страшную жертву и, чтобы заманить Ифигению с Клитемнестрой в Авлиду, прибегнул к обману — напи­сал письмо от имени Ахилла, который в то время выступил в поход против врагов своего отца. Герой уже вернулся, однако пугает царя не гнев его, а то, что Ифигения в счастливом неведении летит на­встречу своей любви — к своей гибели. Лишь преданный Аркас может предотвратить беду: нужно перехватить женщин в пути и ска­зать им, будто Ахилл желает отложить свадьбу и что виной тому Эрифила — пленница, вывезенная с Лесбоса. Истинную подоплеку никто не должен узнать, иначе ахейцы взбунтуются против малодуш­ного царя, а Клитемнестра никогда не простит замысла отдать на за­клание дочь.
В шатер Агамемнона являются Ахилл и улисс. Юный герой, не подозревая об уловке с письмом, жаждет пойти под венец с люби­мой — кроме того, ему не терпится покарать надменный Илион. Агамемнон напоминает ему о неизбежной гибели под стенами Трои, но Ахилл не желает ничего слушать: парки возвестили матери Фети­де, что ее сына ждет либо долгая жизнь в безвестности, либо ранняя гибель и вечная слава — он выбирает второй жребий. улисс с удовле­творением слушает эти пылкие речи: напрасно Агамемнон боялся, что Ахилл воспрепятствует жертвоприношению, без которого не со-
[585]
стоится долгожданный поход. Угадывая смятение царя, улисс укоря­ет его за отступничество: в свое время именно Агамемнон заставил женихов Елены поклясться в том, что они станут ее верными защит­никами — ахейцы оставили дома, любимых жен и детей только ради поруганной чести Менелая. Царь гневно отвечает, что о величии души легко рассуждать, когда льется чужая кровь — вряд ли улисс проявил бы подобную непоколебимость в отношении собственного сына Телемака. Тем не менее слово будет сдержано, если Ифигения прибудет в Авлиду. Быть может, боги не хотят ее гибели: она могла задержаться в пути или же мать приказала ей остаться в Аргосе. Царь осекается на полуслове, увидев своего слугу Эврибата Тот сообщает, что царица прибыла, хотя свадебный поезд сбился с дороги и долго плутал в тем­ном лесу. С Клитемнестрой и Ифигенией едет юная пленница Эри-фила, которая желает вопросить жреца Калхаса о своей судьбе. Греческое войско ликует, приветствуя семью любимого царя. Агамем­нон в ужасе — теперь дочь обречена. улисс, догадавшись об уловке царя, пытается утешить его: такова воля богов, и смертным нельзя роптать на них. Зато впереди ждет блистательная победа: Елена будет возвращена Менелаю, а Троя повержена во прах — и все это благо­даря мужеству Агамемнона!
Пленница Эрифила раскрывает душу наперснице Дорине. Судьба преследует ее с младенчества: она не знает своих родителей, и было предсказано, что тайна рождения откроется ей лишь в смертный час. Но самое тяжкое испытание ждет ее впереди — это свадьба Ифигении и Ахилла. Эрифила признается изумленной Дорине, что влюби­лась в героя, который отнял у нее свободу и девичью честь — этот кровавый злодей покорил ее сердце, и только ради него она отправи­лась в Авлиду. Завидев Агамемнона с дочерью, Эрифила отходит в сторону. Ифигения ластится к отцу, пытаясь понять причину его яв­ного смущения и холодности. Царь спешит уйти, и Ифигения делит­ся своими тревогами с Эрифилой: отец печален, а жених не показывается на глаза — быть может, он теперь думает только о войне. Входит взбешенная Клитемнестра с письмом в руке. Намере­ния Ахилла изменились: он предлагает отсрочить свадьбу — такое по­ведение недостойно героя. Царской дочери не пристало ждать от него милости, поэтому обе они должны немедленно покинуть лагерь. Эрифила не может скрыть своей радости, и Ифигения внезапно дога­дывается, отчего пленница так стремилась в Авлиду — причиной тому вовсе не Калхас, а любовь к Ахиллу. Теперь все стало понят­но — и удрученный вид отца, и отсутствие жениха. В этот момент появляется сам Ахилл, и Ифигения гордо объявляет ему о своем не-
[586]
медленном отъезде. Изумленный Ахилл обращается за разъяснениями к Эрифиле: он тaк спешил увидеться с невестой, хотя Агамемнон и твердил, что дочь не приедет — отчего же Ифигения избегает его и что означают туманные речи Улисса? Если кто-то вздумал над ним подшутить, он воздаст обидчику сполна. Эрифила поражена в самое сердце: Ахилл любит Ифигению! Но еще не все потеряно: царь явно боится за дочь, царевну в чем-то обманывают, от Ахилла что-то скры­вают — возможно, еще удастся насладиться мщением.
Клитемнестра изливает свои обиды Агамемнону: они с дочерью уже готовы были уехать, но тут явился встревоженный Ахилл и умо­лил их остаться — он поклялся отомстить презренным клеветникам, обвинившим его в измене Ифигении. Агамемнон с готовностью при­знает, что напрасно доверился ложному слуху. Он лично отведет дочь к алтарю, но царице не следует показываться в лагере, где все дышит предчувствием кровопролития. Клитемнестра ошеломлена — лишь матери подобает передать дочь в руки жениха. Агамемнон непоколе­бим: если царица не хочет прислушаться к просьбе, пусть подчинится приказу. Как только царь уходит, появляются счастливые Ахилл и Ифигения. Царевна просит жениха даровать свободу Эрифиле в этот радостный для них обоих час, и Ахилл с готовностью обещает.
Верному Аркасу поручено отвести Ифигению к алтарю. Слуга дал зарок молчать, но не выдерживает и сообщает о том, какая судьба уготована царевне. Клитемнестра падает к ногам Ахилла, умоляя спасти дочь. Герой, потрясенный унижением царицы, клянется пора­зить любого, кто посмеет поднять руку на Ифигению — царю же придется ответить за свой обман. Ифигения умоляет жениха смирить свой гнев: никогда она не осудит горячо любимого отца и во всем по­корится его воле — конечно, он спас бы ее, если бы это было в его силах. Ахилл не может скрыть обиды: неужели отец, обрекающий ее на смерть, ей дороже того, кто выступил на ее защиту? Ифигения кротко возражает, что любимый ей дороже жизни: она бестрепетно встретила весть о скорой смерти, но едва не лишилась чувств, услы­шав ложный слух о его измене. Наверное, своей безмерной любовью к нему она и разгневала небеса. Эрифила, оставшись наедине с Дориной, клокочет от ярости. Как испугался за Ифигению бестрепетный Ахилл! Этого она сопернице никогда не простит, и тут все средства хороши: Агамемнон, судя по всему, не потерял надежды спасти дочь и хочет ослушаться богов — об этом кощунственном замысле нужно оповестить греков. Тем самым она не только отомстит за свою пору­ганную любовь, но и спасет Трою — Ахилл никогда больше не вста­нет под знамена царя.
[587]
Клитемнестра язвительно приветствует мужа — теперь ей извест­но, какую судьбу он уготовил дочери. Агамемнон понимает, что Аркас не сдержал слова. Ифигения нежно утешает отца: она не по­срамит своего рода и без страха подставит грудь под жертвенный клинок — ей страшно только за любимых, за мать и за жениха, ко­торые не хотят смириться с подобной жертвой. Клитемнестра объяв­ляет, что не отдаст дочь и будет сражаться за нее, как львица за свое дитя. Если Менелай жаждет обнять неверную жену, пусть платит соб­ственной кровью: у него тоже есть дочь — Гермиона. Мать уводит Ифигению, а в царский шатер врывается Ахилл. Он требует объясне­ний: до его ушей донесся странный, позорный слух — будто бы Ага­мемнон решился умертвить собственную дочь. Царь надменно отвечает, что не обязан Ахиллу отчетом и волен распоряжаться судь­бою дочери. За эту жертву Ахилл может винить и самого себя — разве не он больше всех рвался к стенам Трои? Юный герой в ярос­ти восклицает, что не желает и слышать о Трое, которая не сделала ему никакого зла — он дал обет верности Ифигении, а вовсе не Менелаю! Раздраженный Агамемнон уже готов обречь дочь на закла­ние — иначе люди могут подумать, будто он испугался Ахилла. Однако жалость берет верх над тщеславием: царь велит жене и доче­ри в строжайшей тайне покинуть Авлиду. Эрифила на мгновение ко­леблется, но ревность оказывается сильнее, и пленница принимает решение все рассказать Калхасу.
Ифигения вновь в греческом лагере. Все пути для бегства закрыты. Отец запретил ей даже думать о женихе, но она мечтает увидеться с ним в последний раз. Является полный решимости Ахилл: он прика­зывает невесте следовать за ним — отныне она должна подчиняться мужу, а не отцу. Ифигения отказывается: гибель страшит ее меньше, чем бесчестье. Она клянется поразить себя собственной рукой — царская дочь не будет покорно ждать удара. Обезумевшая от горя Клитемнестра проклинает предавшую их Эрифилу — сама ночь не изрыгала более страшного чудовища! Ифигению уводят, и вскоре Клитемнестра слышит громовые раскаты — это Калхас проливает на алтаре кровь богов! Аркас прибегает с известием, что Ахилл прорвал­ся к жертвеннику со своими людьми и выставил вокруг Ифигении охрану — теперь жрецу к ней не подступиться. Агамемнон, не в силах смотреть на гибель дочери, закрыл лицо плащом. В любую се­кунду может начаться братоубийственная резня.
Входит улисс, и Клитемнестра вскрикивает от ужаса — Ифигения мертва! улисс отвечает, что кровь на алтаре пролилась, но дочь ее жива. Когда все греческое войско уже готово было броситься на
[538]
Ахилла, жрец Калхас вдруг возгласил о новом знамении: на сей раз боги точно указали жертву — ту Ифигению, что была рождена Еле­ной от Тесея. Гонимая своей страшной судьбой, девушка прибыла в Авлиду под чужим именем — как рабыня и пленница Ахилла. Тогда воины опустили мечи: хоть многим было жаль царевну Эрифилу, все согласились с приговором. Но Калхас не сумел поразить дочь Елены: кинув на него презрительный взгляд, она сама пронзила свою грудь мечом. В тот же миг на алтаре показалась бессмертная Диана — явный знак того, что мольбы ахейцев достигли небес. Выслушав этот рассказ, Клитемнестра возносит горячую благодарность Ахиллу.
Е. Д. Мурашкинцева
Федра (Phedre) - Трагедия (1676)
Ипполит, сын афинского царя Тесея, отправляется на поиски отца, который где-то странствует уже полгода. Ипполит — сын амазонки. Новая жена Тесея Федра невзлюбила его, как все считают, и он хочет уехать из Афин. Федра же больна непонятной болезнью и «жаждет умереть». Она говорит о своих страданиях, которые ей послали боги, о том, что вокруг нее заговор и ее «решили извести». Судьба и гнев богов возбудили в ней какое-то греховное чувство, которое ужасает ее саму и о котором она боится сказать открыто. Она прилагает все усилия, чтобы превозмочь темную страсть, но тщетно. Федра думает о смерти и ждет ее, не желая никому открыть свою тайну.
Кормилица Энона опасается, что у царицы мутится разум, ибо Федра сама не знает, что говорит. Энона упрекает ее в том, что Федра хочет оскорбить богов, прервав своей «жизни нить», и призы­вает царицу подумать о будущем собственных детей, о том, что у них быстро отнимет власть рожденный амазонкой «надменный Иппо­лит». В ответ Федра заявляет, что ее «греховная жизнь и так уж слишком длится, однако ее грех не в поступках, во всем виновато сердце — в нем причина муки. Однако в чем ее грех, Федра сказать отказывается и хочет унести свою тайну в могилу. Но не выдержива­ет и признается Эноне, что любит Ипполита. Та в ужасе. Едва Федра стала женой Тесея и увидела Ипполита, как «то пламень, то озноб» ее терзают тело. Это «огонь всевластный Афродиты», богини любви. Федра пыталась умилостивить богиню — «ей воздвигла храм, украси­ла его», приносила жертвы, но тщетно, не помогли ни фимиам, ни
[589]
кровь. Тогда Федра стала избегать Ипполита и разыгрывать роль злоб­ной мачехи, заставив сына покинуть дом отца. Но все тщетно.
Служанка Панопа сообщает, что получено известие, будто супруг Федры Тесей умер. Поэтому Афины волнуются — кому быть царем: сыну Федры или сыну Тесея Ипполиту, рожденному пленной амазон­кой? Энона напоминает Федре, что на нее теперь ложится бремя власти и она не имеет права умирать, так как тогда ее сын погибнет.
Арикия, царевна из афинского царского рода Паллантов, которых Тесей лишил власти, узнает о его смерти. Она обеспокоена своей судьбой. Тесей держал ее пленницей во дворце в городе Трезене. Ип­полит избран правителем Трезена и Йемена, наперсница Арикии по­лагает, что он освободит царевну, так как Ипполит к ней неравнодушен. Арикию же пленило в Ипполите душевное благород­ство. Храня с прославленным отцом «в высоком сходство, не унасле­довал он низких черт отца». Тесей же печально прославился тем, что соблазнял многих женщин.
Ипполит приходит к Арикии и объявляет ей, что отменяет указ отца о ее пленении и дает ей свободу. Афинам нужен царь и народ выдвигает трех кандидатов: Ипполита, Арикию и сына Федры. Одна­ко Ипполит, согласно древнему закону, если он не рожден эллинкой, не может владеть афинским троном. Арикия же принадлежит к древнему афинскому роду и имеет все права на власть. А сын Федры будет царем Крита — так решает Ипполит, оставаясь правителем Трезена. Он решает ехать в Афины, чтобы убедить народ в праве Арикии на трон. Арикия не может поверить, что сын ее врага отдает ей трон. Ипполит отвечает, что никогда раньше не знал, что такое любовь, но когда увидел ее, то «смирился и надел любовные оковы». Он все время думает о царевне.
Федра, встретясь с Ипполитом, говорит, что боится его: теперь, когда Тесея нет, он может обрушить свой гнев на нее и ее сына, мстя за то, что его изгнали из Афин. Ипполит возмущен — так низко поступить он бы не смог. Кроме того, слух о смерти Тесея может быть ложным. Федра, не в силах совладать со своим чувством, говорит, что если бы Ипполит был старше, когда Тесей приехал на Крит, то он тоже мог бы совершить такие же подвиги — убить Ми­нотавра и стать героем, а она, как Ариадна, дала бы ему нить, чтобы не заблудиться в Лабиринте, и связала бы свою судьбу с ним. Иппо­лит в недоумении, ему кажется, что Федра грезит наяву, принимая его за Тесея. Федра переиначивает его слова и говорит, что любит не старого Тесея, а молодого, как Ипполит, любит его, Ипполита, но не видит в том своей вины, так как не властна над собой. Она жертва
[590]
божественного гнева, это боги послали ей любовь, которая ее мучает. Федра просит Ипполита покарать ее за преступную страсть и достать меч из ножен. Ипполит в ужасе бежит, о страшной тайне не должен знать никто, даже его наставник Терамен.
Из Афин является посланец, чтобы вручить Федре бразды правле­ния. Но царица не хочет власти, почести ей не нужны. Она не может управлять страной, когда ее собственный ум ей не подвластен, когда она не властна над своими чувствами. Она уже раскрыла свою тайну Ипполиту, и в ней пробудилась надежда на ответное чувство. Иппо­лит по матери скиф, говорит Энона, дикарство у него в крови — «отверг он женский пол, не хочет с ним и знаться». Однако Федра хочет в «диком, как лес» Ипполите разбудить любовь, ему еще никто не говорил о нежности. Федра просит Энону сказать Ипполиту, что она передает ему всю власть и готова отдать свою любовь.
Энона возвращается с известием, что Тесей жив и скоро будет во дворце. Федру охватывает ужас, ибо она боится, что Ипполит выдаст ее тайну и разоблачит ее обман перед отцом, скажет, что мачеха бес­честит царский трон. Она думает о смерти как о спасении, но боится за судьбу детей. Энона предлагает защитить Федру от бесчестья и ок­леветать Ипполита перед отцом, сказав, что он возжелал Федру. Она берется все устроить сама, чтобы спасти честь госпожи «совести на­перекор своей», ибо «чтоб честь была... без пятнышка для всех, и добродетелью пожертвовать не грех».
Федра встречается с Тесеем и заявляет ему, что он оскорблен, что она не стоит его любви и нежности. Тот в недоумении спрашивает Ипполита, но сын отвечает, что тайну открыть ему может его жена. А он сам хочет уехать, чтобы совершить такие же подвиги, как и его отец. Тесей удивлен и разгневан — вернувшись к себе домой, он за­стает родных в смятении и тревоге. Он чувствует, что от него скрыва­ют что-то страшное.
Энона оклеветала Ипполита, а Тесей поверил, вспомнив, как был бледен, смущен и уклончив сын в разговоре с ним. Он прогоняет Ип­полита и просит бога моря Посейдона, который обещал ему испол­нить его первую волю, наказать сына, Ипполит настолько поражен тем, что Федра винит его в преступной страсти, что не находит слов для оправдания — у него «окостенел язык». Хотя он и признается, что любит Арикию, отец ему не верит.
Федра пытается уговорить Тесея не причинять вреда сыну. Когда же он сообщает ей, что Ипполит будто бы влюблен в Арикию, то Федра потрясена и оскорблена тем, что у нее оказалась соперница. Она не предполагала, что кто-то еще сможет пробудить любовь в Ип-
[591]
полите. Царица видит единственный выход для себя — умереть. Она проклинает Энону за то, что та очернила Ипполита.
Тем временем Ипполит и Арикия решают бежать из страны вместе.
Тесей пытается уверить Арикию, что Ипполит — лжец и она на­прасно послушала его. Арикия отвечает ему, что царь снес головы многим чудовищам, но «судьба спасла от грозного Тесея одно чудови­ще» — это прямой намек на Федру и ее страсть к Ипполиту. Тесей намека не понимает, но начинает сомневаться, все ли он узнал. Он хочет еще раз допросить Энону, но узнает, что царица прогнала ее и та бросилась в море. Сама же Федра мечется в безумии. Тесей прика­зывает позвать сына и молит Посейдона, чтобы тот не исполнял его желание.
Однако уже поздно — Терамен приносит страшную весть о том, что Ипполит погиб. Он ехал на колеснице по берегу, как вдруг из моря появилось невиданное чудовище, «зверь с мордою быка, лоба­стой и рогатой, и с телом, чешуей покрытым желтоватой». Все бро­сились бежать, а Ипполит метнул в чудовище копье и пробил чешую. Дракон упал под ноги коням, и те от страха понесли. Ипполит не смог их удержать, они мчались без дорога, по скалам. Вдруг слома­лась ось колесницы, царевич запутался в вожжах, и кони поволокли его по земле, усеянной камнями. Тело его превратилось в сплошную рану, и он умер на руках Терамена. Перед смертью Ипполит сказал, что отец напрасно возвел на него обвинение.
Тесей в ужасе, он винит Федру в смерти сына. Та признает, что Ипполит был невинен, что это она была «по воле высших сил... за­жжена кровосмесительной неодолимой страстью». Энона, спасая ее честь, оклеветала Ипполита Эноны теперь нет, а Федра, сняв с не­винного подозрения, кончает свои земные мучения, приняв яд.
А. П. Шишкин
Гофолия (Athalie) - Трагедия (1690)
Действие происходит в царстве Иудейском, в храме Иерусалимском. Иорам, седьмой царь иудейский из династии Давида, вступил в брак с Гофолией, дочерью Ахава и Иезавели, правивших царством Изра­ильским. Гофолия, как и ее родители, идолопоклонница, склонившая
[592]
своего мужа построить в Иерусалиме храм Ваалу. Иорам скоро умер от страшной болезни. Замыслив истребить весь род Давида, Гофолия предала палачам всех внуков Иорама (дети его к тому времени уже погибли). Однако дочь Иорама от другой жены, Иосавеф, спасла пос­леднего внука и единственного наследника царства Давидова Иоаса и спрятала в храме у своего мужа первосвященника Иодая. Мальчик не знает, что он и есть царь иудейский, а Иодай (или Иегуда) готовит его к вступлению на царство, воспитывая в строгости и уважении к законам. Иодай ждет момента, чтобы явить народу нового царя, хотя союзников у него мало, ибо все боятся гнева Гофолии, требующей всеобщего поклонения Ваалу. Однако Иодай надеется на милость Божью, он верит, что в любом случае Господь защитит царя Иудей­ского, даже если вокруг будут толпы идолопоклонников с оружием в руках. Первосвященник верит в чудо и пытается убедить в своей вере всех остальных — военачальника Авенира, левитов, народ, которые пока еще не знают, что в храме скрывается наследник Давидова пре­стола, под именем Элиакима.
Однажды во время службы в храм неожиданно вошла Гофолия и увидела Элиакима, который в белых одеждах прислуживал Иодаю вместе с сыном Иодая Захарией. Появление идолопоклонницы счита­ется осквернением, и Иодай потребовал, чтобы она покинула храм. Однако Гофолия заметила мальчика и теперь хочет знать, кто он такой, ибо она видела сон, в котором ее мать предсказывала ей смерть, а потом явился отрок в белых одеждах левитов с кинжалом, и в Элиакиме она вдруг узнает того отрока. Священник-вероотступ­ник Матфан, ставший жрецом Ваала, говорит, что мальчика надо убить, раз он опасен, ибо сон — это небесный знак, «кто заподозрен, тот виновен до суда».
Гофолия хочет поближе посмотреть на мальчика, так как ребенок не может лицемерить и скажет ей, кто он, какого рода. Когда приво­дят Иоаса, то он отвечает, что он сирота и о нем печется Царь небес­ный, что родители бросили его. Правдивость и обаяние ребенка тронули Гофолию. Она предлагает ему жить в ее дворце и верить в своего Бога, а не в Ваала. У нее нет наследников, мальчик будет ей, как сын родной.
Позже Гофолия посылает к Иосавеф Матфана, чтобы сказать, что за право молиться своему Богу в храме Иодай и левиты должны от­дать ей подкидыша Элиакима. Если же они откажутся, то тем самым подтвердят подозрения и слухи о том, что ребенок из родовитой семьи и его растят для скрытой цели.
[593]
Иосавеф передает слова Матфана Иодаю и предлагает бежать с ребенком в пустыню. Однако первосвященник обвиняет ее в трусос­ти и решает, что пора действовать и нельзя больше скрывать Элиакима — он должен явиться в царственном уборе и венце. Хор дев поет славу Господу. Этот хор и левиты — единственная зашита наследника трона Давида, больше никого в храме нет, но Иодай верит, что Гос­подь даст такую силу этому воинству, что никто не сломит их.
В храме готовится церемония возведения на царство, Иосавеф примеряет на Иоаса (Элиакима) царский венец. Тот не понимает пока, в чем дело, и считает, что он будет лишь помогать совершать обряд Иодаю, которого чтит, как отца. Иодай спрашивает, готов ли мальчик следовать в жизни примеру Давида, и тот отвечает, что готов. Тогда Иодай становится перед ним на колени и провозглашает, что воздает честь своему новому царю. Другие священники тоже приносят ему клятву на верность.
Появляется левит и сообщает, что храм окружен войсками. Иодай расставляет людей для зашиты храма и обращается к хору дев, чтобы они воззвали к Творцу.
Захария, сын Иодая, рассказывает своей сестре Суламите, как рас­ставлены отряды левитов для обороны храма. Священники молили его отца спрятать хотя бы ковчег завета, но он ответил им, что эта трусость им не к лицу, ибо ковчег всегда помогал повергать врага.
Появляется военачальник Авенир, которого Гофолия отпустила из темницы сказать, что священники будут пощажены, если отдадут ей Элиакима и тот клад, который когда-то был дан Давидом на сохране­ние в храм. Авенир советует отдать Гофолии все ценности и таким образом спасти храм. Сам же он готов пойти на казнь вместо Элиа­кима, если это принесет мир и покой. Судьба же мальчика в руках Господа, и никто не знает, как поведет себя царица — не вселил ли уже Бог жалость в ее сердце? Авенир просит Иодая попробовать «удар уступками оттянуть», а он сам тем временем примет меры для спасения храма и священников. Иодай открывает Авениру тайну Элиакима, Он готов отдать царице сокровища и сказать ей, какого рода мальчик, когда она войдет в храм без своих солдат — сделать это ее должен уговорить Авенир. Иодай дает указание левиту закрыть ворота храма, как только царица окажется внутри, чтобы отрезать ей дорогу назад, а все остальные священники созовут народ на выручку. Вооруженные же левиты и царь будут пока спрятаны за завесами.
Появляется Гофолия и, называя Иодая бунтовщиком, говорит, что могла бы уничтожить его и храм, но по уговору готова забрать лишь
594
клад и мальчика. Иодай готов показать ей их. Завесы раздвигаются, и Иодай призывает царя иудейского появиться. Выходят Иоас и воору­женные левиты. Гофолия в ужасе, а Иодай говорит ей, что сам Гос­подь отрезал ей пути к отступлению. Входит начальник над священниками Исмаил и сообщает, что наемные солдаты Гофолии бегут — Господь вселил в их сердца страх, народ ликует, узнав, что явился новый царь занять трон. Ваал повергнут в прах, и жрец Матфан убит. Гофолия узнает Иоаса по шраму от удара ее ножа, когда он был еще младенцем. Гофолия готова к смерти, но напоследок она предсказывает, что настанет час, когда Иоас, как и она, отвернется от своего Бога и, осквернив его алтарь, отомстит за нее. Иоас в ужасе и говорит, что лучше ему умереть, чем стать вероотступником. Иодай напоминает царю иудейскому, что в небесах есть Бог — судья зем­ным царям и «сиротам родитель».
Л. П. Шишкин
Жан де Лабрюйер (Jean de La Bruyere) 1645-1696
Характеры, или Нравы нынешнего века (Les Caracteres) - Сатирические афоризмы (1688)
В предисловии к своим «Характерам» автор признается, что целью книги является попытка обратить внимание на недостатки общества, «сделанные с натуры», с целью их исправления.
В каждой из 16 глаз он в строгой последовательности излагает свои «характеры», где пишет следующее:
«Все давно сказано». Убедить других в непогрешимости своих вку­сов крайне трудно, чаще всего получается собрание «благоглупостей».
Более всего невыносима посредственность в «поэзии, музыке, жи­вописи и ораторском искусстве».
Пока еще не существует великих произведений, сочиненных кол­лективно.
Чаще всего люди руководствуются «не вкусом, а пристрастием».
Не упустите случая высказать похвальное мнение о достоинствах рукописи, и не стройте его только на чужом мнении,
Автор должен спокойно воспринимать «злобную критику», и тем более не вычеркивать раскритикованных мест.
[596]
«Высокий стиль газетчика — это болтовня о политике».
Напрасно сочинитель хочет стяжать восхищенные похвалы своему труду. Глупцы восхищаются. Умные одобряют сдержанно.
Высокий стиль раскрывает ту или иную истину при условии, что тема выдержана в благородном тоне.
«Критика — это порою не столько наука, сколько ремесло, тре­бующее скорей выносливости, чем ума».
«Неблагодарно создавать громкое имя, жизнь подходит к концу, а работа едва начата».
Внешняя простота — чудесный убор для выдающихся людей.
Хорошо быть человеком, «о котором никто не спрашивает, знатен ли он?»
В каждом поступке человека сказывается характер.
Ложное величие надменно, но сознает свою слабость и показывает себя чуть-чуть.
Мнение мужчины о женщинах редко совпадает с мнением жен­щин.
Женщин надо разглядывать, «не обращая внимания на их причес­ку и башмаки».
Нет зрелища прекраснее, «чем прекрасное лицо, и нет музыки слаще звука любимого голоса».
Женское вероломство полезно тем, «что излечивает мужчин от ревности».
Если две женщины, твои приятельницы, рассорились, «то прихо­дится выбирать между ними, или терять обеих».
Женщины умеют любить сильнее мужчин, «но мужчины более способны к дружбе».
«Мужчина соблюдает чужую тайну, женщина же свою».
Сердце воспаляется внезапно, дружба требует времени.
Мы любим тех, кому делаем добро, и ненавидим тех, кого оби­дим.
«Нет излишества прекраснее, чем излишество благодарности».
«Нет ничего бесцветнее характера бесцветного человека».
умный человек не бывает назойлив.
Быть в восторге от самого себя и своего ума — несчастье.
Талантом собеседника отличается «не тот, кто говорит сам, а тот, с кем охотно говорят другие».
«Не отвергай похвалу — прослывешь грубым».
«Тесть не любит зятя, свекор любит невестку; теща любит зятя, свекровь не любит невестку: все в мире уравновешивается».
[597]
«Легче и полезнее приладиться к чужому нраву, чем приладить чужой нрав к своему».
«Склонность к осмеиванию говорит о скудости ума».
Друзья взаимно укрепляют друг друга во взглядах и прощают друг другу мелкие недостатки.
Не подавай советов в светском обществе, только себе навредишь.
«Догматический тон всегда является следствием глубокого невеже­ства».
«Не старайтесь выставить богатого глупца на осмеяние — все на­смешки на его стороне».
Богатство иных людей приобретено ценой покоя, здоровья, чести, совести — не завидуй им.
В любом деле можно разбогатеть, притворяясь честным.
Тот, кого возвысила удача в игре, «не желает знаться с равными себе и льнет только к вельможам».
Не удивительно, что существует много игорных домов, удивитель­но, как много людей, которые дают этим домам средства к существо­ванию. «Порядочному человеку непростительно играть, рисковать большим проигрышем — слишком опасное мальчишество».
«Упадок людей судейских и военного звания состоит в том, что свои расходы они соразмеряют не с доходами, а со своим положени­ем».
Столичное общество делится на кружки, «подобные маленьким государствам: у них свои законы, обычаи, жаргон. Но век этих круж­ков недолог — от силы два года».
Тщеславие столичных жительниц противнее грубости простолюди­нок.
«Вы нашли преданного друга, если, возвысившись, он не раззнако­мился с вами».
Высокую и трудную должность легче занять, чем сохранить. «Да­вать обещания при дворе столь же опасно, сколь трудно их не да­вать».
Наглость — свойство характера, врожденный порок.
«К высокому положению ведут два пути: протоптанная прямая дорога и окольная тропа в обход, которая гораздо короче»,
Не ждите искренности, справедливости, помощи и постоянства от человека, который явился ко двору с тайным намерением возвысить­ся. «У нового министра за одну ночь появляется множество друзей и родственников».
[598]
«Придворная жизнь — это серьезная, холодная и напряженная игра». И выигрывает ее самый удачливый.
«Раб зависит только от своего господина, честолюбец — от всех, кто способен помочь его возвышению».
«Хороший острослов — дурной человек». От хитрости до плутов­ства — один шаг, стоит прибавить к хитрости ложь, и получится плу­товство.
Вельможи признают совершенство только за собой, однако един­ственное, что у них не отнимешь, это большие владения и длинный ряд предков. «Они не желают ничему учиться — не только управле­нию государством, но и управлению своим домом».
Швейцар, камердинер, лакей судят о себе по знатности и богатст­ву тех, кому служат.
Участвовать в сомнительной затее опасно, еще опасней оказаться при этом с вельможей. Он выпутается за твой счет.
Храбрость — это особый настрой ума и сердца, который переда­ется от предков к потомкам.
Не уповай на вельмож, они редко пользуются возможностью сде­лать нам добро. «Они руководствуются только велениями чувства, поддаваясь первому впечатлению».
«О сильных мира сего лучше всего молчать. Говорить хорошо — почти всегда значит льстить, говорить дурно — опасно, пока они живы, и подло, когда они мертвы».
Самое разумное — примириться с тем образом правления, при котором ты родился.
У подданных деспота нет родины. Мысль о ней вытеснена корыс­тью, честолюбием, раболепством.
«Министр или посол — это хамелеон. Он прячет свой истинный нрав и одевает нужную в данный момент личину. Все его замыслы, нравственные правила, политические хитрости служат одной зада­че — не даться в обман самому и обмануть других».
Монарху не хватает лишь одного — радостей частной жизни.
Фаворит всегда одинок, у него нет ни привязанностей, ни друзей.
«Все процветает в стране, где никто не делает различия между ин­тересами государства и государя».
В одном отношении люди постоянны: они злы, порочны, равно­душны к добродетели.
«Стоицизм — пустая игра ума, выдумка». Человек в действитель­ности выходит из себя, отчаивается, надсаживается криком.
[599]
«Плуты склонны думать, что все остальные подобны им; они не вдаются в обман, но и сами не обманывают других подолгу».
«Гербовая бумага — позор человечества: она изобретена, дабы на­поминать людям, что они дали обещания, и уличать их, когда они от­рицают это».
«Жизнь — это то, что люди больше всего стремятся сохранить и меньше всего берегут».
Нет такого изъяна или телесного несовершенства, которого не подметили бы дети, стоит им его обнаружить, как они берут верх над взрослыми и перестают с ними считаться.
«Люди живут слишком недолго, чтобы извлечь урок из собствен­ных ошибок».
«Предвзятость низводит самого великого человека до уровня само­го ограниченного простолюдина».
Здоровье и богатство, избавляя человека от горького опыта, дела­ют его равнодушным; люди же, сами удрученные горестями, гораздо сострадательнее к ближнему.
«Человек посредственного ума словно вырублен из одного куска: он постоянно серьезен, не умеет шутить».
Высокие должности делают людей великих еще более великими, ничтожных — еще более ничтожными.
«Влюбленный старик — одно из величайших уродств в природе».
«Найти тщеславного человека, считающего себя счастливым, так же трудно, как найти человека скромного, который считал бы себя чересчур несчастным».
«Манерность жестов, речи и поведения нередко бывает следстви­ем праздности или равнодушия; большое чувство и серьезное дело возвращают человеку его естественный облик».
«Великое удивляет нас, ничтожное отталкивает, а привычка «при­миряет и с теми и с другими».
«Звание комедианта считалось позорным у римлян и почетным у греков. Каково положение актеров у нас? Мы смотрим на них, как римляне, а обходимся с ними, как греки».
«Языки — это всего лишь ключ, открывающий доступ к науке, но презрение к ним бросает тень и на нее».
«Не следует судить о человеке по лицу — оно позволяет лишь строить предположения».
«Человек, чей ум и способности всеми признаны, не кажется без­образным, даже если он уродлив — его уродства никто не замечает».
[600]
«Человек самовлюбленный — это тот, в ком глупцы усматривают бездну достоинств. Это нечто среднее между глупцом и нахалом, в нем есть кое-что от того и от другого».
«Словоохотливость — один из признаков ограниченности».
Чем больше наши ближние похожи на нас, тем больше они нам нравятся.
«Льстец равно невысокого мнения и о себе, и о других».
«Свобода — это не праздность, а возможность свободно распола­гать своим временем и выбирать себе род занятий». Кто не умеет с толком употребить свое время, тот первый жалуется на его нехватку.
Любителю редкостей дорого не то, что добротно или прекрасно, а то, что необычно и диковинно и есть у него одного.
«Женщина, вошедшая в моду, похожа на тот безымянный синий цветок, который растет на нивах, глушит колосья, губит урожай и за­нимает место полезных злаков».
«Разумный человек носит то, что советует ему портной; презирать моду так же неразумно, как слишком следовать ей».
«Даже прекрасное перестает быть прекрасным, когда оно не­уместно».
«За бракосочетание с прихожан берут больше, чем за крестины, а крестины стоят дороже, чем исповедь; таким образом, с таинств взи­мается налог, который как бы определяет их относительное достоин­ство».
«Пытка — это удивительное изобретение, которое безотказно губит невиновного, если он слаб здоровьем, и спасает преступника, если он крепок и вынослив».
«К распоряжениям, сделанным умирающими в завещаниях, люди относятся как к словам оракулов: каждый понимает и толкует их по-своему, согласно собственным желаниям и выгоде».
«Люди никогда не доверяли врачам, и всегда пользовались их услу­гами». Пока люди не перестанут умирать, врачей будут осыпать на­смешками и деньгами.
Шарлатаны обманывают тех, кто хочет быть обманут.
«Христианская проповедь превратилась ныне в спектакль», никто не вдумывается в смысл слова божьего, «ибо проповедь стала прежде всего забавой, азартной игрой, где одни состязаются, а другие держат пари».
«Ораторы в одном отношении похожи на военных: они идут на больший риск, чем люди других профессий, зато быстрее возвыша­ются».
[601]
Как велико преимущество живого слова перед писаным.
Наслаждаясь здоровьем, люди сомневаются в существовании бо­га, равно как не видят греха в близости с особой легких нравов; сто­ит им заболеть, как они бросают наложницу и начинают верить в творца.
«Невозможность доказать, что бога нет, убеждает меня в том, что он есть».
«Если исчезнет нужда в чем-либо, исчезнут искусства, науки, изо­бретения, механика».
Заканчивает книгу Лабрюйер словами: «Если читатель не одобрит эти «Характеры», я буду удивлен; если одобрит, я все равно буду удивляться».
Р. М. Кирсанова
Антуан Гамильтон (Antoine Hamilton) 1646—1720
Мемуары графа де Грамона (Memoires de la vie du comte de Gramont) - Роман (1715)
В романизированной биографии своего родственника, шевалье де Гра­мона, автор рисует современные ему нравы французского дворянства и английского двора эпохи Реставрации.
Читатель знакомится с героем во время военных действий в Пье­монте, где он благодаря живому уму, чувству юмора и твердости духа сразу завоевывает всеобщую симпатию. «Он искал веселья и дарил его всем». Его другом становится некий Матта, «образец искренности и честности», и они вместе задают отменные обеды, на которые со­бираются все офицеры полка. Однако деньги вскоре кончаются, и приятели ломают головы, как бы им пополнить свои средства. Вне­запно Грамон вспоминает о заядлом игроке, богатом графе Камеране. Друзья приглашают графа на ужин, а потом Грамон садится с ним играть. Граф проигрывает огромную сумму в долг, но на следующий день исправно платит, и к друзьям возвращается «утраченное благо­получие». Теперь до самого конца кампании к ним благоволит форту­на, и Грамон даже занимается благотворительностью: жертвует деньги на солдат, искалеченных в сражениях.
[603]
Стяжав славу на поле брани, шевалье де Грамон и Матта отправ­ляются в Турин, обуреваемые желанием стяжать лавры на любовном поприще. Друзья молоды, остроумны, сорят деньгами, и посему их весьма любезно принимают при дворе герцогини Савойской. И хотя Матта галантность туринского двора кажется чрезмерной, он во всем полагается на друга. Шевалье выбирает себе юную брюнетку мадему­азель де Сен-Жермен, а приятелю предлагает поухаживать за очаро­вательной блондинкой маркизой де Сенант. Муж маркизы столь груб и отвратителен, что «его грешно было не обманывать». Объявив о своей любви, оба искателя приключений тут же облачаются в цвета своих дам: Грамон в зеленый, а Матта в голубой. Матта, плохо знако­мый с ритуалом ухаживания, излишне крепко сжимает ручку очаро­вательной маркизы, чем вызывает гнев прелестницы. Впрочем, Матта этого не замечает и в приятной компании отправляется ужинать. На следующий день при дворе, куда Матта явился сразу после охоты, то есть без цветов своей дамы, происходит объяснение: дама упрекает его за дерзость — он чуть не оторвал ей руку! Маркизе вторит Гра­мон: как он осмелился явиться не в голубом! К этому времени шева­лье замечает, что госпояса де Сенант «весьма благосклонно» относится и к нему самому, и решает на всякий случай не упускать и эту воз­можность, если вдруг потерпит неудачу с Сен-Жермен.
Маркизу де Сенант вполне устраивает нетерпеливый Матта, и в душе она уже давно согласна исполнить все его желания, однако тот никак не желает «усыпить дракона», то есть ее мужа: слишком тот ему противен. Поняв, что Матта не намерен поступаться своими принципами, госпожа де Сенант перестает им интересоваться. В это же время шевалье де Грамон расстается со своей возлюбленной, ибо та наотрез отказалась преступать черту дозволенного, предпочитая прежде выйти замуж, а уж потом вкушать радости с другом сердца. Де Грамон и маркиза де Сенант составляют заговор, имеющий целью обмануть и мужа, и друга, дабы самим спокойно насладиться любо­вью. Для этого шевалье де Грамон, давно уже состоящий в приятель­ских отношениях с маркизом де Сенантом, ловко знакомит его с Матта. Де Сенант приглашает друзей на ужин, однако шевалье выго­варивает себе дозволение опоздать, и, пока Матта, в изобилии погло­щая яства, пытается отвечать на заумные вопросы Сенанта, Грамон спешит к маркизе. Однако проведавшая об этом мадемуазель де Сен-Жермен, желая позлить отвернувшегося от нее поклонника, также является к маркизе и в результате уводит ее из дому, так что разоча­рованному Грамону ничего не остается как отправиться ужинать к Сенанту. Однако шевалье не оставляет своего замысла, только теперь
[604]
для осуществления его он разыгрывает целый спектакль. Убедив всех, что Сенант и Матта поссорились, он, якобы желая предотвратить дуэль, уговаривает обоих приятелей провести день дома (маркиза просьба эта застала в его загородном поместье), а сам мчится к неж­ной госпоже де Сенант, которая принимает его так, «что он в пол­ной мере познал ее благодарность».
Вернувшись во Францию, шевалье де Грамон блистательно под­тверждает свою репутацию: он ловок в игре, деятелен и неутомим в любви, опасный соперник в сердечных делах, неистощим на выдумки, невозмутим в победах и поражениях. Будучи человеком неглупым, де Грамон попадает за карточный стол к кардиналу Мазарини и быстро замечает, что его преосвященство жульничает. Используя «отпущен­ные ему природой таланты», шевалье начинает не только защищать­ся, но и нападать. Так что в тех случаях, когда кардинал и шевалье стараются перехитрить друг друга, преимущество остается на стороне шевалье. Де Грамон прекрасно справляется с разнообразными пору­чениями. Однажды маршал Тюренн, разгромив испанцев и сняв осаду с Арраса, направляет де Грамона гонцом к королевскому двору. Ловкий и отважный шевалье обходит всех прочих курьеров, стремя­щихся первыми доставить радостную весть, и получает награду: поце­луй королевы. Король также ласково обходится с посланцем. И только кардинал смотрит кисло: его недруг, принц Конде, на чью ги­бель в сражении он весьма надеялся, жив и здоров. Выйдя из кабине­та, шевалье в присутствии многочисленных придворных отпускает едкую шутку в адрес Мазарини. Разумеется, осведомители доносят об этом кардиналу. Но «не самый мстительный из министров» перчатку не принимает, а, напротив, в тот же вечер приглашает шевалье на ужин и на игру, заверив, что «ставки за них сделает королева».
Вскоре молодой Людовик женится, и в королевстве все меняется. «Французы боготворят своего короля». Король же, занимаясь делами государства, не забывает и о любовных увлечениях. Достаточно его величеству бросить взор на придворную красавицу, как он тут же на­ходит отклик в ее сердце, а воздыхатели смиренно покидают счастли­вицу. Шевалье де Грамон, восхищенный усердием государя в делах правления, тем не менее дерзает посягнуть на одну из фрейлин, некую мадемуазель Ламотт-Уданкур, имеющую счастье понравиться королю. Фрейлина, предпочитая любовь короля, жалуется Людовику на назойливость де Грамона. Тотчас шевалье закрывают доступ ко двору, и тот, понимая, что во Франции ему в ближайшее время де­лать нечего, отбывает в Англию.
[605]
Англия в эту пору ликует по случаю восстановления монархии. Карл II, чьи юные годы прошли в изгнании, преисполнен благородст­ва, равно как и его немногочисленные приверженцы из числа тех, кто разделил с ним его участь. Двор его, блистательный и изыскан­ный, поражает даже Грамона, привыкшего к великолепию француз­ского двора. Нет при английском дворе и недостатка в оча­ровательных дамах, однако всем им далеко до истинных жемчу­жин — мадемуазель Гамильтон и мадемуазель Стьюарт. Шевалье де Грамон быстро делается всеобщим любимцем: в отличие от многих французов, он не отказывается от местных кушаний и легко пере­нимает английские манеры. Пришедшись по душе Карлу, он допус­кается к королевским развлечениям. Играет шевалье редко, но по-крупному, хотя, несмотря на уговоры друзей, не старается преум­ножить игрой свое состояние. Не забывает шевалье и о любовных приключениях, ухаживая за несколькими красавицами сразу. Но стоит ему познакомиться с мадемуазель Гамильтон, как он тотчас за­бывает прочие свои увлечения. Некоторое время де Грамон даже пребывает в растерянности: в случае с мадемуазель Гамильтон не по­могают ни обычные подарки, ни привычные для него приемы завое­вания сердец придворных кокеток; эта девушка заслуживает только искренней и серьезной привязанности. В ней совершенно все: красо­та, ум, манеры. Чувства ее отличаются необычайным благородством, и чем больше шевалье убеждается в ее достоинствах, тем больше стремится ей понравиться.
Тем временем на придворном небосклоне восходит звезда мадему­азель Стьюарт. Она постепенно вытесняет из сердца короля каприз­ную и чувственную графиню Каслмейн, которая, будучи совершенно уверенной, что власть ее над королем безгранична, заботится прежде всего об удовлетворении собственных прихотей. Леди Каслмейн начи­нает посещать представления знаменитого канатоходца Джекоба Холла, чей талант и сила восхищают публику, и особенно женскую ее часть. Проносится слух, что канатоходец не обманул ожиданий гра­фини. Пока же злые языки судачат о Каслмейн, король все больше привязывается к Стьюарт. Впоследствии графиня Каслмейн вышла замуж за лорда Ричмонда.
Шевалье де Грамон не пропускает ни одного увеселения, где быва­ет мадемуазель Гамильтон. Однажды, желая блеснуть на королевском балу, он приказывает своему камердинеру доставить ему из Парижа самый модный камзол. Камердинер, изрядно потрепанный, возвра­щается накануне бала с пустыми руками и утверждает, что костюм утонул в зыбучих песках английского побережья. Шевалье является на
[606]
бал в старом камзоле и в оправдание рассказывает эту историю. Ко­роль хохочет до упаду. Впоследствии обман камердинера раскрывает­ся: крепко выпив, он продал костюм хозяина за баснословную цену какому-то провинциалу-англичанину.
Роман шевалье с мадемуазель де Грамон складывается удачно. Нельзя сказать, что у него нет соперников, однако, зная цену их до­стоинствам и одновременно уму мадемуазель Гамильтон, он беспоко­ится только о том, как бы понравиться своей возлюбленной. Друзья остерегают шевалье: мадемуазель Гамильтон не из тех, кого можно соблазнить, значит, речь пойдет о браке. Но положение шевалье, равно как и его состояние, весьма скромно. Девушка же уже отвер­гла немало блестящих партий, да и семейство ее весьма придирчиво. Но шевалье уверен в себе: он женится на избраннице своего сердца, помирится с королем, тот сделает его жену статс-дамой, а «с божьей помощью» он увеличит и свое состояние. «И держу пари, все будет так, как я сказал». Сразу скажем, что он оказался прав.
Е. В. Морозова
Франсуа Салиньяк де Ла Мот-Фенелон (Francois de Salignac de la Mothe Fenelon) 1651-1715
Приключения Телемака (Les aventures de Telemaque, fils d'Ulysse) - Роман (1699)
Воспитатель наследника престола герцога Бургундского, внука короля Людовика XIV, Фенелон написал для своего малолетнего ученика философско-утопический роман «Приключения Телемака» о том, каким должен быть настоящий государь и как надо управлять народом и го­сударством.
Действие романа происходит в античные времена. Телемак от­правляется на поиски своего отца Улисса (Одиссея), не вернувшегося домой после победы греков над троянцами. Во время своих странст­вий Телемак и его наставник Ментор выброшены бурей на остров нимфы Калипсо, у которой когда-то гостил улисс. Та предлагает Те­лемаку остаться у нее и обрести бессмертие. Он отказывается. Чтобы задержать его, Калипсо просит рассказать о его странствиях. Телемак начинает рассказ о том, как он побывал в разных странах и видел разные царства и царей, и о том, каким должен быть мудрый госу­дарь, чтобы умно править народом и не употреблять власть во зло себе и другим.
Телемак рассказывает о Египте, где царствует Сезострис, мудрый
[608]
государь, который любит народ, как детей своих. Все рады повино­ваться ему, отдать за него жизнь, у всех одна мысль — «не освобо­диться от его власти, но быть вечно под его властью». Сезострис ежедневно принимает жалобы подданных и вершит суд, но делает это с терпением, разумом и правотой. Такой царь не боится своих подданных. Однако даже самые мудрые государи подвержены опас­ностям, ибо «коварство и алчность всегда у подножия трона». Злые и хитрые царедворцы готовы угождать государю ради своей выгоды, и горе царю, если он становится «игралищем злого коварства», если не гонит «от себя лести и не любит тех, кто смелым голосом говорит ему правду». По наговору одного из таких царедворцев Телемака по­сылают вместе с рабами пасти стада коров.
После смерти Сезостриса Телемак на финикийском корабле при­плывает в Финикию, где царствует Пигмалион. Это жадный и завис­тливый правитель, от которого нет пользы ни народу, ни государству. От скупости он недоверчив, подозрителен и кровожаден, гонит бога­тых, бедных боится, все его ненавидят. Насильственная смерть грозит ему и в его «непроникаемых чертогах», и посреди всех его телохра­нителей. «Добрый Сезострис, напротив того, — рассуждает Теле­мак, — посреди бесчисленного народа был в безопасности, как отец в доме в кругу любезного семейства».
После многих приключений Телемак оказывается на острове Крит и узнает от своего наставника Ментора, какие законы установил там царь Минос. Дети приучаются к образу жизни простой и деятельной. Три порока — неблагодарность, притворство и сребролюбие, — в иных местах терпимые, на Крите наказываются. Пышность и рос­кошь неизвестны, все трудятся, но никто «не алчет обогащения». За­прещены «драгоценные утвари, великолепные одеяния, позлащенные дома, роскошные пиршества». Великолепное зодчество не изгнано, но «предоставлено для храмов, Богам посвящаемых». Люди же не смеют сооружать себе дома, подобные жилищам бессмертных.
Царь имеет здесь полную власть над подданными, но и сам «под законом». Власть его неограничена во всем, что направлено на благо народа, но руки связаны, когда на зло обращаются. Законы требуют, чтобы государева мудрость и кротость способствовали благоденствию многих, а не наоборот — чтобы тысячи «питали гордость и роскошь одного, сами пресмыкаясь в бедности и рабстве». Царь первый обя­зан «предшествовать собственным примером в строгой умеренности, в презрении роскоши, пышности, тщеславия. Отличаться он должен не блеском богатства и не прохладами неги, а мудростью, доблестью, славой. Извне он обязан быть защитником царства, предводителем
[609]
рати; внутри — судьей народа и утверждать его счастье, просвещать умы, направлять нравы. Боги вручают ему жезл правления не для него, а для народа: народу принадлежит все его время, все труды, вся любовь его сердца, и он достоин державы только по мере забвения самого себя, по мере жертвы собою общему благу».
Критяне выбирают царя из самых умных и достойных, и Телемак становится одним из претендентов на трон. Мудрецы задают ему во­прос: кто несчастнее всех? Он отвечает, что несчастнее всех государь, усыпленный в мнимом благополучии, между тем как народ стонет под его игом. «В ослеплении он сугубо несчастлив: не зная болезни, не может и излечиться... Истина не доходит до него сквозь толпу лас­кателей». Телемака выбирают царем, но он отказывается и говорит: «Надлежит вам избрать в цари не того, кто судит лучше других о за­конах, но того, кто исполняет их... Изберите себе мужа, у которого законы были бы начертаны в сердце, которого вся жизнь была бы ис­полнением закона».
Телемаку и его наставнику удается бежать от нимфы Калипсо. Они встречаются в море с финикийцами. И узнают от них об удиви­тельной стране Бетике. Считается, что там «остались еще все прият­ности золотого века»: климат теплый, золота и серебра вдоволь, урожай собирают два раза в год. Денег у того народа нет, они ни с кем не торгуют. Из золота и серебра делают плуги и другие орудия труда. Нет дворцов и всякой роскоши, ибо это, как там считается, мешает жить. У жителей Бетики нет собственности — «не деля между собой земли, они живут совокупно», нет у них ни воровства, ни зависти. Все имущество общее и всего вдоволь. Главное — возде­лывать землю, ибо она приносит «неложное богатство, верную пищу». Они считают неразумием искать в поте лица под землей в рудниках золото и серебро, так как это «не может ни составить счас­тья, ни удовлетворить никакой истинной нужды».
Начальник финикийского корабля обещает высадить Телемака на его родной Итаке, но кормчий сбивается с пути, и корабль заходит в город Салент, где правит царь Идоменей. Он совершил много оши­бок во время своего правления — не заботясь о народе, строил рос­кошные дворцы. На его примере Ментор поучает Телемака, как нужно править страной, и говорит, что долговременный и прочный мир, а также «земледелие и установление мудрых законов» должны быть первым долгом правителя. А властолюбие и тщеславие могут привести царя на край бездны. «Власть — жестокое испытание» для дарований, говорит Ментор, «она обнажает все слабости в полной их мере», ведь «верховный сан подобен стеклу, увеличивающему предме-
[610]
ты. Пороки в глазах наших возрастают на той высокой ступени, где и малые дела влекут за собой важные последствия». Нет государей без недостатков, поэтому надлежит «извинять государей и сожалеть о их доле». Однако слабости царей теряются во множестве великих добро­детелей, если они есть у правителей.
По совету Ментора Идоменей разделяет всех свободных людей на семь «состояний» и каждому присваивает соответствующую одежду и недорогие знаки отличия. Таким образом искореняется пагубная страсть к роскоши. Соответственно и пища учреждена умеренная, ибо позорно предаваться чревоугодию. Рабы же ходят в одинаковой серой одежде. Также запрещена «томная и любострастная музыка» и буйные празднества в честь Вакха, которые «затмевают рассудок не хуже вина, заключаются бесстыдством и исступлением». Музыка раз­решена только для прославления Богов и героев, ваяние же и живо­пись, в которых не должно быть ничего низкого, служат про­славлению памяти великих мужей и деяний.
Кроме того, Ментор учит Идоменея тому, что «вино никогда не должно быть обыкновенным, общим напитком», что надо «истребить виноградные лозы, когда они слишком размножатся», ибо вино — источник многих зол. Оно должно сохраняться как лекарство или «как редкость для торжественных дней и жертвоприношений».
Телемак между тем после многих приключений и подвигов, в ко­торых ему помогала богиня Минерва, заключает по сновидениям, что отец его скончался. Телемак сходит в царство мертвых Тартар. Там он видит многих грешников: жестоких царей, жен, убивших мужей, предателей, лжецов, «ласкателей, возносивших хвалу пороку, злост­ных клеветников, поносивших добродетель». Все они предстают перед царем Миносом, который после смерти стал судьей в царстве теней. Он определяет им наказание. Так, например, цари, осужден­ные за злоупотребление властью, смотрят в зеркало, где видят все ужасы своих пороков. Многие цари страдают не за содеянное зло, а за упущенное добро, за доверие людям злым и коварным, за зло, их именем содеянное.
Потом Телемак проходит по Елисейским полям, где добрые цари и герои наслаждаются блаженством. Там он встречает своего прадеда Арцезия, который сообщает Телемаку, что улисс жив и скоро вер­нется в Итаку. Арцезий напоминает Телемаку, что жизнь быстротеч­на и надо думать о будущем — готовить для себя место «в счастливой стране покоя», следуя по пути добродетели. Арцезий по­казывает Телемаку мудрых царей, от них легким облаком отделены герои, так как они «прияли меньшую славу»: награда за мужество и
[611]
ратные подвиги все же не может сравниться с воздаянием «за муд­рое, правосудное и благотворное царствование».
Среди царей Телемак видит Цекропса, египтянина, первого царя в Афинах — городе, посвященном богине мудрости и названном ее именем. Из Египта, откуда в Грецию пришли науки, Цекропс принес в Аттику полезные законы, укротил нравы, был человеколюбив, оста­вил «народ в изобилии, а семейство свое в скудости и не хотел пере­дать детям власти, считая других того достойными».
Триптолем, другой греческий царь, удостоенный блаженства за то, что научил греков искусству возделывать землю, пахать ее и удобрять, укрепив свое царство. Так же должен поступать и Телемак, по мне­нию Арцезия, когда он будет царствовать, — обращать народ к зем­леделию, не терпеть людей праздных.
Телемак покидает царство Плутона и после новых приключений встречает на неизвестном острове своего отца Улисса, но не узнает его. Телемаку является богиня Минерва и говорит, что он теперь до­стоин идти по стопам своего отца и мудро управлять царством. Она дает Телемаку наставления: «Когда будешь на престоле, стремись к той только славе, чтобы восстановить золотой век в своем царстве... Люби народ свой и ничего не щади, чтобы быть взаимно любимым... Не забывай, что царь на престоле не для своей собственной славы, а для блага народа... Бойся Богов, Телемак! Страх Божий — величай­шее сокровище сердца человеческого. Придет к тебе с ним и спра­ведливость, и мир душевный, и радость, и удовольствия чистые, и счастливый избыток, и непомрачимая слава».
Телемак возвращается в Итаку и находит там отца.
А. П. Шишкин
Жан Мелье (Jean Meslier) 1664-1729
Завещание (Le Testament) - Трактат (1729, полностью опубл. 1864)
В предисловии автор сообщает, что при жизни не мог открыто вы­сказать свои мысли о способах управления людьми и об их религиях, поскольку это было бы сопряжено с очень опасными и прискорбны­ми последствиями. Цель настоящего труда — разоблачить те нелепые заблуждения, среди которых все имели несчастье родиться и жить — самому же автору приходилось поддерживать их. Эта неприятная обязанность не доставляла ему никакого удовольствия — как могли заметить его друзья, он исполнял ее с великим отвращением и до­вольно небрежно.
С юного возраста автор видел заблуждения и злоупотребления, от которых идет все зло на свете, а с годами еще больше убедился в сле­поте и злобе людей, в бессмысленности их суеверий, в несправедли­вости их способа управления. Проникнув в тайны хитрой политики честолюбцев, стремящихся к власти и почету, автор легко разгадал источник и происхождение суеверий и дурного управления — кроме того, ему стало понятно, отчего люди, считающиеся умными и обра­зованными, не возражают против подобного возмутительного поряд­ка вещей.
[613]
Источник всех зол и всех обманов — в тонкой политике тех, кто стремится властвовать над своими ближними или желает приобрести суетную славу святости. Эти люди не только искусно пользуются на­силием, но и прибегают ко всякого рода хитростям, чтобы одурма­нить народ. Злоупотребляя слабостью и легковерием темной и беспомощной народной массы, они без труда заставляют ее верить в то, что выгодно им самим, а затем благоговейно принимать тирани­ческие законы. Хотя на первый взгляд религия и политика противо­положны и противоречивы по своим принципам, они неплохо уживаются друг с другом, как только заключат между собой союз и дружбу: их можно сравнить с двумя ворами-карманниками, работаю­щими на пару. Религия поддерживает даже самое дурное правитель­ство, а правительство в свою очередь поддерживает даже самую глупую религию.
Всякий культ и поклонение богам есть заблуждение, злоупотребле­ние, иллюзия, обман и шарлатанство. Все декреты и постановления, издаваемые именем и властью бога или богов, являются измышлени­ем человека — точно так же, как великолепные празднества, жер­твоприношения и прочие действия религиозного характера, совершаемые в честь идолов или богов. Все это было выдумано хит­рыми и тонкими политиками, использовано и умножено лжепроро­ками и шарлатанами, слепо принято на веру глупцами и невеждами, закреплено законами государей и сильных мира сего. Истинность всего вышесказанного будет доказана с помощью ясных и вразуми­тельных доводов на основании восьми доказательств тщетности и ложности всех религий.
Доказательство первое основано на том, что все религии являются измышлением человека. Невозможно допустить их божественное происхождение, ибо все они противоречат одна другой и сами друг друга осуждают. Следовательно, эти различные религии не могут быть истинными и проистекать из якобы божественного начала истины. Именно поэтому римско-католические приверженцы Христа убежде­ны, что имеется лишь одна истинная религия — их собственная. Они считают основным положением своего учения и своей веры следую­щее: существуют только один господь, одна вера, одно крещение, одна церковь, а именно апостольская римско-католическая церковь, вне которой, как они утверждают, нет спасения. Отсюда с очевиднос­тью можно вывести заключение, что все прочие религии сотворены человеком. Говорят, что первым выдумал этих мнимых богов некий Нин, сын первого царя ассириян, и случилось это примерно ко вре­мени рождения Исаака или, по летосчислению евреев, в 2001 г. от
[614]
сотворения мира. Говорят, что после смерти своего отца Нин поста­вил ему кумир (получивший вскоре после этого имя Юпитера), и потребовал, чтобы все поклонялись этому идолу, как богу — таким образом и произошли все виды идолопоклонства, распространившие­ся затем на земле.
Доказательство второе исходит из того, что в основе всех религий лежит слепая вера — источник заблуждений, иллюзий и обмана. Никто из христопоклонников не может доказать с помощью ясных, надежных и убедительных доводов, что его религия действительно богом установленная религия. Вот почему они уже много веков спо­рят между собой по этому вопросу и даже преследуют друг друга огнем и мечом, защищая каждый свои верования. Разоблачение лжи­вой христианской религии будет одновременно приговором и всем прочим вздорным религиям. Истинные христиане считают, что вера есть начало и основа спасения. Однако эта безумная вера всегда слепа и является пагубным источником смут и вечных расколов среди людей. Каждый стоит за свою религию и ее священные тайны не по соображениям разума, а из упорства — нет такого зверства, к кото­рому не прибегали бы люди под прекрасным и благовидным пред­логом защиты воображаемой истины своей религии. Но нельзя поверить, чтобы всемогущий, всеблагий и премудрый бог, которого христопоклонники сами называют богом любви, мира, милосердия, утешения и прочее, пожелал основать религию на столь роковом и пагубном источнике смут и вечных распрей — слепая вера в тысячу и тысячу раз пагубнее, чем брошенное богиней раздора на свадьбе Пелея и Фетиды золотое яблоко, которое стало затем причиной гибе­ли града и царства Трои.
Доказательство третье выводится из ложности видений и божест­венных откровений. Если бы в нынешние времена человек вздумал похвалиться чем-нибудь подобным, его сочли бы за полоумного фана­тика. Где видимость божества в этих аляповатых сновидениях и пус­тых обманах воображения? Представьте себе такой пример: несколько иностранцев, например немцев или швейцарцев, придут во Францию и, повидав самые прекрасные провинции королевства, объ­явят, что бог явился им в их стране, велел им отправиться во Фран­цию и обещал отдать им и их потомкам все прекрасные земли и вотчины от Роны и Рейна до океана, обещал им заключить вечный союз с ними и их потомками, благословить в них все народы земли, а в знак своего союза с ними велел им обрезать себя и всех младенцев мужского пола, родившихся у них и у их потомства. Найдется ли че­ловек, который не станет смеяться над этим вздором и не сочтет
[615]
этих иностранцев помешанными? Но россказни якобы святых пат­риархов Авраама, Исаака, и Иакова заслуживают не более серьезного отношения, чем эти вышеупомянутые бредни. И если бы три почтен­ных патриарха поведали о своих видениях в наши дни, то преврати­лись бы во всеобщее посмешище. Впрочем, эти мнимые откровения изобличают сами себя, ибо даны только в пользу отдельных лиц и одного народа. Нельзя поверить, чтобы бог, предполагаемый беско­нечно благим, совершенным и справедливым, совершил столь возму­тительную несправедливость по отношению к другим лицам и народам. Лживые заветы изобличают себя и в трех других отношени­ях: 1) пошлым, позорным и смешным знаком мнимого союза бога с людьми; 2) жестоким обычаем кровавых закланий невинных живот­ных и варварским повелением бога Аврааму принести ему в жертву своего собственного сына; 3) явным неисполнением прекрасных и щедрых обещаний, которые бог, по словам Моисея, надавал трем на­званным патриархам. Ибо еврейский народ никогда не был много­численным — напротив, заметно уступал по численности другим народам. А остатки этой жалкой нации в настоящее время считаются самым ничтожным и презренным народом в мире, не имеющим нигде своей территории и своего государства. Не владеют евреи даже той страной, которая, как они утверждают, обещана и дана им богом на вечные времена. Все это с очевидностью доказывает, что так назы­ваемые священные книги не были внушены богом.
Доказательство четвертое вытекает из ложности мнимых обетова­нии и пророчеств. Христопоклонники утверждают, что только бог может с достоверностью предвидеть и предсказывать будущее задолго до его наступления. Они уверяют также, что будущее было возвещено пророками. Что же представляли собой эти божьи человеки, говорив­шие якобы по наитию святого духа? То были либо подверженные галлюцинациям фанатики, либо обманщики, которые прикидывались пророками, чтобы легче водить за нос темных и простых людей. Есть подлинная примета для распознания лжепророков: каждый пророк, предсказания которого не сбываются, а, напротив, оказываются лож­ными, не является настоящим пророком. Например, знаменитый Моисей обещал и пророчествовал своему народу от имени бога, что он будет особо избранным от бога, что бог освятит и благословит его превыше всех народов земли и даст ему в вечное владение страну ха­наанскую и соседние области — все эти прекрасные и заманчивые обещания оказались ложными. То же самое можно сказать о велере­чивых пророчествах царя Давида, Исайи, Иеремии, Иезекииля, Да­ниила, Амоса, Захарии и всех прочих.
[616]
Доказательство пятое: религия, которая допускает, одобряет и даже разрешает в своем учении и морали заблуждения, не может быть божественным установлением. Христианская же религия и в особенности римская ее секта допускает, одобряет и разрешает пять заблуждений: 1) она учит, что существует только один бог, и одно­временно обязывает верить, что существуют три божественных лица, из которых каждое есть истинный бог, причем этот тройственный и единый бог не имеет ни тела, ни формы, ни какого бы то ни было образа; 2) она приписывает божественность Иисусу Христу — смерт­ному человеку, который даже в изображении евангелистов и учени­ков был всего лишь жалким фанатиком, бесноватым соблазнителем и злополучным висельником; 3) она приказывает почитать в качестве бога и спасителя миниатюрные идолы из теста, которые выпекаются между двух железных листов, освящаются и вкушаются повседневно; 4) она провозглашает, что бог создал Адама и Еву в состоянии телес­ного и душевного совершенства, но затем изгнал обоих из рая и обрек всем жизненным невзгодам, а также вечному проклятию со всем их потомством; 5) наконец, она под страхом вечного проклятия обязывает верить, что бог сжалился над людьми и послал им спасите­ля, который добровольно принял постыдную смерть на кресте, дабы искупить их грехи и пролитием крови своей дать удовлетворение правосудию бога-отца, глубоко оскорбленного непослушанием перво­го человека.
Доказательство шестое: религия, которая терпит и одобряет зло­употребления, противные справедливости и хорошему управлению, поощряя даже тиранию сильных мира во вред народу, не может быть истинной и действительно богоустановленной, ибо божествен­ные законы и установления должны быть справедливыми и беспри­страстными. Христианская религия терпит и поощряет не менее пяти или шести подобных злоупотреблений: 1) она освящает огром­ное неравенство между различными состояниями и положением людей, когда одни рождаются лишь для того, чтобы деспотически властвовать и вечно пользоваться всеми удовольствиями жизни, а дру­гие обречены быть нищими, несчастными и презренными рабами; 2) она допускает существование целых категорий людей, которые не приносят действительной пользы миру и служат только в тягость на­роду — эта бесчисленная армия епископов, аббатов, капелланов и монахов наживает огромные богатства, вырывая из рук честных тру­жеников заработанное ими в поте лица; 3) она мирится с неправед­ным присвоением в частную собственность благ и богатств земли, которыми все люди должны были бы владеть сообща и пользоваться
[617]
на одинаковом положении; 4) она оправдывает неосновательные, возмутительные и оскорбительные различия между семьями — в ре­зультате люди с более высоким положением желают использовать это преимущество и воображают, что имеют большую цену, чем все про­чие; 5) она устанавливает нерасторжимость брака до смерти одного из супругов, отчего получается бесконечное множество неудачных браков, в которых мужья чувствуют себя несчастными мучениками с дурными женами или же жены чувствуют себя несчастными мучени­цами с дурными мужьями; 6) наконец, христианская религия освя­щает и поддерживает самое страшное заблуждение, которое делает большинство людей окончательно несчастными на всю жизнь — речь идет о почти повсеместной тирании великих мира сего. Государи и их первые министры поставили себе главным правилом доводить на­роды до истощения, делать их нищими и жалкими, чтобы привести к большей покорности и отнять у них всякую возможность предприни­мать что-нибудь против власти. В особо тяжком положении находит­ся народ Франции, ибо последние ее короли зашли дальше всех прочих в утверждении своей абсолютной власти и довели подданных до самой крайней степени бедности. Никто не пролил столько крови, не был виновником убийства стольких людей, не заставлял вдов и сирот пролить столько слез, не разорил и не опустошил столько горо­дов и провинций, как покойный король Людовик XIV, прозванный Великим не за какие-либо похвальные или достославные деяния, ко­торых он никогда не совершал, а за великие несправедливости, захва­ты, хищения, опустошения, разорение и избиение людей, проис­ходившие по его вине повсюду — как на суше, так и на море.
Доказательство седьмое исходит из ложности самого представле­ния людей о мнимом существовании бога. Из положений современ­ной метафизики, физики и морали с полной очевидностью явствует, что нет никакого верховного существа, поэтому люди совершенно не­правильно и ложно пользуются именем и авторитетом бога для уста­новления и защиты заблуждений своей религии, равно как и для поддержания тиранического господства своих царей. Совершенно ясно, откуда проистекает первоначальная вера в богов. В истории о мнимом сотворении мира определенно указывается, что бог евреев и христиан разговаривал, рассуждал, ходил и прогуливался по саду ни дать ни взять как самый обыкновенный человек — там же сказано, что бог создал Адама по образу и подобию своему. Стало быть, весь­ма вероятно, что мнимый бог был хитрецом, которому захотелось по­смеяться над простодушием и неотесанностью своего товарища — Адам же, судя по всему, был редким разиней и дураком, поэтому так
[618]
легко поддался уговорам своей жены и лукавым обольщениям змея. В отличие от мнимого бога, материя бесспорно существует, ибо она встречается повсюду, находится во всем, каждый может видеть и ощущать ее. В чем же тогда непостижимая тайна творения? Чем больше вдумываешься в различные свойства, какими приходится на­делять предполагаемое высшее существо, тем более запутываешься в лабиринте явных противоречий. Совсем иначе обстоит дело с систе­мой естественного образования вещей из самой материи, поэтому го­раздо проще признать ее самое первопричиной всего, что существует. Нет такой силы, которая создавала бы нечто из ничего — это означа­ет, что время, место, пространство, протяжение и даже сама материя не могли быть сотворены мнимым богом.
Доказательство восьмое вытекает из ложности представлений о бессмертии души. Если бы душа, как утверждают христопоклонники, была чисто духовной, у нее не было бы ни тела, ни частей, ни формы, ни облика, ни протяжения — следовательно, она не представляла бы собой ничего реального, ничего субстанционального. Однако душа, одушевляя тело, сообщает ему силу и движение, поэтому она должна иметь тело и протяжение, ибо суть бытия в этом и заключается. Если же спросить, что становится с этой подвижной и тонкой материей в момент смерти, можно без колебаний сказать, что она моментально рассеивается и растворяется в воздухе, как легкий пар и легкий выдох — приблизительно так же, как пламя свечи угасает само собой за истощением того горючего материала, которым оно питается. Есть и еще одно весьма осязательное доказательство материальности и смертности человеческой души: она крепнет и слабеет по мере того, как крепнет и слабеет тело человека — если бы она была бессмерт­ной субстанцией, ее сила и мощь не зависели бы от строения и со­стояния тела.
Девятым и последним своим доказательством автор считает согла­сованность восьми предыдущих: по его словам, ни один довод и ни одно рассуждение не уничтожают и не опровергают друг друга — на­против, поддерживают и подтверждают друг друга. Это верный при­знак, что все они опираются на твердое и прочное основание самой истины, так как заблуждение в таком вопросе не могло бы находить себе подтверждения в полном согласии столь сильных и неотразимых доводов.
Обращаясь в заключение ко всем народам земли, автор призывает людей забыть распри, объединиться и восстать против общих вра­гов — тирании и суеверий. Даже в одной из мнимо святых книг ска­зано, что бог свергнет гордых князей с трона и посадит смиренных
[619]
на их место. Если лишить спесивых тунеядцев обильного питательно­го сока, доставляемого трудами и усилиями народа, они иссохнут, как засыхают травы и растения, корни которых лишены возможности впитывать соки земли. Равным образом, нужно избавиться от пустых обрядов ложных религий. Есть лишь одна-единсгвенная истинная ре­лигия — это религия мудрости и чистоты нравов, честности и бла­гопристойности, сердечной искренности и благородства души, решимости окончательно уничтожить тиранию и суеверный культ богов, стремления поддерживать повсюду справедливость и охранять народную свободу, добросовестного труда и благоустроенной жизни всех сообща, взаимной любви друг к другу и нерушимого сохранения мира. Люди обретут счастье, следуя правилам, основам и заповедям этой религии. Они останутся жалкими и несчастными рабами до тех пор, пока будут терпеть господство тиранов и злоупотребления от за­блуждений.
Е. Д. Мурашкинцева
Ален Рене Лесаж (Alain Rene Lesage) 1668-1747
Хромой бес (Le Diable boiteux) - Роман (1707)
«Вам известно, что вы спите со вчерашнего утра?» — входя в комна­ту к студенту дону Клеофасу, спросил один из его приятелей.
Клеофас открыл глаза, и первой его мыслью было, что поразитель­ные приключения, которые он пережил прошедшей ночью, не более чем сон. Однако очень скоро он убедился, что случившееся с ним — реальность, и он действительно провел несколько самых необыкно­венных в своей жизни часов в компании Хромого беса.
Знакомство же их произошло следующим образом. Во время сви­дания с подружкой дон Клеофас оказался застигнутым четырьмя го­ловорезами. Они грозились убить его, если он не женится на даме, с которой его застали. Однако у студента не было ни малейшего наме­рения вступать в брак с данной красоткой, и он лишь проводил с ней время к взаимному удовольствию. Он храбро защищался, однако, когда у него выбили из рук шпагу, вынужден был бежать прямо по крышам домов. В темноте он заметил свет, направился туда и, про­скользнув в слуховое окошко, спрятался в чьей-то комнатушке на чердаке. Когда он огляделся, то обнаружил, что скорее всего находит­ся в лаборатории какого-то астролога, — об этом говорила висящая
[621]
медная лампа, книга и бумаги на столе, а также компас, глобус, колбы и квадранты.
В эту минуту студент услышал протяжный вздох, вскоре повто­рившийся. Выяснилось, что в одной из колб заключен некий дух, точ­нее бес, как тот сам разъяснил изумленному Клеофасу. Бес рассказал, что ученый чародей силой своей магии уже полгода держит его вза­перти, и попросил о помощи. На вопрос Клеофаса, к какой катего­рии чертей он принадлежит, последовал гордый ответ: «Я устраиваю забавные браки — соединяю старикашек с несовершеннолетними, господ — со служанками, бесприданниц — с нежными любовника­ми, у которых нет ни гроша за душой. Это я ввел в мир роскошь, распутство, азартные игры и химию. Я изобретатель каруселей, тан­цев, музыки, комедии и всех новейших французских мод. Словом, я Асмодей, по прозванию Хромой бес».
Храбрый юноша, пораженный подобной встречей, отнесся к ново­му знакомому со всей почтительностью и вскоре выпустил его из склянки. Перед ним предстал хромой уродец в тюрбане с перьями и в одежде из белого атласа. Плащ его был расписан многочисленными фривольными сценами, воспроизводя то, что делается на свете по внушению Асмодея.
Благодарный своему спасителю, бес увлек его за собой из тесной комнаты, и вскоре они оказались на вершине башни, откуда откры­вался вид на весь Мадрид. Асмодей пояснил своему спутнику, что на­мерен показать ему, что делается в городе, и что силою дьявольского могущества он поднимет все крыши. Действительно, одним движени­ем руки бес словно снес крыши со всех домов, и, несмотря на ноч­ную мглу, студенту предстало все, что происходило внутри домов и дворцов. Бессчетное количество картин жизни открылось ему, а его проводник пояснял детали или обращал его внимание на наиболее удивительные примеры человеческих историй. Ослепительная по своей пестроте картина нравов и страстей, которую наблюдал студент этой ночью, сделала его мудрее и опытнее на тысячу лет. Ему откры­лись сокровенные пружины, которыми определялись повороты судеб, тайные пороки, запретные влечения, скрытые побуждения. Самые интимные подробности, самые потаенные мысли предстали перед Клеофасом как на ладони с помощью его гида. Насмешливый, скеп­тичный и в то же время снисходительный к человеческим слабостям, бес оказался прекрасным комментатором к сценам огромной челове­ческой комедии, которую он показывал юноше в эту ночь.
А начал он с того, что отомстил той самой донье, у которой сту-
[622]
дент был так внезапно настигнут бандитами. Асмодей заверил Клео­фаса, что красавица сама подстроила это нападение, так как задумала женить студента на себе. Клеофас увидел, что теперь плутовка сидит за столом вместе с теми самыми типами, которые гнались за ним и которых она сама припрятала в своем доме, и поедает вместе с ними присланное им богатое угощение. Возмущению его не было предела, однако вскоре его ярость сменилась смехом. Асмодей внушил пирую­щим отвращение друг к другу, между ними завязалась кровавая пота­совка, соседи вызвали полицию, и вот уже двое уцелевших драчунов вместе с хозяйкой дома оказались за решеткой...
Это один из многих примеров того, как за мнимой благопристой­ностью обнажалась в ту ночь отталкивающая житейская правда, как слетал покров лицемерия с людских поступков, а трагедии оборачива­лись комедиями. Бес терпеливо объяснял Клеофасу, что у красавицы, которая его восхищает, накладные волосы и вставные зубы. Что трое молодых людей, со скорбным видом сидящие у постели умирающе­го, — племянники, которые не дождутся смерти состоятельного дяди. Что вельможа, который перед сном перечитывает записку от возлюбленной, не ведает о том, что эта особа разорила его. Что дру­гой знатный господин, который волнуется по поводу родов своей дра­гоценной супруги, не подозревает, что обязан этим событием своему слуге. Двум наблюдателям открылись ночные тревоги беспокойной совести, тайные свидания влюбленных, преступления, ловушки и об­маны. Пороки, которые обычно маскируются и уходят в тень, словно ожили перед глазами завороженного Клеофаса, и он поразился, как властны над людскими судьбами ревность и спесь, корысть и азарт, скупость и тщеславие.
По сути весь роман — это ночной разговор студента и Асмодея, по ходу которого нам рассказывается масса историй, то незамыслова­тых, то причудливо-невероятных. Часто это истории влюбленных, ко­торым не дают соединиться то жестокость и подозрительность родителей, то неравенство происхождения. Одна из таких историй, к счастью, заканчивается счастливой свадьбой, но многие другие печаль­ны.
В первом случае граф влюбился в дочь простого дворянина и, не намереваясь на ней жениться, поставил целью сделать девушку своей любовницей. С помощью лжи и хитроумнейших уловок он убедил девушку в своей любви, добился ее благосклонности и стал по шелко­вой лестнице проникать в ее спальню. В этом помогала подкупленная им дуэнья, которую отец специально приставил к дочери, чтобы сле-
[623]
дить за ее нравственностью. Однажды тайный роман был обнаружен отцом. Тот хотел убить графа, а дочь определить в монастырь. Одна­ко, как уже было сказано, развязка истории оказалась счастливой. Граф проникся горем оскорбленной им девушки, сделал ей предложе­ние и восстановил семейную честь. Мало того, он отдал в жены брату своей невесты собственную сестру, решив, что любовь важнее титу­лов.
Но подобная гармония сердец — редкость. Совсем не всегда порок оказывается посрамлен, а добродетель награждена. Трагически завершилась, например, история прекрасной доньи Теодоры — а ведь как раз в этом случае отношения трех героев явили образец ве­ликодушия, благородства и способности к самопожертвованию во имя дружбы! Донью Теодору одинаково страстно любили двое пре­данных друзей. Она же ответила взаимностью одному из них. Снача­ла ее избранник хотел удалиться, чтобы не быть соперником товарищу, затем друг уговорил его не отказываться от счастья. Донья Теодора, однако, к тому времени оказалась похищена третьим чело­веком, который сам вскоре был убит в схватке с разбойниками. После головокружительных приключений, плена, побега, погони и счастливого спасения влюбленные, наконец, соединились и пожени­лись. Счастью их не было границ. Однако среди этого блаженства явил себя роковой случай: во время охоты дон Хуан упал с коня, тя­жело поранил голову и умер. «Донья Теодора и есть та дама, кото­рая, как видите, в отчаянии бьется на руках двух женщин: вероятно, скоро и она последует за своим супругом», — невозмутимо заключил бес.
Какова же она, человеческая природа? Чего в ней больше — ме­лочности или величия, низости или благородства? Пытаясь разобрать­ся в этом, любознательный студент неутомимо следовал за своим проворным проводником. Они заглядывали в тюремные камеры, раз­глядывали колонны возвращающихся домой пленных, проникали в тайны сновидений, и даже своды гробниц не служили им препятст­вием. Они обсуждали причины безумия тех, кто заключен в дома умалишенных, а также тех чудаков, которые одержимы маниями, хотя и ведут обычный с виду образ жизни. Кто из них был рабом своей скупости, кто зависти, кто чванства, кто привычки к мотовству. «Куда ни посмотришь, везде видишь людей с поврежденными мозга­ми», — справедливо заметил бес, продолжив, что на свет словно «по­являются все одни и те же люди, только в разных обличьях». Иначе говоря, человеческие типы и пороки необыкновенно живучи.
[624]
Во время их путешествия по крышам они заметили страшный пожар, бушевавший в одном из дворцов. Перед ним убивался и рыдал хозяин, знатный горожанин, — не потому, что горело его добро, а потому, что в доме осталась его единственная дочь. Клеофас единственный раз за ночь отдал бесу приказ, на который имел право как избавитель: он потребовал спасти девушку. Подумав мгновение, Асмодей принял облик Клеофаса, ринулся в огонь и под восхищен­ные крики толпы вынес бесчувственную девушку. Вскоре она открыла глаза и была заключена в объятия счастливого отца. Ее избавитель же незаметно исчез.
Среди историй, нанизанных на единую нить рассказа, отметим еще лишь две. Вот первая. Сын деревенского сапожника стал финан­систом и очень разбогател. Через двадцать лет он вернулся к родите­лям, дал отцу денег и потребовал, чтобы тот бросил работу. Прошло еще три месяца. Сын был удивлен, когда однажды у себя в городе увидел отца, который взмолился: «Я умираю от безделья! Разреши мне опять жить своим трудом»... Второй случай такой. Один нечест­ный человек в лесу видел, как мужчина закапывал под деревом клад. Когда хозяин клада ушел, мошенник выкопал деньги и присвоил их себе. Жизнь его пошла весьма успешно. Но как-то он узнал, что хо­зяин клада терпит лишения и нужду. И вот первый почувствовал не­оборимую потребность помогать ему. А под конец и пришел с покаянием, признавшись, что жил за его счет много лет...
Да, человек грешен, слаб, жалок, он раб своих страстей и привы­чек. Но в то же время он наделен свободой творить свою судьбу, не­ведомой представителю нечистой силы. И эта свобода являет себя даже в прихотливой, непредсказуемой форме самого романа «Хромой бес». А сам бес недолго наслаждался на воле — вскоре чародей обна­ружил его бегство и снова вернул назад. Напоследок Асмодей дал Клеофасу совет жениться на спасенной из огня прекрасной Серафине.
Пробудившись через сутки, студент поспешил к дому знатного го­рожанина и действительно увидел на его месте пепелище. Он узнал также, что хозяин повсюду ищет спасителя дочери и хочет в знак благодарности благословить его брак с Серафиной. Клеофас пришел в эту семью и был с восторгом встречен. Он с первого взгляда влюбился в Серафину, а она в него. Но после этого он пришел к ее отцу и, по­тупившись, объяснил, что Серафину спас не он, а черт. Старик, одна­ко, сказал: «Ваше признание укрепляет меня в намерении отдать вам мою дочь: вы ее истинный спаситель. Если бы вы не просили Хромо-
[625]
го беса избавить ее от угрожающей ей смерти, он не воспротивился бы ее гибели».
Эти слова рассеяли все сомнения. И через несколько дней свадьба была отпразднована со всей подобающей случаю пышностью.
В. Л. Сагалова
Тюркаре (Turkaret) - Комедия (1709)
Молодая баронесса оказалась после смерти мужа в весьма стесненных обстоятельствах. А потому она вынуждена поощрять ухаживания малосимпатичного и далекого от ее круга дельца Тюркаре, который влюблен в нее и обещает жениться. Не совсем ясно, сколь далеко зашли их отношения, однако факт, что баронесса стала практически содержанкой Тюркаре: он оплачивает ее счета, делает дорогие подар­ки и постоянно появляется у нее дома Кстати, все действие комедии происходит в будуаре баронессы. Сама же красавица питает страсть к юному аристократу шевалье, без зазрения совести проматывающему ее деньги. Горничная баронессы Марина переживает из-за расточи­тельства хозяйки и боится, что Тюркаре, узнав правду, лишит баро­нессу всякой поддержки.
С этой ссоры госпожи со служанкой начинается пьеса. Баронесса признает доводы Марины правильными, обещает ей порвать с шева­лье, но ее решимости хватает ненадолго. Как только в будуар вбегает лакей шевалье Фронтен со слезным письмом от хозяина, в котором сообщается об очередном крупном проигрыше в карты, баронесса ахает, тает и отдает последнее — бриллиантовое кольцо, недавно по­даренное Тюркаре. «Заложи его и выручи своего хозяина», — нака­зывает она. Марина в отчаянии от подобного малодушия. К счастью, появляется слуга Тюркаре с новым подарком — на этот раз делец прислал вексель на десять тысяч экю, а вместе с ним неуклюжие стихи собственного сочинения. Вскоре он сам является с визитом, в ходе которого распространяется благосклонно слушающей его баро­нессе о своих чувствах. После его ухода в будуаре появляются шевалье с Фронтеном. Марина отпускает в их адрес несколько колких фраз, после чего баронесса не выдерживает и увольняет ее. Та возмущенно уходит из дома, заметив, что все расскажет «господину Тюркаре». Ба­ронесса, однако, уверена, что сумеет убедить Тюркаре в чем угодно.
[626]
Она отдает шевалье вексель, чтобы он быстрее получил по нему день­ги и выкупил заложенное кольцо.
Оставшись один, сообразительный лакей Фронтен философски за­мечает: «Вот она, жизнь! Мы обираем кокетку, кокетка тянет с от­купщика, а откупщик грабит всех, кто попадется под руку. Круговое мошенничество — потеха, да и только!»
Поскольку проигрыш был лишь выдумкой и кольцо никуда не за­кладывалось, Фронтен быстро возвращает его баронессе. Это весьма кстати, так как в будуаре вскоре появляется рассерженный Тюркаре. Марина рассказала ему, как нагло пользуется баронесса его деньгами и подарками. Рассвирепев, откупщик разбивает вдребезги дорогой фарфор и зеркала в спальне. Однако баронесса сохраняет полное самообладание и высокомерно парирует все упреки. Она приписыва­ет «поклеп», возведенный Мариной, тому, что ту изгнали из дома. Под конец она показывает целехонькое кольцо, которое якобы отда­но шевалье, и тут Тюркаре уже полностью обезоружен. Он бормочет извинения, обещает заново обставить спальню и вновь клянется в своей страстной любви. Вдобавок баронесса берет с него слово поме­нять своего лакея на Фронтена — слугу шевалье. Кстати, последнего она выдает за своего кузена. Такой план был составлен заранее вместе с шевалье, чтобы сподручнее выманивать у откупщика деньги. Мари­ну же сменяет новая хорошенькая горничная Лизетта, невеста Фрон­тена и, как и он, порядочная плутовка. Эта парочка уговаривается побольше угождать хозяевам и дожидаться своего часа.
Желая загладить вину, Тюркаре накупает баронессе новые сервизы и зеркала. Кроме того, он сообщает ей, что уже приобрел участок, чтобы построить для возлюбленной «чудесный особняк». «Перестрою его хоть десять раз, но добьюсь, чтобы все было по мне», — с гордос­тью заявляет он. В это время в салоне появляется еще один гость — молодой маркиз, приятель шевалье. Встреча эта неприятна Тюрка­ре — дело в том, что когда-то он служил лакеем у дедушки маркиза, а недавно бессовестно надул внука, о чем тот немедленно и рассказы­вает баронессе: «Предупреждаю, это настоящий живодер. Он ценит свое серебро на вес золота». Заметив кольцо на пальце баронессы, маркиз узнает в нем свой фамильный перстень, который ловко при­своил себе Тюркаре. После ухода маркиза откупщик неуклюже оп­равдывается, замечая, что не может же он давать деньги в долг «даром». Затем из разговора Тюркаре с помощником, который ведет­ся прямо в будуаре баронессы — она тактично выходит для такого случая, — становится ясно, что откупщик занимается крупными спе-
[627]
куляциями, берет взятки и по знакомству распределяет теплые мес­течки. Богатство и влияние его очень велико, однако на горизонте за­брезжили неприятности: обанкротился какой-то казначей, с которым Тюркаре был тесно связан. Другая неприятность, о которой сообщает помощник, — в Париже госпожа Тюркаре! А ведь баронесса считает Тюркаре вдовцом. Все это требует от Тюркаре немедленных дейст­вий, и он спешит удалиться. Правда, перед уходом пронырливый Фронтен успевает уговорить его купить баронессе собственный доро­гой выезд. Как видим, новый лакей уже приступил к обязанностям вышибания из хозяина крупных сумм. И, как справедливо отмечает Лизетта по адресу Фронтена, «судя по началу, он далеко пойдет».
Два шалопая-аристократа, шевалье и маркиз, обсуждают свои сер­дечные победы. Маркиз рассказывает о некой графине из провин­ции — пусть не первой молодости и не ослепительной красоты, зато веселого нрава и охотно дарящей ему свои ласки. Заинтересованный шевалье советует другу прийти с этой дамой вечером на званый ужин к баронессе. Затем следует сцена очередного выманивания денег у Тюркаре способом, придуманным хитрым Фронтеном. Откупщика откровенно разыгрывают, о чем он даже не подозревает. Подослан­ный Фронтеном мелкий чиновник, выдающий себя за судебного при­става, предъявляет документ о том, что баронесса будто бы должна по обязательствам покойного мужа десять тысяч ливров. Баронесса, подыгрывая, изображает сначала замешательство, а потом отчаяние. Расстроенный Тюркаре не может не прийти к ней на помощь. Он прогоняет «пристава», пообещав взять все долги на себя. Когда Тюр­каре покидает комнату, баронесса неуверенно замечает, что начинает испытывать угрызения совести. Лизетта горячо успокаивает ее: «Сна­чала надо разорить богача, а потом можно будет и покаяться. Хуже, если придется каяться в том, что упустили такой случай!»
Вскоре в салон приходит торговка госпожа Жакоб, рекомендован­ная приятельницей баронессы. Между делом она рассказывает, что доводится сестрой богачу Тюркаре, однако этот «выродок» совсем ей не помогает — как, кстати, и собственной жене, которую отослал в провинцию. «Этот старый петух всегда бегал за каждой юбкой, — продолжает торговка. — Не знаю, с кем он связался теперь, но у него всегда есть несколько дамочек, которые его обирают и надува­ют... А этот болван каждой обещает жениться».
Баронесса как громом поражена услышанным. Она решает по­рвать с Тюркаре. «Да, но не раньше, чем вы его разорите», — уточ­няет предусмотрительная Лизетта.
[628]
К ужину являются первые гости — это маркиз с толстой «графи­ней», которая на самом деле не кто иная, как госпожа Тюркаре. Простодушная графиня с важностью расписывает, какую великосвет­скую жизнь ока ведет у себя в провинции, не замечая убийственных насмешек, с которыми комментируют ее речи баронесса и маркиз. Даже Лизетта не отказывает себе в удовольствии вставить колкое словцо в эту болтовню, типа: «Да, это настоящее училище галантнос­ти для всей Нижней Нормандии». Разговор прерывается приходом шевалье. Он узнает в «графине» даму, что атаковала и его своими лю­безностями и даже присылала свой портрет. Маркиз, узнав об этом, решает проучить неблагодарную изменницу.
Он оказывается отмщен в самом скором времени. Сначала в сало­не появляются торговка госпояса Жакоб, а следом за нею Тюркаре. Вся троица ближайших родственников обрушивается друг на друга с грубой бранью — к удовольствию присутствующих аристократов. В это время слуга сообщает, что Тюркаре срочно вызывают компаньо­ны. Появившийся затем Фронтен объявляет о катастрофе — его хо­зяин взят под арест, а в доме у него все конфисковано и опечатано по наводке кредиторов. Пропал и вексель на десять тысяч экю, вы­данный баронессе, так как шевалье поручил Фронтену отнести его к меняле, а лакей не успел этого сделать... Шевалье в отчаянье — он остался без средств и привычного источника доходов. Баронесса также в отчаянье — она не просто разорена, она еще убедилась в том, что шевалье обманывал ее: ведь он убеждал, что деньги у него и на них он выкупил кольцо... Бывшие любовники расстаются весьма холодно. Возможно, маркиз с шевалье утешатся за ужином в рестора­не, куда они вместе отправляются.
В выигрыше оказывается один расторопный Фронтен. Он объяс­няет в финале Лизетте, как ловко всех обманул. Ведь вексель на предъявителя остался у него, и он уже разменял его. Теперь он обла­дает приличным капиталом, и они с Лизеттой могут пожениться. «Мы с тобой народим кучу детишек, — обещает он девушке, — и уж они-то будут честными людьми».
Однако за этой благодушной фразой следует последняя реплика комедии, весьма зловещая, которую произносит все тот же Фронтен:
«Итак, царство Тюркаре кончилось, начинается мое!»
(Лесаж сопроводил комедию диалогом Асмодея и дона Клеофа­са — персонажей «Хромого беса», — в котором они обсуждают «Тюркаре», поставленную во «Французской комедии», и реакцию
[629]
зрителей на это представление. Общее мнение, как язвительно гово­рит Асмодей, «что все действующие лица неправдоподобны и что автор слишком перестарался, рисуя нравы...».)
В. Л. Сагалова
Похождения Жиль Бласа из Сантильяны (Histoire de Gil Blas de Santillane) - Роман (1715-1735)
«Меня поразило удивительное разнообразие приключений, отмечен­ное в чертах вашего лица», — скажет однажды Жиль Бласу случай­ный встречный — один из множества людей, с кем сводила героя судьба и чью исповедь ему довелось услышать. Да, приключений, вы­павших на долю Жиль Бласа из Сантильяны, действительно с лихвой хватило бы на десяток жизней. Об этих похождениях и повествует роман — в полном соответствии со своим названием. Рассказ ведется от первого лица — сам Жиль Блас поверяет читателю свои мысли, чувства и сокровенные надежды. И мы можем изнутри проследить, как он лишается юношеских иллюзий, взрослеет, мужает в самых не­вероятных испытаниях, заблуждается, прозревает и раскаивается, и наконец обретает душевное равновесие, мудрость и счастье.
Жиль Блас был единственным сыном отставного военного и при­слуги. Родители его поженились будучи уже не первой молодости и вскоре после рождения сына переехали из Сантильяны в столь же маленький городок Овьедо. Достаток они имели самый скромный, поэтому мальчику предстояло получить плохое образование. Однако ему помогли дядя-каноник и местный доктор. Жиль Блас оказался очень способным. Он научился отлично читать и писать, выучил ла­тынь и греческий, приохотился к логике и полюбил затевать дискус­сии даже с незнакомыми прохожими. Благодаря этому к семнадцати годам он заслужил в Овьедо репутацию ученого.
Когда ему минуло семнадцать, дядя объявил, что пора его вывести в люди. Он решил послать племянника в Саламанкский университет. Дядя дал Жиль Бласу несколько дукатов на дорогу и лошадь. Отец и мать добавили к этому наставления «жить, как должно честному че­ловеку, не впутываться в дурные дела и, особливо, не посягать на чужое добро». И Жиль Блас отправился в странствия, с трудом скры­вая свою радость.
[630]
Смышленый и сведущий в науках, юноша был еще совершенно неискушен в жизни и слишком доверчив. Понятно, что опасности и ловушки не заставили себя ждать. На первом же постоялом дворе он по совету хитрого хозяина за бесценок продал свою лошадь. Подсев­шего к нему в трактире мошенника за несколько льстивых фраз по-царски угостил, растратив большую часть денег. Затем попал в повозку к жулику-погонщику, который вдруг обвинил пассажиров в краже ста пистолей. От страха те разбегаются кто куда, а Жиль Блас несется в лес быстрее других. На пути его вырастают два всадника. Бедняга рассказывает им о том, что с ним стряслось, те сочувственно внимают, посмеиваются и, наконец, произносят: «Успокойся, друг, отправляйся с нами и не бойся ничего. Мы доставим тебя в безо­пасное место». Жиль Блас, не ожидая ничего дурного, садится на ло­шадь позади одного из встречных. увы! Очень скоро он оказывается в плену у лесных разбойников, которые подыскивали помощника своей поварихе...
Так стремительно разворачиваются события с самых первых стра­ниц и на протяжении всего огромного романа. Весь «Жиль Блас» — бесконечная цепь приключений-авантюр, выпадающих на долю героя — при том, что сам он отнюдь, кажется, не ищет их. «Мне суждено быть игрушкой фортуны», — скажет он через много лет сам о себе. Это так и не так. Потому что Жиль Блас не просто подчинял­ся обстоятельствам. Он всегда оставался активным, думающим, сме­лым, ловким, находчивым. И главное, может быть, качество — он был наделен нравственным чувством и в своих поступках — пусть порой безотчетно — руководствовался им.
Так, он со смертельным риском выбрался из разбойничьего плена — и не просто бежал сам, но еще спас прекрасную дворянку, тоже захваченную головорезами. Поначалу ему пришлось притворить­ся, что он в восторге от разбойничьей жизни и мечтает сам стать гра­бителем. Не войди он в доверие к бандитам, побег бы не удался. Зато в награду Жиль Блас получает признательность и щедрую награду от спасенной им маркизы доны Менсии. Правда, это богатство ненадол­го задержалось в руках Жиль Бласа и было похищено очередными об­манщиками — Амвросио и Рафаэлем. И снова он оказывается без гроша в кармане, перед лицом неизвестности — пусть и в дорогом бархатном костюме, пошитом на деньги маркизы...
В дальнейшем ему суждена бесконечная череда удач и бед, воз­вышений и падений, богатства и нужды. Единственное, чего никто не сможет его лишить, — это жизненный опыт, который непроизвольно накапливается и осмысливается героем, и чувство родины, по кото-
[631]
рой он колесит в своих странствиях. (Роман этот, написанный фран­цузом, весь пронизан музыкой испанских имен и географических на­званий.)
...Поразмыслив, Жиль Блас решает не ехать в Саламанкский уни­верситет, так как не хочет посвящать себя духовной карьере. Даль­нейшие его приключения сплошь связаны со службой или поисками подходящего места. Поскольку герой хорош собой, грамотен, смыш­лен и проворен, он довольно легко находит работу. Но ни у одного хозяина он не задерживается подолгу — и всякий раз не по своей вине. В результате он получает возможность для разнообразных впе­чатлений и изучения нравов — как и положено по природе жанра плутовского романа.
Кстати, Жиль Блас действительно плут, вернее обаятельный плу­тишка, который может и прикинуться простачком, и подольститься, и схитрить. Постепенно он побеждает свою детскую доверчивость и не дает уже легко себя облапошить, а порой и сам пускается в со­мнительные предприятия. увы, качества плута необходимы ему, раз­ночинцу, человеку без роду и племени, чтобы выжить в большом и суровом мире. Часто его желания не распространяются дальше того, чтобы иметь теплый кров, ежедневно есть досыта да трудиться в меру сил, а не на износ.
Одна из работ, которая поначалу показалась ему верхом удачи, была у доктора Санградо. Этот самодовольный лекарь для всех болез­ней знал лишь два средства — пить побольше воды и пускать кровь. Недолго думая, он обучил Жиль Бласа премудростям и отправил его с визитами к больным победнее. «Кажется, никогда еще в Вальядолиде не было столько похорон», — весело оценил герой собственную практику. Лишь через много лет, уже в зрелом возрасте, Жиль Блас вспомнит этот юношеский лихой опыт и ужаснется собственному не­вежеству и наглости.
Другая синекура выдалась герою в Мадриде, где он устроился ла­кеем у светского франта, безбожно прожигавшего жизнь. Служба эта сводилась к безделью и чванству, а друзья-лакеи быстро выбили из Жиль Бласа провинциальные замашки и обучили его искусству бол­тать ни о чем и смотреть на окружающих свысока. «Из прежнего рассудительного и степенного юноши я превратился в шумного, лег­комысленного, пошлого вертопраха», — с ужасом признал герой. Дело кончилось тем, что хозяин пал на дуэли — столь же бессмыс­ленной, какой была вся его жизнь.
После этого Жиль Бласа приютила одна из приятельниц покойно­го дуэлянта — актриса. Герой окунулся в новую среду, которая снача-
[632]
ла очаровала его богемной яркостью, а затем отпугнула пустым тще­славием и запредельным разгулом. Несмотря на безбедное праздное существование в доме веселой актрисы, Жиль Блас однажды бежал оттуда куда глаза глядят. Размышляя о своих разных хозяевах, он с грустью признал: «У одних царят зависть, злоба и скупость, другие отрешились от стыда... Довольно, не желаю жить больше среди семи смертных грехов».
Так, вовремя ускользая от искушений неправедной жизни, Жиль Блас избежал многих опасных соблазнов. Он не стал — хотя мог бы в силу обстоятельств — ни разбойником, ни шарлатаном, ни мошен­ником, ни бездельником. Ему удалось сохранить достоинство и раз­вить деловые качества, так что в расцвете сил он оказался вблизи своей заветной мечты — получил место секретаря у всесильного пер­вого министра герцога Лермы, постепенно стал его главным дове­ренным лицом и обрел доступ к сокровенным тайнам самого мадридского двора. Именно тут открылась перед ним нравственная бездна, в которую он почти шагнул. Именно здесь произошли в его личности самые зловещие метаморфозы...
«Прежде чем попасть ко двору, — замечает он, — я был от при­роды сострадателен и милосерден, но там человеческие слабости ис­паряются, и я стал черствее камня. Исцелился я также от сентиментальности по отношению к друзьям и перестал испытывать к ним привязанность». В это время Жиль Блас отдалился от своего старого приятеля и земляка Фабрисио, предал тех, кто помогал ему в трудные минуты, и весь отдался жажде наживы. За огромные взятки он способствовал искателям теплых мест и почетных званий, а потом делился добычей с министром. Ловкий слуга Сипион без конца нахо­дил новых просителей, готовых предложить деньги. С равным рвени­ем и цинизмом герой занимался сводничеством для коронованных особ и устройством собственного благополучия, подыскивая невесту побогаче. Прозреть ему помогла тюрьма, в которой он в один пре­красный день оказался: как и следовало ожидать, знатные покровите­ли предали его с той же легкостью, с какой прежде пользовались его услугами.
Чудом уцелевший после многодневной лихорадки, он в заточении заново осмыслил свою жизнь и ощутил незнакомую раньше свободу. К счастью, Сипион не бросил своего хозяина в беде, а последовал за ним в крепость и затем добился его освобождения. Господин и слуга стали ближайшими друзьями и после выхода из тюрьмы поселились в небольшом отдаленном замке, который подарил Жиль Бласу один из его давних товарищей — дон Альфонсо. Строго судя себя за про-
[633]
шлое, герой испытал раскаяние за долгую разлуку с родителями. Он успел посетить Овьедо накануне смерти отца и устроил ему богатые похороны. Затем он стал щедро помогать матери и дяде.
Жиль Бласу суждено еще было пережить смерть юной жены и новорожденного сына, а после этого очередную тяжелую болезнь. От­чаянье почти захлестнуло его, однако Сипиону удалось уговорить друга вернуться в Мадрид и снова послужить при дворе. Там произо­шла смена власти — корыстный герцог Лерма был заменен честным министром Оливаресом. Жиль Бласу, ныне равнодушному к любым дворцовым соблазнам, удалось доказать свою нужность и ощутить удовлетворение на поприще благородного служения отечеству.
Мы расстаемся с героем, когда, удалившись от дел и вторично же­нившись, он «ведет усладительную жизнь в кругу дорогих людей». В довершение блаженства небо соизволило наградить его двумя детьми, чье воспитание обещает стать развлечением его старости...
В. Л. Сагалова
Пьер Карл де Шамплен де Мариво (Pierre Carlet de Champlain de Marivo) 1688-1763
Жизнь Марианны, или Приключения графини де*** (La vie de Marianne ou les Adventures de Madame de Contess de***) - Роман (1731-1741)
Марианна, удалившись от света, по совету подруги берется за перо. Правда, она боится, что ум ее непригоден для сочинительства, а слог недостаточно хорош, но поверьте, она просто кокетничает.
Трагическое событие, случившееся, когда Марианне было не более двух лет, накладывает отпечаток на всю ее жизнь. На почтовую каре­ту нападают грабители и убивают всех ее пассажиров, кроме малень­кого ребенка, Марианны. Судя по одежде, девочка — дочь молодой знатной четы, но никаких более точных сведений найти не удается. Таким образом, происхождение Марианны становится тайной. Ребен­ка отдают в дом сельского священника, и его сестра, воспитанная, рассудительная и истинно добродетельная женщина, воспитывает Ма­рианну, как родную дочь. Марианна всей душой привязывается к своим покровителям и считает сестру священника лучшим человеком на свете. Девочка растет грациозным, милым, послушным ребенком и обещает стать красавицей. Когда Марианне исполняется пятнадцать лет, обстоятельства вынуждают сестру священника поехать в Париж,
[635]
и она берет с собой девочку. Но через некоторое время они получают известие о болезни священника, а вскоре та, что заменила бедной де­вочке мать, умирает. Ее наставления на всю жизнь сохранятся в па­мяти Марианны, и хотя в дальнейшем она будет часто проявлять неблагоразумие, но ее душа навсегда останется исполненной доброде­тели и честности.
Итак, пятнадцатилетняя девушка, очень хорошенькая, остается одна в Париже и на всем белом свете, без дома и без денег. Мариан­на в отчаянии умоляет монаха, водившего знакомство с покойной, стать ее руководителем, и тот решает обратиться к одному почтенно­му человеку, известному своим благочестием и добрыми делами. Гос­подин Клималь, хорошо сохранившийся мужчина лет пятидесяти — шестидесяти, очень богатый, узнав историю Марианны, готов по­мочь: отдать девушку в обучение к белошвейке и платить за содержа­ние. Марианна испытывает благодарность, но сердце у нее раз­рывается на части от стыда, она чувствует невыносимое унижение, будучи объектом «милосердия, которое не соблюдает душевной дели­катности». Но, расставшись с монахом, ее благодетель становится куда более любезным, и, несмотря на свою неопытность, Марианна чувствует, что за этой любезностью кроется что-то нехорошее. Так и случается. Очень скоро она понимает — де Клималь влюблен в нее. Марианна считает бесчестным поощрять его ухаживания, но прини­мает подарки, ведь кроме добродетели и порядочности она от приро­ды наделена и кокетством, и желанием нравиться, столь естест­венными для хорошенькой женщины. Ей ничего не остается, как де­лать вид, что она не подозревает о пылких чувствах престарелого воз­дыхателя.
Однажды, возвращаясь из церкви, Марианна подвертывает ногу и попадает в дом знатного молодого человека, того самого, с которым они обменялись в церкви взглядами, так много говорящими сердцу. Она не может признаться Вальвилю ни в своем жалком положении, ни в знакомстве с господином де Клималем, который оказывается родным дядюшкой Вальвиля и притворяется, что не знаком с Мари­анной, хотя при виде племянника у ног своей подопечной изнывает от ревности. Когда Марианна возвращается домой, к ней приходит де Клималь. Он прямо говорит о своей любви, предостерегает Марианну против увлечения «молодыми вертопрахами» и предлагает ей «не­большой договор на пятьсот ливров ренты». Во время этого объясне­ния в комнате неожиданно появляется Вальвиль, и теперь уже племянник видит дядю, стоящего на коленях перед все той же Мари­анной. Что он может о ней думать? Только одно. Когда молодой че-
[636]
ловек уходит, бросив на ни в чем не повинную девушку презритель­ный взгляд, она просит де Клималя пойти вместе с ней к племяннику и все ему объяснить, а тот, отбросив маску благопристойности, упре­кает ее в неблагодарности, говорит, что отныне прекращает свои дая­ния, и исчезает, боясь скандала. А Марианне, которую оскорбленная гордость и любовь к Вальвилю лишили всякого благоразумия, думает только о том, как заставить Вальвиля пожалеть о разлуке и раскаять­ся в дурных мыслях. Лишь наутро она осознает всю глубину своего бедственного положения. Ока рассказывает обо всех своих горестях настоятельнице монастыря, и при этой беседе присутствует дама, ко­торая проникается к девушке горячей симпатией. Она предлагает на­стоятельнице принять Марианну в монастырский пансион и со­бирается платить за ее содержание. Марианна в восторженном поры­ве орошает руку благодетельницы «самыми нежными и сладостными слезами».
Так Марианна обретает новую покровительницу и находит в ней вторую мать. Истинная доброта, естественность, великодушие, отсут­ствие тщеславия, ясность мысли — вот что составляет характер пяти­десятилетней дамы. Она восхищается Марианной и относится к ней, как к родной дочери. Но скоро Марианна, обожающая свою благоде­тельницу, узнает, что та не кто иная, как мать Вальвиля, который узнал о невиновности Марианны, воспылал еще более страстной лю­бовью и уже передал ей письмо в монастырь, переодевшись лакеем. Когда госпожа де Миран жалуется, что сын стал пренебрегать богатой и знатной невестой, увлекшись какой-то случайно встреченной моло­денькой девчонкой, Марианна узнает себя в описании авантюристки и без колебаний признается во всем госпоже де Миран, в том числе и в своей любви к ее сыну. Госпожа де Миран просит помощи у Ма­рианны, она знает, что Марианна достойна любви, как никто другой, что у нее есть все — «и красота, и добродетель, и ум, и прекрасное сердце», но общество никогда не простит молодому человеку знатно­го рода женитьбы на девушке неизвестного происхождения, не имеющей ни титула, ни состояния. Марианна ради любви к госпоже де Миран решает отказаться от любви Вальвиля и умоляет его забыть о ней. Но госпожа де Миран (которая слышит этот разговор), по­трясенная благородством своей воспитанницы, дает согласие на брак сына с Марианной. Она готова мужественно противостоять нападкам родни и защищать счастье детей от всего света.
Брат госпожи де Миран, де Клималь, умирает. Перед смертью он, полный раскаяния, признает в присутствии сестры и племянника свою вину перед Марианной и оставляет ей небольшое состояние.
[637]
Марианна по-прежнему живет в монастырском пансионе, а госпожа де Миран представляет ее как дочь одной из своих подруг, но посте­пенно слухи о предстоящей свадьбе и сомнительном прошлом невес­ты расползаются все шире и достигают ушей многочисленной и чванливой родни госпожи де Миран. Марианну похищают и увозят в другой монастырь. Настоятельница объясняет, что это распоряжение свыше, и Марианне предоставляется на выбор: или постричься в мо­нахини, или выйти замуж за другого человека. Тем же вечером Мари­анну сажают в карету и везут в дом, где она встречается с человеком, которого ей прочат в мужья. Это молочный брат жены министра, ничем не примечательный молодой человек. Потом в кабинете мини­стра происходит настоящее судилище над девушкой, которая не со­вершила ничего дурного. Единственное ее преступление — красота и прекрасные душевные качества, которые привлекли сердце молодого человека из знатного семейства. Министр объявляет Марианне, что не допустит ее брака с Вальвилем, и предлагает ей выйти замуж за «славного малого», с которым она только что беседовала в саду. Но Марианна с твердостью отчаяния заявляет, что ее чувства неизменны, и отказывается выйти замуж. В это мгновение появляются госпожа де Миран и Вальвиль. Полная благородной жертвенности речь Мари­анны, ее внешность, манеры и преданность покровительнице перетя­гивают чашу весов на ее сторону. Все присутствующие, даже родственники госпожи де Миран, восхищаются Марианной, а ми­нистр объявляет, что он не собирается больше вмешиваться в это дело, потому что никто не может помешать тому, «чтобы доброде­тель была любезна сердцу человеческому», и возвращает Марианну ее «матушке».
Но несчастья Марианны на этом не кончаются. В монастырь при­езжает новая пансионерка, девица благородного происхождения, на­половину англичанка, мадемуазель Вартон. Случается так, что эта чувствительная девушка падает в обморок в присутствии Вальвиля, и этого оказывается достаточным, чтобы ветреный юноша увидел в ней новый идеал. Он перестает навещать больную Марианну и тайком видится с мадемуазель Вартон, которая влюбляется в него. Узнав об измене возлюбленного, Марианна приходит в отчаяние, а госпожа де Миран надеется, что ослепление ее сына когда-нибудь пройдет. Ма­рианна понимает, что ее возлюбленный не так уж и виноват, просто он принадлежит к тому типу людей, для которых «препятствия имеют неодолимую притягательную силу», а согласие матери на его брак с Марианной все испортило, и «его любовь задремала». Мариан­на уже известна в свете, многие восхищаются ею, и почти одновре-
[638]
менно она получает два предложения — от пятидесятилетнего графа, человека выдающихся достоинств, и от молодого маркиза. Самолю­бие, которое Марианна считает основным движителем поступков че­ловека, заставляет ее вести себя с Вальвилем так, словно она вовсе не страдает, и она одерживает блистательную победу: Вальвиль снова у ее ног. Но Марианна принимает решение больше не встречаться с ним, хотя все еще любит его.
На этом записки Марианны обрываются. Из отдельных фраз, на­пример когда она упоминает о своих светских успехах или называет себя графиней, можно понять, что в ее жизни было еще немало при­ключений, о которых нам, увы, не суждено узнать.
И. А. Москвина-Тарханова
Шарль де Секонда Монтескье (Charles de Secondat Montesqieu) 1689-1755
Персидские письма (Lettres Persanes) - Роман (1721)
Действие романа охватывает 1711—1720 гг. Эпистолярная форма произведения и добавочный пикантный материал из жизни персид­ских гаремов, своеобразное построение с экзотическими подробнос­тями, полные яркого остроумия и язвительной иронии описания, меткие характеристики дали возможность автору заинтересовать самую разнообразную публику до придворных кругов включительно. При жизни автора «Персидские письма» выдержали 12 изданий. В романе решаются проблемы государственного устройства, вопросы внутренней и внешней политики, вопросы религии, веротерпимости, ведется решительный и смелый обстрел самодержавного правления и, в частности, бездарного и сумасбродного царствования Людовика XIV. Стрелы попадают и в Ватикан, осмеиваются монахи, министры, все общество в целом.
Узбек и Рика, главные герои, персияне, чья любознательность за­ставила их покинуть родину и отправиться в путешествие, ведут регу­лярную переписку как со своими друзьями, так и между собой. Узбек в одном из писем к другу раскрывает истинную причину свое­го отъезда. Он был в юности представлен ко двору, но это не испор-
[640]
тило его. Разоблачая порок, проповедуя истину и сохраняя искрен­ность, он наживает себе немало врагов и решает оставить двор. Под благовидным предлогом (изучение западных наук) с согласия шаха Узбек покидает отечество. Там, в Испагани, ему принадлежал сераль (дворец) с гаремом, в котором находились самые прекрасные жен-шины Персии.
Друзья начинают свое путешествие с Эрзерума, далее их путь лежит в Токату и Смирну — земли, подвластные туркам. Турецкая империя доживает в ту пору последние годы своего величия. Паши, которые только за деньги получают свои должности, приезжают в провинции и грабят их как завоеванные страны, солдаты подчиняют­ся исключительно их капризам. Города обезлюдели, деревни опусто­шены, земледелие и торговля в полном упадке. В то время как европейские народы совершенствуются с каждым днем, они коснеют в своем первобытном невежестве. На всех обширных просторах стра­ны только Смирну можно рассматривать как город богатый и силь­ный, но его делают таким европейцы. Заключая описание Турции своему другу Рустану, Узбек пишет: «Эта империя, не пройдет и двух веков, станет театром триумфов какого-нибудь завоевателя».
После сорокадневного плавания наши герои попадают в Ливорно, один из цветущих городов Италии. Увиденный впервые христиан­ский город — великое зрелище для магометанина. Разница в стро­ениях, одежде, главных обычаях, даже в малейшей безделице находится что-нибудь необычайное. Женщины пользуются здесь боль­шей свободой: они носят только одну вуаль (персиянки — четыре), в любой день вольны выходить на улицу в сопровождении каких-ни­будь старух, их зятья, дяди, племянники могут смотреть на них, и мужья почти никогда на это не обижаются. Вскоре путешественники устремляются в Париж, столицу европейской империи. Рика после месяца столичной жизни поделится впечатлениями со своим другом Иббеном. Париж, пишет он, так же велик, как Испагань, «дома в нем так высоки, что молено поклясться, что в них живут одни только астрологи». Темп жизни в городе совсем другой; парижане бегут, летят, они упали бы в обморок от медленных повозок Азии, от мер­ного шага верблюдов. Восточный же человек совершенно не приспо­соблен для этой беготни. Французы очень любят театр, комедию — искусства, незнакомые азиатам, так как по природе своей те более серьезны. Эта серьезность жителей Востока происходит оттого, что они мало общаются между собой: они видят друг друга только тогда, когда их к этому вынуждает церемониал, им почти неведома дружба, составляющая здесь усладу жизни; они сидят по домам, так что каж-
[641]
дая семья изолирована. Мужчины в Персии не обладают живостью французов, в них не видно духовной свободы и довольства, которые во Франции свойственны всем сословиям.
Меж тем из гарема Узбека приходят тревожные вести. Одну из жен, Заши, застали наедине с белым евнухом, который тут же, по приказу Узбека, заплатил за вероломство и неверность головою. Белые и черные евнухи (белых евнухов не разрешается допускать в комнаты гарема) — низкие рабы, слепо исполняющие все желания женшин и в то же время заставляющие их беспрекословно повино­ваться законам сераля. Женщины ведут размеренный образ жизни: они не играют в карты, не проводят бессонных ночей, не пьют вина и почти никогда не выходят на воздух, так как сераль не приспособ­лен для удовольствий, в нем все пропитано подчинением и долгом. Узбек, рассказывая об этих обычаях знакомому французу, слышит в ответ, что азиаты принуждены жить с рабами, сердце и ум которых всегда ощущают приниженность их положения. Чего можно ожидать от человека, вся честь которого состоит в том, чтобы сторожить жен другого, и который гордится самой гнусной должностью, какая толь­ко существует у людей. Раб соглашается переносить тиранию более сильного пола, лишь бы иметь возможность доводить до отчаяния более слабый. «Это больше всего отталкивает меня в ваших нравах, освободитесь же, наконец, от предрассудков», — заключает француз. Но Узбек непоколебим и считает традиции священными. Рика, в свою очередь, наблюдая за парижанками, в одном из писем к Иббену рассуждает о женской свободе и склоняется к мысли о том, что власть женщины естественна: это власть красоты, которой ничто не может сопротивляться, и тираническая власть мужчины не во всех странах распространяется на женщин, а власть красоты универсальна. Рика заметит о себе: «Мой ум незаметно теряет то, что еще осталось в нем азиатского, и без усилий приноравливается к европейским нра­вам; я узнал женщин только с тех пор, как я здесь: я в один месяц изучил их больше, чем удалось бы мне в серале в течение тридцати лет». Рика, делясь с Узбеком своими впечатлениями об особенностях французов, отмечает также, что в отличие от их соотечественников, у которых все характеры однообразны, так как они вымучены («совер­шенно не видишь, каковы люди на самом деле, а видишь их только такими, какими их заставляют быть»), во Франции притворство — искусство неизвестное. Все разговаривают, все видятся друг с другом, все слушают друг друга, сердце открыто так же, как и лицо. Игри­вость — одна из черт национального характера
Узбек рассуждает о проблемах государственного устройства, ибо,
[642]
находясь в Европе, он перевидал много разных форм правления, и здесь не так, как в Азии, где политические правила повсюду одни и те же. Размышляя над тем, какое правление наиболее разумно, он приходит к выводу, что совершенным является то, которое достигает своих целей с наименьшими издержками: если при мягком правле­нии народ бывает столь же послушен, как при строгом, то следует предпочесть первое. Более или менее жестокие наказания, налагае­мые государством, не содействуют большему повиновению законам. Последних так же боятся в тех странах, где наказания умеренны, как и в тех, где они тираничны и ужасны. Воображение само собою при­спосабливается к нравам данной страны: восьмидневное тюремное за­ключение или небольшой штраф так же действуют на европейца, воспитанного в стране с мягким правлением, как потеря руки на азиата. Большинство европейских правительств — монархические. Это состояние насильственное, и оно вскорости перерождается либо в деспотию, либо в республику. История и происхождение республик подробно освещены в одном из писем Узбека. Большей части азиатов неведома эта форма правления. Становление республик происходило в Европе, что же касается Азии и Африки, то они всегда были угне­таемы деспотизмом, за исключением нескольких малоазиатских горо­дов и республики Карфагена в Африке. Свобода создана, по-види­мому, для европейских народов, а рабство — для азиатских.
Узбек в одном из своих последних писем не скрывает разочарова­ния от путешествия по Франции. Он увидел народ, великодушный по природе, но постепенно развратившийся. Во всех сердцах зародилась неутолимая жажда богатства и цель разбогатеть путем не честного труда, а разорения государя, государства и сограждан. Духовенство не останавливается перед сделками, разоряющими его доверчивую паст­ву. Итак, мы видим, что, по мере того как затягивается пребывание наших героев в Европе, нравы этой части света начинают им пред­ставляться менее удивительными и странными, а поражаются они этой удивительности и странности в большей или меньшей степени в зависимости от различия их характеров. С другой стороны, по мере того, как затягивается отсутствие Узбека в гареме, усиливается беспо­рядок в азиатском серале.
Узбек крайне обеспокоен происходящим в его дворце, так как на­чальник евнухов докладывает ему о немыслимых творящихся там вещах. Зели, отправляясь в мечеть, сбрасывает покрывало и появляет­ся перед народом. Заши находят в постели с одной из ее рабынь — а это строго запрещено законами. Вечером в саду сераля был обнару­жен юноша, более того, восемь дней жены провели в деревне, на
[643]
одной из самых уединенных дач, вместе с двумя мужчинами. Вскоре Узбек узнает разгадку. Роксана, его любимая жена, пишет предсмерт­ное письмо, в котором признается, что обманула мужа, подкупив ев­нухов, и, насмеявшись над ревностью Узбека, превратила отвра­тительный сераль в место для наслаждений и удовольствия. Ее воз­любленного, единственного человека, привязывавшего Роксану к жизни, не стало, поэтому, приняв яд, она следует за ним. Обращая свои последние в жизни слова к мужу, Роксана признается в своей ненависти к нему. Непокорная, гордая женщина пишет: «Нет, я могла жить в неволе, но всегда была свободна: я заменила твои зако­ны законами природы, и ум мой всегда сохранял независимость». Предсмертное письмо Роксаны Узбеку в Париж завершает повество­вание.
Н. Б. Виноградова
О духе законов (De l'Esprit des lois) - Трактат (1748)
В предисловии автор говорит, что принципы свои он выводит из самой природы вещей. Бесконечное разнообразие законов и нравов обусловлено отнюдь не произволом фантазии: частные случаи подчи­няются общим началам, и история всякого народа вытекает из них как следствие. Бесполезно порицать установления той или иной стра­ны, а предлагать изменения имеют право лишь те лица, которые по­лучили от рождения гениальный дар проникать одним взглядом во всю организацию государства. Главная задача состоит в просвещении, ибо предрассудки, присущие органам управления, были первоначаль­но предрассудками народа. Если бы автору удалось излечить людей от присущих им предрассудков, он почел бы себя счастливейшим из смертных.
Все имеет свои законы: они есть и у божества, и у мира матери­ального, и у существ сверхчеловеческого разума, и у животных, и у человека. Величайшая нелепость — утверждать, будто явления види­мого мира управляются слепой судьбой. Бог относится к миру как создатель и охранитель: он творит по тем же законам, по которым охраняет. Следовательно, дело творения лишь кажется актом произ­вола, ибо оно предполагает ряд правил — столь же неизбежных, как рок атеистов.
[644]
Всем законам предшествуют законы природы, вытекающие из самого устройства человеческого существа. Человек в природном со­стоянии чувствует свою слабость, ибо все приводит его в трепет и об­ращает в бегство — поэтому мир является первым естественным законом. С чувством слабости соединяется ощущение своих нужд — стремление добывать себе пишу является вторым естественным зако­ном. Взаимное влечение, присущее всем животным одной породы, породило третий закон — просьбу, обращенную человеком к челове­ку. Но людей связывают такие нити, каких нет у животных, — вот почему желание жить в обществе составляет четвертый естественный закон.
Как только люди соединяются в общество, они утрачивают созна­ние своей слабости — равенство исчезает, и начинается война. Каж­дое отдельное общество начинает сознавать свою силу — отсюда состояние войны между народами. Законы, определяющие отноше­ния между ними, образуют собой международное право. Отдельные лица в каждом обществе начинают ощущать свою силу — отсюда война между гражданами. Законы, определяющие отношения между ними, образуют собой гражданское право. Кроме международного права, относящегося ко всем обществам, каждое из них в отдельнос­ти регулируется своими законами — в совокупности они образуют политическое состояние государства. Силы отдельных людей не могут соединиться без единства их воли, которое образует гражданское со­стояние общества.
Закон, вообще говоря, есть человеческий разум, поскольку он уп­равляет всеми народами земли, а политические и гражданские зако­ны каждого народа должны быть не более как частными случаями приложения этого разума. Эти законы находятся в столь тесном со­ответствии со свойствами народа, для которого они установлены, что только в чрезвычайно редких случаях законы одного народа могут оказаться пригодными и для другого народа. Законы должны соответ­ствовать природе и принципам установленного правительства; физи­ческим свойствам страны и ее климату — холодному, жаркому или умеренному; качествам почвы; образу жизни ее народов — земле­дельцев, охотников или пастухов; степени свободы, допускаемой уст­ройством государства; религии населения, его склонностям, богатству, численности, торговле, нравам и обычаям. Совокупность всех этих от­ношений можно назвать «духом законов».
Есть три образа правления: республиканский, монархический и деспотический. В республике верховная власть находится в руках или
[645]
всего народа или части его; при монархии управляет один человек, но посредством установленных неизменных законов; деспотия характе­ризуется тем, что все движется волей и произволом одного лица вне всяких законов и правил.
Если в республике верховная власть принадлежит всему народу, то это демократия. Когда верховная власть находится в руках части на­рода, такое правление называется аристократией. В демократии народ в некоторых отношениях является государем, а в некоторых отношениях — подданным. Государем он является только в силу го­лосований, коими изъявляет свою волю. Воля государя есть сам госу­дарь, поэтому законы, определяющие право голосования, являются основными для этого вида правления. В аристократии верховная власть находится в руках группы лиц: эти лица издают законы и за­ставляют исполнять их, а остальной народ является по отношению к ним тем же, чем в монархии подданные по отношению к государю. Худшая из аристократий та, где часть народа, которая повинуется, находится в гражданском рабстве у той, которая повелевает: приме­ром может служить аристократия Польши, где крестьяне — рабы дворянства. Чрезмерная власть, предоставленная в республике одному гражданину, образует монархию и даже больше, чем монархию. В монархии законы охраняют государственное устройство или приспо­сабливаются к нему, поэтому принцип правления сдерживает госуда­ря — в республике гражданин, завладевший чрезвычайной властью, имеет гораздо больше возможностей злоупотреблять ею, так как не встречает противодействия со стороны законов, не предусмотревших этого обстоятельства.
В монархии источником всякой политической и гражданской власти является сам государь, но существуют также посредствующие каналы, по которым движется власть. Уничтожьте в монархии преро­гативы сеньоров, духовенства, дворянства и городов, и очень скоро вы получите в результате государство либо народное, либо деспотическое. В деспотических государствах, где нет основных законов, отсутствуют также и охраняющие их учреждения. Этим объясняется та особенная сила, которую в этих странах обычно приобретает религия: она заме­няет непрерывно действующее охранительное учреждение; иногда же место религии занимают обычаи, которые почитаются вместо зако­нов.
Каждый вид правления имеет свои принципы: для республики нужна добродетель, для монархии — честь, для деспотического пра­вительства — страх. В добродетели оно не нуждается, а честь была
[646]
бы для него опасна. Когда весь народ живет по каким-то принципам, все его составные части, т. е. семейства, живут по тем же принци­пам. Законы воспитания — первые, которые встречает человек в своей жизни. Они различаются в соответствии с видом правления: в монархиях их предметом является честь, в республиках — доброде­тель, в деспотиях — страх. Ни одно правление не нуждается в такой степени в помощи воспитания, как республиканское. Страх в деспо­тических государствах зарождается сам собой под влиянием угроз и наказаний. Честь в монархиях находит себе опору в страстях человека и сама служит им опорой. Но политическая добродетель есть самоот­верженность — вещь всегда очень трудная. Эту добродетель можно определить как любовь к законам и отечеству — любовь, требующую постоянного предпочтения общественного блага личному, лежит в ос­новании всех частных добродетелей. Особенную силу эта любовь по­лучает в демократиях, ибо только там управление государством вверяется каждому гражданину.
В республике добродетель есть очень простая вещь: это любовь к республике, это чувство, а не ряд сведений. Оно столь же доступно последнему человеку в государстве, как и тому, кто занимает в нем первое место. Любовь к республике в демократии есть любовь к де­мократии, а любовь к демократии есть любовь к равенству. Законы такого государства должны всячески поддерживать общее стремление к равенству. В монархиях и в государствах деспотических никто не стремится к равенству: даже мысль об этом никому не приходит в голову, ибо каждый там стремится к возвышению. Люди самого низ­кого положения желают выйти из него лишь для того, чтобы господ­ствовать над другими людьми. Поскольку принципом монархического правления является честь, законы должны поддерживать знать, кото­рая есть, так сказать, и создатель и создание этой чести. При деспо­тическом правлении не нужно иметь много законов: все держится на двух-трех идеях, а новых и не требуется. Когда Карл XII, будучи в Бендерах, встретил некоторое противодействие своей воле со стороны сената Швеции, он написал сенаторам, что пришлет командовать ими свой сапог. Этот сапог командовал бы не хуже деспотического государя.
Разложение каждого правления почти всегда начинается с разло­жения принципов. Принцип демократии разлагается не только тогда, когда утрачивается дух равенства, но также и тогда, когда дух равен­ства доводится до крайности и каждый хочет быть равным тем, кого он избрал в правители. В таком случае народ отказывается признать
[647]
им же самим назначенные власти и хочет все делать сам: совещаться вместо сената, управлять вместо чиновников и судить вместо судей. Тогда в республике уже нет места для добродетели. Народ хочет ис­полнять обязанности правителей, значит, правителей уже не уважа­ют. Аристократия терпит ущерб, когда власть знати становится произвольной: при этом уже не может быть добродетели ни у тех, которые управляют, ни у тех, которыми управляют. Монархии поги­бают, когда мало-помалу отменяются прерогативы сословий и приви­легии городов. В первом случае идут к деспотизму всех; во втором — к деспотизму одного. Принцип монархии разлагается также, когда высшие должности в государстве становятся последними ступенями рабства, когда сановников лишают уважения народа и обращают их в жалкое орудие произвола. Принцип деспотического государства не­прерывно разлагается, потому что он порочен по самой своей приро­де. Если принципы правления разложились, самые лучшие законы становятся дурными и обращаются против государства; когда прин­ципы здравы, даже дурные законы производят такие же последствия, как и хорошие, — сила принципа все себе покоряет.
Республика по природе своей требует небольшой территории, иначе она не удержится. В большой республике будет и больше бо­гатства, а следовательно, и неумеренные желания. Монархическое го­сударство должно быть средней величины: если бы оно было мало, то сформировалось бы как республика; а если бы было слишком обшир­но, то первые лица государства, сильные по самому своему положе­нию, находясь вдали от государя и имея собственный двор, могли бы перестать ему повиноваться — их не устрашила бы угроза слишком отдаленной и замедленной кары. Обширные размеры империи — предпосылка для деспотического правления. Надо, чтобы отдален­ность мест, куда рассылаются приказания правителя, уравновешива­лась быстротой их исполнения; чтобы преградой, сдерживающей небрежность со стороны начальников отдаленных областей, служил страх; чтобы олицетворением закона был один человек.
Небольшие республики погибают от внешнего врага, а боль­шие — от внутренней язвы. Республики охраняют себя, соединяясь друг с другом, а деспотические государства ради той же цели отделя­ются и, можно сказать, изолируются друг от друга. Жертвуя частью своей страны, они опустошают окраины и обращают их в пустыню, вследствие чего ядро государства становится недоступным. Монархия никогда не разрушает сама себя, однако государство средних разме­ров может подвергнуться нашествию — поэтому у монархии есть
[648]
крепости для защиты границ и армии для защиты этих крепостей. Малейший клочок земли обороняется там с большим искусством, упорством и мужеством. Деспотические государства совершают друг против друга нашествия — войны ведутся только между монар­хиями.
В каждом государстве есть три рода власти: власть законодатель­ная, власть исполнительная, ведающая вопросами международного права, и власть исполнительная, ведающая вопросами права граждан­ского. Последнюю власть можно назвать судебной, а вторую — про­сто исполнительной властью государства. Если власть законодательная и исполнительная будут соединены в одном лице или учреждении, то свободы не будет, так как можно опасаться, что этот монарх или этот сенат станут создавать тиранические законы для того, чтобы так же тиранически применять их. Не будет свободы и в том случае, если судебная власть не отделена от законодательной и исполнительной. Если она соединена с законодательной властью, то жизнь и свобода гражданина окажутся во власти произвола, ибо судья будет законода­телем. Если судебная власть соединена с исполнительной, то судья по­лучает возможность стать угнетателем. Государи, стремившиеся к деспотизму, всегда начинали с того, что объединяли в своем лице все отдельные власти. У турок, где эти три власти соединены в лице сул­тана, царствует ужасающий деспотизм. Зато англичанам удалось по­средством законов установить прекрасную систему равновесия властей.
Политическое рабство зависит от природы климата. Чрезмерная жара подрывает силы и бодрость людей, а холодный климат придает уму и телу известную силу, которая делает людей способными к действиям продолжительным, трудным, великим и отважным. Это раз­личие можно наблюдать не только при сравнении одного народа с другим, но и при сравнении различных областей одной и той же страны: народы Северного Китая мужественнее, чем народы Южного Китая; народы Южной Кореи уступают в этом отношении народам Северной Кореи. Не следует удивляться, что малодушие народов жар­кого климата почти всегда приводило их к рабству, тогда как мужест­во народов холодного климата сохраняло за ними свободу. Нужно добавить, что островитяне более склонны к свободе, чем жители кон­тинента. Острова бывают обычно небольших размеров, и там труднее употреблять одну часть населения для угнетения другой. От больших империй они отделены морем, которое преграждает путь завоевате­лям и мешает оказать поддержку тираническому правлению, поэтому островитянам легче сохранить свои законы.
[649]
Большое влияние на законы оказывает торговля, ибо она исцеляет людей от тягостных предрассудков. Можно считать почти общим правилом, что везде, где нравы кротки, там есть и торговля, и везде, где есть торговля, там и нравы кротки. Благодаря торговле все наро­ды узнали нравы других народов и смогли сравнить их. Это привело к благотворным последствиям. Но дух торговли, соединяя народы, не соединяет частных лиц. В странах, где людей воодушевляет только дух торговли, все их дела и даже моральные добродетели становятся предметом торга. Вместе с тем дух торговли порождает в людях чув­ство строгой справедливости: это чувство противоположно, с одной стороны, стремлению к грабежам, а с другой — тем моральным добродетелям, которые побуждают нас не только преследовать неук­лонно собственные выгоды, но и поступаться ими ради других людей. Можно сказать, что законы торговли совершенствуют нравы по той же причине, по которой они их губят. Торговля развращает чистые нравы — об этом говорил еще Платон. Одновременно она шлифует и смягчает варварские нравы, ибо совершенное отсутствие торговли приводит к грабежам. Некоторые народы жертвуют торговыми инте­ресами ради политических. Англия всегда жертвовала политическими интересами ради интересов своей торговли. Этот народ лучше всех других народов мира сумел воспользоваться тремя элементами, имею­щими великое значение: религией, торговлей и свободой. Московия хотела бы отказаться от своего деспотизма — и не может. Торговля, чтобы сделаться прочной, требует вексельных операций, но вексель­ные операции находятся в противоречии со всеми законами этой страны. Подданные империи, подобно рабам, не имеют права без специального разрешения ни выехать за границу, ни переслать туда свое имущество — следовательно, вексельный курс, дающий возмож­ность переводить деньги из одной страны в другую, противоречит за­конам Московии, а торговля по природе своей противоречит таким ограничениям.
На законы страны сильнейшее влияние оказывает религия. Даже между ложными религиями можно найти такие, которые наиболее соответствуют целям общественного блага — они хоть и не ведут че­ловека к загробному блаженству, однако могут немало способствовать его земному счастью. Если сравнить один только характер христиан­ской и магометанской религии, следует безоговорочно принять пер­вую и отвергнуть вторую, потому что гораздо очевиднее, что религия должна смягчать нравы людей, чем то, какая из них является истин­ной. Магометанские государи беспрестанно сеют вокруг себя смерть
[650]
и сами погибают насильственной смертью. Горе человечеству, когда религия дана завоевателем. Магометанская религия продолжает вну­шать людям тот же дух истребления, который ее создал. Напротив, христианской религии чужд чистый деспотизм: благодаря столь на­стойчиво предписываемой евангелием кротости она противится неук­ротимому гневу, побуждающему государя к самоуправству и жестокости. Только христианская религия помешала деспотизму ут­вердиться в Эфиопии, несмотря на обширность этой империи и ее дурной климат — таким образом внутри Африки водворились нравы и законы Европы. Когда два века назад христианскую религию по­стигло злополучное разделение, северные народы приняли протес­тантство, южные же остались католиками. Причина этому та, что у северных народов существует и всегда будет существовать дух незави­симости и свободы, поэтому религия без видимого главы более соот­ветствует духу независимости этого климата, чем та, которая имеет подобного главу.
Свобода человека заключается главным образом в том, чтобы его не принуждали совершать действия, которые закон ему не предписы­вает. Начала государственного права требуют, чтобы всякий человек подчинялся уголовному и гражданскому праву той страны, в которой он находится. Эти начала были жестоко нарушены испанцами в Перу: инку Атауальпа можно было судить лишь на основании между­народного права, а они судили его на основании государственного и гражданского права. Но верхом их безрассудства было то, что они осудили его на основании государственных и гражданских законов своей страны.
Дух умеренности должен быть духом законодателя, ибо полити­ческое благо, как и благо нравственное, всегда находится между двумя пределами. Например, для свободы необходимы судебные фор­мальности, но число их может быть столь велико, что они станут пре­пятствовать целям тех самых законов, которые их установили: при этом граждане потеряют свободу и безопасность, обвинитель не будет иметь возможности доказать обвинение, а обвиняемый — оправдать­ся. При составлении законов должно соблюдать известные правила. Слог их должен быть сжатым. Законы двенадцати таблиц служили образцом точности — дети заучивали их на память. Новеллы же Юс­тиниана были столь многословны, что их пришлось сократить. Слог законов должен быть простым и не допускать различных толкований. Закон Гонория наказывал смертью того, кто покупал вольноотпущен­ника, как раба, или же причинял ему беспокойство. Не следовало
[651]
употреблять столь неопределенное выражение. Понятие причиняемо­го человеку беспокойства всецело зависит от степени его впечатли­тельности. Законы не должны вдаваться в тонкости: они предназначены для людей посредственных и содержат в себе не ис­кусство логики, а здравые понятия простого отца семейства. Когда закон не нуждается в исключениях, ограничениях и видоизменениях, то лучше всего обходиться без них, поскольку такие подробности вле­кут за собой новые подробности. Ни в коем случае нельзя давать за­конам форму, которая противна природе вещей: так, в проскрипции принца Оранского Филипп II обещал пять тысяч экю и дворянство тому, кто совершит убийство — этот король одновременно попрал понятия чести, нравственности и религии. Наконец, законам должна быть присуща известная чистота. Предназначенные для наказания людской злобы, они должны сами обладать совершенной непороч­ностью.
Е. Д. Мурашкинцева
Аиссе (Aisse) 1693 или 1694-1733
Письма к госпоже Каландрини (Lettres de mademoiselle Aisse a madame Calandrini) - (опубл. 1787)
Письма Аиссе — признанный «маленький шедевр» французской прозы. Удивительна судьба их автора. Весной 1698 г. французский дипломат граф Шарль де Ферриоль купил за тысячу пятьсот ливров на стамбульском невольничьем рынке девочку-черкешенку лет четы­рех, взятую в плен во время одного из турецких набегов. Говорили, что она из знатного рода. Во Франции маленькую Гаиде крестили и нарекли Шарлоттой-Элизабет, но продолжали называть Гаиде или Аиде, что потом превратилось в Аиссе. Несколько лет девочка воспи­тывалась в доме жены младшего брата дипломата — умной, деятель­ной, властной Марии-Анжелики де Ферриоль, урожденной Герен де Тансен. Но затем во Францию вернулся дипломат, относившийся к юной черкешенке с отеческой нежностью и пылом любовника, и Аиссе вынуждена была остаться с Ферриолем до самой его смерти (1722), вращаясь, впрочем, в блестящем кругу знатных и талантли­вых людей. Обретя свободу, Аиссе до конца жизни так и не покинула ставшего ей почти родным дома госпожи де Ферриоль.
В распутном, безнравственном Париже Аиссе в 1720 г. встречает
[653]
давшего обет безбрачия рыцаря Мальтийского ордена Блёза-Мари д'Эди (ок. 1692—1761). Их на всю жизнь связывает сильное и проч­ное чувство, которое они держат в глубокой тайне. Тайной окружено и рождение в 1721 г. их дочери Селини, ставшей позже виконтессой де Нантиа. В 1726 г. Аиссе знакомится с 58-летней женой именитого и состоятельного женевского гражданина Жюли Каландрини (ок. 1668—1754); твердые нравственные принципы этой дамы произво­дят на «прекрасную черкешенку» глубочайшее впечатление, и послед­ние семь лет своей жизни Аиссе состоит с госпожой Каландрини в переписке, поверяя старшей подруге все свои мысли и чувства. Скон­чалась Аиссе в 1733 г. от чахотки. Потрясенный шевалье д'Эди до конца жизни остался верен своей любви, воспитав в соответствую­щем духе и дочь. Но от забвения имя Аиссе спас не трогательный се­мейный культ, а 36 писем, обнаруженных после смерти госпожи Каландрини и изданных в Париже в 1787 г.
В самых изысканных выражениях Аиссе описывает свои чувства к госпоже Каландрини: «Я люблю вас самой нежной любовью — люблю, как мать свою, как сестру, дочь, словом, как любишь всякого, кому ты обязан любовью. В моем чувстве к вам заключено все — по­чтение, восхищение и благодарность». Аиссе счастлива, что окружаю­щие любят ее старшую подругу за прекрасные качества души. Ведь обычно «доблести и заслуги... ценятся лишь тогда, когда человек при этом еще и богат; и однако перед истинными добродетелями всякий склоняет голову». И все же — «деньги, деньги! Сколько подавляете вы честолюбий! Каких только не смиряете гордецов! Сколько благих намерений обращаете в дым!»
Аиссе сетует на собственные финансовые затруднения, долги и полную неопределенность своего материального положения в буду­щем, жалуется на все ухудшающееся здоровье, весьма натуралисти­чески описывая свои страдания («...ведь здоровье — главное наше достояние; оно помогает нам выносить тяготы жизни. Горести дейст­вуют на него пагубно... и не делают нас богаче. Впрочем, в бедности нет ничего постыдного, когда она есть следствие добродетельной жизни и превратностей судьбы. С каждым днем мне становится все яснее, что нет ничего превыше добродетели как на сей земле, так и в мире ином»),
Аиссе раздраженно рассказывает о домашних неурядицах, о вздорности и скупости госпожи де Ферриоль и о грубости ее распут­ной и циничной сестры, блистательной госпожи де Тансен. Впрочем, «мне стыдно становится своих жалоб, когда я вижу вокруг такое множество людей, которые стоят большего, нежели я, и куда менее
[654]
несчастнее». С теплотой упоминает женщина о своих друзьях — сы­новьях госпожи де Ферриоль графе де Пон-де-Веле и графе д'Аржантале, а также о прелестной дочери самой госпожи Каландрини, нежно отзывается о своей служанке — преданной Софи, которую всеми силами старается материально обеспечить.
Описывает Аиссе и парижскую жизнь, создавая яркую картину быта и нравов французской аристократии. Сплетни, скандалы, интри­ги, браки по расчету («Ах! В какой благодатной стране вы живете — в стране, где люди женятся, когда способны еще любить друг друга!»), постоянные супружеские измены, тяжкие болезни и безвре­менные смерти; полное падение нравов (например, история о сыне дворянина, подавшемся в разбойники), свары и заговоры при дворе, дикие выходки развратной знати («Г-жа Бульонская капризна, жес­токосердна, необузданна и чрезвычайно распутна; вкусы ее простира­ются на всех — от принцев до комедиантов», — характеризует Аиссе даму, которую подозревали в отравлении актрисы Адриенны Лекуврер), беспредельное ханжество («Наши прекрасные дамы пре­даются благочестию, а вернее, усердно его выказывают... все как одна принялись строить из себя святош... они бросили румяниться, что от­нюдь их не красит»), полное бесправие простых людей (печальная история бедного аббата, которого силой заставляют дать Лекуврер яд; а после того, как несчастный предупреждает актрису, его сажают в Бастилию, откуда он выходит благодаря хлопотам отца, но затем бес­следно исчезает).
И «все, что ни случается в этом государстве, предвещает его ги­бель. Сколь же благоразумны все вы, что не отступаете от правил и законов, а строго их блюдете! Отсюда и чистота нравов. А я что ни день, то все больше поражаюсь множеству скверных поступков, и трудно поверить, чтобы человеческое сердце было способно на это».
Немало пишет Аиссе и об искусстве, которым живо интересуются люди ее круга, — об убранстве интерьеров, о литературе (несколько раз упоминает, например, о новинке — «Путешествия Гулливера» Дж. Свифта, приводит эпиграмму Руссо, прилагает к своему посла­нию стихотворную переписку маркиза де ла Ривьера и м-ль Дезульер), но главным образом рассуждает о театре: новых пьесах и спектаклях, декорациях, мастерстве актеров («Актрисе, играющей роль влюбленной, надобно выказывать скромность и сдержан­ность, — считает Аиссе. — Страсть должна выражаться в интонации и звуках голоса. Чрезмерно резкие жесты следует оставить мужчинам и колдунам»). Но и в театре царят дурные нравы: закулисные интри­ги, соперничество актрис, их скандальные романы с вельможами, зло­словие и сплетки...
[655]
Несколько раз Аиссе касается политики. Женщину шокирует лег­комысленное отношение знати к назревающей войне; «черкешенка» посылает подруге копию письма маркиза де Сент-Олера к кардиналу де Флери. «Слава завоевателя — ничто перед славой миротворца... посредством справедливости, честности, уверенности, верности своему слову можно добиться большего, нежели с помощью хитростей и ин­триг прежней политики», — утверждает маркиз. А Аиссе мечтает, что Франция обретет наконец короля и первого министра, действи­тельно пекущихся о благе своего народа.
Реальная же жизнь ввергает Аиссе, натуру цельную и чистую, в глубокую грусть. «Черкешенка» никогда не впутывается ни в какие интриги; она «так же мало расположена проповедовать добродетели, как и поддерживать пороки», восхищается людьми, обладающими «самыми главными душевными качествами», — умом и чувством собственного достоинства, печется о друзьях своих гораздо более, чем о себе самой, не хочет ни от кого зависеть и превыше всего на свете ставит исполнение собственного долга. «Ничто не заставит меня за­быть все, чем я» обязана госпоже де Ферриоль, «и свой долг перед ней. Я воздам ей сторицей за все ее заботы обо мне ценою даже соб­ственной жизни. Но... какая это большая разница — делать что-либо только из чувства долга или по велению сердца!» «Нет ничего труд­нее, нежели выполнять свой долг по отношению к тому, кого и не любишь, и не уважаешь».
Аиссе не желает иметь дела со «злыми и фальшивыми людьми — пусть себе копошатся в своей грязи. Я твердо держусь своего прави­ла — честно выполнять свой долг и ни на кого не наговаривать». «У меня множество недостатков, но я привержена добродетели, я почи­таю ее». Неудивительно, что распутники и интриганы побаиваются Аиссе; большинство же знакомых относится к ней с уважением и любовью. «Мой врач удивительно как ко мне внимателен; он мой друг... все вокруг так ласковы со мной и так услужливы...» «Все то время, что я находилась в опасности... все мои друзья, все слуги пла­кали навзрыд; а когда опасность уже миновала... все сбежались к моей постели, чтобы поздравить меня».
Поправляя здоровье в деревне и ведя идиллическую жизнь на лоне природы («...живу здесь словно на краю света — работаю на вино­граднике, тку пряжу, из которой буду шить себе рубашки, охочусь на птиц»), Аиссе мечтает попасть к своему другу — госпоже Каландрини в Швейцарию. «Как непохож ваш город на Париж! Там у вас царствуют здравомыслие и добрые нравы, здесь о них не имеют по­нятия». Что же касается обитателей Парижа, то «ничего нет в них —
[656]
ни непреклонной вашей честности, ни мудрости, ни доброты, ни справедливости. Все это у людей одна видимость — личина то и дело спадает с них. Честность — не более как слово, коим они украшают себя; они толкуют о справедливости, но лишь затем, чтобы осуждать ближних своих; под сладкими речами их таятся колкости, великоду­шие их оборачивается расточительством, мягкосердечность — безво­лием». Все же, «кого довелось мне встречать в Женеве, соответствовали моим первоначальным представлениям жизненного опыта. Вот почти такой же была и я, когда входила в свет, не ведая ожесточения, горестей и печали». Теперь же «мне хотелось бы на­учиться быть философом, ко всему относиться безразлично, ни из-за чего не огорчаться и стараться вести себя разумно лишь ради того, чтобы удовлетворять самоё себя и вас». Аиссе с грустью признает растлевающее влияние нравов, царящих в обществе. «Она принадле­жит к тем особам, испорченным светом и дурными примерами, коим не посчастливилось избегнуть сетей разврата, — пишет женщи­на о своей приятельнице госпоже де Парабер. — Она сердечна, вели­кодушна, у нее доброе сердце, но она рано была ввергнута в мир страстей, и у нее были дурные наставники». И все же корень зла Аиссе видит в слабости человеческой натуры: «...вести себя достойно можно ведь и оставаясь в свете, и это даже лучше — чем труднее за­дача, тем большая заслуга ее выполнять». С восхищением рассказыва­ет «черкешенка» о некоем обедневшем дворянине, который, поселившись в скромной комнате, утро проводит за чтением люби­мых книг, после простого, сытного обеда гуляет по набережной, ни от кого не зависит и совершенно счастлив.
Эталоном же моральных качеств является для Аиссе госпожа Каландрини. «Вы с вашей терпимостью, с вашим знанием света, к кото­рому, однако, не питаете ненависти, с вашим умением прощать, сообразуясь с обстоятельствами, узнав о моих прегрешениях, не стали презирать меня. Я показалась вам достойной сострадания и хотя и виноватой, но не вполне разумеющей свою вину. К счастью, сама лю­бовная страсть моя рождала во мне стремление к добродетели». «Не будь предмет моей любви исполнен теми же достоинствами, что и вы, любовь моя была бы невозможна». «Любовь моя умерла бы, не будь она основана на уважении».
Именно тема глубокой взаимной любви Аиссе и шевалье д'Эли красной нитью проходит через письма «прекрасной черкешенки». Аиссе мучают мысли о греховности этой внебрачной связи, женщина всеми силами пытается вырвать порочную страсть из своего сердца. «Не стану писать об угрызениях совести, которые терзают меня, —
[657]
они рождены моим разумом; шевалье и страсть к нему их заглуша­ют». Но «если разум оказался не властен победить мою страсть, то это потому, что обольстить мое сердце мог лишь человек доброде­тельный». Шевалье же любит Аиссе так, что ее спрашивают, какие чары она на него напустила. Но — «единственные мои чары — не­преодолимая моя любовь к нему и желание сделать его жизнь как можно более сладостной». «Я его чувствами не злоупотребляю. Людям свойственно обращать себе на пользу слабости другого. Мне сие искусство неведомо. Я умею одно: так угождать тому, кого люблю, чтобы удерживало его подле меня одно лишь желание — не расставаться со мной». Д'Эди умоляет Аиссе выйти за него замуж. Но «как ни велико было бы счастье назваться его женой, я должна любить шевалье не ради себя, а ради него... Как отнеслись бы в свете к его женитьбе на девице без роду без племени... Нет, мне слишком дорога его репутация, и в то же время я слишком горда, чтобы по­зволить ему совершить эту глупость. Каким позором были бы для меня все толки, которые ходили бы по этому поводу! И разве могу я льстить себя надеждой, что он останется неизменен в своих чувствах ко мне? Он может когда-нибудь пожалеть, что поддался безрассудной страсти, а я не в силах буду жить, сознавая, что по моей вине он не­счастлив и что он разлюбил меня».
Однако — «резать по живому такую горячую страсть и такую нежную привязанность, и притом столь им заслуженную! Прибавьте к этому и мое чувство благодарности к нему — нет, это ужасно! Это хуже смерти! Но вы требуете, чтобы я себя переборола, — я буду стараться; только я не уверена, что выйду из этого с честью и что ос­танусь жива. ...Почему любовь моя непозволительна? Почему она гре­ховна?» «Как бы мне хотелось, чтобы прекратилась борьба между рассудком моим и сердцем, и я могла бы свободно отдаться радости, какую дает мне одно лишь лицезрение его. Но, увы, никогда этому не бывать!» «Но любовь моя непреодолима, все оправдывает ее. Мне кажется, она рождена чувством благодарности, и я обязана поддер­живать привязанность шевалье к дорогой малютке. Она — связую­щее звено между нами; именно это и заставляет меня иной раз видеть свой долг в любви к нему».
С огромной нежностью пишет Аиссе о своей дочери, которая вос­питывается в монастыре. Девочка «рассудительна, добра, терпелива» и, не зная, кто ее мать, считает «черкешенку» своей обожаемой по­кровительницей. Шевалье любит дочь до безумия. И все же Аиссе по­стоянно тревожится о будущем малышки. Все эти переживания и жестокая внутренняя борьба вскоре окончательно подрывают хруп-
[658]
кое здоровье несчастной женщины. Она быстро тает, ввергая люби­мого в отчаяние. «Никогда еще любовь моя к нему не была столь пламенной, и могу сказать, что и с его стороны она не меньше. Он относится ко мне с такой тревогой, волнение его столь искренне и столь трогательно, что у всех, кому случается быть тому свидетелями, слезы наворачиваются на глаза».
И все же перед смертью Аиссе порывает с любимым. «Не могу выразить вам, чего стоит мне жертва, на которую я решилась; она убивает меня. Но я уповаю на Господа — он должен придать мне силы!» Шевалье смиренно соглашается с решением любимой. «Будьте счастливы, моя дорогая Аиссе, мне безразлично, каким способом вы этого достигнете — я примирюсь с любым из них, лишь бы только вы не изгнали меня из своего сердца... Пока вы позволяете видеть вас, Пока я могу льстить себя надеждой, что вы считаете меня наи­преданнейшим вам в мире человеком, мне ничего более не нужно для счастья», — пишет он в письме, которое Аиссе тоже пересылает госпоже Каландрини. Сама «черкешенка» трогательно благодарит старшую подругу, приложившую столько усилий, чтобы наставить ее на путь истинный. «Мысль о скорой смерти печалит меня меньше, чем вы думаете, — признается Аиссе. — Что есть наша жизнь? Я как никто должна была быть счастливой, а счастлива не была. Мое дурное поведение сделало меня несчастной: я была игрушкой страс­тей, кои управляли мною по собственной прихоти. Вечные терзания совести, горести друзей, их отдаленность, почти постоянное нездоро­вье... Жизнь, которой я жила, была такой жалкой — знала ли я хотя бы мгновение подлинной радости? Я не могла оставаться наедине с собой: я боялась собственных мыслей. Угрызения совести не оставля­ли меня с той минуты, как открылись мои глаза, и я начала понимать свои заблуждения. Отчего стану я страшиться разлучения с душой своей, если уверена, что Господь ко мне милосерден и что с той ми­нуты, как я покину сию жалкую плоть, мне откроется счастье?»
Е. Б. Максимова
Вольтер (Voltaire) 1694-1778
Орлеанская девственница (La Poucelle d'Orleans) - Поэма (1735, опубл. 1755)
Действие этой сатирической поэмы происходит во время Столетней войны между Францией и Англией (1337—1453). Некоторые совре­менники Вольтера говорили, что автор, осмеяв Жанну д'Арк, обошел­ся с ней более жестоко, чем епископ города Бове, который сжег ее когда-то на костре. Вольтер, конечно, смеялся безжалостно, он пока­зал Жанну обольщаемую, изобразил ее в самых двусмысленных и не­приличных сценах. Но смеялся он не над Жанной д'Арк, не над той девушкой из народа, которая, искренне веря в свою патриотическую миссию, ниспосланную ей Богом, повела французов на бой с врагом и бесстрашно взошла на костер, оставив истории свое благородное имя и свой человечески прекрасный облик.
Из песни первой мы узнаем, что французский король Карл VII влюблен в красавицу Агнесу Сорель. У его советника Бонно в укром­ной глуши есть замок, туда-то, подальше от любопытных глаз, и от­правляются любовники. В течение трех месяцев король утопает в неге любви. Тем временем британский принц, герцог Бедфорд, втор­гается во Францию. Гонимый бесом честолюбия, он «всегда верхом, всегда вооружен... кровь проливает, присуждает к платам, мать с до-
[660]
черью шлет на позор солдатам». В осажденном врагами Орлеане на совете воинов и мудрецов появляется таинственный пришелец с небес, святой Денис, мечтающий о спасении Франции. Он говорит «И если Карл для девки захотел утратить честь и с нею королевство, я изменить хочу его удел рукой юницы, сохранившей девство». Воины поднимают его на смех: «спасать посредством девственности крепость — да это вздор, полнейшая нелепость», и угодник в одиноч­ку отправляется на поиски невинной девы.
Лотарингия подарила Франции Иоанну, здесь родилась она, «жива, ловка, сильна; в одежде чистой, рукою полною и мускулистой мешки таскает... смеется, трудится до огонька». Святой Денис от­правляется с Иоанном в храм, где дева «в восхищенье стальное наде­вает облаченье... и бредит славой». Иоанна на осле верхом в сопровождении святого устремляется к королю. По пути, под Орлеа­ном, они оказываются в лагере спящих, пьяных британцев. Иоанна похищает у прославленного воина, Жана Шандоса, меч и широкие штаны. Прибыв ко двору, святой Денис призывает короля последо­вать за этой девой, будущей спасительницей Франции, которая с по­мощью монарха изгонит страшного и жестокого врага. Наконец-то Карл пробужден, оторван от пленительных забав и готов воевать. Вместе с Иоанной он мчится в Орлеан.
Прекрасная Агнеса, терзаемая ревностью, в сопровождении Бонно тайно следует за ними. Ночью на стоянке она похищает одежду Иоанны (штаны Шандоса и панцирь амазонки) и тут же в этом об­лачении попадает в плен к англичанам, «в довершение невзгод то был как раз Шандосов конный взвод». Шандос, поклявшийся отомстить врагу, укравшему его доспехи, увидев Агнесу, меняет свое решение, его охватывает страсть...
Иоанна же с многочисленным войском дает бой англичанам, тер­пящим поражение. Французский полководец Дюнуа, «как молния летая, нигде не ранен, рубит англичан». Иоанна и Дюнуа «упоены, они так быстро мчались, так дико с англичанами сражались, что скоро с войском остальным расстались». Заблудившись, герои оказы­ваются в замке Гермафродита. Это колдун, которого Бог создал урод­ливым и похотливым. Он целует Иоанну, но в ответ получает могучую затрещину. Оскорбленный негодяй приказывает страже по­садить обоих незнакомцев на кол. Неожиданно появившийся монах Грибурдон просит помиловать Иоанну, предлагая свою жизнь взамен. Его просьба принята. Оказавшись в аду, в гостях у Сатаны, Грибурдон поведал следующее. Он, пытавшийся обесчестить Иоанну, вдруг уви-
[661]
дел осла, спустившегося с небес и подхватившего доблестного рыцаря Дюнуа, который, размахивая мечом, напал на Грибурдона, Монах превращается в прелестную девушку — и Дюнуа опускает меч. По­гонщик, который был с монахом заодно и сторожил Иоанну, увидев красавицу, устремляется к ней, отпуская пленницу. Дева, оказавшись на свободе, хватает блестящий меч, забытый Дюнуа, и расправляется с монахом. «Спасала девственница честь свою, и Грибурдон, в кощун­стве виноватый, сказал «прости» земному бытию». Осел, которому святой Денис внушил лететь в Ломбардию, увозит Дюнуа с собой, ос­тавляя Иоанну в одиночестве.
Итак, куда же умчал летучий осел рыцаря Дюнуа? Он оказывает­ся в удивительном храме Молвы, где узнает о приговоренной к сож­жению Доротее и спешит ей на помощь в Милан. Палач уже готов привести в исполнение приказ инквизитора, но внезапно на город­ской площади появляется Дюнуа и просит девушку рассказать всем о том, в чем ее обвиняют. Доротея, не сдерживая слез, говорит в ответ: «Любовь — причина всей моей печали». Ее возлюбленный, ла Тримуйль, покидая год назад Милан и отправляясь на войну, клялся ей в любви, обещал жениться по возвращении. Доротея, уединившись, вдали от света, переносила разлуку и скрывала от любопытных глаз своего младенца, дитя любви. Однажды ее дядя, архиепископ, решил проведать племянницу и, несмотря на сан и святость родства, начал ее домогаться. На крики сопротивлявшейся Доротеи сбежалась толпа, и дядя, ударив ее по лицу, произнес: «Ее от церкви отлучаю я и с нею плод ее прелюбодейства... их проклинаю я, служитель Бога. Пусть инквизиция их судит строго». Так Доротея очутилась на месте казни. Бесстрашный Дюнуа поразил мечом воина архиепископа и быстро расправился с его помощниками. Неожиданно на площади появляется Ла Тримуйль, и прекрасная Доротея оказывается в его объятиях. Дюнуа собирается в дорогу, он спешит к Иоанне и коро­лю, договариваясь с влюбленным о встрече во дворце через месяц. За это время Доротея хочет совершить паломничество в Лорет, а Ла Тримуйль будет сопровождать ее.
Добравшись до цели путешествия, дома Девы Марии, возлюблен­ные останавливаются на ночлег и знакомятся с англичанином д'Аронделем. С ним молодая любовница, во всем несхожая с Доротеей. Ла Тримуйль просит британца признать, что Доротея прекраснее его дамы. Гордый англичанин, оскорбленный этим, предлагает французу дуэль. Англичанка, Юдифь де Розамор, с интересом наблюдает за по­единком, в то время как Доротея бледнеет от страха за своего из-
[662]
бранника. Внезапно разбойник Мартингер похищает обеих красавиц и исчезает быстрее молнии. А поединок между тем идет. Наконец дуэлянты заметили отсутствие дам. Несчастье их объединяет, и два новых друга отправляются на поиски возлюбленных. Мартингер уже успел доставить пленниц в свой замок, мрачный склеп. Там он пред­лагает разделить с ним ложе. Доротея разрыдалась в ответ, а Юдифь выразила согласие. Бог наградил ее могучими руками, поэтому, схва­тив висевший над кроватью разбойника меч, она отрубила ему голо­ву. Красавицы бегут из замка и садятся на корабль, который мчит их к скале Благоуханной, пристанищу влюбленных. Там они и встреча­ются со своими доблестными рыцарями. «Француз отважный и герой британский, к себе на седла милых посадив, отправились дорогой Ор­леанской... но, как вы понимаете и сами, они остались добрыми дру­зьями, и ни красавицы, ни короли меж ними распрей вызвать не могли».
А что же наш король? Узнав, что Агнеса взята в плен, он едва не лишился рассудка, но астрологи и колдуны убедили его, что Агнеса ему верна и ей не угрожает опасность. А между тем, оказавшись в замке, принадлежащем духовнику Шандоса, она подвергается пресле­дованиям со стороны хозяина. Юный паж Шандоса, Монроз, встает на ее защиту. Монах вступает в бой с пажом и терпит поражение. Монроз же страстно влюбляется в Агнесу. Вскоре девушка бежала в монастырь, но и там ей нет покоя. В монастыре появляется отряд британцев, которым приказано захватить Агнесу. Бритты оскверняют монастырь, и святой Денис, патрон Франции, напутствует Иоанну на спасение обители, которую одолевает зло. Иоанна «полная отваги, гневом пышет» и святым копьем разит англичан. А святой Денис об­ращается к святому Георгию, патрону Англии, со словами: «Зачем упорно хочешь ты войны взамен спокойствия и тишины?»
Вернулись из странствий Ла Тримуйль с Доротеей. Их счастье ом­рачено, так как, защищая Доротею от домогательств Шандоса, Ла Тримуйль получает тяжелое ранение. И вновь Дюнуа приходит на спасение Доротеи: он вызывает Шандоса на дуэль и убивает его. Вскоре Дюнуа предстоит сражаться с англичанами, которые, узнав о пиршестве французов в Орлеанской ратуше, перешли в общее на­ступление и стойко держатся в бою. «Карл, Дюнуа воинственный и Дева летят на бриттов, бледные от гнева». Британские войска, стра­шась атаки, спешат оставить Орлеан. В хаосе ужаса и беспорядка на­ходят смерть д'Арондель и бесстрашная Юдифь Розамор. «Дочь смерти, беспощадная война, разбой, который мы зовем геройством!
[663]
Благодаря твоим ужасным свойствам земля в слезах, в крови, разо­рена».
Ла Тримуйль неожиданно сталкивается с Тирконелем, другом по­койного Шандоса, который поклялся отомстить его убийце. Застав рядом с погостом, где был погребен Шандос, уединившихся любовни­ков, Тирконель приходит в ярость. Во время поединка несчастная До­ротея бросается к Ла Тримуйлю, обагренному кровью, но тот, уже ничего не различая, отвечает на удар англичанина, пронзая сердце Доротеи. Беспощадный бритт стоит оцепенев. На груди Доротеи он находит два портрета На одном изображен Ла Тримуйль, на втором же он узнает свои черты. И тотчас вспоминает, как в молодости ос­тавил ждущую младенца Карминетту, подарив ей свой портрет. Нет сомнения, что перед ним его дочь. На крик британца сбежался народ, и «если бы они не подоспели, наверно б жизнь угасла в Тирконеле!» Он плывет в Англию и, простившись с мирской жизнью, уходит в монастырь. Иоанна призывает отомстить англичанам за смерть рыцаря и Доротеи. Но ей уготовано иное испытание. Ужас­ные Грибурдон и Гермафродит, пребывая в аду, придумывают план отмщения Деве. По подсказке Сатаны они подсылают к Иоанне осла, в которого вселился бес, он должен соблазнить ее, «так как из­вестно было этой шайке грязной, что ключ хранит под юбкою своей от осаждаемого Орлеана и от судеб всей Франции Иоанна». Нежная дерзость осла смущает Деву, Дюнуа же, дремавший рядом, услышав пропитанную сладким ядом речь, желает узнать, «что за Селадон про­брался в спальню, запертую туго». Дюнуа уже давно влюблен в Иоан­ну, но скрывает свое чувство, дожидаясь конца войны. Пораженная Иоанна, увидев Дюнуа, овладевает собой и хватается за копье. Спаса­ясь, бес бежит.
По дороге он придумывает коварный план. Попав в Орлеан, он вселяется в душу жены французского президента Луве, влюбленную не без взаимности в великого английского полководца Тальбота. Бес внушил даме впустить с наступлением ночи Тальбота и его войско в Орлеан. Госпожа Луве назначает любимому свидание. Монах Лурди, подосланный Денисом к англичанам, узнает о предстоящем свидании и предупреждает о нем короля. Карл созывает всех военачальников и, конечно, Иоанну на совет. Разработан план. Сначала выходит Дюнуа, «тяжел был дальний путь, которым он пошел, и славится в истории доныне. За ним войска тянулись по равнине по направленью к город­ской стене». Изумленные британцы, защищаясь от мечей Иоанны и ее войска, попадают в руки Дюнуа, Тальбот тем временем наслаждал-
[664]
ся встречей со своей возлюбленной. Не сомневаясь и в другой своей победе, он выходит посмотреть на покоренный город. Что видит он? «К нему не бритты верные, а Дева несется на осле, дрожа от гнева... французы ломятся чрез тайный ход, был потрясен и задрожал Таль-бот». Тальбот геройски стоит до последнего. Англичане побеждены, ликующая Франция празднует победу.
Н. Б. Виноградова
Фанатизм, или Пророк Магомет (Le Fanatisme, ou Mahomet la Prophete) - Трагедия (1742)
В основу сюжета этой трагедии Вольтера легли события из жизни арабских племен Аравии, связанные с распространением ислама и де­ятельностью религиозного реформатора Магомета. Автор писал: «Я знаю, что Магомет не совершал такого именно предательства, какое составляет сюжет моей трагедии. Цель моя не в том лишь, чтобы вы­вести на сцене правдивые события, но в том, чтобы правдиво изобра­зить нравы, передать истинные мысли людей, порожденные обстоятельствами, в коих люди эти очутились, и, наконец, показать, до какой жестокости может дойти злостный обман и какие ужасы способен творить фанатизм. Магомет у меня — не что иное, как Тар­тюф с оружием в руках». Действие пьесы Вольтера развертывается в Мекке около 630 г.
Шейх Мекки, Зопир, узнает о намерении Магомета, его злейшего врага, покорить город. Семья Зопира была истреблена Магометом, поэтому он очень привязан к плененной им юной Пальмире, кото­рую Магомет считает своей рабыней и требует ее вернуть, так как она выросла в Медине, месте, уже обращенном в ислам. Там он влас­телин и кумир. Девушка ценит доброту и мягкость Зопира, но про­сит его выполнить волю Учителя и вернуть ее в Медину. Шейх отвечает отказом, объясняя, что он не желает потакать вкравшемуся в доверие Пальмиры тирану.
Сенатор Фанор докладывает Зопиру о появлении в городе Омара, военачальника Магомета, со свитой. Омар за шесть лет до этого «ушел в поход, чтоб Мекку защитить, и, оттеснив войска изменника и вора, вдруг перешел к нему, не убоясь позора». Теперь от имени
[665]
Магомета он предлагает мир, клянется, что это не лукавство и в дока­зательство согласен дать в заложники молодого Сеида. Омар прихо­дит на переговоры с Зопиром, и шейх напоминает посланцу, кем был десять лет назад его прославленный владыка: «простой погонщик, плут, бродяга, муж неверный, ничтожнейший болтун, обманщик бес­примерный». Приговоренный судом к изгнанию за бунт, он ушел жить в пещеры и, краснобайствуя, стал совращать народ. Не отрицая таланта и ума Магомета, Зопир отмечает его злопамятность и жесто­кость: «тиранов мстительнее еще не знал Восток». Военачальник же, терпеливо выслушав шейха, предлагает ему назвать цену за Пальмиру и мир. Зопир с гневом отвергает это предложение, и Омар заявляет, что он в таком случае попытается склонить на сторону Пророка сенат.
Влюбленные Сеид и Пальмира безмерно счастливы, встретившись вновь. Когда шейх похитил Пальмиру, Сеид не находил себе места от горя, но теперь его любимая рядом и он надеется ее освободить. Мо­лодые люди верят, что Магомет соединит их две судьбы в одну. А Пророк меж тем приближался к воротам древней Мекки. Омар смог убедить сенат впустить в город того, кто был неправедным судом из­гнан из него. Он для одних — тиран, а для других — герой... Откры­вая Омару свою тайну, Магомет признается, что его призывы к миру — миф, он хочет лишь извлечь выгоду из веры людей в послан­ца Бога, способного остановить пламя войны. Его цель — покорить Мекку и уничтожить Зопира. Кроме того, Пальмира и Сеид, несмот­ря на их преданность Магомету, являются его врагами — так он за­являет Омару. Пророк любит Пальмиру а, узнав, что она предпочла ему раба, он приходит в ярость и помышляет о мести.
Встреча Зопира и Магомета состоялась. Шейх открыто обвиняет Магомета: «внедрившись подкупом, и лестью, и обманом, несчастья ты принес всем покоренным странам, и, в град святой вступив, дер­заешь ты, злодей, навязывать нам ложь религии своей!» Магомет ни­чуть не смущен этими речами и объясняет Зопиру, что народ готов поклоняться теперь любому, лишь бы новому идолу, поэтому настал его час, Зопир же должен не сопротивляться, а добровольно отдать власть. Лишь одно обстоятельство поколебало уверенность шейха. Ма­гомет сообщает, что похищенные дети Зопира не погибли, они вос­питывались меж слуг Пророка. Теперь их участь зависит от благоразумия отца. Если Зопир без боя сдаст город и объявит народу, что лишь Коран — единственный закон, а Магомет — пророк Бога, то он обретет и детей, и зятя. Но Зопир отвергает это предложение, не желая отдавать страну в рабство.
[666]
Беспощадный Магомет тут же решает убить непокорного шейха. Из всех слуг Омар советует ему выбрать для этого Сеида, так как он «фанатик истовый, безумный и слепой, благоговеющий в восторге пред тобой». Кроме того, Омару известна страшная тайна Магомета: Пальмира и Сеид — дети Зопира, поэтому сын отправляется злодея­ми на отцеубийство. Магомет вызывает к себе Сеида и внушает ему повеление, якобы исходящее от Аллаха: «Приказано свершить святую месть и нанести удар, чтоб враг был уничтожен клинком, который вам в десницу Богом вложен». Сеид приходит в ужас, но Магомет подкупает его обещанием: «Любовь Пальмиры вам наградою была б». И юноша сдается. Но уже держа в руке меч, юноша все равно не по­нимает, почему он должен убить беспомощного и безоружного ста­рика. Он видит шейха, который начинает с ним проникновенную беседу, и Сеид не в силах занести над ним свое оружие. Омар, тайно наблюдавший за этой сценой, требует Сеида немедленно к Магомету. Пальмира, застав Сеида в страшном смятении, просит открыть ей всю правду, и юноша рассказывает, умоляя помочь ему разобраться в своих терзаниях: «Скажи мне слово, ты мой друг, мой добрый гений! Направь мой дух! И меч мне помоги поднять!.. Объясни, зачем кро­вавое закланье Пророку доброму, отцу для всех людей?» Сеид гово­рит, что, по решению Пророка, их с Пальмирой счастье — награда за кровь несчастного Зопира. Девушка уклоняется от совета, тем самым толкая юношу на роковой шаг.
Меж тем Герсид, один из слуг Магомета, в прошлом похитивший детей Зопира и знающий об их судьбе, назначает шейху свидание; но оно не состоялось, так как Омар, разгадав намерение Герсида от­крыть тайну, убивает его. Но Герсид все же успевает оставить пред­смертную записку и передать ее Фанору. В это время Зопир идет молиться к алтарю и не скупится на проклятия в адрес Магомета. Сеид спешит прервать кощунственную речь, обнажает оружие и на­носит удар. Появляется Фанор. Он в ужасе, что не успел предотвра­тить убийство, и сообщает всем роковую тайну. Сеид падает на колени с возгласом: «Верните мне мой меч! И я, себя кляня...» Паль­мира удерживает руку Сеида: «Пусть не в Сеида он вонзится, а в меня! К отцеубийству я подталкивала брата!» Зопир же, смертельно раненный, обнимает детей: «В час смерти мне судьба послала дочь и сына! Сошлись вершины бед и радостей вершины». Отец с надеждой смотрит на сына: «Предатель не уйдет от казни и позора. Я буду ото­мщен».
Омар, увидев Сеида, приказывает слугам схватить его как убийцу
[667]
Зопира. Только теперь юноша узнает о коварстве Пророка. Воена­чальник спешит к Магомету и докладывает об обстановке в городе. Зопир умирает, разгневанный народ, прежде во всем послушный, ропщет. Омар предлагает успокоить толпу заверениями в том, что Зопир принял смерть за отвержение ислама, а его жестокий убийца Сеид не избежит кары за содеянное. Войска Магомета скоро будут в городе — Пророк может не сомневаться в победе. Магомет интере­суется, не мог ли кто-нибудь выдать Сеиду тайну его происхождения, и военачальник напоминает ему, что Герсид, единственный посвя­щенный, мертв. Омар признается, что в вино Сеиду он влил яд, поэ­тому близок час и его смерти.
Магомет велит позвать к нему Пальмиру. Он советует девушке за­быть о брате и сулит ей богатство и роскошь. Все ее несчастья уже позади, она свободна, и он готов сделать для нее все, если она будет ему покорна. Девушка с презрением и возмущением бросает: «Убий­ца, лицемер бесчестный и кровавый, ты смеешь соблазнять меня не­чистой славой?» Она уверена, что лжепророк будет разоблачен и возмездие недалеко. Народ, узнав об убийстве Зопира, выходит на улицы, берет в осаду тюрьму, на борьбу поднимаются все горожане. Бунт возглавляет Сеид. Он кричит в исступлении, что в смерти его отца повинен Магомет, и стихийная ярость масс готова обрушиться на злодея. Внезапно обессилевший от действия яда Сеид на глазах толпы шатается и падает. Воспользовавшись этим, Магомет заявляет, что это Бог карает неверного, и так будет со всеми, кто посягнет на него, великого Пророка: «Любой, кто возразить осмелится прика­зу, — пусть даже в помыслах, — покаран будет сразу. И если день для вас сияет до сих пор, то потому, что я смягчил свой приговор». Но Пальмира разоблачает Магомета, говоря, что ее брат гибнет от яда, и проклинает негодяя. Она называет Магомета кровавым зверем, лишившим ее и отца, и матери, и брата. Нет больше ничего, что привязывало бы ее к жизни, поэтому она уходит вслед за своими близкими. Сказав это, девушка бросается на меч Сеида и погибает.
При виде умирающей Пальмиры Магомет на мгновение поддает­ся чувству любви, но тут же подавляет в себе этот порыв человечнос­ти со словами: «Я должен Богом быть — иль власть земная рухнет». И ему удается овладеть толпой, избежать грозившего было разоблаче­ния при помощи нового циничного обмана, лжечуда, которое опять бросает невежественную массу жителей Мекки к его ногам.
Н. Б. Виноградова
[668]
Задиг, или Судьба (Zadig ou la destinee) - Восточная повесть (1748)
Посвящая свою повесть маркизе де Помпадур, которую Вольтер на­зывает султаншей Шераа, сам писатель выступает под именем поэта Саади, классика восточной литературы. В произведении автор исполь­зует элементы столь популярного в XVIII в. жанра путешествий, а также фантастику персидских и арабских сказок.
Во временя царя Моабдара жил в Вавилоне молодой человек по имени Задиг. Он был благороден, мудр, богат, обладал приятной на­ружностью и надеялся на благосклонность судьбы. Уже был назначен день его женитьбы на Земире, считавшейся первой невестой во всем Вавилоне. Но Оркан, племянник одного из министров, влюбленный в Земиру, приказывает слугам похитить ее. Задиг спасает девушку, сам же при этом получает тяжелое ранение и, по мнению доктора, ему предстоит ослепнуть. Узнав, что Земира обвенчалась с Орканом, пре­зрительно заявив, что она не выносит слепых, бедный юноша упал без чувств. Он долго болел, но предсказание доктора, к счастью, не сбылось. Убедившись в непостоянстве девушки, воспитанной при дворе, Задиг решает жениться на «простой гражданке». Азора — его новая избранница, которой уготовано забавное испытание. Кадор, друг Задига, сообщает Азоре, отсутствовавшей в доме несколько дней, что ее мрк внезапно умер и завещал ему большую часть своих бо­гатств. Но Кадора мучают сильные боли, и существует единственное лекарство — приложить к больному месту нос покойного. Азора, не задумываясь, берет бритву, отправляется к гробнице своего супруга и находит его там в добром здравии. Задиг вынужден развестись с не­верной.
Утешение от посланных ему судьбой несчастий Задиг ищет в фи­лософии и дружбе. Утром его библиотека открыта для всех ученых, а вечером в доме собирается избранное общество. Напротив дома юноши живет некто Аримаз, желчный и напыщенный завистник. Ему досаждал стук колесниц гостей, съезжавшихся к Задигу, а похва­лы последнему раздражали еще больше. Однажды он находит в саду отрывок сочиненного Задигом стихотворения, в котором оскорбляет­ся царь. Аримаз бежит во дворец и доносит на юношу. Царь разгне­ван и намерен казнить наглеца, но юноша говорит так изящно, умно и здраво, что владыка меняет гнев на милость, постепенно начинает советоваться с ним во всех своих делах, а потеряв своего первого ми­нистра, назначает на его место Задига. Его имя гремит по всему госу­дарству, граждане воспевают его справедливость и восторгаются его
[669]
талантами. Незаметно молодость и изящество первого министра про­извели сильное впечатление на царицу Астарту. Она красива, умна, и ее дружеское расположение, нежные речи и взоры, против воли уст­ремлявшиеся на Задига, зажгли в его сердце пламя. Все царские рабы шпионят за своими господами и вскоре они догадались, что Астарта влюблена, а Моабдар ревнует. Завистник Аримаз заставил свою жену послать царю ее подвязку, похожую на подвязку царицы. Негодую­щий монарх решил ночью отравить Астарту, а на рассвете задушить Задига. Приказ об этом он отдает евнуху. В это время в комнате царя находится немой, но не лишенный слуха карлик, который очень привязан к царице. Он с ужасом услышал о задуманном убийстве и изобразил коварный план на бумаге. Рисунок попадает к царице, та предупреждает Задига и велит ему бежать. Молодой человек отправ­ляется в Египет. Уже приближаясь к границам Египта, он видит чело­века, яростно избивающего какую-то женщину. Задиг заступается за беззащитную и спасает ее, раня при этом обидчика. Но неожиданно появившиеся гонцы из Вавилона увозят египтянку с собой. Наш герой теряется в догадках. Меж тем по египетским законам человек, проливший кровь ближнего, становится рабом. И Задига на публич­ном торге покупает арабский купец Сеток. Убедившись в недюжин­ных способностях своего нового раба, купец вскоре приобретает в его лице близкого друга. Как и царь вавилонский, он не может без него обходиться. А юноша счастлив, что у Сетока нет жены.
Однажды Задиг узнает об ужасном обычае, принятом в Аравии, где он оказывается вместе со своим новым хозяином. Когда умирал женатый человек, а его супруга желала стать святой, она прилюдно сжигала себя на трупе своего мужа. День этот был торжественным праздником и носил название «костер вдовства». Задиг отправился к вождям племени и уговорил их издать закон, разрешающий вдовам сжигать себя только после того, как они поговорят наедине с каким-нибудь молодым человеком. С тех пор ни одна женщина не сжигала себя. Жрецы ополчились на юношу: отменив этот закон, он лишил их прибыли, поскольку после смерти вдов все их драгоценности до­ставались жрецам.
Все это время Задига не покидают тревожные мысли об Астарте. От арабского разбойника Арбогада он узнает, что в Вавилоне царит смута, Моабдар убит, Астарта если жива, то, скорее всего, попала в наложницы к гирканскому князю. Юноша продолжает путешествие и встречает группу рабынь, в числе которых обнаруживает вавилон­скую царицу. Радости влюбленных нет предела. Астарта рассказывает, что ей пришлось пережить. Верный Кадор в ту же ночь, когда исчез
[670]
Задиг, спрятал ее в храме внутри колоссальной статуи. Царь, неожи­данно услышав голос Астарты из статуи, лишился рассудка. Его без­умие послужило началом смуты. Астарту разбойник Арбогад захватил в плен и продал купцам, так она оказалась в рабынях. Задиг, благода­ря своей находчивости, увозит Астарту.
Царицу встретили в Вавилоне с восторгом, в стране стало спокой­нее и вавилоняне объявили, что Астарта выйдет замуж за того, кого они выберут в цари, причем это будет самый храбрый и самый муд­рый из кандидатов. Каждый из притязающих на престол должен будет выдержать четыре боя на копьях, а потом разгадать предложен­ные магами загадки. Доспехи Задига — белые, и белый царь с блес­ком выигрывает первый турник. Противник Задига, Итобад, ночью обманным путем завладевает его доспехами, оставляя Задигу свои, зе­леные. Утром на арене облаченного в зеленые доспехи Задига осыпа­ют оскорбительными насмешками. Юноша в смятении, он готов поверить, что миром управляет жестокий рок. Блуждая по берегу Евфрата, полный отчаяния, он встречает ангела, который вселяет в него надежду, настаивает на его возвращении в Вавилон и продолже­нии состязаний. Задиг легко разгадывает все загадки мудрецов и под радостный гул толпы сообщает, что Итобад похитил его доспехи. Юноша готов сейчас же продемонстрировать всем свою храбрость. И на этот раз он оказывается победителем. Задиг становится царем, супругом Астарты, и он бесконечно счастлив.
Сеток вызван из Аравии и поставлен во главе торгового ведомства Вавилона. Верный друг Кадор награжден по заслугам. Маленький немой карлик также не забыт. Земира не могла себе простить, что поверила в будущую слепоту Задига, а Азора не переставала раскаи­ваться в своем намерении отрезать ему нос. Государство наслаждалось миром, славой и изобилием, ибо в нем царили справедливость и лю­бовь.
Н. Б. Виноградова
Микромегас (Micromegas) - Философская повесть (1752)
Герои повести «Микромегас» — уроженцы планет Сириуса и Сатур­на, Микромегас, молодой человек, обитатель звезды Сириус, к 450 годам — на пороге отрочества — занялся анатомическими исследова­ниями и написал книгу. Муфтий его страны, бездельник и невежда,
[671]
нашел в этом труде положения подозрительные, дерзкие, еретические и начал яростно преследовать ученого. Он объявил книгу запрещен­ной, а автор получил приказ не являться ко двору в течение 800 лет. Микромегас не был особенно огорчен тем, что его удалили от двора, прозябавшего в низостях и суете, и отправился путешествовать по планетам. Он изъездил весь Млечный Путь и очутился на планете Са­турн. Жители этой страны были просто карликами по сравнению с Микромегасом, рост которого составлял 120 тысяч футов. Он сбли­зился с сатурнийцами после того, как они перестали ему удивляться. Секретарь сатурнийской академии, человек большого ума, умело из­лагающий суть чужих изобретений, подружился с пришельцем, кото­рый объяснил ему, что цель его путешествия — поиск знаний, которые могли бы его просветить. — Расскажите, сколько органов чувств у людей вашей планеты, — попросил путешественник. — У нас их семьдесят два, — отвечал академик, — и мы постоянно жалу­емся на то, что этого слишком мало. — Мы одарены примерно тыся­чей чувств и все-таки в нас всегда остается беспокойство, что мы ничтожны и есть существа, превосходящие нас, — заметил Микроме­гас. — Сколько вы живете? — был следующий его вопрос. — увы, мы живем очень мало, всего лишь пятнадцать тысяч лет. Наше суще­ствование не более чем точка, наш век — мгновение. Едва начинаешь познавать мир, как, еще раньше, чем приходит опыт, является смерть. — Это совсем как у нас, — вздохнул великан. — Если бы вы не были философом, — продолжал он, — я побоялся бы огорчить вас, сообщив, что наша жизнь в семьсот раз длиннее вашей; но когда наступает смерть, то прожили ли вы вечность или один день — ре­шительно все равно. После того как они сообщили друг другу не­многое из того, что знали, и многое из того, чего не знали, оба пришли к решению совершить небольшое философическое путешест­вие.
Пробыв на Юпитере целый год и узнав за это время множество интереснейших тайн, которые были бы опубликованы в печати, если бы не господа инквизиторы, они поравнялись с Марсом. Наши дру­зья продолжили свой путь и достигли Земли на северном берегу Бал­тийского моря пятого июля 1737 г. Они захотели познакомиться с маленькой страной, в которую попали. Сначала они направились с се­вера на юг. Так как иноземцы шли довольно быстро, они обошли всю землю за тридцать шесть часов. Вскоре они вернулись туда, отку­да вышли, пройдя через море, почти неприметное их глазу и назы­ваемое Средиземным, и через другой маленький пруд, Великий
[672]
океан. Карлику океан этот был по колено, а Микромегас лишь омо­чил в нем пятку. Они долго спорили, обитаема ли эта планета. И лишь когда Микромегас, разгорячившись в споре, порвал свое брил­лиантовое ожерелье, сатурниец, поднеся несколько камней к глазам, обнаружил, что они являются великолепными микроскопами. С их помощью путешественники обнаружили кита, а также корабль, на борту которого находились ученые, возвращавшиеся из экспедиции. Микромегас схватил судно и ловко положил его на свой ноготь. Пас­сажиры и экипаж в этот момент сочли себя унесенными ураганом и выброшенными на скалу, началась паника. Микроскоп, который едва позволил различить кита и судно, оказался бессилен для обозрения столь незаметного существа, как человек. Но Микромегас наконец-то разглядел какие-то странные фигурки. Эти незнакомые существа ше­велились, разговаривали. Чтобы говорить, надо мыслить, а если они мыслят, они должны обладать неким подобием души. Но приписать такого рода насекомым душу казалось Микромегасу нелепым. Меж тем они слышали, что речь этих козявок вполне разумна, и эта игра природы казалась им необъяснимой. Тогда сатурниец, у которого был более мягкий голос, с помощью рупора, сделанного из обрезка ногтя Микромегаса, вкратце разъяснил землянам, кто они такие. В свою очередь он спросил, всегда ли они находились в столь жалком состоя­нии, близком к небытию, что они делают на планете, хозяевами ко­торой, по-видимому, являются киты, были ли они счастливы, имеют ли душу, и задал еще множество подобных вопросов. Тогда самый болтливый и смелый из этой компании, оскорбленный тем, что усом­нились в существовании у него души, воскликнул: «Вы воображаете, сударь, что, имея от головы до пят тысячу туазов (туаз — около двух метров), вы можете...» Он не успел закончить фразу, так как изум­ленный сатурниец перебил его: «Тысячу туазов! Откуда вы знаете мой рост?» — «Я измерил вас и могу измерить вашего огромного спутни­ка», — ответил ученый. Когда был правильно назван рост Микроме­гаса, наши путешественники буквально онемели. Придя в себя, Микромегас заключил: «Вы, имея столь мало материи, и будучи, по-видимому, вполне духовными, должны проводить жизнь в любви и покое. Я нигде не видел настоящего счастья, но здесь оно обитает не­сомненно». Один из философов возражает ему: «В нас больше мате­рии, чем нужно для того, чтобы натворить много зла. Знаете ли вы, например, что в это самое время, когда я беседую с вами, сто тысяч безумцев нашей породы, носящих на голове шляпы, убивают или сами дают себя убить ста тысячам других животных, которые покры-
[673]
вают головы чалмой; и что так ведется почти по всей земле с незапа­мятных времен». Микромегас, полный возмущения, воскликнул, что у него появилось желание тремя уларами каблука раздавить этот мура­вейник, населенный жалкими убийцами. «Не трудитесь, — ответили ему. — Они сами достаточно трудятся над собственным уничтожени­ем. К тому же надо карать не всех, а бесчеловечных сидней, которые не выходят из своих кабинетов, отдают, в часы пищеварения, приказ об убийстве миллионов людей». Тогда путешественник почувствовал сострадание к маленькому роду человеческому, являвшему такие уди­вительные контрасты. Он обещал сочинить для землян превосходную философскую книгу, которая объяснит им смысл всех вещей. Он дей­ствительно передал им это сочинение перед своим отъездом, и том этот отправили в Париж, в Академию наук. Но когда секретарь от­крыл его, то ничего, кроме чистой бумаги, там не обнаружил. «Я так и думал», — сказал.
Н. Б. Виноградова
Кандид (Candide) - Повесть (1759)
Кандид, чистый и искренний юноша, воспитывается в нищем замке нищего, но тщеславного вестфальского барона вместе с его сыном и дочерью. Их домашний учитель, доктор Панглосс, доморощенный философ-метафизик, учил детей, что они живут в лучшем из миров, где все имеет причину и следствие, а события стремятся к счастливо­му концу.
Несчастья Кандида и его невероятные путешествия начинаются, когда его изгоняют из замка за увлечение прекрасной дочерью барона Кунегондой.
Чтобы не умереть с голоду, Кандид вербуется в болгарскую армию, где его секут до полусмерти. Он едва избегает гибели в ужас­ном сражении и спасается бегством в Голландию. Там он встречает своего учителя философии, умирающего от сифилиса. Его лечат из милосердия, и он передает Кандиду страшную новость об истребле­нии семьи барона болгарами. Кандид впервые подвергает сомнению оптимистическую философию своего учителя, настолько потрясают его пережитое и ужасное известие.
[674]
Друзья плывут в Португалию, и, едва они ступают на берег, начи­нается страшное землетрясение. Израненные, они попадают в руки инквизиции за проповедь о необходимости свободной воли для чело­века, и философа должны сжечь на костре, дабы это помогло усми­рить землетрясение. Кандида хлещут розгами и бросают умирать на улице. Незнакомая старуха подбирает его, выхаживает и приглашает в роскошный дворец, где его встречает возлюбленная Кунегонда. Ока­залось, что она чудом выжила и была перепродана болгарами богато­му португальскому еврею, который был вынужден делить ее с самим Великим Инквизитором. Вдруг в дверях показывается еврей, хозяин Кунегонды. Кандид убивает сначала его, а затем и Великого Инквизи­тора. Все трое решают бежать, но по дороге какой-то монах крадет у Кунегонды драгоценности, подаренные ей Великим Инквизитором. Они с трудом добираются до порта и там садятся на корабль, плыву­щий в Буэнос-Айрес. Там они первым делом ищут губернатора, чтобы обвенчаться, но губернатор решает, что такая красивая девуш­ка должна принадлежать ему самому, и делает ей предложение, кото­рое она не прочь принять. В ту же минуту старуха видит в окно, как с подошедшего в гавань корабля сходит обокравший их монах и пы­тается продать украшения ювелиру, но тот узнает в них собствен­ность Великого Инквизитора. Уже на виселице вор признается в краже и подробно описывает наших героев. Слуга Кандида Какамбо уговаривает его немедленно бежать, не без основания полагая, что женщины как-нибудь выкрутятся. Они направляются во владения ие­зуитов в Парагвае, которые в Европе исповедуют христианских коро­лей, а здесь отвоевывают у них землю. В так называемом отце полковнике Кандид узнает барона, брата Кунегонды. Он также чудом остался жив после побоища в замке и капризом судьбы оказался среди иезуитов. Узнав о желании Кандида жениться на его сестре, барон пытается убить низкородного наглеца, но сам падает раненый. Кандид и Какамбо бегут и оказываются в плену у диких орейлонов, которые, думая, что друзья — слуги иезуитов, собираются их съесть. Кандид доказывает, что только что он убил отца полковника, и вновь избегает смерти. Так жизнь вновь подтвердила правоту Какамбо, счи­тавшего, что преступление в одном мире может пойти на пользу в другом.
На пути от орейлонов Кандид и Какамбо, сбившись с дороги, по­падают в легендарную землю Эльдорадо, о которой в Европе ходили чудесные небылицы, что золото там ценится не дороже песка. Эльдо­радо была окружена неприступными скалами, поэтому никто не мог проникнуть туда, а сами жители никогда не покидали своей страны.
[675]
Так они сохранили изначальную нравственную чистоту и блаженство. Все жили, казалось, в довольстве и веселости; люди мирно трудились, в стране не было ни тюрем, ни преступлений. В молитвах никто не выпрашивал благ у Всевышнего, но лишь благодарил Его за то, что уже имел. Никто не действовал по принуждению: склонность к тира­нии отсутствовала и в государстве, и в характерах людей. При встрече с монархом страны гости обычно целовали его в обе щеки. Король уговаривает Кандида остаться в его стране, поскольку лучше жить там, где тебе по душе. Но друзьям очень хотелось показаться на ро­дине богатыми людьми, а также соединиться с Кунегондой. Король по их просьбе дарит друзьям сто овец, груженных золотом и само­цветами. Удивительная машина переносит их через горы, и они по­кидают благословенный край, где на самом деле все происходит к лучшему, и о котором они всегда будут сожалеть.
Пока они движутся от границ Эльдорадо к городу Суринаму, все овцы, кроме двух, гибнут. В Суринаме они узнают, что в Буэнос-Айресе их по-прежнему разыскивают за убийство Великого Инквизи­тора, а Кунегонда стала любимой наложницей губернатора Решено, что выкупать красавицу туда отправится один Какамбо, а Кандид по­едет в свободную республику Венецию и там будет их ждать. Почти все его сокровища крадет мошенник купец, а судья еще наказывает его штрафом. После этих происшествий низость человеческой души в очередной раз повергает в ужас Кандида. Поэтому в попутчики юноша решает выбрать самого несчастного, обиженного судьбой че­ловека. Таковым он счел Мартина, который после пережитых бед стал глубоким пессимистом. Они вместе плывут во Францию, и по дороге Мартин убеждает Кандида, что в природе человека лгать, уби­вать и предавать своего ближнего, и везде люди одинаково несчастны и страдают от несправедливостей.
В Париже Кандид знакомится с местными нравами и обычаями. И то и другое весьма его разочаровывает, а Мартин только больше укрепляется в философии пессимизма. Кандида сразу окружают мо­шенники, лестью и обманом они вытягивают из него деньги. Все при этом пользуются невероятной доверчивостью юноши, которую он со­хранил, несмотря на все несчастья. Одному проходимцу он рассказы­вает о любви к прекрасной Кунегонде и своем плане встретить ее в Венеции. В ответ на его милую откровенность Кандиду подстраивают ловушку, ему грозит тюрьма, но, подкупив стражей, друзья спасаются на корабле, плывущем в Англию. На английском берегу они наблюда­ют совершенно бессмысленную казнь ни в чем не повинного адми­рала.
[676]
Из Англии Кандид попадает наконец в Венецию, помышляя лишь о встрече с ненаглядной Кунегондой. Но там он находит не ее, а новый образец человеческих горестей — служанку из его родного замка. Ее жизнь доводит до проституции, и Кандид желает помочь ей деньгами, хотя философ Мартин предсказывает, что ничего из этого не получится. В итоге они встречают ее в еще более бедственном со­стоянии. Сознание того, что страдания для всех неизбежны, заставля­ет Кандида искать человека, чуждого печали. Таковым считался один знатный венецианец. Но, посетив этого человека, Кандид убеждается, что счастье для него в критике и недовольстве окружающим, а также в отрицании любой красоты. Наконец он обнаруживает своего Ка­камбо в самом жалком положении. Тот рассказывает, что, заплатив огромный выкуп за Кунегонду, они подверглись нападению пиратов, и те продали Кунегонду в услужение в Константинополь. Что еще хуже, она лишилась всей своей красоты. Кандид решает, что, как че­ловек чести, он все равно должен обрести возлюбленную, и едет в Константинополь. Но на корабле он среди рабов узнает доктора Пан-глосса и собственноручно заколотого барона. Они чудесным образом избегли смерти, и судьба сложными путями свела их рабами на ко­рабле. Кандид немедленно их выкупает и отдает оставшиеся деньги за Кунегонду, старуху и маленькую ферму.
Хотя Кунегонда стала очень уродливой, она настояла на браке с Кандидом. Маленькому обществу ничего не оставалось как жить и работать на ферме. Жизнь была поистине мучительной. Работать никто не хотел, скука была ужасна, и только оставалось, что без конца философствовать. Они спорили, что предпочтительнее: подверг­нуть себя стольким страшным испытаниям и превратностям судьбы, как те, что они пережили, или обречь себя на ужасную скуку бездея­тельной жизни. Достойного ответа никто не знал. Панглосс потерял веру в оптимизм, Мартин же, напротив, убедился, что людям повсю­ду одинаково плохо, и переносил трудности со смирением. Но вот они встречают человека, живущего замкнутой жизнью на своей ферме и вполне довольного своей участью. Он говорит, что любое чес­толюбие и гордыня гибельны и греховны, и что только труд, для ко­торого были созданы все люди, может спасти от величайшего зла: скуки, порока и нужды. Работать в своем саду, не пустословя, так Кандид принимает спасительное решение. Община упорно трудится, и земля вознаграждает их сторицей. «Нужно возделывать свои сад», — не устает напоминать им Кандид.
А. А. Фридрих
[677]
Простодушный (L'ingenu) - Повесть (1767)
Июльским вечером 1689 г. аббат де Керкабон прогуливался с сестрой по берегу моря в своем маленьком приорате в Нижней Бретани и размышлял о горькой судьбе брата и его жены, двадцать лет назад от­плывших с того самого берега в Канаду и исчезнувших там навеки. В этот момент в бухту причаливает судно и высаживает на берег моло­дого человека в одежде индейца, который представляется Простодуш­ным, поскольку так называли его друзья-англичане за искренность и неизменную честность. Он поражает почтенного приора учтивостью и здравомыслием, и его приглашают на ужин в дом, где Простодуш­ного представляют местному обществу. На следующий день, желая отблагодарить своих хозяев за гостеприимство, юноша дарит им та­лисман: связанные на шнурке портретики неизвестных ему людей, в которых приор с волнением узнает сгинувших в Канаде брата-капи­тана и его жену. Простодушный не знал своих родителей, и его вос­питали индейцы гуроны. Обретя в лице приора и его сестры любящих дядю и тетушку, юноша поселяется в их доме.
Первым делом добрый приор и его соседи решают окрестить Простодушного. Но сперва надобно было просветить его, так как нельзя обратить в новую религию взрослого человека без его ведома. Простодушный читает Библию, и благодаря природной понятливости, а также тому, что его детство не было обременено пустяками и неле­постями, его мозги воспринимали все предметы в неискаженном виде. Крестной матерью, согласно желанию Простодушного, была приглашена очаровательная м-ль де Сент-Ив, сестра их соседа аббата. Однако таинство неожиданно оказалось под угрозой, поскольку юноша искренне был уверен, что креститься можно только в реке по примеру персонажей Библии. Неиспорченный условностями, он от­казывался признать, что мода на крещение могла измениться. С по­мощью прелестной Сент-Ив Простодушного все же удалось уговорить креститься в купели. В нежной беседе, последовавшей за крещением, Простодушный и м-ль де Сент-Ив признаются во взаим­ной любви, и юноша решает немедленно жениться. Благонравной де­вице пришлось объяснить, что правила требуют разрешения на брак их родственников, и Простодушный счел это очередной нелепостью: почему счастье его жизни должно зависеть от его тетушки. Но по­чтенный приор объявил племяннику, что по божеским и людским за­конам жениться на крестной матери — страшный грех. Просто­душный возразил, что в Священной книге о такой глупости ничего не
[678]
сказано, как и о многом другом из того, что он наблюдал в своей новой родине. Он также не мог взять в толк, почему римский папа, живущий за четыреста лье и говорящий на чужом языке, должен по­зволить ему жениться на любимой девушке. Он поклялся жениться на ней в тот же день, что и попробовал осуществить, вломившись в ее комнату и ссылаясь при этом на ее обещание и свое естественное право. Ему стали доказывать, что, не будь между людьми договорных отношений, естественное право обращалось бы в естественный раз­бой. Нужны нотариусы, священники, свидетели, договоры. Просто­душный возражает, что только бесчестным людям нужны между собой такие предосторожности. Его успокаивают, сказав, что законы придумали как раз честные и просвещенные люди, и чем лучше чело­век, тем покорнее он должен им подчиняться, чтобы подавать при­мер порочным. В это время родственники Сент-Ив решают спрятать ее в монастыре, чтобы выдать замуж за нелюбимого человека, от чего Простодушный приходит в отчаяние и ярость.
В мрачном унынии Простодушный бродит по берегу, когда вдруг видит отступающий в панике отряд французов. Оказалось, что анг­лийская эскадра вероломно высадилась и собирается напасть на горо­док. Он доблестно бросается на англичан, ранит адмирала и воодушевляет французских солдат на победу. Городок был спасен, а Простодушный прославлен. В упоении битвой он решает взять штур­мом монастырь и вызволить свою невесту. От этого его удерживают и дают совет поехать в Версаль к королю, а там получить вознаграж­дение за спасение провинции от англичан. После такой чести никто не сможет помешать ему жениться на м-ль де Сент-Ив.
Путь Простодушного в Версаль лежит через маленький городок протестантов, которые только что лишились всех прав после отмены Нантского эдикта и насильно обращались в католичество. Жители со слезами покидают город, и Простодушный пробует понять причину их несчастий: почему великий король идет на поводу у папы и лиша­ет себя в угоду Ватикану шестисот тысяч верных граждан. Просто­душный убежден, что виной всему козни иезуитов и недостойных советников, окруживших короля. Как бы иначе он мог потакать папе, своему открытому врагу? Простодушный обещает жителям, что, встретив короля, он откроет ему истину, а познав истину, по мнению юноши, нельзя не последовать ей. К его несчастью, за столом во время беседы присутствовал переодетый иезуит, состоявший сы­щиком при духовнике короля, отце Лашез, главном гонителе бедных протестантов. Сыщик настрочил письмо, и Простодушный прибыл в Версаль почти одновременно с этим письмом.
[679]
Наивный юноша искренне полагал, что по приезде он сразу смо­жет увидеть короля, рассказать ему о своих заслугах, получить разре­шение на брак с Сент-Ив и открыть глаза на положение гугенотов. Но с трудом удается Простодушному добиться приема у одного при­дворного чиновника, который говорит ему, что в лучшем случае он сможет купить чин лейтенанта. Юноша возмущен, что он еще дол­жен платить за право рисковать жизнью и сражаться, и обещает по­жаловаться на глупого чиновника королю. Чиновник же решает, что Простодушный не в своем уме, и не придает значения его словам. В этот день отец Лашез получает письма от своего сыщика и родствен­ников м-ль Сент-Ив, где Простодушный назван опасным смутьяном, подговаривавшим жечь монастыри и красть девушек. Ночью солдаты нападают на спящего юношу и, несмотря на его сопротивление, везут в Бастилию, где бросают в темницу к заключенному философу-янсенисту.
Добрейший отец Гордон, принесший впоследствии нашему герою столько света и утешения, был заключен без суда за отказ признавать папу неограниченным владыкой Франции. У старца были большие знания, а у молодого — большая охота к приобретению знаний. Их беседы становятся все поучительнее и занимательнее, при этом наив­ность и здравый смысл Простодушного ставят в тупик старого фило­софа. Он читает исторические книги, и история представляется ему сплошной цепью преступлений и несчастий. Прочитав «Поиски исти­ны» Мальбранша, он решает, что все сущее — колесики огромного механизма, душа которого Бог. Бог был причиной как греха, так и благодати. ум молодого человека укрепляется, он овладевает матема­тикой, физикой, геометрией и на каждом шагу высказывает сооб­разительность и здравый ум. Он записывает свои рассуждения, приводящие в ужас старого философа. Глядя на Простодушного, Гор­дону кажется, что за полвека своего образования он только укреплял предрассудки, а наивный юноша, внемля одному лишь простому го­лосу природы, смог намного ближе подойти к истине. Свободный от обманчивых представлений, он провозглашает свободу человека глав­нейшим его правом. Он осуждает секту Гордона, страдающую и го­нимую из-за споров не об истине, но темных заблуждениях, потому что все важные истины Бог уже подарил людям. Гордон понимает, что обрек себя на несчастье ради каких-то бредней, и Простодушный не находит мудрыми тех, кто подвергает себя гонениям из-за пустых схоластических споров. Благодаря излияниям влюбленного юноши, суровый философ научился видеть в любви благородное и нежное чув­ство, способное возвысить душу и породить добродетель.
[680]
В это время прекрасная возлюбленная Простодушного решается ехать в Версаль на поиски любимого. Ее выпускают из монастыря, чтобы выдать замуж, и она ускользает прямо в день свадьбы. Оказав­шись в королевской резиденции, бедная красавица в полной расте­рянности пытается добиться приема у разных высоких лиц, и наконец ей удается выяснить, что Простодушный заключен в Басти­лию. Открывший ей это чиновник говорит с жалостью, что у него нет власти делать добро, и он не может ей помочь. Но вот помощ­ник всесильного министра г-н де Сент-Пуанж творит и добро и зло. Одобренная Сент-Ив спешит к Сент-Пуанжу, и тот, очарованный красотой девушки, намекает, что ценой своей чести она могла бы от­менить приказ об аресте Простодушного. Знакомые также толкают ее ради священного долга пожертвовать женской честью. Добродетель вынуждает ее пасть. Ценой позора она освобождает своего возлюб­ленного, но измученная сознанием своего греха, нежная Сент-Ив не может пережить падение, и, охваченная смертельной лихорадкой, умирает на руках Простодушного. В этот момент появляется сам Сент-Пуанж, и в порыве раскаяния клянется загладить причиненное несчастье.
Время смягчает все. Простодушный стал превосходным офицером и до конца жизни чтил память прекрасной Сент-Ив.
А. А. Фридрих
Антуан Франсуа Прево (Antoine-Francois Prevost) 1697-1763
История кавалера де Грие и Манон Леско (Histoire du Chevalier des Grieux et de Manon Lescaut) - Повесть (1731)
Действие повести происходит в эпоху Регентства (1715—1723), когда нравы французского общества отличались крайней вольностью. При жизнерадостном и легкомысленном регенте Филиппе Орлеан­ском во Франции сразу же началась реакция на «постный» дух, ца­ривший при престарелом короле. Французское общество вздохнуло свободнее и дало волю жажде жизни, веселья, удовольствия. В своем произведении аббат Прево трактует тему роковой, всепоглощающей любви.
По воле писателя рассказ ведется от имени кавалера де Грие. В семнадцать лет юноша заканчивает курс философских наук в Амьене. Благодаря своему происхождению (родители принадлежат к одной из самых знатных фамилий П.), блестящим способностям и привлека­тельной внешности он располагает к себе людей и приобретает в се­минарии настоящего преданного друга — Тибержа, который на несколько лет старше нашего героя. Происходя из бедной семьи, Тиберж вынужден принять духовный сан и остаться в Амьене для изу-
[682]
чения богословских наук. Де Грие же, с отличием сдав экзамены, со­бирался возвратиться к отцу, чтобы продолжить обучение в Акаде­мии. Но судьба распорядилась иначе. Накануне расставания с городом и прощания с другом юноша встречает на улице прекрасную незнакомку и заводит с ней разговор. Оказывается, родители девушки решили отдать ее в монастырь, чтобы обуздать ее склонность к удо­вольствиям, поэтому она ищет способ вернуть себе свободу и будет признательна тому, кто поможет ей в этом. Де Грие побежден пре­лестью незнакомки и с готовностью предлагает свои услуги. После не­долгих размышлений молодые люди не находят иного пути, кроме бегства. План прост: им предстоит обмануть бдительность провожа­того, приставленного наблюдать за Манон Леско (так зовут незна­комку), и направиться прямо в Париж, где, по желанию обоих влюбленных, тотчас же состоится венчание. Тиберж, посвященный в тайну друга, не одобряет его намерений и пытается остановить де Грие, но уже поздно: юноша влюблен и готов к самым решительным действиям. Ранним утром он подает карету к гостинице, где остано­вилась Манон, и беглецы покидают город. Желание обвенчаться было забыто в Сен-Дени, где влюбленные преступили законы церкви и стали супругами, ничуть не колеблясь.
В Париже наши герои снимают меблированные комнаты, де Грие, преисполненный страсти, и думать позабыл о том, как огорчен отец его отсутствием. Но однажды, вернувшись домой раньше обыч­ного, де Грие узнает об измене Манон. Известный откупщик, госпо­дин де Б.., живший по соседству, вероятно, уже не впервые наносит девушке визит в его отсутствие. Потрясенный юноша, едва придя в себя, слышит стук в дверь, открывает и попадает в объятия лакеев своего отца, которым велено доставить блудного сына домой. В каре­те бедняга теряется в догадках: кто предал его, откуда отцу стало из­вестно место его пребывания? Дома отец рассказывает ему, что г-н де Б.., завязав близкое знакомство с Манон и узнав, кто ее любовник, решает отделаться от соперника и в письме к отцу доносит о распут­ном образе жизни юноши, давая понять, что необходимы крутые меры. Таким образом г-н Б... оказывает отцу де Грие вероломную и небескорыстную услугу. Кавалер де Грие теряет сознание от услышан­ного, а очнувшись, умоляет отца отпустить его в Париж к возлюблен­ной, так как не может быть, чтобы Манон изменила ему и отдала свое сердце другому. Но целых полгода юноше приходится провести под строгим присмотром слуг, отец же, видя сына в непрерывной тоске, снабжает его книгами, которые немного способствуют успо-
[683]
коению мятежной души. Все чувства влюбленного сводятся к чередо­ванию ненависти и любви, надежды и отчаяния — в зависимости от того, в каком виде ему рисуется образ возлюбленной. Однажды Тиберж навещает друга, ловко льстит его доброму нраву и склоняет к мысли об отказе от мирских услад и принятии пострига. Друзья от­правляются в Париж, и де Грие начинает изучать богословие. Он проявляет необычайное усердие, и вскоре его уже поздравляют с бу­дущим саном. В Париже наш герой провел около года, не стараясь ничего разузнать о Манон; это трудно давалось в первое время, но постоянная поддержка Тибержа и собственные размышления способ­ствовали победе над собой. Последние месяцы учебы протекали столь спокойно, что казалось, еще немного — и это пленительное и ковар­ное создание будет навеки забыто. Но после экзамена в Сорбонне «покрытого славою и осыпанного поздравлениями» де Грие неожи­данно посещет Манон. Девушке шел восемнадцатый год, она стала еще ослепительнее в своей красоте. Она умоляет простить ее и вер­нуть ей любовь, без которой жизнь лишена смысла. Трогательное рас­каяние и клятвы в верности смягчили сердце де Грие, тут же позабывшего о своих жизненных планах, о желании славы, богатст­ва — словом, обо всех благах, достойных презрения, если они не свя­заны с любимой.
Наш герой вновь следует за Манон, и теперь пристанищем влюб­ленных становится Шайо, деревушка под Парижем. За два года связи с Б... Манон удалось вытянуть из него около шестидесяти тысяч франков, на которые молодые люди намереваются безбедно прожить несколько лет. Это единственный источник их существования, так как девушка не из благородной семьи и ей ждать денег больше неот­куда, де Грие же не надеется на поддержку отца, поскольку тот не может ему простить связь с Манон. Беда приходит внезапно: сгорел дом в Шайо, и во время пожара исчез сундучок с деньгами. Нище­та — меньшее из испытаний, ожидающих де Грие. На Манон нельзя рассчитывать в беде: она слишком любит роскошь и удовольствия, чтобы жертвовать ими. Поэтому, чтобы не потерять любимую, он ре­шает скрыть от нее пропажу денег и занять их на первое время у Ти­бержа. Преданный друг ободряет и утешает нашего героя, настаивает на разрыве с Манон и без колебаний, хотя сам небогат, дает де Грие необходимую сумму денег.
Манон знакомит возлюбленного со своим братом, который слу­жит в гвардии короля, и г-н Леско уговаривает де Грие попытать счастья за игорным столом, обещая, со своей стороны, научить его
[684]
всем необходимым приемам и трюкам. При всем отвращении к об­ману жестокая необходимость заставляет юношу согласиться. Исклю­чительная ловкость столь быстро, увеличила его состояние, что месяца через два в Париже снят меблированный дом и начинается беспеч­ная, пышная жизнь. Тиберж, постоянно навещающий друга, пытает­ся образумить его и предостеречь от новых напастей, так как уверен в том, что нечестно нажитое богатство вскоре бесследно исчезнет. Опасения Тибержа были не напрасны. Прислуга, от которой не скрывались доходы, воспользовалась доверчивостью хозяев и ограбила их. Разорение приводит любовников в отчаяние, но еще больший ужас внушает де Грие предложение брата Манон. Он рассказывает о г-не де Г... М.., старом сластолюбце, который платит за свои удоволь­ствия, не жалея денег, и Леско советует сестре поступить к нему на содержание. Но хитрая Манон придумывает более интересный вари­ант обогащения. Старый волокита приглашает девушку на ужин, на котором обещает ей вручить половину годового содержания. Пре­лестница спрашивает, может ли она привести на ужин своего млад­шего брата (имея в виду де Грие), и, получив согласие, ликует. Как только в конце вечера, уже передав деньги, старик заговорил о своем любовном нетерпении, девушку с «братом» как ветром сдуло. Г-н де Г... М... понял, что его одурачили, и добился ареста обоих мошенни­ков. Де Грие очутился в тюрьме Сен-Лазар, где ужасно страдает от унижения; юноша целую неделю не в состоянии думать ни о чем, кроме своего бесчестья и позора, который он навлек на всю семью. Отсутствие Манон, тревога об ее участи, боязнь никогда больше не увидеться с ней были в дальнейшем главным предметом печальных раздумий узника Когда де Грие узнает, что его возлюбленная нахо­дится в Приюте (месте заключения публичных женщин), он прихо­дит в ярость и решается на побег из тюрьмы. При содействии г-на Леско наш герой оказывается на свободе и начинает изыскивать пути освобождения любимой. Прикинувшись иностранцем, он расспраши­вает у привратника Приюта о тамошних порядках, а также просит охарактеризовать начальство. Узнав, что у начальника есть взрослый сын, де Грие встречается с ним и, надеясь на его поддержку, расска­зывает напрямик всю историю своих отношений с Манон. Г-н де Т... растроган откровенностью и искренностью незнакомца, но единст­венное, что он пока может сделать для него, — это доставить удо­вольствие увидеться с девушкой; все остальное не в его власти. Радость свидания любовников, испытавших трехмесячную разлуку, их бесконечная нежность друг к другу умилили служителя Приюта, и
[685]
тот пожелал помочь несчастным. Посоветовавшись с де Т. о деталях побега, де Грие на следующий же день освобождает Манон, а при­ютский стражник остается у него в слугах.
В эту же ночь погибает брат Манон. Он обобрал одного из своих приятелей за карточным столом, и тот попросил одолжить ему поло­вину проигранной суммы. Возникшая по этому поводу перебранка перешла в жесточайшую ссору и впоследствии в убийство. Молодые прибывают в Шайо. Де Грие озабочен поиском выхода из бездене­жья, причем перед Манон он делает вид, будто не стеснен в средст­вах. Юноша прибывает в Париж и в очередной раз просит денег у Тибержа, И, конечно, получает их. От преданного друга де Грие на­правился к г-ну Т., который очень обрадовался гостю и рассказал ему продолжение истории похищения Манон. Все были поражены, узнав, что такая красавица решила бежать с приютским служителем. Но чего не сделаешь ради свободы! Так что де Грие вне подозрений и ему нечего опасаться. Г-н де Т., узнав место пребывания влюбленных, часто навещает их, и дружба с ним крепнет день ото дня.
Однажды в Шайо приезжает молодой Г. М., сын злейшего врага, того старого развратника, который заточил наших героев в тюрьму. Г-н де Т. заверил де Грие, уже было схватившегося за шпагу, что это очень милый, благородный юноша. Но впоследствии де Грие убежда­ется в обратном. Г. М.-младший влюбляется в Манон и предлагает ей бросить любовника и жить с ним в роскоши и довольствии. Сын превосходит щедростью отца, и, не выдержав искушения, Манон сда­ется и переезжает жить к Г. М. Де Т., потрясенный коварством свое­го приятеля, советует де Грие отомстить ему. Наш герой просит гвардейцев арестовать вечером на улице Г. М. и продержать его до утра, сам же тем временем предается утехам с Манон в освободив­шейся постели. Но лакей, сопровождавший Г. М., сообщает старику Г. М. о происшедшем. Тот тут же обращается в полицию, и любов­ники вновь оказываются в тюрьме. Отец де Грие добивается осво­бождения сына, а Манон ожидает или пожизненное заключение, или ссылка в Америку. Де Грие умоляет отца сделать что-нибудь для смягчения приговора, но получает решительный отказ. Юноше без­различно, где жить, лишь бы с Манон, и он отправляется вместе со ссыльными в Новый Орлеан. Жизнь в колонии убога, но наши герои лишь здесь обретают душевный покой и обращают свои помыслы к религии. Решив обвенчаться, они признаются губернатору в том, что раньше обманывали всех, представляясь супругами. На это губерна­тор отвечает, что девушка должна выйти замуж за его племянника,
[686]
который давно в нее влюблен. Де Грие ранит соперника на дуэли и, опасаясь мести губернатора, бежит из города. Манон следует за ним. В пути девушка заболевает. Учащенное дыхание, судороги, блед­ность — все свидетельствовало о том, что близится конец ее страда­ниям. В минуту смерти она говорит о своей любви к де Грие.
Три месяца юноша был прикован к постели тяжелой болезнью, его отвращение к жизни не ослабевало, он постоянно призывал смерть. Но все же исцеление наступило. В Новом Орлеане появляет­ся Тиберж. Преданный друг увозит де Грие во Францию, где тот уз­нает о смерти отца. Ожидаемая встреча с братом завершает повествование.
Н. Б. Виноградова
Клод Проспер Жолио де Кребийон-сын (Claude-Prosper-Jolyot de Crebillon-fils) 1707-1777
Заблуждения сердца и ума, или Мемуары г-на де Мелькура (Les Egarements du coeur et de l'esprit, ou Memoires de M. de Meilcour) - Роман (1736)
Семнадцатилетний Мелькур вступил в свет, «обладая всем, что требу­ется, дабы не остаться незамеченным». От отца он унаследовал пре­красное имя, со стороны матери его ожидало большое состояние. Время было мирное, и Мелькур ни о чем не помышлял, кроме удо­вольствий. Среди суеты и блеска юноша страдал от сердечной пусто­ты и мечтал изведать любовь, о которой имел лишь самое смутное представление. Наивный и неопытный, Мелькур не знал, как завязы­ваются любовные связи в высшем кругу. С одной стороны, он был о себе достаточно высокого мнения, с другой — полагал, что успех у женщин может иметь только человек выдающийся, и не надеялся за­служить их благосклонность. Мелькур стал все больше думать о по­друге своей матери маркизе де Люрсе и убедил себя, что влюблен в нее. Некогда маркиза слыла кокеткой и даже ветреницей, но впос­ледствии усвоила строгий и добродетельный тон, поэтому Мелькур, не знавший о ее прошлом, считал ее неприступной. Маркиза без труда догадалась о чувствах Мелькура и была готова на них ответить,
[688]
но робкий и почтительный юноша вел себя так нерешительно, что она не могла этого сделать без риска уронить свое достоинство. Оста­ваясь с Мелькуром наедине, она бросала на него нежные взгляды и советовала ему держаться непринужденнее, но он не понимал наме­ков, а сделать самой первый решительный шаг маркизе мешали при­личия и боязнь утратить уважение Мелькура. Так прошло больше двух месяцев. Наконец маркиза устала ждать и решила поторопить события. Она стала допытываться у Мелькура, в кого он влюблен, но юноша, не надеясь на взаимность, не желал открывать свою тайну. Маркиза упорно добивалась признания, и в конце концов Мелькур объяснился ей в любви. Маркиза боялась, что слишком легкая победа охладит пыл юноши, он же боялся своими домогательствами оскор­бить ее. Так они, оба желая одного и того же, никак не могли прий­ти к заветной цели. Досадуя на суровость маркизы, Мелькур отправился в театр, где увидел девушку, поразившую его своей красо­той. В ложу прекрасной незнакомки вошел маркиз де Жермейль — молодой человек приятной наружности, пользовавшийся всеобщим уважением, — и Мелькур почувствовал, что ревнует. После этого он два дня повсюду искал незнакомку, обошел все театры и сады, но тщетно — он нигде не встретил ни ее, ни Жермейля.
Хотя Мелькур уже три дня не видел маркизу де Люрсе, он не очень скучал по ней. Поначалу он размышлял над тем, как бы ему за­воевать одну и в то же время не потерять другую, но поскольку несо­крушимая добродетель маркизы делала все дальнейшие попытки безнадежными, он по здравом размышлении решил отдать свое серд­це той, что нравилась ему больше. Маркиза, видя, что незадачливый поклонник не кажет носа и не возобновляет попыток завоевать ее сердце, встревожилась. Она отправилась с визитом к госпоже де Мелькур и, улучив момент, потребовала от юноши объяснений. Мар­киза упрекала его в том, что он стал ее избегать и отверг ее дружбу. Мелькур пытался оправдываться. Увлекаемый обстоятельствами, он начал вновь уверять маркизу в своей любви и просил позволения на­деяться, что сердце ее когда-нибудь смягчится. Маркиза, не полагаясь более на догадливость Мелькура, все яснее выказывала ему свое рас­положение. Юноше следовало просить о свидании, но застенчивость и неуверенность мешали ему. Тогда маркиза пришла ему на помощь и сказала, что завтра днем будет дома и может принять его. Наутро Мелькур отправился к Жермейлю в надежде узнать что-либо о незна­комке, но Жермейль уже несколько дней как уехал за город. Мелькур отправился в сад Тюильри, где случайно встретил двух дам, одной из которых оказалась давешняя прекрасная незнакомка. Мелькуру уда-
[689]
лось подслушать разговор дам, из которого он выяснил, что его из­браннице понравился в театре незнакомый молодой человек. Мелькур не верил, что это мог быть он сам, и терзался ревностью к незна­комцу.
Вечером Мелькур отправился к госпоже де Люрсе, которая на­прасно прождала его весь день. Когда Мелькур увидел маркизу, угас­шие чувства вспыхнули в его душе с новой силой. Маркиза почувствовала свою победу. Мелькур хотел услышать от нее призна­ние в любви, но в доме были гости, и он не мог поговорить с ней на­едине. Он возомнил, что покорил сердце, дотоле не знавшее любви, и был весьма горд собой. Позже, размышляя об этом первом своем опыте, Мелькур пришел к выводу, что для женщины важнее польс­тить самолюбию мужчины, чем тронуть его сердце. Гости маркизы разъехались, а Мелькур задержался, якобы ожидая запоздавшую каре­ту. Оставшись наедине с маркизой, он почувствовал такой приступ страха, какого не испытывал за всю жизнь. Его охватило неописуемое волнение, голос дрожал, руки не слушались. Маркиза призналась ему в любви, он же в ответ упал к ее ногам и стал заверять ее в своих пылких чувствах. Он не понимал, что она готова отдаться ему, и бо­ялся чрезмерной вольностью оттолкнуть ее от себя. Раздосадованной маркизе ничего не оставалось, как попросить его удалиться. Когда Мелькур пришел в себя и оправился от смущения, он понял всю не­лепость своего поведения, но было уже поздно. Он решил при следу­ющем свидании быть настойчивее. На следующий день к матери Мелькура явился с визитом граф де Версак. Госпожа де Мелькур не­долюбливала графа и считала его влияние вредным для сына. Мелькур восхищался Версаком и считал его образцом для подражания. Версак был дерзким повесой, он обманывал и высмеивал женщин, но его очаровательная наглость не отвращала их, а, напротив, пленяла. Он одержал множество побед и приобрел множество подражателей, но, не обладая обаянием Версака, они копировали лишь его недостатки, прибавляя их к своим собственным. Версак прямо с порога стал яз­вительно злословить о самых разных людях. Не пощадил он и марки­зу де Люрсе, сообщив Мелькуру некоторые подробности ее прошлой жизни. Мелькур почувствовал себя обманутым. Беспорочная богиня оказалась не лучше других женщин. Он отправился к маркизе «с на­мерением отплатить ей самыми оскорбительными знаками презрения за нелепое понятие о ее добродетели», которое она сумела ему вну­шить. К большому удивлению, он увидел во дворе маркизы карету Версака. Версак и маркиза беседовали как лучшие друзья, но после его отъезда маркиза назвала его самым опасным фатом, самым сквер-
[690]
ным сплетником и самым опасным негодяем при дворе. Мелькур, не веривший больше ни одному слову маркизы, повел себя так развязно и стал домогаться ее так грубо, что она обиделась. Пока они выясня­ли отношения, лакей доложил о приходе мадам и мадемуазель де Тевиль. Мелькур слышал это имя: госпожа де Тевиль была родственницей его матери, но жила в провинции, поэтому он никог­да ее не видел. Каково же было удивление юноши, когда он узнал в мадемуазель де Тевиль свою прекрасную незнакомку! Мелькуру пока­залось, что Гортензия — так звали девушку — отнеслась к нему с безразличием и даже с пренебрежением. Эта мысль огорчала его, но не излечивала от любви. Когда лакей доложил о приходе еще одной гостьи — госпожи де Сенанж, — Мелькур почти не обратил на нее внимания, но госпожа де Сенанж очень заинтересовалась вступаю­щим в свет юношей. Это была одна из тех философски настроенных дам, которые считают, что они выше предрассудков, меж тем как на самом деле они ниже всякой нравственности. Она была немолода, но сохранила остатки былой красоты. Она немедленно забрала себе в го­лову, что должна заняться воспитанием Мелькура и «сформировать» его — это модное выражение заключало в себе множество не подда­ющихся точному определению понятий. Мелькур же испытывал не­ловкость от ее развязных манер и считал ее престарелой кокеткой.
Вечером явился Версак в сопровождении маркиза де Пранзи, чье присутствие явно смутило маркизу де Люрсе — судя по всему, Пранзи некогда был ее любовником. Версак обратил внимание на Гортен­зию и изо всех сил старался ей понравиться, но девушка оставалась холодна. Версак делал все, чтобы настроить присутствующих друг против друга. Он шепнул маркизе, что госпожа де Сенанж хочет за­владеть сердцем Мелькура, и маркиза терзалась ревностью. За ужи­ном гости исчерпали запас новых сплетен. Когда они встали из-за стола, маркиза предложила сыграть в карты. Мелькур пообещал при­слать госпоже де Сенанж понравившиеся ей сатирические куплеты, но Версак сказал, что учтивее было бы не посылать, а привезти их, и Мелькуру ничего не оставалось, как пообещать госпоже Сенанж до­ставить их лично. Версак явно радовался, что сумел насолить маркизе. Госпожа де Люрсе просила Мелькура заехать за ней завтра после обеда, чтобы вместе отправиться к госпоже де Тевиль. Мелькур с вос­торгом согласился, думая лишь о Гортензии. Придя на следующий день к маркизе, Мелькур, окончательно разочаровавшийся в ней после того, как узнал о ее былой слабости к господину де Пранзи, держал себя с ней так равнодушно, что маркиза заподозрила его в се­рьезном увлечении госпожой де Сенанж. Маркиза де Люрсе осудила
[691]
его выбор и попыталась образумить его. Мелькур же думал только о том, как бы ему почаще видеть Гортензию. Приехав к госпоже де Тевиль, Мелькур заговорил с девушкой и был готов поверить в ее распо­ложение к нему, но тут пришел маркиз де Жермейль, и Мелькуру стало казаться, что Гортензия влюблена в маркиза. Мелькура охватила такая тоска, что он побледнел и изменился в лице. Маркиза приписа­ла грустную мину Мелькура мыслям о госпоже де Сенанж и беспре­станными разговорами о ней вызвала раздражение юноши. Сухо распрощавшись с маркизой, Мелькур вышел от госпожи де Тевиль и отправился к госпоже де Сенанж. Было уже довольно поздно, и он не рассчитывал застать ее дома, что дало бы ему возможность оставить куплеты и уехать, но госпожа де Сенанж оказалась дома и очень ему обрадовалась. В наказание за поздний визит она приказала ему сопро­вождать ее и ее подругу госпожу де Монжен в Тюильри. Мелькур от­говаривался, но госпожа де Сенанж была так настойчива, что ему пришлось уступить. Госпожа де Монжен была молода, но казалась такой пожившей и увядшей, что жалко было смотреть. Обе дамы на­перебой старались завладеть вниманием Мелькура и, чувствуя себя со­перницами, осыпали друг друга колкостями. В Тюильри все взоры были обращены на Мелькура и его спутниц. Госпожа де Сенанж во что бы то ни стало хотела доказать всем, что Мелькур принадлежит ей, а не госпоже де Монжен. В довершение всех бед на повороте аллеи Мелькур увидел маркизу де Люрсе, госпожу де Тевиль и Гор­тензию, идущих им навстречу. Ему было неприятно, что девушка видит его в обществе госпожи де Сенанж. Маркиза, хорошо владев­шая собой, ответила на неловкий поклон Мелькура с милой и непри­нужденной улыбкой.
После ухода госпожи де Сенанж Мелькур разыскал госпожу де Люрсе и ее спутниц. Маркиза стала насмехаться над Мелькуром и описывать причуды и пороки госпожи де Сенанж. Мелькур пришел в ярость, он принялся защищать госпожу де Сенанж и превозносить ее достоинства, забыв, что его слушает не только маркиза, но и Гортен­зия. Убедив и ту и другую в своей любви к госпоже де Сенанж, Мелькур впал в уныние, ибо понял, что сам закрыл себе дорогу к сердцу девушки. Вернувшись домой, он всю ночь предавался мрач­ным и бесплодным размышлениям. Наутро ему принесли письмо от госпожи де Люрсе. Она уведомляла его, что уезжает на два дня в де­ревню и приглашала сопровождать ее. Мелькур, твердо решивший порвать с ней, ответил отказом: он написал, что уже связал себя обе­щанием, которое не может нарушить. Но оказалось, что маркиза со­биралась в деревню вместе с Гортензией и ее матерью, так что
[692]
Мелькур пожалел о своем отказе. Во время их отсутствия он не нахо­дил себе места и очень обрадовался, когда к нему пришел Версак. Видя меланхолическое расположение духа Мелькура, Версак приписал его разлуке с госпожой де Сенанж, которая на два дня уехала в Вер­саль. Версак решил просветить Мелькура и показать ему свет таким, каким его следует видеть. Он раскрыл юноше глаза на фальшь и пус­тоту светского общества и объяснил, что преступление против чести и разума считается более простительным, чем нарушение светских при­личий, а недостаток ума — более простительным, чем его избыток. Версак считал, что не надо бояться переоценить себя и недооценить других. Напрасно полагать, что блистать в свете может лишь человек, обладающий особенными талантами. «Посмотрите, как я себя веду, когда хочу блеснуть: как я манерничаю, как рисуюсь, какой вздор несу!» — говорил Версак. Мелькур спросил его, что такое хороший тон. Версак затруднился дать четкое определение, ибо это выражение было у всех на устах, но никто толком не понимал, что оно означает. По мнению Версака, хороший тон — не что иное, как благородное происхождение и непринужденность в светских дурачествах. Версак поучал Мелькура: «Как женщине стыдно быть добродетельной, так мужчине неприлично быть ученым». Величайшее достижение хоро­шего тона — светская беседа, начисто лишенная мыслей. В заключе­ние Версак посоветовал Мелькуру обратить внимание на госпожу де Сенанж, считая ее наиболее подходящей для неопытного юноши. Расставшись с ним, юноша погрузился в мысли о Гортензии. С тру­дом дождавшись ее возвращения из деревни, он поспешил к ней и узнал, что она и госпожа де Тевиль в Париже, но куда-то отлучились. Нетерпение его было так велико, что он помчался к маркизе де Люрсе, решив, что Гортензия, вероятно, у нее. У маркизы было много гостей, но Гортензии среди них не оказалось.
Маркиза встретила Мелькура без тени смущения и досады и заго­ворила с ним как: ни в чем не бывало. Ее спокойная благожелатель­ность взбесила Мелькура, мысль о том, что маркиза его разлюбила, больно задела его самолюбие. Он заметил, что госпожа де Люрсе часто смотрит на маркиза де ***, и решил, что она уже нашла ему замену в лице маркиза. Мелькур остался после разъезда гостей и по­просил маркизу уделить ему час-другой. Юноша высказал ей все свои обиды, но она так умно повела себя, что он сам почувствовал, как он смешон. Маркиза сказала, что искренне любила Мелькура и прощала ему недостатки неопытной молодости, веря, что он обладает прису­щими молодости чистотой и искренностью, но ошиблась в нем и те­перь жестоко наказана, Мелькур почувствовал прилив любви и
[693]
нежности к маркизе. Маркиза предлагала ему удовольствоваться дружбой, но Мелькур не желал останавливаться на полпути. Его былое уважение к маркизе воскресло, и победа над ее добродетелью казалась невероятно трудной и почетной.
Самообман длился долго, и Мелькур не помышлял о неверности. Но в один прекрасный день он ощутил душевную пустоту и возвра­тился к мыслям о Гортензии. Он ничего не обещал Гортензии, да она его и не любила — и все же он чувствовал перед ней вину. В то же время он не мог бросить маркизу. «Укоры совести портили мне удо­вольствие, удовольствия заглушали мое раскаяние — я уже не при­надлежал себе». Обуреваемый противоречивыми чувствами, он продолжал посещать маркизу и мечтать о Гортензии.
О. Э. Гринберг
Жан-Жак Руссо (Jean-Jacques Rousseau) 1712—1778
Юлия, или Новая Элоиза (Julie ou la Nouvelle Heloise) - Роман в письмах (1761)
«Я наблюдал нравы своего времени и выпустил в свет эти письма», — пишет автор в «Предисловии» к настоящему философско-лирическому роману.
Маленький швейцарский городок. Образованный и чувствитель­ный разночинец Сен-Пре, словно Абеляр, влюбляется в свою ученицу Юлию, дочь барона д'Этанж. И хотя суровая участь средневекового философа ему не грозит, он знает, что барон никогда не согласится выдать дочь за человека неродовитого.
Юлия отвечает Сен-Пре столь же пылкой любовью. Однако вос­питанная в строгих правилах, она не мыслит себе любви без брака, а брак — без согласия родителей. «Возьми суетную власть, друг мой, мне же оставь честь. Я готова стать твоей рабой, но жить в невиннос­ти, я не хочу приобретать господство над тобой ценою своего бесчес­тия», — пишет Юлия возлюбленному. «Чем более я тобою очарован, тем возвышеннее становятся мои чувства», — отвечает он ей. С каж­дым днем, с каждым письмом Юлия все сильнее привязывается к Сен-Пре, а он «томится и сгорает», огонь, текущий по его жилам, «ничто не может ни потушить, ни утолить».
[695]
Клара, кузина Юлии, покровительствует влюбленным. В ее при­сутствии Сен-Пре срывает с уст Юлии восхитительный поцелуй, от которого ему «никогда не исцелиться». «О Юлия, Юлия! Ужели союз наш невозможен! Ужели наша жизнь потечет врозь и нам суждена вечная разлука?» — восклицает он.
Юлия узнает, что отец определил ей супруга — своего давнего друга, господина де Вольмара, и в отчаянии призывает к себе возлюб­ленного. Сен-Пре уговаривает девушку бежать с ним, но она отказы­вается: ее побег «вонзит кинжал в материнскую грудь» и «огорчит лучшего из отцов». Раздираемая противоречивыми чувствами, Юлия в порыве страсти становится любовницей Сен-Пре, и тут же горько со­жалеет об этом. «Не понимая, что я творю, я выбрала собственную гибель. Я обо всем забыла, думала только о своей любви. Я скатилась в бездну позора, откуда для девушки нет возврата», — доверяется она Кларе. Клара утешает подругу, напоминая ей о том, что жертва ее принесена на алтарь чистой любви.
Сен-Пре страдает — от страданий Юлии. Его оскорбляет раская­ние любимой. «Значит, я достоин лишь презрения, если ты презира­ешь себя за то, что соединилась со мной, если радость моей жизни для тебя — мучение?» — вопрошает он. Юлия, наконец, признает, что только «любовь является краеугольным камнем всей нашей жизни». «Нет на свете уз целомудреннее, чем узы истинной любви. Только любовь, ее божественный огонь может очистить наши при­родные наклонности, сосредоточивая все помыслы на любимом пред­мете. Пламя любви облагораживает и очищает любовные ласки; благопристойность и порядочность сопровождают ее даже на лоне сладострастной неги, и лишь она умеет все это сочетать с пылкими желаниями, однако не нарушая стыдливости». Не в силах долее бо­роться со страстью, Юлия призывает Сен-Пре на ночное свидание.
Свидания повторяются, Сен-Пре счастлив, он упивается любовью своего «неземного ангела». Но в обществе неприступная красавица Юлия нравится многим мужчинам, и в том числе знатному англий­скому путешественнику Эдуарду Бомстону; милорд постоянно возно­сит ей хвалы. Как-то раз в мужской компании разгоряченный вином сэр Бомстон особенно пылко говорит о Юлии, что вызывает резкое неудовольствие Сен-Пре. Любовник Юлии вызывает англичанина на дуэль.
Влюбленный в Клару господин д'Орб рассказывает о случившемся даме своего сердца, а та — Юлии. Юлия умоляет возлюбленного от­казаться от поединка: англичанин — опасный и грозный противник, к тому же в глазах общества Сен-Пре не имеет права выступать за-
[696]
щитником Юлии, его поведение может бросить тень на нее и рас­крыть их тайну. Юлия пишет также сэру Эдуарду: она признается ему, что Сен-Пре — ее любовник, и она «обожает его». Если он убьет Сен-Пре, он убьет сразу двоих, ибо она «и дня не проживет» после гибели возлюбленного.
Благородный сэр Эдуард при свидетелях приносит свои извинения Сен-Пре. Бомстон и Сен-Пре становятся друзьями. Англичанин с участием относится к бедам влюбленных. Встретив в обществе отца Юлии, он пытается убедить его, что брачные узы с безвестным, но та­лантливым и благородным Сен-Пре отнюдь не ущемляют дворянско­го достоинства семейства д'Этанж. Однако барон непреклонен; более того, он запрещает дочери видеться с Сен-Пре. Во избежание сканда­ла сэр Эдуард увозит друга в путешествие, не дав ему даже попро­щаться с Юлией.
Бомстон возмущен: непорочные узы любви созданы самой приро­дой, и нельзя приносить их в жертву общественным предрассудкам. «Ради всеобщей справедливости следует искоренять такое превыше­ние власти, — долг каждого человека противодействовать насилию, способствовать порядку. И если б от меня зависело соединить наших влюбленных, вопреки воле вздорного старика, я бы, разумеется, до­вершил предопределение свыше, не считаясь с мнением света», — пишет он Кларе.
Сен-Пре в отчаянии; Юлия в смятении. Она завидует Кларе: ее чувства к господину д'Орбу спокойны и ровны, и отец ее не собира­ется противиться выбору дочери.
Сен-Пре расстается с сэром Эдуардом и отправляется в Париж. Оттуда он посылает Юлии пространные описания нравов парижского света, отнюдь не служащие к чести последнего. Поддавшись всеобщей погоне за наслаждениями, Сен-Пре изменяет Юлии и пишет ей по­каянное письмо. Юлия прощает возлюбленного, но предостерегает его: ступить на стезю разврата легко, но покинуть ее невозможно.
Неожиданно мать Юлии обнаруживает переписку дочери с лю­бовником. Добрая госпожа д'Этанж не имеет ничего против Сен-Пре, но, зная, что отец Юлии никогда не даст своего согласия на брак дочери с «безродным бродягой», она терзается угрызениями со­вести, что не сумела уберечь дочь, и вскоре умирает. Юлия, считая себя виновницей смерти матери, покорно соглашается стать женой Вольмара. «Настало время отказаться от заблуждений молодости и от обманчивых надежд; я никогда не буду принадлежать вам», — сооб­щает она Сен-Пре. «О любовь! Разве можно мстить тебе за утрату
[697]
близких!» — восклицает Сен-Пре в горестном письме к Кларе, став­шей госпожой д'Орб.
Рассудительная Клара просит Сен-Пре больше не писать Юлии: она «вышла замуж и сделает счастливым человека порядочного, поже­лавшего соединить свою судьбу с ее судьбой». Более того, госпожа д'Орб считает, что, выйдя замуж, Юлия спасла обоих влюбленных — «себя от позора, а вас, лишившего ее чести, от раскаяния».
Юлия возвращается в лоно добродетели. Она вновь видит «всю мерзость греха», в ней пробуждается любовь к благоразумию, она восхваляет отца за то, что тот отдал ее под защиту достойного супру­га, «наделенного кротким нравом и приятностью». «Господину де Вольмару около пятидесяти лет. Благодаря спокойной, размеренной жизни и душевной безмятежности он сохранил здоровье и свежесть — на вид ему не дашь и сорока... Наружность у него благо­родная и располагающая, обхождение простое и искреннее; говорит он мало, и речи его полны глубокого смысла», — описывает Юлия своего мужа. Вольмар любит жену, но страсть его «ровна и сдержан­на», ибо он всегда поступает, как «подсказывает ему разум».
Сен-Пре отправляется в кругосветное плавание, и несколько лет о нем нет никаких известий. Вернувшись, он тотчас пишет Кларе, со­общая о своем желании повидаться с ней и, разумеется, с Юлией, ибо «нигде, в целом мире» он не встретил никого, «кто бы мог уте­шить любящее сердце»...
Чем ближе Швейцария и селение Кларан, где теперь живет Юлия, тем больше волнуется Сен-Пре. И наконец — долгожданная встреча. Юлия, примерная жена и мать, представляет Сен-Пре двух своих сы­новей. Вольмар сам провожает гостя в отведенные ему апартаменты и, видя его смущение, наставляет: «Начинается наша дружба, вот милые сердцу узы ее. Обнимите Юлию. Чем задушевнее станут ваши отношения, тем лучшего мнения о вас я буду. Но, оставаясь наедине с нею, ведите себя так, словно я нахожусь с вами, или же при мне поступайте так, будто меня около вас нет. Вот и все, о чем я вас прошу». Сен-Пре начинает постигать «сладостную прелесть» невин­ных дружеских отношений.
Чем дольше гостит Сен-Пре в доме у Вольмаров, тем большим уважением он проникается к его хозяевам. Все в доме дышит добро­детелью; семья живет зажиточно, но без роскоши, слуги почтительны и преданы своим хозяевам, работники усердны благодаря особой сис­теме поощрений, словом, никто не «скучает от праздности и безде­лья» и «приятное соединяется с полезным». Хозяева принимают участие в сельских празднествах, входят во все подробности ведения
[698]
хозяйства, ведут размеренный образ жизни и уделяют большое вни­мание здоровому питанию.
Клара, несколько лет назад потерявшая мужа, вняв просьбам по­други, переезжает к Вольмарам — Юлия давно решила заняться вос­питанием ее маленькой дочери. Одновременно господин де Вольмар предлагает Сен-Пре стать наставником его сыновей — мальчиков должен воспитывать мужчина. После долгих душевных терзаний Сен-Пре соглашается — он чувствует, что сумеет оправдать оказанное ему доверие. Но прежде чем приступить к своим новым обязанностям, он едет в Италию к сэру Эдуарду. Бомстон влюбился в бывшую кур­тизанку и собирается жениться на ней, отказавшись тем самым от блестящих видов на будущее. Сен-Пре, исполнившийся высоких мо­ральных принципов, спасает друга от рокового шага, убедив девушку ради любви к сэру Эдуарду отвергнуть его предложение и уйти в мо­настырь. Долг и добродетель торжествуют.
Вольмар одобряет поступок Сен-Пре, Юлия гордится своим быв­шим возлюбленным и радуется соединяющей их дружбе «как бес­примерным преображением чувств». «Дерзнем же похвалить себя за то, что у нас хватит силы не сбиться с прямого пути», — пишет она Сен-Пре.
Итак, всех героев ждет тихое и безоблачное счастье, страсти из­гнаны прочь, милорд Эдуард получает приглашение поселиться в Кларане вместе с друзьями. Однако неисповедимы пути судьбы. Во время прогулки младший сын Юлии падает в реку, она бросается ему на помощь и вытаскивает его, но, простудившись, заболевает и вскоре умирает. В свой последний час она пишет Сен-Пре, что смерть ее — благодеяние неба, ибо «тем самым оно избавило нас от ужасных бед­ствий» — кто знает, как все могло бы измениться, если бы они с Сен-Пре вновь стали жить под одной крышей. Юлия признается, что первое чувство, ставшее для нее смыслом жизни, лишь укрылось в ее сердце: во имя долга она сделала все, что зависело от ее воли, но в сердце своем она не вольна, и если оно принадлежит Сен-Пре, то это ее мука, а не грех. «Я полагала, что боюсь за вас, но, несомненно, бо­ялась за самое себя. Немало лет я прожила счастливо и добродетель­но. Вот и достаточно. А что за радость мне жить теперь? Пусть небо отнимет у меня жизнь, мне о ней жалеть нечего, да еще и честь моя будет спасена». «Я ценою жизни покупаю право любить тебя любо­вью вечной, в которой нет греха, и право сказать в последний раз: «Люблю тебя».
Е. В. Морозова
[699]
Исповедь (Les Confessions) (1766-1770, изд. 1782-1789)
«Я рассказал правду. Если кому-нибудь известно что-нибудь противо­положное рассказанному здесь, ему известны только ложь и клевета».
Первым своим несчастьем автор данных строк называет собствен­ное появление на свет, стоившее жизни его матери. Ребенок растет, проявляя недостатки, присущие его возрасту; «я был болтун, лакомка, лгун иногда», — признается Жан-Жак. С детства разлученный с отцом, он попадает под опеку дяди, и тот отдает его в учение. От на­казаний наставницы в восьмилетнем мальчике пробуждается ранняя чувственность, наложившая отпечаток на все его последующие отно­шения с прекрасным полом. «Всю жизнь я вожделел и безмолвство­вал пред женщинами, которых больше всего любил», — пишет автор, делая «первый и самый тягостный шаг в темном и грязном лабирин­те» своих признаний.
Подростка отдают в ученики к граверу; в это время у него впе­рвые обнаруживается тяга к воровству. «В сущности, эти кражи были очень невинны, так как все, что я таскал у хозяина, употреблялось мною для работы на него же», — журит себя Жан-Жак. Одновре­менно с пагубными привычками в нем пробуждается страсть к чте­нию, и он читает все подряд. В шестнадцать лет Жан-Жак — это юноша «беспокойный, недовольный всем и собой, без расположения к своему ремеслу».
Внезапно молодой человек все бросает и отправляется странство­вать. Судьба сводит его с очаровательной двадцативосьмилетней гос­пожой де Варанс, между ними завязываются отношения, во многом определившие жизнь Жан-Жака. Госпожа де Варанс убеждает юношу перейти из протестантства в католичество, и тот отправляется в Турин, в пристанище для новообращенных. Вырвавшись после свер­шения обряда на волю, он ведет беспечную жизнь, гуляет по городу и его окрестностям и влюбляется во всех хорошеньких женщин. «Ни­когда еще страсти не были так сильны и так чисты, как мои; никогда любовь не была более нежной, более бескорыстной», — вспоминает он. Когда у него кончаются деньги, он поступает лакеем к некой гра­фине. На службе у нее Жан-Жак совершает проступок, о котором потом жалеет всю жизнь: взяв у хозяйки серебряную ленту, он обви­няет в этой краже юную служанку. Девушку выгоняют, репутация ее непоправимо испорчена. Желание, наконец, признаться в этом грехе является одной из причин, побудивших его написать настоящую ис­поведь.
[700]
Хозяйка Жан-Жака умирает; молодой человек поступает секрета­рем в богатое семейство. Он много и прилежно учится, и перед ним открываются пути дальнейшего продвижения по службе. Однако тяга к бродяжничеству пересиливает, и он отправляется обратно в Швей­царию. Добравшись до родных краев, он является к госпоже де Варанс. Та радостно принимает его, и он поселяется в ее доме. Госпожа де Варанс пристраивает его в певческую школу, где он основательно занимается музыкой. Но первый же концерт, который дерзает дать юный Жан-Жак, с треском проваливается. Разумеется, никто даже не подозревает, что пройдет время, и произведения сегодняшнего не­удачника будут исполняться в присутствии короля, и все придворные будут вздыхать и говорить: «Ах, какая волшебная музыка!» А пока расстроенный Жан-Жак вновь пускается странствовать.
Вернувшись к «маме», как он называет госпожу де Варанс, Жан-Жак продолжает занятия музыкой. В это время происходит его окон­чательное сближение с госпожой де Варанс. Их близкие отношения побуждают эту немолодую уже женщину заняться светским воспита­нием юноши. Но все, что она делает для него в этом направлении, по его собственным словам, «потерянный труд».
Неожиданно умирает управляющий госпожи де Варанс, и Жан-Жак безуспешно пытается исполнять его обязанности. Обуреваемый благими намерениями, он начинает утаивать деньги от госпожи де Варанс. Впрочем, к стыду его, тайники эти почти всегда находят. На­конец он решает начать работать, дабы обеспечить «маму» куском хлеба. Из всех возможных занятий он выбирает музыку, и для начала берет у госпожи де Варанс денег для поездки в Париж с целью усо­вершенствовать свое мастерство. Но жизнь в Париже не задается, и, вернувшись к госпоже де Варанс, Жан-Жак тяжело заболевает. После выздоровления они вместе с «мамой» уезжают в деревню. «Тут начи­нается краткая пора счастья в моей жизни; тут наступают для меня мирные, но быстротечные минуты, дающие мне право говорить, что и я жил», — пишет автор. Сельские работы чередуются с упорными занятиями — историей, географией, латынью. Но несмотря на обуре­вающую его жажду знаний, Жан-Жак вновь заболевает — теперь от оседлой жизни. По настоянию госпожи де Варанс он отправляется на лечение в Монпелье, и в дороге становится любовником своей случай­ной попутчицы...
Вернувшись, Жан-Жак обнаруживает, что вытеснен из сердца гос­пожи де Варанс «высоким бесцветным блондином» с манерами бала­ганного красавца. Растерянный и смущенный, Жан-Жак с болью в сердце уступает ему свое место подле госпожи де Варанс и с этой
[701]
минуты смотрит на «свою дорогую маму не иначе, как глазами на­стоящего сына». Очень быстро новичок обустраивает жизнь в доме госпожи де Варанс на свой лад. Чувствуя себя не на месте, Жан-Жак уезжает в Лион и нанимается гувернером.
Осенью 1715 г. он приезжает в Париж «с 15 луидорами в карма­не, комедией «Нарцисс» и музыкальным проектом в качестве средст­ва к существованию». Неожиданно молодому человеку предлагают должность секретаря посольства в Венеции, он соглашается и покида­ет Францию. На новом месте ему нравится все — и город, и работа. Но посол, не в силах смириться с плебейским происхождением сек­ретаря, начинает выживать его и в конце концов достигает своей цели. Вернувшись в Париж, Жан-Жак пытается добиться правосудия, но ему заявляют, что его ссора с послом — частное дело, ибо он всего лишь секретарь, да к тому же не подданный Франции.
Поняв, что справедливости ему не добиться, Руссо селится в тихой гостинице и работает над завершением оперы. В это время он обре­тает «единственное настоящее утешение»: знакомится с Терезой Левассер. «Сходство наших сердец, соответствие наших характеров скоро привело к обычному результату. Она решила, что нашла во мне порядочного человека, и не ошиблась. Я решил, что нашел в ней де­вушку сердечную, простую, без кокетства, и тоже не ошибся. Я зара­нее объявил ей, что никогда не брошу ее, но и не женюсь на ней. Любовь, уважение, чистосердечная прямота были создателями моего торжества», — описывает Жан-Жак свою встречу с девушкой, став­шей его верной и преданной подругой.
Тереза добра, умна, сообразительна, наделена здравым смыслом, но поразительно невежественна. Все попытки Жан-Жака развить ее ум терпят неудачу: девушка даже не научилась определять время по часам. Тем не менее ее общества Жан-Жаку вполне хватает; не от­влекаясь на суетные дела, он упорно работает, и вскоре опера готова. Но чтобы продвинуть ее на сцену, необходимо обладать талантами придворного интригана, а их-то у Жан-Жака и нет, и он вновь тер­пит фиаско на музыкальном поприще.
Жизнь требует своего: теперь он обязан обеспечивать пропитание не только себе, но и Терезе, а заодно и ее многочисленным родствен­никам во главе с жадной мамашей, привыкшей жить за счет старшей дочери. Ради заработка Жан-Жак поступает в секретари к знатному вельможе и на время покидает Париж. Вернувшись, он обнаружива­ет, что Тереза беременна. Из разговоров сотрапезников за табльдотом Жан-Жак узнает, что во Франции нежелательных младенцев сдают в Воспитательный дом; решив последовать обычаям этой страны, он
[702]
уговаривает Терезу отдать младенца. На следующий год история по­вторяется, и так целых пять раз. Тереза «подчинилась, горько взды­хая». Жан-Жак же искренне считает, что «выбрал для своих детей самое лучшее или то, что считал таковым». Впрочем, автор «обещал написать исповедь, а не самооправдание».
Жан-Жак близко сходится с Дидро. Как и у Жан-Жака, у Дидро есть «своя Нанетта», разница только в том, что Тереза кротка и добра, а Нанетта сварлива и злобна.
Узнав, что Дижонская академия объявила конкурс на тему «Спо­собствовало ли развитие наук и искусств порче или очищению нра­вов?», Жан-Жак увлеченно берется за перо. Готовую работу он показывает Дидро и получает его искреннее одобрение. Вскоре сочи­нение публикуют, вокруг него поднимается шум, Жан-Жак становит­ся моден. Но его нежелание найти себе покровителя снискивает ему репутацию чудака. «Я был человеком, на которого стремились по­смотреть, а на другой день не находили в нем ничего нового», — с горечью замечает он.
Потребность в постоянном заработке и пошатнувшееся здоровье мешают ему писать. Тем не менее он добивается постановки своей оперы «Деревенский колдун», на премьере которой присутствует двор во главе с королем. Королю опера нравится, и он, желая возна­градить автора, назначает ему аудиенцию. Но Жан-Жак, желая со­хранить свою независимость, отказывается от встречи с королем и, следовательно, от королевской пенсии. Его поступок вызывает всеоб­щее осуждение. Даже Дидро, одобряя в принципе равнодушное от­ношение к королю, не считает возможным отказываться от пенсии. Взгляды Жан-Жака и Дидро расходятся все дальше.
Вскоре Дижонская академия объявляет новую тему: «О проис­хождении неравенства среди людей», и Жан-Жак снова страстно бе­рется за перо. Над свободолюбивым автором начинают сгущаться политические тучи, он покидает Париж и едет в Швейцарию. Там его чествуют как поборника свободы. Он встречается с «мамой»: та обеднела и опустилась. Жан-Жак понимает, что его долг позаботиться о ней, но со стыдом признается, что новая привязанность вытеснила госпожу де Варанс из его сердца. Прибыв в Женеву, Жан-Жак воз­вращается в лоно протестантской церкви и вновь становится полно­правным гражданином родного города.
Вернувшись в Париж, Жан-Жак продолжает зарабатывать на жизнь перепиской нот, ибо писать ради денег он не может — «слишком трудно мыслить благородно, когда мыслишь, чтобы жить». Ведь отдавая свои сочинения на суд публики, он уверен, что делает
[703]
это ради общего блага. В 1756 г. Жан-Жак покидает Париж и обо­сновывается в Эрмитаже. «Перемены во мне начались, как только я уехал из Парижа, как только я избавился от зрелища пороков этого большого города, вызывавших мое негодование», — заявляет он.
В разгар деревенских грез Жан-Жака посещает госпожа д'Удето, и в душе его вспыхивает любовь — «первая и единственная». «На сей раз это была любовь — любовь во всей своей силе и во всем своем исступлении». Жан-Жак сопровождает госпожу д'Удето на прогулках, готов упасть в обморок от ее нежных поцелуев, но отношения их не переходят границ нежной дружбы. Госпожа д'Удето послужила про­образом Юлии из «Новой Элоизы». Роман имел оглушительный успех, и автор даже поправил свои финансовые дела.
Вынужденный покинуть Эрмитаж, Жан-Жак переезжает в Монморанси, где начинает писать «Эмиля». Также он продолжает рабо­тать над «Политическими установлениями»; результатом этого упорного труда становится знаменитый «Общественный договор». Многие аристократы начинают добиваться расположения Жан-Жака: принц де Конти, герцогиня Люксембургская... Но «я не желал, чтобы меня посылали в буфетную, и мало дорожил столом вельмож. Я пред­почел бы, чтобы они оставили меня в покое, не чествуя и не уни­жая», — заявляет философ.
После выхода в свет «Общественного договора» Жан-Жак чувству­ет, как число его врагов — тайных и явных — резко увеличивается, и он уезжает в Женеву. Но и там ему нет покоя: книгу его сожгли, а ему самому грозит арест. Вся Европа обрушивает на него свои про­клятья, как только его не называют: «одержимый, бесноватый, хищ­ный зверь, волк»... Тереза добровольно разделяет судьбу вольно­любивого изгнанника.
В конце концов Жан-Жак селится на острове Сен-Пьер, располо­женном посреди Бьенского озера. «В известном смысле я прощался со светом, намереваясь затвориться на этом острове до последних своих дней», — пишет он. Жан-Жак восхищается красотой острова и окружающих его пейзажей; «о природа! о мать моя!» — в восторге восклицает он. Неожиданно он получает приказ покинуть остров. Встает вопрос: куда ехать? Сначала целью его путешествия провозгла­шен Берлин. Но, пишет он, «в третьей части, если у меня только хва­тит сил когда-нибудь написать ее, будет видно, почему, предполагая отправиться в Берлин, я на самом деле отправился в Англию»...
Е. В. Морозова.
Дени Дидро (Denis Diderot) 1713—1784
Нескромные сокровища (Les Bijoux indiscrets) - Роман (1746)
Действие этого произведения, насыщенного в соответствии с литера­турной модой эпохи псевдовосточным колоритом, происходит в Аф­рике, в столице империи Конго — Банзе, в которой легко угадывается Париж с его нравами, причудами, а также вполне реаль­ными обитателями.
С 1500000003200001 г. от Сотворения мира в Конго правит сул­тан Мангогул. Когда он родился, отец его — славный Эргебзед — не стал созывать к колыбели сына фей, ибо большинство государей, вос­питание которых было поручено этим женским умам, оказались глупцами. Эргебзед лишь повелел главному гаруспику Кодендо соста­вить младенцу гороскоп. Но Кодендо, выдвинувшийся исключительно благодаря заслугам своего двоюродного деда — великолепного повара, по звездам читать не умел и судьбу ребенку предсказать не смог. Дет­ство принца было самым заурядным: еще не научившись говорить, он изрек множество прекрасных вещей и в четыре года дал материал для целой «Мангогулиады», а к двадцати годам умел пить, есть и спать не хуже всякого властелина его возраста.
Движимый бессмысленной прихотью, свойственной великим мира
[705]
сего, старый Эргебзед передал корону сыну — и тот стал блистатель­ным монархом. Он выиграл множество сражений, увеличил импе­рию, привел в порядок финансы, исправил законы, даже учредил академии, причем сделал все это — к изумлению ученых, — не зная ни слова по-латыни. А еще Мангогул был мягок, любезен, весел, кра­сив и умен. Многие женщины добивались его благосклонности, но уже несколько лет сердцем султана владела прекрасная юная Мирзо­за. Нежные любовники никогда ничего не таили друг от друга и были совершенно счастливы. Но порой они скучали. И однажды Мирзоза, сидя за вязанием, сказала: — Вы пресыщены, государь. Но гений Ку­куфа, ваш родственник и друг, поможет вам развлечься.
А гений Кукуфа, старый ипохондрик, укрылся в уединении, чтобы всласть заняться усовершенствованием Великой Пагоды. Зашитый в мешок и обмотанный веревкой, он спит на циновке — но может по­казаться, будто он созерцает...
На зов султана Кукуфа прилетает, держась за ноги двух больших сов, и вручает Мангогулу серебряный перстень. Если повернуть его камень перед любой женщиной, то самая интимная часть ее тела, ее сокровище, поведает обо всех похождениях своей хозяйки. Надетый же на мизинец, перстень делает своего владельца невидимым и пере­носит его куда угодно.
Мангогул приходит в восторг и мечтает испытать Мирзозу, но не решается: во-первых, он ей полностью доверяет, а во-вторых, боится, узнав горькую правду, потерять любимую и умереть с горя. Мирзоза тоже умоляет не подвергать ее испытанию: красавицу глубоко оскор­бляет недоверие султана, которое грозит убить их любовь.
Поклявшись Мирзозе никогда не испытывать на ней действил кольца, Мангогул отправляется в покои старшей султанши Манимонбанды и наводит перстень на одну из присутствующих там дам — очаровательную проказницу Альсину, которая мило болтает со своим супругом-эмиром, хотя они женаты уже неделю и по обычаю могут теперь даже не встречаться. До свадьбы прелестница сумела убедить влюбленного эмира, что все слухи, ходящие о ней, — лишь гнусная ложь, теперь же сокровище Альсины громко изрекает, как гордится, что хозяйка его стала важной особой, и рассказывает, на какие ухищ­рения пришлось ей пойти, дабы убедить пылкого эмира в своей не­винности. Тут Альсина благоразумно падает в обморок, а придворные объясняют случившееся истерическим припадком, исходящим, так сказать, из нижней области.
Это происшествие наделало много шума. Речь сокровища Альсины была опубликована, исправлена, дополнена и откомментирована, Кра-
[706]
савица «прославилась» на всю страну, что, впрочем, восприняла с аб­солютным хладнокровием. А вот Мирзоза печалится: султан собирает­ся внести смуту во все дома, раскрыть глаза мужьям, привести в отчаяние любовников, погубить женщин, обесчестить девушек... Да, Мангогул твердо намерен забавляться и дальше!
Над феноменом говорящих сокровищ бьются лучшие умы Акаде­мии наук Банзы. Сие явление ставит в тупик приверженцев обеих научных школ Конго — и вихревиков во главе с великим Олибри, и притяженцев во главе с великим Чирчино. Вихревик Персифло, вы­пустивший в свет трактаты о бесконечном количестве предметов, ему неизвестных, связывает болтовню сокровищ с морскими приливами, а ученый Оркотом считает, что сокровища говорили всегда, но тихо, нынче же, когда вольность речи стала таковой, что без стыда рассуж­дает о самых интимных вещах, сокровища заверещали во весь голос. Вскоре диспут мудрецов делается бурным: от вопроса удаляются, те­ряют нить, находят ее и снова теряют, ожесточаются, доходят до криков, потом до взаимных оскорблений — на чем заседание Акаде­мии и заканчивается.
Священнослужители объявляют болтовню сокровищ предметом своей компетенции. Брамины-лицемеры, чревоугодники и распутни­ки, приписывают это чудо злому духу Кадабре; таким образом они пытаются сокрыть собственные грехи — а ради этого любой брамин-лицемер пожертвует всеми пагодами и алтарями. Праведный брамин в большой мечети провозглашает, что болтовня сокровищ — это кара, которую Брама обрушил на погрязшее в пороках общество. Ус­лышав сие, люди проливают слезы, прибегают к молитвам и слегка даже к бичеваниям, но ничего в своей жизни не меняют.
Правда, женщины Конго трепещут: тут с языка-то вечно срыва­ются глупости — так что же может наплести сокровище?! Впрочем, дамы считают, что болтовня сокровищ скоро войдет в обычай — не отказываться же из-за нее от галантных похождений! Тут очень кста­ти один из многочисленных мошенников Банзы, которых нищета сделала изобретательными, — некий господин Эолипиль, несколько лет читавший лекции по эрундистике, объявляет, что придумал кляпы для сокровищ. «Наморднички» эти немедленно входят в моду, и женщины расстаются с ними, лишь убедившись, что от них больше вреда, чем пользы.
Так, Зелида и София, две подруги-лицемерки, 15 лет скрывавшие свои интрижки с таким искусством, что все считали этих дам образ­цами добродетели, теперь в панике посылают за ювелиром Френиколем, после долгих торгов покупают у него самые крошечные
[707]
«наморднички» — и вскоре над подругами смеется весь город, узнав­ший эту историю от служанки Зелиды и от самого ювелира. София решает, что, потеряв доброе имя, надо сохранить хотя бы удовольст­вия, и пускается во все тяжкие, Зелида же с горя уходит в монас­тырь. Бедняжка искренне любила мужа и изменяла ему только под влиянием дурных нравов, царящих в свете. Ведь красавицам с детства внушают, будто заниматься домом и быть при муже — значит похо­ронить себя заживо...
Не помог «намордничек» и красавице Зелаис. Когда султан на­правляет на нее свой перстень, сокровище ее начинает удавленно хрипеть, а сама она падает без чувств, и врач Оркотом, снимая с не­счастной «намордник», видит зашнурованное сокровище в состоянии острого пароксизма Так выясняется, что кляп может убить — от болтовни же сокровищ еще никто не умер. Потому дамы отказыва­ются от «намордников» и ограничиваются теперь лишь истериками. «Без любовников и истерик вообще нельзя вращаться в свете», — за­мечает по этому поводу один придворный.
Султан устраивает 30 проб кольца — и чего только не слышит! На интимном ужине у Мирзозы сокровище одной дамы устало пере­числяет всех ее любовников, и хотя придворные убеждают разъярен­ного мужа не расстраиваться из-за такой ерунды, тот запирает жену в монастырь. Последовав за ней, султан наводит перстень на сокрови­ща монашек и узнает, сколько младенцев родили эти «девственни­цы». Сокровище страстной картежницы Маниллы вспоминает, сколько раз оно платило карточные долги своей хозяйки и добывало ей денег на игру, обобрав старого главу браминов и разорив финан­систа Тюркареса В опере султан направляет кольцо на хористок, и их сокровища начинают распевать фривольные куплеты, но вскоре спектакль кончается и сокровища актрис отправляются туда, где им предстоит заниматься отнюдь не пением.
Но больше всего султана потрясает история Фелисы — не столь красивой, сколь очаровательной двадцатипятилетней жены пятидеся­тилетнего эмира Самбуко, богатого и знаменитого полководца и дип­ломата. Пока он трудился во славу Конго, сокровище Фелисы поглотило славу, карьеру и жизнь отважного полковника Зермунзаида, который, предаваясь в походе любви с Фелисой, не заметил при­ближения неприятеля; тогда погибло более трех тысяч человек, Фелиса же с криком «Горе побежденным!» бросилась на постель, где всю ночь бурно переживала свое несчастье в объятиях вражеского ге­нерала, а потом страдала в плену у молодого и пылкого императора Бенина Но муж выкупил Фелису, и ее сокровище быстро поглотило
[708]
все колоссальные доходы, три пруда и два высокоствольных леса главы браминов, друга Самбуко, а потом сожрало прекрасное име­ние, дворец и лошадей одного министра, бросило тень на множество титулов, приобрело несметные богатства... А старый муж все знает и молчит.
Зато древнее сокровище престарелой Гарии, уже забывшее о пер­вых приключениях своей хозяйки, рассказывает о ее втором муже, бедном гасконском дворянине Сендоре. Нищета победила его отвра­щение к морщинам и четырем любимым собакам Гарии. В первую брачную ночь он был жестоко покусан псами и долго потом уговари­вал старуху выгнать собак из спальни. Наконец Сендор вышвырнул в окно любимую левретку жены, и Гария на всю жизнь возненавидела убийцу-мужа, которого вытащила из нищеты.
А в укромном домике сенатора Гиппоманеса, который вместо того, чтобы думать о судьбах страны, предается тайному разврату, со­кровище очередной дамы этого вельможи — пышнотелой Альфаны — сетует на свою многотрудную жизнь: ведь мать Альфаны растранжирила все состояние семьи, и теперь дочери приходится за­рабатывать известным способом...
Сокровище знатной дамы Эрифилы пылко призывает актера Оргольи. На свидании с красавицей тот премило ковыряет в носу — жест весьма театральный, восхищающий знатоков — и любуется ис­ключительно собой и своими талантами.
Сокровище долговязой, белобрысой, развязной и распутной Фанни ругает прославленных предков своей хозяйки («Глупое поло­жение титулованного сокровища!») и вспоминает, как Фанни целых полтора дня страдала из-за того, что ее никто не любит. «Но ведь лю­бящий требует от любимой ответного чувства — и верности в прида­чу!» — сказал ей тогда молодой философ Амизадар и с грустью заговорил о своей умершей возлюбленной. Раскрыв сердца друг другу, познали они величайшее счастье, неведомое менее влюбленным и менее искренним смертным. Но это не для светских дам. И хоть со­кровище Фанни в восторге от Амизадара, сама она решает, что он и его странные идеалы просто опасны...
Во время бала-маскарада султан выслушивает сокровища горожа­нок: одни хотят наслаждений, другие — денег. А после бала двое офицеров едва не убивают друг друга: Амина, любовница Алибега, подавала надежды Нассесу! Но сокровище Амины признается, что подавало надежды вовсе не Нассесу, а его статному лакею. Как же глупы мужчины! Думают, что такие мелочи, как чины и звания, могут обмануть сокровище женщины!
[709]
Офицеры в ужасе отшатываются от Амины, а султан выслушивает сокровище Киприи — высохшей особы, желающей, чтобы ее считали блондинкой. В молодости она танцевала в марокканском театре; со­держатель — Мегемет Трипадхуд привез ее в Париж и бросил, но придворные прельстились марокканкой, и она заработала кучу денег. Однако великим талантам нужна большая сцена. В поте лица труди­лась Киприя в Лондоне, Вене, Риме, в Испании и Индии, побывала в Константинополе — но ей не понравилась страна, где сокровища сидят под замком, хотя мусульмане и отличаются легкостью францу­зов, пылкостью англичан, силой германцев, стойкостью испанцев и налетом итальянской утонченности. Потом Киприя славно поработа­ла в Конго, а став ни на что не годной, подцепила знатного и богато­го добряка-мужа. О своих похождениях сокровище-путешественник болтает на английском, итальянском, испанском и латыни, но автор не рекомендует переводить эти непристойности дамам.
Впрочем, иногда султан использует волшебное кольцо и во благо. Перстень помогает решить проблему пенсий, о которых хлопочут толпы вдов, потерявших мужей во время победоносных войн султана. Сокровища этих женщин докладывают, что отцы их детей — вовсе не мужья-герои, которых и прикончили-то не враги, а любовники жен, пенсии же вдовы потратят на содержание смазливых лакеев и актеров... Кольцо спасает от смертной казни через кастрацию знатно­го красавца Керсаэля: его любовница, молодая прекрасная Фатима, услышав, что он собирается бросить ее ради танцовщицы, из мести заявляет, будто он ее, Фатиму, изнасиловал. Узнав правду, султан тор­жественно сажает злодейку и ее сокровище под замок — зато вызво­ляет из дальнего имения прелестную Эгле, которую запер там ревнивый муж, великий кравчий Селеби, наслушавшийся лживых на­ветов ее врагов; да и сама она, следуя советам добрых подруг, вела себя так, словно была виновна, за что и просидела полгода в провин­ции — а это для придворной дамы страшнее смерти.
Испытывает султан и сокровища дам, связями с которыми похва­ляются придворные щеголи, — и выясняет, что среди множества лю­бовников этих женщин не было ни одного из тех, кто громко позорит их имена.
После проб кольца султан начинает сильно сомневаться в могуще­стве пагод, честности мужчин и добродетели женщин. Сокровища последних рассуждают, как сокровища кобыл! И султан направляет перстень на свою голубоглазую лошадку золотистой масти, в гневе из­гнав секретаря Зигзага, который осмелился думать, будто является слугой султана, а не его лошади, — и забыл, что, входя в дома вели-
[710]
ких мира сего, нужно оставлять свои убеждения за порогом. Ржание кобылки, почтительно записанное другим секретарем, ученые мужи объявляют: а) трогательным монологом из древнегреческой трагедии; б) важным фрагментом египетской теологии; в) началом надгробной речи у могилы Ганнибала; г) китайской молитвой. И лишь Гулливер, вернувшийся из страны лошадей, легко переводит пестрящую орфо­графическими ошибками повесть о любви старого паши и маленькой кобылки, которую до того покрывало великое множество ослов.
А Мирзоза философствует. Местом обиталища души у младенца она объявляет ноги. С возрастом душа поднимается все выше — и у многих женщин на всю жизнь остается в сокровище. Оно и опреде­ляет поведение таких особ. Но у истинно добродетельной дамы душа находится в голове и в сердце; и только к одному нежно любимому человеку влекут такую даму и зов сердца, и голос сокровища. Султан отказывается верить, что у женщин вообще есть душа Со смехом он читает Мирзозе записки изнуренных многотрудными странствиями путешественников, которых посылал на далекий остров стяжать муд­рость. На острове этом жрецы, подбирая супружеские пары, тща­тельно следят за тем, чтобы сокровища жениха и невесты идеально совпадали по форме, размеру и температуре, а на самых темпера­ментных особ возлагается почетная обязанность служить всему обще­ству. «Ведь все на свете условно, — говорит верховный жрец острова. — Преступлением называете вы то, что мы считаем добро­детелью...»
Мирзоза шокирована. Султан же замечает, что если бы любимая была поглупее и всегда бы восторженно его слушала, то это бы их очень сблизило! Вот у островитян каждый занимается своим делом. А в Конго — каждый не своим. Хотя и там и тут очень смешные моды. Ведь в области моды безумцы издают законы для умных, а куртизан­ки — для честных женщин...
Впрочем, если султан сумеет найти этих самых честных женщин, он готов подарить Мирзозе загородный дворец и прелестную фарфо­ровую обезьянку. Ведь даже милая Эгле, обиженная на мужа, уступи­ла Альманзору... Зато Фрикамона, проведшая юность в монастыре, даже на порог не пускает мужчин, живет в окружении скромных де­вушек и обожает свою подругу Акарис. А другая дама, Каллипига, се­тует на то, что ее возлюбленный Мироло не обращает внимания на ее сокровище, предпочитая совсем иные наслаждения. Султан восхи­щен добродетелью этих дам, но Мирзоза почему-то не разделяет его восторгов.
На досуге Мангогул, Мирзоза, пожилой придворный Селим и пи-
[711]
сатель Рикарик — человек эрудированный, но тем не менее умный — спорят о литературе. Рикарик превозносит древних авто­ров, Селим отстаивает современных сочинителей, описывающих ис­тинные человеческие чувства. «Какое мне дело до правил поэтики? Лишь бы мне нравилась книга!» — говорит он. «Нравиться и уми­лять может только правда, — соглашается Мирзоза. — Но разве те напыщенные действа, которые ставят в театрах, походят на настоя­щую жизнь?!»
А ночью Мирзозе снятся прекрасные статуи великих писателей и мыслителей разных эпох. Мрачные догматики окуривают статуи лада­ном, что немного вредит изваяниям, а пигмеи оплевывают их, что не вредит статуям совсем. Другие пигмеи отрезают у живых голов носы и уши — подправляют классиков...
Уставшему от философствований султану тоже снится сон. Мангогул на гиппогрифе возносится в парящее в мутном пространстве ог­ромное здание, полное старых полуголых калек и уродов с важными лицами. Балансируя на острие иглы, почти нагой старик выдувает мыльные пузыри. «Это страна гипотез, — объясняет султану Пла­тон. — А клочки ткани на телах философов — остатки одежд Сокра­та...» Тут султан видит слабого ребенка, который на глазах превращается в могучего великана с факелом в руке, озаряющим све­том весь мир. Это Опыт, который одним ударом рушит шаткое зда­ние гипотез.
Султанский фокусник Блокулокус по прозвищу Пустой Сон рас­суждает о ночных видениях. Тут все дело в нашем восприятии... Ведь и наяву одних людей мы принимаем за умников, других за храбре­цов, старые дуры считают себя красавицами, а ученые публикуют свои ночные бредни в виде научных трудов...
Пока султан ищет добродетельных дам, шестидесятилетний Селим — красивый, благородный, изящный, мудрый, бывший в мо­лодости любимцем всех прелестниц, в старости же прославившийся на государственном поприще и снискавший всеобщее уважение, — признается, что так и не сумел постичь женщин и может лишь бого­творить их. Мальчишкой он лишился невинности с юной кузиной Эмилией; та умерла родами, а Селима пожурили и отправили путе­шествовать. В Тунисе он лазил по веревочной лестнице к жене пира­та, на пути в Европу ласкал во время шторма прелестную португалку, пока ее ревнивый муж стоял на капитанском мостике; в Мадриде Селим любил прекрасную испанку, но жизнь любил еще больше, а потому бежал от супруга красавицы. Знавал Селим легкомысленных француженок, холодных с виду, но пылких и мстительных англича-
[712]
нок, чопорных немок, искусных в ласках итальянок. Через четыре года Селим вполне образованным вернулся домой; поскольку же он интересовался и серьезными вещами, изучив военное дело и танцы, то получил высокий пост и стал участвовать во всех увеселениях принца Эргебзеда. В Банзе Селим узнал женщин всех возрастов, наций и сословий — и распутных светских дам, и лицемерных буржуазок, и монахинь, к которым проник, переодевшись послушницей. И везде вместо искренних чувств находил он лишь лживость и при­творство. В тридцать лет Селим женился ради продолжения рода; супруги относились друг к другу как подобает — холодно и благопри­стойно. Но как-то Селим встретил очаровательную Сидализу — жену полковника спаги Осталука, славного человека, но жуткого урода и ревнивца. С огромным трудом, совершенно изменившись, удалось Селиму завоевать сердце добродетельной Сидализы, считавшей, что без уважения любви быть не может. Селим спрятал обожаемую жен­щину в своем домике, но ревнивый муж выследил беглецов и прон­зил грудь жены кинжалом. Селим прикончил негодяя и долго оплакивал любимую, но потом понял, что вечного горя не бывает и вот уже пять лет связан нежными чувствами с очаровательной Фульвией. Султан спешит испытать ее сокровище — и выясняется, что сия титулованная дама в страстном стремлении обзавестись наследни­ком десять лет отдается всем подряд. Оскорбленный Селим подумы­вает удалиться от двора и стать философом, но султан удерживает его в столице, где Селим продолжает пользоваться всеобщей любовью.
Он рассказывает Мирзозе о «добрых старых временах», «золотом веке Конго» — царствовании деда Мангогула, султана Каноглу (намек на Людовика XIV). Да, было много блеска — но какая нище­та и какое бесправие! А ведь мерило величия государя — это счастье его подданных. Каноглу же превратил своих приближенных в марио­неток, да и сам стал марионеткой, которой управляла старая дряхлая фея (намек на г-жу де Ментенон).
А султан тем временем испытывает сокровище Заиды — дамы с безупречной репутацией. И сердце, и сокровище красавицы в один голос говорят о любви к Зулейману. Правда, замужем Заида за отвра­тительным Кермадесом... И все же султана потрясает образ верной и прекрасной Заиды — и Мангогул сам делает ей нескромное предло­жение, получив же решительный отказ, возвращается к пленительной Мирзозе.
А та, поклонница высоких принципов, совершенно не подходя­щих ни к ее возрасту, ни к положению, ни к лицу, восхваляет чистую любовь, основанную на дружбе. Султан и Селим смеются. Без зова
[713]
плоти любви нет! И Селим рассказывает историю о прекрасном юноше Гиласе. Великий идол лишил его способности удовлетворять страсть и предрек, что излечит несчастного лишь женщина, которая не разлюбит его, далее узнав о его беде. Но все женщины — даже го­рячие поклонницы платонической любви, старухи и непорочные вес­талки — отшатываются от Гиласа. Исцеляет его лишь прекрасная Ифис, на которой лежит такое же заклятие. Гилас с таким пылом выражает ей свою благодарность, что вскоре ему начинает грозить возврат болезни...
Тут приходит известие о смерти Суламека — скверного плясуна, который благодаря усилиям поклонниц стал учителем танцев султана, а потом с помощью реверансов — и великим визирем, в каковой должности и продремал пятнадцать лет. Во время блистательной над­гробной речи проповедника Брррубубу Мирзоза, которую ложь всегда приводит в истерическое состояние, впадает в летаргию. Чтобы про­верить, жива ли красавица, султан направляет на нее перстень, и со­кровище Мирзозы заявляет, что, верное султану до гроба, оно не в силах расстаться с любимым и отправиться на тот свет. Очнувшаяся фаворитка оскорблена тем, что султан нарушил обещание, но тот в восторге клянется ей в вечной любви. Простив государя, фаворитка все же умоляет его вернуть перстень Кукуфе и не тревожить больше ни своего сердца, ни всей страны. Taк султан и поступает.
Е. В. Максимова
Монахиня (La religieuse) - Роман (1760, опубл. 1796)
Повесть написана в форме записок героини, обращенных к маркизу де Круамару, которого она просит о помощи и с этой целью расска­зывает ему историю своих несчастий.
Героиню зовут Мария-Сюзанна Симонен. Отец ее — адвокат, у него большое состояние. Ее не любят в доме, хотя она превосходит сестер красотой и душевными качествами, и Сюзанна предполагает, что она — не дочь г-на Симонена. Родители предлагают Сюзанне принять монашество в монастыре св. Марии под тем предлогом, что они разорились и не смогут дать ей приданое. Сюзанна не хочет; ее уговорили пробыть два года послушницей, но по истечении срока она по-прежнему отказывается стать монахиней. Ее заточают в келье; она решает сделать вид, что согласилась, а на самом деле хочет публично
[714]
заявить протест в день пострига; для этой цели она приглашает на церемонию друзей и подруг и, отвечая на вопросы священника, отка­зывается принести обет. Через месяц ее отвозят домой; она сидит взаперти, родители не желают ее видеть. Отец Серафим (духовник Сюзанны и ее матери) с разрешения матери сообщает Сюзанне, что она не дочь г-на Симонена, г-н Симонен догадывается об этом, так что мать не может приравнять ее к законным дочерям, и родители хотят свести к минимуму ее часть наследства, а поэтому ей ничего не остается, кроме как принять монашество. Мать соглашается встре­титься с дочерью и говорит ей, что та своим существованием напоми­нает ей о гнусной измене со стороны настоящего отца Сюзанны, и ее ненависть к этому человеку распространяется на Сюзанну. Мать хочет, чтобы дочь искупила ее грех, поэтому копит для Сюзанны вклад в монастырь. Говорит, что после выходки в монастыре св. Марии Сюзанне нечего и думать о муже. Мать не хочет, чтобы после ее смерти Сюзанна внесла раздоры в дом, но официально ли­шить Сюзанну наследства она не может, так как для этого ей необхо­димо признаться мужу.
После этого разговора Сюзанна решает стать монахиней. Лоншанский монастырь соглашается ее взять. Сюзанну привозят в монас­тырь, когда там только что стала настоятельницей некая госпожа де Мони — женщина добрая, умная, хорошо знающая человеческое сердце; она и Сюзанна сразу проникаются взаимной симпатией. Между тем Сюзанна становится послушницей. Она часто впадает в уныние при мысли о том, что скоро должна стать монахиней, и тогда бежит к настоятельнице. У настоятельницы есть особый дар утеше­ния; все монахини приходят к ней в трудные минуты. Она утешает Сюзанну. Но с приближением дня пострига Сюзанну часто охватыва­ет такая тоска, что настоятельница не знает, что делать. Дар утеше­ния покидает ее; она не может ничего сказать Сюзанне. Во время принятия пострига Сюзанна пребывает в глубокой прострации, со­вершенно не помнит потом, что было в тот день. В этом же году умирают г-н Симонен, настоятельница и мать Сюзанны. К настоя­тельнице в ее последние минуты возвращается дар утешения; она умирает, предчувствуя вечное блаженство. Мать перед смертью пере­дает для Сюзанны письмо и деньги; в письме — просьба к дочери ис­купить материнский грех своими добрыми делами. Вместо г-жи де Мони настоятельницей становится сестра Христина — мелочная, ог­раниченная женщина. Она увлекается новыми религиозными тече­ниями, заставляет монахинь участвовать в нелепых обрядах, возрождает способы покаяния, изнуряющие плоть, которые были от-
[715]
менены сестрой де Мони. Сюзанна при каждом удобном случае вос­хваляет прежнюю настоятельницу, не подчиняется обычаям, восста­новленным сестрой Христиной, отвергает всякое сектантство, выучивает наизусть устав, чтобы не делать того, что в него не входит. Своими речами и действиями она увлекает и кое-кого из монахинь и приобретает репутацию бунтовщицы. Ее не могут ни в чем обвинить; тогда ее жизнь делают невыносимой: запрещают всем с ней общать­ся, постоянно наказывают, мешают спать, молиться, крадут вещи, портят сделанную Сюзанной работу. Сюзанна помышляет о само­убийстве, но видит, что всем этого хочется, и оставляет это намере­ние. Она решает расторгнуть обет. Для начала она хочет написать подробную записку и передать кому-нибудь из мирян. Сюзанна берет у настоятельницы много бумаги под предлогом того, что ей нужно написать исповедь, но у той появляются подозрения, что бумага ушла на другие записи.
Сюзанне удается во время молитвы передать бумаги сестре Урсу­ле, которая относится к Сюзанне по-дружески; эта монахиня все время устраняла, насколько могла, препятствия, чинимые Сюзанне другими монахинями. Сюзанну обыскивают, везде ищут эти бумаги; ее допрашивает настоятельница и ничего не может добиться. Сюзан­ну бросают в подземелье и на третьи сутки выпускают. Она заболева­ет, но скоро выздоравливает. Между тем приближается время, когда в Лоншан съезжаются послушать церковное пение; поскольку у Сю­занны очень хороший голос и музыкальные способности, то она поет в хоре и учит петь других монахинь. Среди ее учениц — Урсула. Сю­занна просит ее переправить записки какому-нибудь искусному адво­кату; Урсула это делает. Сюзанна имеет большой успех у публики. Кое-кто из мирян с ней знакомится; она встречается с г-ном Манури, который взялся вести ее дело, беседует с приходящими к ней людь­ми, стараясь заинтересовать их в своей участи и приобрести покрови­телей. Когда в общине узнают о желании Сюзанны расторгнуть обет, то ее объявляют проклятой Богом; до нее нельзя даже дотрагиваться. Ее не кормят, она сама просит еду, и ей дают всякие отбросы. Над ней всячески издеваются (перебили ее посуду, вынесли из кельи ме­бель и другие вещи; по ночам в ее келье шумят, бьют стекла, сыплют ей под ноги битое стекло). Монахини считают, что в Сюзанну все­лился бес, и сообщают об этом старшему викарию, г-ну Эберу. Он приезжает, и Сюзанне удается защититься от обвинений. Ее уравни­вают в положении с остальными монахинями. Между тем дело Сю­занны в суде проигрывается. Сюзанну обязывают в течение нескольких дней носить власяницу, бичевать себя, поститься через
[716]
день. Она заболевает; сестра Урсула ухаживает за ней. Жизнь Сюзан­ны в опасности, но она выздоравливает. Между тем тяжело заболева­ет и умирает сестра Урсула.
Благодаря стараниям г-на Манури Сюзанну переводят в Арпажонский монастырь св. Евтропии. У настоятельницы этого монастыря — крайне неровный, противоречивый характер. Она никогда не держит себя на должном расстоянии: или чересчур приближает, или чересчур отдаляет; то все разрешает, то становится очень суровой. Она неверо­ятно ласково встречает Сюзанну. Сюзанну удивляет поведите одной монахини по имени Тереза; Сюзанна приходит к выводу, что та рев­нует к ней настоятельницу. Настоятельница постоянно восторженно хвалит Сюзанну, ее внешность и душевные качества, засыпает Сюзан­ну подарками, освобождает от служб. Сестра Тереза страдает, следит за ними; Сюзанна ничего не может понять. С появлением Сюзанны сгладились все неровности характера настоятельницы; община пере­живает счастливое время. Но Сюзанне иногда кажется странным по­ведение настоятельницы: она часто осыпает Сюзанну поцелуями, обнимает ее и при этом приходит в сильное волнение; Сюзанна по своей невинности не понимает, в чем дело. Однажды настоятельница заходит к Сюзанне ночью. Ее знобит, она просит разрешения лечь к Сюзанне под одеяло, прижимается к ней, но тут раздается стук в дверь. Выясняется, что это сестра Тереза. Настоятельница очень гне­вается, Сюзанна просит простить сестру, и настоятельница в конце концов прощает. Наступает время исповеди. Духовник общины — отец Лемуан. Настоятельница просит Сюзанну не рассказывать ему о том, что происходило между ней и Сюзанной, но отец Лемуан сам расспрашивает Сюзанну и все узнает. Он запрещает Сюзанне допус­кать подобные ласки и требует избегать настоятельницы, ибо в ней — сам сатана. Настоятельница говорит, что отец Лемуан не прав, что нет ничего греховного в ее любви к Сюзанне. Но Сюзанна, хотя, будучи очень невинна, и не понимает, почему поведение насто­ятельницы грешно, все же решает установить сдержанность в их от­ношениях. Между тем по просьбе настоятельницы меняется ду­ховник, но Сюзанна строго следует советам отца Лемуана. Поведе­ние настоятельницы становится совсем странным: она по ночам ходит по коридорам, постоянно наблюдает за Сюзанной, следит за каждым ее шагом, страшно сокрушается и говорит, что не может жить без Сюзанны. Веселым дням в общине приходит конец; все подчиняется строжайшему порядку. Настоятельница от меланхолии переходит к благочестию, а от него — к бреду. В монастыре воцаря­ется хаос. Настоятельница тяжко страдает, просит за нее молиться,
[717]
постится три раза в неделю, бичует себя. Монахини возненавидели Сюзанну. Она делится своими огорчениями с новым духовником, отцом Морелем; она рассказывает ему историю своей жизни, говорит о своем отвращении к монашеству. Он тоже полностью ей открыва­ется; выясняется, что он также ненавидит свое положение. Они часто видятся, их взаимная симпатия усиливается. Между тем у настоятель­ницы начинается лихорадка и бред. Она видит ад, языки пламени во­круг себя, о Сюзанне говорит с безмерной любовью, боготворя ее. Она через несколько месяцев умирает; вскоре умирает и сестра Те­реза.
Сюзанну обвиняют в том, что она околдовала умершую настоя­тельницу; ее горести возобновляются. Духовник убеждает ее бежать вместе с ним. По дороге в Париж он покушается на ее честь. В Па­риже Сюзанна две недели живет в каком-то притоне. Наконец она бежит оттуда, и ей удается поступить в услужение к прачке. Работа тяжелая, кормят скверно, но хозяева относятся неплохо. Похитив­ший ее монах уже пойман; ему грозит пожизненная тюрьма. О ее побеге тоже повсюду известно. Г-на Манури уже нет, ей не с кем по­советоваться, она живет в постоянной тревоге. Она просит маркиза де Круамара помочь; говорит, что ей просто нужно место служанки где-нибудь в глуши, в безвестности, у порядочных людей.
А. А. Фридрих
Племянник Рамо (Le neveu de Rameau) - Повесть-диалог (1762—1779, опубл. 1823)
Произведение написано в форме диалога. Герои его — рассказчик (подразумевается сам Дидро) и племянник Жана-Филиппа Рамо — крупнейшего представителя классицизма во французской музыке вре­мен Дидро. Рассказчик вначале дает характеристику племяннику Рамо: аттестует его как одного «из самых причудливых и странных существ в здешних краях»; он не кичится своими хорошими качест­вами и не стыдится дурных; он ведет беспорядочную жизнь: сегодня в лохмотьях, завтра — в роскоши. Но, по словам рассказчика, когда такой человек появляется в обществе, он заставляет людей сбросить светскую маску и обнаружить свою истинную сущность.
Племянник Рамо и рассказчик случайно встречаются в кафе и за­водят беседу. Возникает тема гения; племянник Рамо считает, что гении не нужны, так как зло появляется в мире всегда через какого-
[718]
нибудь гения; кроме того, гении разоблачают заблуждения, а для на­родов нет ничего вреднее правды. Рассказчик возражает, что если ложь и полезна на краткий срок, то с течением времени оказывается вредна, а правда — полезна, и есть два рода законов: одни — вечные, другие — преходящие, появляющиеся лишь благодаря слепоте людей; гений может стать жертвой этого закона, но бесчестие со временем падет на его судей (пример Сократа). Племянник Рамо рассуждает, что лучше быть честным торговцем и славным малым, чем гением с дурным характером, таким образом в первом случае человек может накопить большое состояние и тратить его на удовольствия свои и ближних. Рассказчик возражает, что от дурного характера гения стра­дают лишь люди, живущие возле него, зато в веках его произведения заставляют людей быть лучше, воспитывать в себе высокие добродете­ли: конечно, лучше было бы, если бы гений был столь же добродете­лен, сколь и велик, но согласимся принять вещи такими, какие они есть. Племянник Рамо говорит, что хотел бы быть великим челове­ком, известным композитором; тогда у него были бы все жизненные блага и он наслаждался бы своей славой. Потом он рассказывает, как его покровители прогнали его, потому что он один раз в жизни по­пробовал говорить как здравомыслящий человек, а не как шут и сумасброд. Рассказчик советует ему вернуться к своим благодетелям и попросить прощения, но в племяннике Рамо взыгрывает гордость, и он говорит, что не может этого сделать. Рассказчик предлагает ему тогда вести жизнь нищего; племянник Рамо отвечает, что он презира­ет сам себя, так как мог бы жить роскошно, будучи прихлебателем у богачей, выполняя их щекотливые поручения, а он не использует свои таланты. При этом он с большим искусством разыгрывает перед своим собеседником целую сценку, самому себе отводя роль свод­ника.
Рассказчик, возмущенный циничностью своего собеседника, пред­лагает сменить тему. Но, прежде чем сделать это, Рамо успевает ра­зыграть еще две сценки: сначала он изображает скрипача, а затем, с неменьшим успехом, — пианиста; ведь он не только племянник ком­позитора Рамо, но еще и его ученик и неплохой музыкант. Они заго­варивают о воспитании дочери рассказчика: рассказчик говорит, что танцам, пению и музыке будет учить ее по минимуму, а основное место отведет грамматике, мифологии, истории, географии, морали; будет также немного рисования. Племянник Рамо считает, что невоз­можно будет найти хороших учителей, ведь изучению этих предметов им пришлось бы посвятить всю свою жизнь; по его мнению, самый искусный из нынешних учителей тот, у кого больше практика; поэто-
[719]
му он, Рамо, приходя на урок, делает вид, что у него уроков больше, чем часов в сутках. Но сейчас, по его словам, он дает уроки неплохо, а раньше ему платили ни за что, но он не чувствовал угрызений со­вести, так как брал деньги не честно заработанные, а награбленные; ведь в обществе все сословия пожирают друг друга (танцовщица вы­манивает деньги у того, кто ее содержит, а у нее выманивают деньги модистки, булочник и пр.). И здесь не подходят общие правила мо­рали, ведь всеобщая совесть, как и всеобщая грамматика, допускает исключения из правил, так называемые «моральные идиотизмы». Племянник Рамо говорит, что если бы разбогател, то вел бы жизнь, полную чувственных удовольствий, и заботился бы лишь о себе; при этом он замечает, что его точку зрения разделяют все состоятельные люди. Рассказчик возражает, что гораздо приятнее помочь несчастно­му, прочесть хорошую книгу и тому подобное; чтобы быть счастли­вым, нужно быть честным. Рамо отвечает, что, на его взгляд, все так называемые добродетели не более чем суета. К чему защищать отече­ство — его нет больше, а есть только тираны и рабы; помогать дру­зьям — значит делать из них неблагодарных людей; а занимать положение в обществе стоит только для того, чтобы обогащаться. Добродетель скучна, она леденит, это очень неудобная вещь; а добро­детельные люди на поверку оказываются ханжами, лелеющими тай­ные пороки. Лучше пусть он составит свое счастье свойственными ему пороками, чем будет коверкать себя и лицемерить, чтобы казать­ся добродетельным, когда это отвратит от него его покровителей. Рассказывает, как он унижался перед ними, как в угоду своим «хозя­евам» он и компания других прихлебателей поносили замечательных ученых, философов, писателей, в том числе и Дидро. Он демонстри­рует свое умение принимать нужные позы и говорить нужные слова. Говорит, что читает Теофраста, Лабрюйера и Мольера, и делает такой вывод: «Сохраняй свои пороки, которые тебе полезны, но избегай свойственного им тона и внешнего вида, которые могут сделать тебя смешным». Чтобы избежать такого поведения, надо его знать, а эти авторы очень хорошо описали его. Он бывает смешным лишь когда хочет; нет лучшей роли при сильных мира сего, чем роль шута. Сле­дует быть таким, каким выгодно; если бы добродетель могла привести к богатству, он был бы добродетельным или притворялся им. Пле­мянник Рамо злословит о своих благодетелях и говорит при этом: «Когда решаешься жить с людьми вроде нас <...>, надо ждать бес­численных пакостей». Однако люди, берущие к себе в дом корыст­ных, низких и вероломных шутов, прекрасно знают, на что идут; все это предусмотрено молчаливым соглашением. Бесполезно пытаться
[720]
исправить врожденную порочность; наказывать такого рода заблужде­ния должен не человеческий закон, а сама природа; в доказательство Рамо рассказывает скабрезную историю. Собеседник Рамо недоумева­ет, почему племянник Рамо так откровенно, не стесняясь, обнаружи­вает свою низость. Рамо отвечает, что лучше быть большим преступником, чем мелким мерзавцем, так как первый вызывает из­вестное уважение масштабами своего злодейства. Рассказывает исто­рию про человека, который донес инквизиции на своего благодетеля, еврея, бесконечно доверявшего ему, и к тому же обокрал этого еврея. Рассказчик, удрученный таким разговором, снова меняет тему. Речь заходит о музыке; Рамо высказывает верные суждения о превосходст­ве итальянской музыки (Дуни, Перголезе) и итальянской комичес­кой оперы-буфф над французским музыкальным классицизмом (Люлли, Рамо): в итальянской опере, по его словам, музыка соответ­ствует смысловому и эмоциональному движению речи, речь велико­лепно ложится на музыку; а французские арии неуклюжи, тяжелы, однообразны, неестественны. Племянник Рамо очень ловко изобра­жает целый оперный театр (инструменты, танцоров, певцов), удачно воспроизводит оперные роли (у него вообще большие способности к пантомиме). Он высказывает суждения о недостатках французской лирической поэзии: она холодна, неподатлива, в ней отсутствует то, что могло бы служить основой для пения, порядок слов слишком жесткий, поэтому композитор не имеет возможности располагать целым и каждой его частью. Эти суждения явно близки суждениям самого Дидро. Племянник Рамо говорит также о том, что итальянцы (Дуни) учат французов, как делать музыку выразительной, как под­чинить пение ритму, правилам декламации. Рассказчик спрашивает, как он, Рамо, будучи так чувствителен к красотам музыки, так бес­чувствен к красотам добродетели; Рамо говорит, что это врожденное («отцовская молекула была жесткая и грубая»). Разговор переходит на сына Рамо: рассказчик спрашивает, не хочет ли Рамо попытаться пресечь влияние этой молекулы; Рамо отвечает, что это бесполезно. Он не хочет учить сына музыке, так как это ни к чему не ведет; он внушает ребенку, что деньги — все, и хочет научить сына самым лег­ким путям, ведущим к тому, чтобы он был уважаем, богат и влияте­лен. Рассказчик про себя замечает, что Рамо не лицемерит, сознаваясь в пороках, свойственных ему и другим; он более откровенен и более последователен в своей испорченности, чем другие. Племянник Рамо говорит, что самое главное — не в том, чтобы развить в ребенке по­роки, которые его обогатят, а в том, чтобы внушить ему чувство меры, искусство ускользать от позора; по мнению Рамо, все живущее
[721]
ищет благополучия за счет того, от кого зависит. Но его собеседник хочет перейти от темы нравственности к музыке и спрашивает Рамо, почему при его чутье к хорошей музыке он не создал ничего значи­тельного. Тот отвечает, что так распорядилась природа; кроме того, трудно глубоко чувствовать и возвышаться духом, когда вращаешься среди пустых людей и дешевых сплетен.
Племянник Рамо рассказывает о некоторых превратностях своей жизни и делает вывод, что нами распоряжаются «проклятые случай­ности». Говорит о том, что во всем королевстве ходит только монарх, остальные лишь принимают позы. Повествователь возражает, что и «король принимает позу перед своей любовницей и пред Богом», и в мире каждый, кто нуждается в помощи другого, вынужден бывает «заняться пантомимой», то есть изображать разные восторженные чувства. Не прибегает к пантомиме лишь философ, так как ему ниче­го не нужно (в качестве примера приводит Диогена и киников), Рамо отвечает, что ему необходимы разные жизненные блага, и пусть он лучше будет обязан ими благодетелям, чем добудет их трудом. Потом он спохватывается, что ему пора в оперу, и диалог завершает­ся его пожеланием себе жить еще лет сорок.
А. А. Фридрих
Люк де Клапье де Вовенарг (Luc de Clapiers de Vauvenargues) 1715-1747
Введение в познание человеческого разума (Introduction a la Connaissanse de l'esprit Humain) - Трактат (1746)
Паскаль говорит: «Все правила достойного поведения давно известны, остановка за малым — за умением ими пользоваться».
Любой принцип противоречив, любой термин толкуется по-раз­ному. Но, постигнув человека, можно постичь все.
Книга первая О РАЗУМЕ ВООБЩЕ
Некоторые смешивают свойства разума со свойствами характера, например, способность говорить ясно, а мыслить путано, и думают, что разум противоречив. Но разум лишь очень многообразен.
Разум опирается на три основные начала: воображение, размыш­ление, память.
Воображение — это способность представлять себе что-либо с по­мощью образов и с их же помощью выражать свои представления.
Размышление — дар, позволяющий сосредоточиваться на идеях, обдумывать и сочетать их. Это исходная точка суждения и оценки.
[723]
Память — хранительница плодов воображения и размышления. Память по мощи должна соответствовать уму, иначе это ведет либо к скудости мысли, либо к чрезмерной ее широте.
Плодовитость. Бесплодные умы не могут понять предмет в целом; умы плодовитые, но нерассудительные не могут понять себя: пыл­кость чувств заставляет усиленно работать их мысль, но в ложном на­правлении.
Сообразительность проявляется в быстроте работы разума. Она не всегда сопряжена с плодовитостью. Бывают умы сообразительные, но бесплодные — ум, живой в беседе, но угасающий за письменным столом.
Проницательность есть способность постигать явления, восходить к их причинам и предугадывать их следствия. Знания и привычки со­вершенствуют ее.
Ясность — украшение рассудительности, но не каждый, обладающий ясным умом, рассудителен. Рассудительность и отчетливость во­ображения отличается от рассудительности и отчетливости памяти, чувства, красноречия. Иногда у людей бывают несовместимые идеи, которые, однако, увязаны в памяти воспитанием или обычаями. Осо­бенности нрава и обычаи создают различия меж людьми, но и огра­ничивают их свойства определенными рамками.
Здравый смысл сводится к умению видеть любой предмет в его соразмерности с нашей природой или положением в обществе; это способность воспринимать вещи с их полезной стороны и здраво оце­нивать. Для этого надо на все смотреть просто. Рассудок должен пре­обладать над чувством, опыт — над размышлением.
Глубина — вот цель всякого размышления. Глубокий ум должен удерживать мысль перед глазами, чтобы исследовать ее до конца. Со­образительность всегда приобретается ценой глубины.
Деликатность — это чувствительность, которая зависит от свобо­ды обычаев. Тонкость — своеобразная мудрость в вопросах чувства; бывает и без деликатности.
Широта ума — способность усваивать множество идей одновре­менно, не путая их друг с другом. Без нее нельзя стать гением.
Наитие — мгновенный переход от одной идеи к другой, могущей сопрягаться с первой. Это неожиданные повороты ума Шутки — поверхностные порождения наития.
Хороший вкус — это способность судить о предметах, связанных с чувством. Это умение чувствовать прекрасную природу. Вкус толпы не бывает верен. Доводы ума могут изменить наше суждение, но не вкус.
[724]
О слоге и красноречии. Не всегда тот, кто хорошо мыслит, может выразить свою мысль в словах; но великолепие слога при слабости идеи — форменная чушь. Благородство изложению придают просто­та, точность и естественность. Одни красноречивы в беседе, другие — наедине с рукописью. Красноречие оживляет все: науки, дела, поэ­зию. Все ему повинуется.
Об изобретательности. Изобретать — значит не создавать матери­ал для изобретений, но придавать ему форму, как зодчий — мрамо­ру. Образец наших поисков — сама природа.
О таланте и разуме. Талант немыслим без деятельности, он зави­сит также от страстей. Талант — редкость, так как для него нужны сочетания различных достоинств ума и сердца. Талант самобытен, хотя все великие люди следовали образцам: например, Корнель — Лукану и Сенеке. Разум должен обозначать совокупность рассудитель­ности, глубины и других качеств, но обычно разумом называют лишь одну из этих способностей — и ведут споры, какую именно.
О характере. Характер содержит в себе все, что отличает наш ум и сердце; он соткан из противоречий.
Серьезность — частная особенность характера; у нее много при­чин и разновидностей. Есть серьезность спокойного ума, серьезность пылкого или благородного ума, серьезность робкого человека и мно­жество других ее разновидностей. Серьезность рассеянности сказыва­ется в чудачествах.
Находчивость — способность пользоваться случаем в разговорах и делах. Она требует сообразительности и опыта.
О рассеянности. Бывает рассеянность, происходящая от того, что работа ума замедлена вообще, а бывает — от того, что душа сосредо­точена на одном предмете.
Книга вторая О СТРАСТЯХ
Локк учит: любая страсть берет начало в наслаждении или страда­нии. Так как наслаждение или страдание вызываются у разных людей разными причинами, то каждый понимает под добром и злом раз­ные вещи. Однако источников добра и зла для нас два: чувства и раз­мышления. Впечатления от чувств мгновенны и непознаваемы. Страсти, порожденные мыслью, основаны либо на любви к бытию, либо питаются чувством собственного несовершенства. В первом слу­чае происходят веселость, кротость, умеренность в желаниях. Во вто-
[725]
ром появляются беспокойство и меланхолия. Страсти великих людей — сочетание того и другого.
Ларошфуко говорит, что в любви мы ищем лишь собственного на­слаждения. Но нужно различать самолюбие и себялюбие. Себялюбие позволяет любить себя вне личности (в женщине, в славе и в других вещах), а самолюбие ставит нас в центр вселенной. Гордыня — след­ствие самолюбия.
Честолюбие — результат стремления раздвигать пределы своей личности, оно может быть и добродетелью, и пороком.
Слава заглушает наши горести лучше всего остального, но это не добродетель и не заслуга, а лишь награда за них. Поэтому не надо то­ропиться осуждать стремление к славе. Страсть к славе жаждет внешнего величия, а страсть к наукам — величия изнутри. Искусства живописуют природу, науки — истину. Знания разумного человека не слишком обширны, зато доскональны. Их нужно прилагать к практике: знание правил танца не принесет пользы человеку, никогда не танцевавшему. Но любой талант надо воспитывать.
Скупость — детище нелепого недоверия к обстоятельствам жизни; страсть к игре, наоборот, рождена нелепой верой в случай.
Отцовская любовь ничем не отличается от любви к самому себе, ибо ребенок во всем зависит от родителей и связан с ними. Но у детей есть самолюбие, поэтому дети любят отцов меньше, чем отцы — детей.
Домашние животные ублажают наше самолюбие: мы вообража­ем, что попугай любит нас, ценит нашу ласку — и любим его за этот перевес над ним.
Дружескую приязнь рождает несовершенство нашей сущности, а несовершенство самой этой приязни ведет к ее охлаждению. Мы страдаем от одиночества, но и дружба не заполняет пустоты. В юнос­ти дружат нежней, в старости — крепче. Низок душою тот, кто сты­дится дружбой с запятнавшими себя людьми.
О любви. Вполне возможна и любовь, свободная от грубой чувст­венности, но ока нечаста. Человек влюбляется в созданный им образ, а не в реальную женщину. Вообще же в любви главное для нас — ка­чества внутренние, душа. Не надо путать любовь с дружбой, ибо дружбой правит разум, а любовью — чувства. Нельзя о человеке су­дить по его лицу, куда интересней смотреть, какие лица ему нравятся более других.
Сострадание — чувство, в котором печаль смешана с приязнью. Оно бескорыстно, разум над ним не властен.
О ненависти. Ненависть — глубокое уныние, которое отвращает
[726]
нас от того, чем оно вызвано — в это чувство входят и ревность, и зависть.
Человек уважает все, что любит, в том числе и себя.
Главнейшие чувства человека: желание, недовольство, надежда, со­жаление, робость, насмешка, замешательство, удивление. Но все они слабее любви, честолюбия и скупости.
Человек не может в общем управлять страстями. успокоить их нельзя, да и не нужно, потому что они — основа и суть нашей души. Но бороться с дурными привычками необходимо, а победим ли мы их — на все Господня воля.
Книга третья О ДОБРЕ И ЗЛЕ КАК НРАВСТВЕННЫХ ПОНЯТИЯХ
Добром следует считать лишь то, что благотворно для всего обще­ства, а злом — то, что для него гибельно. Интересами отдельного че­ловека приходится жертвовать. Цель законов — охранять права каждого.
Добродетель — это предпочтение общего интереса интересу лич­ному; а корыстный интерес — источник любых пороков. Доброде­тель не приносит людям счастья потому, что они порочны, а пороки не приносят пользы.
Величие души — влечение совершать великие деяния, добрые или злые. Поэтому иные пороки не исключают великих достоинств, и на­оборот.
О мужестве. Есть много разновидностей мужества: мужество в борьбе с судьбой, терпение, храбрость, твердость и другие. Но они редко встречаются все сразу.
Чистосердечие — это верность, не ведающая подозрений и уло­вок. Умеренность говорит о душевном равновесии. Благоразумие есть здравая предусмотрительность. Деятельность — проявление беспо­койной силы, лень — спокойного бессилия. Суровость — ненависть к наслаждениям, строгость — ненависть к порокам. Мудрость — пони­мание сути добра и любовь к нему.
Добродетель — это добро и красота вместе; к примеру, лекарства хороши, но не красивы, и многое есть, что красиво, но не полезно.
Господин Круза говорит, что красота — это то, что наш разум воспринимает как сложное, но неразделимое целое, это многообразие в единстве.
А. В. Скобелкин
[727]
Размышления и максимы (Reflexions et Maximes) - Афоризмы (1747)
Легче сказать новое слово, чем примирить меж собой слова, уже ска­занные.
Наш разум скорее проницателен, чем последователен, и охватыва­ет больше, чем в силах постичь.
Если мысль нельзя выразить простыми словами, значит, она ни­чтожна и ее надо отбросить.
Вырази ложную мысль ясно, и она сама себя опровергнет.
Неизменная скупость в похвалах — верный признак поверхност­ного ума.
Пылкое честолюбие изгоняет из нашей жизни всякую радость — оно хочет править единовластно.
Лучшая опора в несчастье — не разум, а мужество.
Ни мудрость, ни свобода не совместны со слабостью.
Разуму не дано исправить то, что по самой своей природе несо­вершенно.
Нельзя быть справедливым, не будучи человечным.
Одно дело смягчать правила добродетели во имя ее торжества, другое — уравнивать ее с пороком ради того, чтобы свести на нет.
Мы не любим, когда нас жалеют за совершенные нами ошибки.
Молодые люди плохо знают, что такое красота: им знакома толь­ко страсть.
Стоит нам почувствовать, что человеку не за что нас уважать — и мы начинаем почти что ненавидеть его.
Наслаждение учит государя чувствовать себя просто человеком.
Тот, кто требует платы за свою честность, чаше всего продает свою честь.
Глупец всегда убежден, что никто ловчей его не проведет умного человека.
Несколько болванов, усевшись за стол, объявляют: «Где нет нас, там нет и хорошего общества». И все им верят.
Умные люди были бы совсем одиноки, если бы глупцы не причис­ляли к ним и себя.
Нелегко ценить человека так, как ему хочется.
Пусть человек, не имеющий больших талантов, утешается той же мыслью, что и человек, не имеющий больших чинов: сердцем можно быть выше и тех и других.
Наше суждение о других не так изменчиво, как о самих себе.
[728]
Заблуждается тот, кто считает, будто бедняки всегда выше бога­чей.
Люди лишь до тех пор охотно оказывают услуги, пока чувствуют, что это им по силам.
Кто не способен к великим свершениям, тот презирает великие замыслы.
Великий человек берется за великие дела, потому что сознает их величие, глупец — потому что не понимает, как они трудны.
Сила легко берет верх над хитроумием.
Чрезмерная осмотрительность не менее пагубна, чем ее противо­положность: мало проку от людей тому, кто вечно боится, как бы его не надули.
Дурных людей всегда потрясает открытие, что добропорядочные способны на остроумие.
Редко случается высказать здравую мысль тому, кто всегда тщится быть оригинальным.
Чужое остроумие быстро прискучивает.
Дурные советы куда влиятельнее, чем собственные наши прихоти.
Разум вводит нас в обман чаще, чем наше естество.
Великодушие не обязано давать отчет благоразумию о причинах своих действий.
Совесть умирающих клевещет на всю прожитую ими жизнь.
Мысль о смерти вероломна: захваченные ею, мы забываем жить.
Иногда думаешь: жизнь так коротка, что не стоит малейшего моего неудовольствия. Но когда приезжает докучный гость, я не спо­собен терпеливо поскучать каких-нибудь полчаса.
Если даже предусмотрительность не может сделать нашу жизнь счастливой, то что уже говорить о беспечности.
Как знать, может быть, именно страстям обязан разум самыми блистательными своими завоеваниями.
Если бы люди меньше ценили славу, у них не хватило бы ни ума, ни доблести ее. заслужить.
Люди обычно мучают своих ближних под тем предлогом, что же­лают им добра.
Карать без нужды — значит бросить вызов милосердию Господ­ню.
Никто не сострадает глупцу на том лишь основании, что он глуп, и это, пожалуй, резонно; но до чего же нелепо считать, что в своей глупости повинен он сам!
Всего отвратительнее, но и всего обычнее древняя как мир небла­годарность детей по отношению к родителям.
[729]
Порою наши слабости привязывают нас друг к другу ничуть не меньше, чем самые высокие добродетели.
Ненависть пересиливает дружбу, но пасует перед любовью.
Кто рожден покорствовать, тот и на троне будет покорным.
Обделенные силой ищут, кому бы им подчиниться, ибо нуждают­ся в защите.
Кто способен все претерпеть, тому дано на все дерзнуть.
Иные оскорбления лучше проглотить молча, дабы не покрыть себя бесчестием.
Нам хочется верить, что пресыщенность говорит о недостатках, о несовершенстве того, чем мы пресытились, меж тем как на деле она лишь следствие истощения наших чувств, свидетельство нашей не­мощи.
Человек мечтает о покое, но радость он обретает только в деятель­ности, только ею он и дорожит.
Ничтожный атом, именуемый человеком, способен одним взгля­дом охватить вселенную во всех ее нескончаемых переменах.
Кто осыпает насмешками склонность к вещам серьезным, тот се­рьезно привержен к пустякам.
Своеобычное дарование — своеобычный вкус. Отнюдь не всегда один автор принижает другого только из зависти.
Несправедливо, когда Депрево ставят рядом с Расином: ведь пер­вый преуспел в комедии — низком жанре, второй же — в трагедии, высоком.
В рассуждениях примеры должны быть немногочисленными; надо не отвлекаться на побочные темы, а сразу изложить конечный вывод.
ум большинства ученых подобен человеку прожорливому, но с дурным пищеварением.
Знание поверхностное всегда бесплодно, а порою и вредно: оно понуждает тратить силы на пустяки и тешит лишь самолюбие глуп­цов.
Философы чернят человеческую природу; мы воображаем, будто мы сами настолько отличны от всего рода человеческого, что, клевеща на него, сами остаемся незапятнанными. Человек нынче в немилости у умствующих.
Великие люди, научив слабодушных размышлять, наставили их на путь размышлений.
Неверно, что равенство — закон природы. Подчинение и зависи­мость — вот ее верховный закон.
Подданные льстят государям куда как с большим пылом, чем те
[730]
эту лесть выслушивают. Жажда что-то добыть всегда острее, чем на­слаждение уже добытым.
Редкий человек способен, не дрогнув, стерпеть правду или сказать ее в глаза.
Пусть нас и корят за тщеславие, все равно нам порою просто не­обходимо услышать, как велики наши достоинства.
Люди редко примиряются с унижением: они попросту забывают о нем.
Чем скромней положение человека в свете, тем безнаказанней ос­таются его поступки и незаметней — заслуги.
Неизбежность облегчает даже такие беды, перед которыми бесси­лен разум.
Отчаяние довершает не только наши неудачи, но и нашу слабость.
Критиковать автора легко, трудно оценить.
Произведения могут нравиться, даже если кое-что в них неверно, ведь правильности нет в наших рассуждениях тоже, как и в рассуж­дениях автора. Вкус наш легче удовлетворить, нежели ум.
Легче захватить всю землю, чем присвоить себе наималейший та­лант.
Все вожди красноречивы, но вряд ли они преуспели бы в поэзии, ибо столь высокое искусство несовместно с суетой, которая необхо­дима в политике.
Нельзя долго обманывать людей там, где идет дело о выгоде. Можно обманывать весь народ, но надо быть честным с каждым лицом в отдельности. Ложь слаба по природе — поэтому ораторы искренни, хотя бы в деталях. Поэтому сама по себе истина выше и красноречивее любого искусства.
К сожалению, талантливый человек всегда хочет принизить другие таланты. Поэтому не стоит судить о поэзии по высказываниям фи­зика.
Хвалить человека нужно и при жизни, если он того заслуживает. Похвалить от души неопасно, опасно незаслуженно очернить.
Зависть не умеет таиться, она накидывается на самые неоспори­мые достоинства. Она слепа, неуемна, безумна, груба.
В природе нет противоречий.
Предполагается, что тот, кто служит добродетели, повинуясь рас­судку, способен променять ее на полезный порок. Да так оно и было бы, если бы порок мог быть полезен — на взгляд человека, умеющего рассуждать.
Если от себялюбия человека не страдают другие, оно полезно и ес­тественно.
[731]
Мы восприимчивы к дружбе, справедливости, человечности, со­страданию и разуму. Не это ли и есть добродетель?
Законы, обеспечивая народам покой, умаляют их свободу.
Никто не бывает честолюбив по велению разума и порочен по глупости.
Наши поступки менее добры и менее порочны, чем наши жела­ния.
Люди рассуждают: «Зачем знать, где истина, когда ты знаешь, где наслаждение ?»
Сила или слабость нашей веры зависит скорее от мужества, неже­ли от разума. Тот, кто смеется над приметами, не умнее того, кто верит им.
В чем только не убеждают человека страх и надежда!
Никакой неверующий не умрет спокойно, если подумает: «Я ты­сячи раз ошибался, значит, мог заблуждаться и насчет религии. А те­перь у меня нет ни сил, ни времени поразмыслить над этим — я умираю...»
Вера — отрада обездоленных и бич счастливцев.
Жизнь кратка, но это не может ни отвадить нас от ее радостей, ни утешить в ее горестях.
В мире полно холодных умов, которые, не будучи в силах что-ни­будь придумать сами, утешаются тем, что отвергают чужие мысли.
По слабости или по боязни навлечь на себя презрение люди скры­вают самые заветные, неискоренимые и подчас добродетельные свои наклонности.
Искусство нравиться — это умение обманывать.
Мы слишком невнимательны или слишком заняты собой, чтобы изучать друг друга.
А. В. Скобелкин
Жак Казот (Jacques Cazotte) 1719-1792
Влюбленный дьявол (Le Diable amoureux) - Фантастическая повесть (1772)
Повествование ведется от лица молодого испанского дворянина, едва не ставшего жертвой дьявольских козней. Когда дону Альвару Маравильясу было двадцать пять лет, он служил капитаном гвардии короля Неаполитанского. Офицеры часто предавались философским беседам, и однажды разговор зашел о каббалистике: одни считали ее серьезной наукой, другие видели в ней лишь источник для плутней и обмана легковерных. Дон Альвар помалкивал и присматривался к старшему из своих сослуживцев — фламандцу Соберано. Как выяснилось, тот обладал властью над тайными силами. Альвар пожелал немедленно приобщиться к этой великой науке, а на предостережения учителя легкомысленно отвечал, что отдерет за уши самого князя тьмы.
Соберано пригласил юношу отобедать в обществе двух своих дру­зей. После трапезы вся компания отправилась к развалинам Портичи. В пещере со сводчатым потолком фламандец начертал тростью круг, вписал в него какие-то знаки и назвал формулу заклинания. Затем все вышли, и дон Альвар остался один. Ему было не по себе, однако он боялся прослыть пустым фанфароном и потому исполнил все предпи­сания, трижды назвав имя Вельзевула. Внезапно под сводом распахну-
[733]
лось окно, хлынул поток ослепительного света и показалась отврати­тельная голова верблюда с огромными ушами. Разинув пасть, призрак вопросил по-итальянски: «Что ты хочешь?» Дон Альвар едва не ли­шился чувств при звуках страшного голоса, но сумел овладеть собой и заговорил таким повелительным тоном, что дьявол пришел в смуще­ние. Дон Альвар приказал ему явиться в более подобающем обли­ке — например, в виде собаки. Тогда верблюд вытянул шею до самой середины пещеры и выплюнул на пол маленького белого спа­ниеля с шелковистой шерстью. Это была сучка, и юноша дал ей имя Бьондетта. По приказу Альвара был накрыт богатый стол. Бьондетта сначала предстала в образе музыканта-виртуоза, а затем — прелест­ного пажа. Соберано и его спутники не могли скрыть изумления и испуга, однако дерзкая уверенность молодого офицера несколько ус­покоила их. Затем к развалинам подали роскошную карету. По доро­ге в Неаполь Бернадильо (так звали одного из друзей Соберано) высказал предположение, что дон Альвар заключил удивительную сделку, ибо никому и никогда не прислуживали с такой предупреди­тельностью. Юноша промолчал, но ощутил смутную тревогу и решил как можно скорее избавиться от своего пажа. Тут Бьондетта стала взывать к чувству чести: испанский дворянин не может выгнать в столь поздний час даже презренную куртизанку, не говоря уж о де­вушке, которая всем для него пожертвовала. Дон Альвар уступил: от­казавшись от услуг мнимого слуги, он разделся и лег, но лицо пажа мерещилось ему повсюду — даже на пологе кровати. Тщетно напо­минал он себе о безобразном призраке — мерзость верблюда лишь оттеняла прелесть Бьондетты.
От этих тягостных размышлений кровать подломилась, и юноша упал на пол. Когда испуганная Бьондетта бросилась к нему, он прика­зал ей не бегать по комнате босиком и в одной рубашке — так не­долго и простудиться. Наутро Бьондетта призналась, что полюбила Альвара за доблесть, проявленную перед лицом ужасного видения, и приняла телесную оболочку, чтобы соединиться со своим героем. Ему угрожает опасность: клеветники хотят объявить его некромантом и отдать в руки известного судилища. Им обоим нужно бежать из Неа­поля, однако прежде он должен произнести магическую формулу: принять служение Бьондетты и взять ее под свое покровительство. Дон Альвар пробормотал подсказанные ему слова, и девушка вос­кликнула, что станет счастливейшим созданием на свете. Юноше пришлось смириться с тем, что демон взял на себя все дорожные расходы. По дороге в Венецию дон Альвар впал в какое-то оцепене­ние и очнулся уже в апартаментах лучшей гостиницы города. Он от-
[734]
правился к банкиру своей матери, и тот немедленно вручил ему двес­ти цехинов, которые донья Менсия прислала через конюшего Мигеля Пимиентоса. Альвар вскрыл письма: мать жаловалась на здоровье и на сыновнее невнимание — о деньгах же по свойственной ей добро­те ни словом не обмолвилась.
С облегчением вернув долг Бьондетте, юноша погрузился в вихрь городских развлечений — он всячески стремился быть подальше от источника своего соблазна. Страстью дона Альвара была игра, и все шло хорошо, пока счастье не изменило ему — он проигрался дотла. Бьондетта, заметив его огорчение, предложила свои услуги: скрепя сердце, он воспользовался ее познаниями и применил одну простень­кую комбинацию, которая оказалась безошибочной. Теперь Альвар был всегда при деньгах, но тревожное чувство вернулось — он не был уверен, что сумеет удалить от себя опасный дух. Бьондетта постоянно стояла у него перед глазами. Чтобы отвлечься от мыслей о ней, он стал проводить время в обществе куртизанок, и самая известная из них вскоре влюбилась в него до безумия. Альвар искренне пытался ответить на это чувство, поскольку жаждал освободиться от своей тайной страсти, но все было тщетно — Олимпия быстро поняла, что у нее есть соперница. По приказу ревнивой куртизанки за домом Альвара установили наблюдение, а затем Бьондетта получила аноним­ное письмо с угрозами. Альвар был поражен сумасбродством своей любовницы: если бы Олимпия знала, кому угрожает смертью! По не­понятной для него самого причине он никогда не мог назвать это су­щество подлинным именем. Между тем Бьондетта явно страдала от невнимания Альвара и изливала свои томления в музыкальных имп­ровизациях. Подслушав ее песню, Альвар решил немедленно уехать, ибо наваждение становилось слишком опасным. Вдобавок ему пока­залось, будто за ним следит Бернадильо, некогда сопровождавший его в развалины Портичи. Носильщики понесли вещи Альвара в гондолу, Бьондетта шла следом, и в этот момент женщина в маске нанесла ей удар кинжалом. Второй убийца с руганью оттолкнул опешившего гондольера, и Альвар узнал голос Бернадильо.
Бьондетта истекала кровью. Вне себя от отчаяния, Альвар взывал о мщении. Появился хирург, привлеченный криками. Осмотрев ране­ную, он объявил, что надежды нет. Юноша словно лишился рассудка: обожаемая Бьондетта стала жертвой его нелепого предубеждения — он принимал ее за обманчивый призрак и сознательно подверг смер­тельной опасности. Когда измученный Альвар наконец забылся сном, ему привиделась мать: будто он идет вместе с ней к развалинам Пор­тичи, и внезапно кто-то толкает его в пропасть — это была Бьондет-
[735]
та! Но тут другая рука подхватила его, и он очутился в объятиях ма­тери. Альвар проснулся, задыхаясь от ужаса. Несомненно, этот жут­кий сон был плодом расстроенного воображения: теперь уже нельзя было сомневаться, что Бьондетта — существо из плоти и крови. Аль­вар поклялся дать ей счастье, если она все-таки выживет.
Через три недели Бьондетта очнулась. Альвар окружил ее самой нежной заботой. Она быстро поправлялась и расцветала с каждым днем. Наконец он осмелился задать вопрос о страшном видении в развалинах Портичи. Бьондетта утверждала, что это была хитрость некромантов, замысливших унизить и поработить Альвара. Но силь­фиды, саламандры и ундины, восхищенные его смелостью, решили оказать ему поддержку, и Бьондетта предстала перед ним в образе собачки. Ей было дозволено принять телесную оболочку ради союза с мудрецом — она добровольно стала женщиной и обнаружила, что у нее есть сердце, которое всецело принадлежит возлюбленному. Одна­ко без поддержки Альвара она обречена стать самым несчастным су­ществом на свете.
Месяц прошел в упоительном блаженстве. Но когда Альвар ска­зал, что для женитьбы ему нужно испросить материнское благослове­ние, Бьондетта обрушилась на него с упреками. Удрученный юноша решил тем не менее отправиться в Эстремадуру. Бьондетта нагнала его около Турина. По ее словам, негодяй Бернадильо осмелел после отъезда Альвара и обвинил ее в том, что она — злой дух, виновный в похищении капитана квардии короля Неаполитанского. Все в ужасе отвернулись от нее, и ей с большим трудом удалось вырваться из Ве­неции. Альвар, преисполненный раскаяния, все же не отказался от мысли навестить мать. Казалось, все препятствовало этому намере­нию: карета постоянно ломалась, стихии бушевали, лошади и мулы поочередно приходили в неистовство, а Бьондетта твердила, что Аль­вар хочет погубить их обоих. Неподалеку от Эстремадуры юноше по­палась на глаза Берта, сестра его кормилицы. Эта честная поселянка сказала ему, что донья Менсия находится при смерти, ибо не смогла перенести известий об ужасном поведении сына. Невзирая на про­тесты Бьондетты, Альвар приказал гнать в Маравильяс, но тут у каре­ты снова лопнула ось. К счастью, поблизости оказалась ферма, принадлежавшая герцогу Медине Сидонии. Арендатор Маркое при­ветливо встретил неожиданных гостей, пригласив их принять участие в свадебном пиршестве. Альвар вступил в беседу с двумя цыганками, которые обещали рассказать ему много интересного, но Бьондетта сделала все, чтобы помешать этому разговору. Ночью случилось неиз­бежное — юноша, растроганный слезами возлюбленной, не сумел
[736]
высвободиться из сладостных объятий. Наутро счастливая Бьондетта попросила не называть ее больше именем, которое дьяволу не подо­бает — отныне признаний в любви ждет Вельзевул. Потрясенный Альвар не оказал никакого сопротивления, и враг рода человеческого опять овладел им, а затем предстал перед ним в своем подлинном виде — вместо прелестного личика на подушке появилась голова от­вратительного верблюда. Чудовище с мерзким хохотом высунуло бес­конечно длинный язык и страшным голосом вопросило по-италь­янски: «Что ты хочешь?» Альвар, зажмурив глаза, бросился ничком на пол. Когда он очнулся, светило яркое солнце. Фермер Маркое ска­зал ему, что Бьондетта уже уехала, щедро расплатившись за них обоих.
Альвар сел в карету. Он был в таком смятении, что почти не мог говорить. В замке его радостно встретила мать — живая и невреди­мая. Несчастный юноша упал к ее ногам и в порыве раскаяния рас­сказал обо всем, что с ним произошло. С удивлением выслушав его, мать сказала, что Берта уже давно прикована к постели тяжким неду­гом. Сама донья Менсия и не думала посылать ему деньги сверх по­ложенного содержания, а добрый конюший Пимиентос скончался восемь месяцев тому назад. Наконец, у герцога Медины Сидонии нет никаких владений в тех местах, где побывал Альвар. Несомненно, юноша стал жертвой обманчивых видений, поработивших его рассу­док. Призванный тотчас священник подтвердил, что Альвар избегнул величайшей опасности, какой только может подвергнуться человек. Но в монастырь уходить не нужно, ибо враг отступился. Конечно, он попытается вновь оживить в памяти прелестное видение — прегра­дой этому должен стать законный брак. Если избранница будет обла­дать небесной прелестью и талантами, Альвар никогда не почувствует искушения принять ее за дьявола.
Е. Д Мурашкинцева
Пьер Огюстен Карон де Бомарше (Pierre Augustin Caron de Beaumarchais) 1732-1799
Севильский цирюльник, или Тщетная предосторожность (Le Barbier de Seville ou La precation inutile) - Комедия (1775)
На ночной улице Севильи в костюме скромного бакалавра граф Аль­мавива ждет, когда в окне покажется предмет его любви. Знатный вельможа, устав от придворной распущенности, впервые желает за­воевать чистую непредвзятую любовь молодой благородной девушки. Поэтому, чтобы титул не затмил человека, он скрывает свое имя.
Прекрасная Розина живет взаперти под надзором старика опеку­на, доктора Бартоло. Известно, что старик влюблен в свою воспитан­ницу и ее деньги и собирается держать ее в заключении, пока бедняжка не выйдет за него замуж. Вдруг на той же улице появляет­ся весело напевающий Фигаро и узнает графа, своего давнего знаком­ца. Обещая хранить инкогнито графа, плут Фигаро рассказывает свою историю: потеряв должность ветеринара из-за слишком громкой и сомнительной литературной славы, он пробует утвердиться в роли со­чинителя. Но хотя его песни поет вся Испания, Фигаро не удается сладить с конкуренцией, и он становится бродячим цирюльником. Благодаря невероятному остроумию, а также житейской умудреннос­ти, Фигаро по-философски и с неизменной иронией воспринимает
[738]
горести и очаровывает своей веселостью. Вдвоем они решают, как им вызволить из заточения Розину, ответно влюбленную в графа. Фигаро вхож в дом ревнивого до бешенства Бартоло как цирюльник и ле­карь. Они задумывают, что граф явится, нарядившись пьяным солда­том с назначением на постой в доме доктора. Сам Фигаро тем временем выведет из строя прислугу Бартоло, используя нехитрые ме­дицинские средства.
Открываются жалюзи, и в окне появляется Розина, как всегда с доктором. Якобы случайно она роняет листок с нотами и запиской для своего неизвестного поклонника, в которой его просят в пении открыть свое имя и звание. Доктор бежит поднять листок, но граф оказывается проворнее. На мотив из «Тщетной предосторожности» он поет серенаду, где называет себя безвестным бакалавром Линдором. Подозрительный Бартоло уверен, что листок с нотами был обро­нен и якобы унесен ветром неспроста, и должно быть, Розина состоит в заговоре с таинственным воздыхателем.
На другой день бедняжка Розина томится и скучает, заключенная у себя в комнате, и пытается придумать способ передать письмо «Линдору». Фигаро только что «полечил» домочадцев доктора: слу­жанке пустил кровь из ноги, а слугам прописал снотворное и чиха­тельное средства. Он берется передать письмо Розины и тем временем подслушивает разговор Бартоло с Базилем, учителем музы­ки Розины и главным союзником Бартоло. По словам Фигаро, это — бедствующий жулик, готовый удавиться за грош. Базиль открывает доктору, что влюбленный в Розину граф Альмавива в Севилье и уже наладил с ней переписку. Бартоло в ужасе просит устроить его свадь­бу на следующий же день. Графа же Базиль предлагает облить в гла­зах Розины клеветой. Базиль уходит, а доктор мчится к Розине выяснять, о чем она могла разговаривать с Фигаро. В этот момент по­является граф в форме кавалериста, притворяясь, что он навеселе. Его цель — назвать себя Розине, передать ей письмо и, если получится, остаться в доме на ночь. Бартоло острым чутьем ревнивца догадыва­ется, какая интрига кроется за этим. Между ним и мнимым солда­том происходит забавная перепалка, во время которой графу удается вручить письмо Розине. Доктор доказывает графу, что он освобожден от постоя и выгоняет его.
Граф делает еще одну попытку проникнуть в дом Бартоло. Он переодевается в костюм бакалавра и называет себя учеником Базиля, которого внезапное недомогание удерживает в постели. Граф надеет­ся, что Бартоло тотчас предложит ему заменить Базиля и дать урок Розине, но он недооценивает подозрительности старика. Бартоло ре­шает немедленно навестить Базиля, и, чтобы удержать его, мнимый
[739]
бакалавр упоминает имя графа Альмавивы. Бартоло требует новых из­вестий, и тогда графу приходится сообщить от имени Базиля, что об­наружена переписка Розины с графом, а ему поручено отдать доктору перехваченное письмо Розины. Граф в отчаянии, что вынужден отдать письмо, но нет иного способа заслужить доверие старика. Он даже предлагает воспользоваться этим письмом, когда настанет момент сломить сопротивление Розины и убедить ее выйти замуж за доктора. Достаточно солгать, что ученик Базиля получил его от одной женщи­ны, и тогда смятение, стыд, досада могут довести ее до отчаянного поступка. Бартоло приходит в восторг от этого плана и немедленно верит, что графа действительно прислал мерзавец Базиль. Под видом урока пения Бартоло решает познакомить мнимого ученика с Розиной, чего и добивался граф. Но остаться наедине во время урока им не удается, поскольку Бартоло не желает упустить шанс насладиться пением воспитанницы. Розина исполняет песенку из «Тщетной предосторожности» и, слегка ее переделав, превращает песню в лю­бовное признание Линдору. Влюбленные тянут время, чтобы до­ждаться прихода Фигаро, который должен будет отвлечь доктора. Наконец тот приходит, и доктор бранит его за то, что Фигаро иска­лечил его домочадцев. Зачем, например, надо было ставить припарки на глаза слепому мулу? Лучше бы Фигаро вернул доктору долг с про­центами, на что Фигаро клянется, что скорее предпочтет быть долж­ником Бартоло всю жизнь, чем отказаться от этого долга хотя бы на мгновение. Бартоло в ответ божится, что не уступит в споре с наха­лом. Фигаро поворачивается спиной, говоря, что он, напротив, усту­пает ему всегда. И вообще, он всего лишь пришел побрить доктора, а не строить козни, как тот изволит думать. Бартоло в затруднении: с одной стороны, побриться необходимо, с другой — нельзя оставлять Фигаро наедине с Розиной, не то он сможет опять передать ей пись­мо. Тогда доктор решается, в нарушение всех приличий, бриться в комнате с Розиной, а Фигаро отправить за прибором. Заговорщики в восторге, так как Фигаро имеет возможность снять со связки ключ от жалюзи. Вдруг слышится звон бьющейся посуды, а Бартоло с воплем выбегает из комнаты спасать свой прибор. Граф успевает назначить Розине свидание вечером, чтобы вызволить ее из неволи, но ему не хватает времени рассказать ей об отданном доктору письме. Возвра­щаются Бартоло с Фигаро, и в эту минуту входит дон Базиль. Влюб­ленные в немом ужасе, что сейчас все может открыться. Доктор расспрашивает Базиля о его болезни и говорит, что его ученик все уже передал. Базиль в недоумении, но граф незаметно сует ему в руку кошелек и просит молчать и удалиться. Веский довод графа убеждает Базиля, и тот, сославшись на нездоровье, уходит. Все с облегчением
[740]
принимаются за музыку и бритье. Граф заявляет, что перед концом урока он должен дать Розине последние наставления в искусстве пения, наклоняется к ней и шепотом объясняет свое переодевание. Но Бартоло подкрадывается к влюбленным и подслушивает их разго­вор. Розина вскрикивает в испуге, а граф, будучи свидетелем дикой выходки доктора, сомневается, что при таких его странностях сеньо­ра Розина захочет выйти за него замуж. Розина в гневе клянется от­дать руку и сердце тому, кто освободит ее от ревнивого старика. Да, вздыхает Фигаро, присутствие молодой женщины и преклонный воз­раст — вот от чего у стариков заходит ум за разум.
Бартоло в ярости бежит к Базилю, чтобы тот пролил свет на всю эту путаницу. Базиль признается, что бакалавра никогда в глаза не видел, и только щедрость подарка заставила его промолчать. Доктор не понимает, зачем надо было брать кошелек. Но в тот момент Ба­зиль был сбит с толку, а в затруднительных случаях золото всякий раз представляется доводом неопровержимым. Бартоло решает напрячь последние усилия, чтобы обладать Розиной. Однако Базиль не совету­ет ему этого делать. В конце концов, обладание всякого рода блага­ми — это еще не все. Получать наслаждение от обладания ими — вот в чем состоит счастье. Жениться на женщине, которая тебя не любит, — значит подвергнуть себя бесконечным тяжелым сценам. К чему учинять насилие над ее сердцем? Да к тому, отвечает Бартоло, что пусть лучше она плачет оттого, что он ее муж, чем ему умереть оттого, что она не его жена. Поэтому он собирается жениться на Ро­зине той же ночью и просит поскорее привести нотариуса. Что каса­ется упорства Розины, то мнимый бакалавр, сам того не желая, подсказал, как использовать ее письмо для клеветы на графа. Он дает Базилю свои ключи ото всех дверей и просит поскорее привести но­тариуса. Бедняжка Розина, страшно нервничая, ждет, когда в окне покажется Линдор. Вдруг заслышались шаги опекуна, Розина хочет уйти и просит назойливого старика дать ей покой хотя бы ночью, но Бартоло умоляет его выслушать. Он показывает письмо Розины к графу, и бедняжка его узнает. Бартоло лжет, что, как только граф Альмавива получил письмо, так сейчас же начал им хвастаться. К Бар­толо оно попало якобы от одной женщины, которой граф письмо преподнес. А женщина рассказала обо всем для того, чтобы избавить­ся от такой опасной соперницы. Розина должна была стать жертвой чудовищного заговора графа, Фигаро и молодого бакалавра, графского прихвостня. Розина потрясена тем, что Линдор, оказывается, завоевы­вал ее не для себя, а для какого-то графа Альмавивы. Вне себя от унижения Розина предлагает доктору немедленно жениться на ней и предупреждает его о готовящемся похищении. Бартоло бежит за под-
[741]
могой, собираясь устроить графу засаду возле дома, чтобы поймать его как грабителя. Несчастная оскорбленная Розина остается одна и решает повести игру с Линдером, чтобы убедиться, как низко может пасть человек. Открываются жалюзи, Розина в страхе убегает. Граф озабочен лишь тем, не покажется ли скромной Розине его план не­медленно сочетаться браком чересчур дерзким. Фигаро советует тогда назвать ее жестокой, а женщины очень любят, когда их называют жестокими. Появляется Розина, и граф умоляет ее разделить с ним жребий бедняка. Розина с возмущением отвечает, что посчитала бы счастьем разделить его горькую судьбу, если бы не злоупотребление ее любовью, а также низость этого ужасного графа Альмавивы, которо­му ее собирались продать. Граф немедленно объясняет девушке суть недоразумения, и она горько раскаивается в своем легковерии. Граф обещает ей, что раз она согласна быть его женой, то он ничего не бо­ится и проучит мерзкого старикашку.
Они слышат, как открывается входная дверь, но вместо доктора со стражей показываются Базиль с нотариусом. Тут же подписывает­ся брачный договор, для чего Базиль получает второй кошелек. Врыва­ются Бартоло со стражником, который сразу смущается, унав, что перед ним граф. Но Бартоло отказывается признать брак действи­тельным, ссылаясь на права опекуна. Ему возражают, что, злоупотре­бив правами, он их утратил, а сопротивление столь почтенному союзу свидетельствует лишь о том, что он боится ответственности за дурное управление делами воспитанницы. Граф обещает не требовать с него ничего, кроме согласия на брак, и это сломило упорство скупого ста­рика. Бартоло винит во всем собственное нерадение, но Фигаро скло­нен называть это недомыслием. Впрочем, когда юность и любовь сговорятся обмануть старика, все его усилия им помешать могут быть названы тщетной предосторожностью.
А. А. Фридрих
Безумный день, или Женитьба Фигаро (Le Marriage de Figaro) - Комедия (1784)
Действие происходит в течение одного безумного дня в замке графа Альмавивы, чьи домочадцы за это короткое время успевают сплести головокружительную интригу со свадьбами, судами, усыновлением, ревностью и примирением. Сердце интриги — Фигаро, домоуправи-
[742]
тель графа. Это — невероятно остроумный и мудрый человек, бли­жайший помощник и советник графа в обычное время, но сейчас впавший в немилость. Причина недовольства графа в том, что Фигаро решает жениться на очаровательной девушке Сюзанне, горничной графини, и свадьба должна состояться в тот же день, все идет отлич­но, пока Сюзанна не рассказывает о задумке графа: восстановить по­стыдное право сеньора на девственность невесты под угрозой расстроить свадьбу и лишить их приданого. Фигаро потрясен подоб­ной низостью своего хозяина, который, не успев назначить его домоуправителем, уже собирается послать его в посольство в Лондон курьером, чтобы спокойно навещать Сюзанну. Фигаро клянется об­вести, сластолюбивого графа вокруг пальца, завоевать Сюзанну и не потерять приданого. Как говорит невеста, интрига и деньги — его стихия.
Свадьбе Фигаро угрожают еще два врага. Старый доктор Бартоло, у которого граф с помощью хитрого Фигаро похитил невесту, нашел возможность посредством своей домоуправительницы Марселины отомстить обидчикам. Марселина собирается через суд заставить Фи­гаро выполнить долговое обязательство: или вернуть ее деньги, или на ней жениться. Граф, конечно, поддержит ее в стремлении помешать их свадьбе, зато ее собственная свадьба благодаря этому и устроится. Некогда влюбленный в свою жену, граф через три года после женить­бы слегка к ней охладел, но место любви заняла бешеная и слепая ревность, при этом от скуки он волочится за красотками по всей ок­руге. Марселина по уши влюблена в Фигаро, что понятно: он не умеет сердиться, вечно в добром расположении духа, видит в настоя­щем одни только радости и так же мало помышляет о прошлом, как и о будущем. На самом деле, жениться на Марселине — прямой долг доктора Бартоло. Брачными узами их должен был связать ребенок, плод забытой любви, украденный младенцем цыганами.
Графиня, однако, не чувствует себя окончательно покинутой, у нее есть поклонник — паж его сиятельства Керубино. Это очарователь­ный маленький проказник, переживающий сложный период взросле­ния, уже осознающий себя привлекательным юношей. Перемена в мировосприятии совсем сбила подростка с толку, он по очереди уха­живает за всеми женщинами в его поле зрения и тайно влюблен в графиню, его крестную мать. Легкомысленное поведение Керубино вызывает неудовольствие графа, и тот хочет отослать его к родителям. Мальчик в отчаянии идет жаловаться Сюзанне. Но во время разгово­ра в комнату к Сюзанне входит граф, и Керубино в ужасе прячется за кресло. Граф уже без обиняков предлагает Сюзанне деньги в обмен
[743]
на свидание перед свадьбой. Неожиданно они слышат голос Базиля, музыканта и сводника при дворе графа, он приближается к двери, граф, в страхе, что его застанут с Сюзанной, прячется за кресло, где уже сидит Керубино. Мальчик выбегает и забирается с ногами в крес­ло, а Сюзанна накрывает его платьем и становится перед креслом. Базиль ищет графа и заодно пользуется случаем уговорить Сюзанну на предложение его хозяина. Он намекает на благосклонность многих дам к Керубино, в том числе ее и графини. Охваченный ревностью, граф встает из-за кресла и приказывает немедленно отослать мальчи­ка, дрожащего тем временем под своим укрытием. Он сдергивает платье и обнаруживает под ним маленького пажа. Граф уверен, что у Сюзанны было свидание с Керубино. Вне себя от ярости, что подслу­шали его щекотливый разговор с Сюзанной, он запрещает ей выхо­дить за Фигаро. В эту же минуту появляется толпа нарядно одетых поселян с Фигаро во главе. Хитрец привел вассалов графа, чтобы те торжественно благодарили своего господина за отмену права сеньора на девственность невесты. Все восхваляют добродетель графа, и ему ничего не остается, как, проклиная хитрость Фигаро, подтвердить свое решение. Его умоляют также простить Керубино, граф соглаша­ется, он производит юношу в офицеры своего полка, с условием не­медленно уехать служить в далекую Каталонию. Керубино в от­чаянии, что расстается с крестной, и Фигаро советует ему разыграть отъезд, а потом незаметно вернуться в замок. В отместку за неуступ­чивость Сюзанны граф собирается поддержать на суде Марселину и сорвать, таким образом, свадьбу Фигаро.
Фигаро тем временем решает действовать с не меньшей последо­вательностью, чем его сиятельство: умерить его аппетиты насчет Сю­занны, внушив подозрение, что и на его жену посягают. Через Базиля граф получает анонимную записку о том, что некий поклонник будет во время бала искать свидания с графиней. Графиня возмущена, что Фигаро не стыдно играть честью порядочной женщины. Но Фигаро уверяет, что не позволит себе этого ни с одной женщиной: боится попасть в точку. Довести графа до белого каления — и он у них в руках. Вместо приятного времяпрепровождения с чужой женой он будет вынужден ходить по пятам за своею собственной, а в присутст­вии графини он уже не осмелится помешать их бракосочетанию. Опасаться нужно только Марселины, поэтому Фигаро приказывает Сюзанне назначить графу вечером свидание в саду. Вместо девушки туда пойдет Керубино в ее костюме. Пока его сиятельство на охоте, Сюзанна с графиней должны переодеть и причесать Керубино, а затем Фигаро его спрячет. Керубино приходит, его переодевают, и
[744]
между ним и графиней проскальзывают трогательные намеки, гово­рящие о взаимной симпатии. Сюзанна отлучилась за булавками, и в этот момент граф возвращается с охоты раньше срока и требует, чтобы графиня его впустила. Очевидно, что он получил записку, сочи­ненную Фигаро, и вне себя от ярости. Если он обнаружит полуразде­того Керубино, то застрелит его на месте. Мальчик прячется в туалетной комнате, а графиня в ужасе и смятении бежит открывать графу. Граф, видя смятение жены и услыхав шум в туалетной комна­те, хочет взломать дверь, хотя графиня и уверяет его, что Сюзанна там переодевается. Тогда граф идет за инструментами и уводит с собой жену. Сюзанна открывает туалетную, выпускает еле живого от страха Керубино и занимает его место; мальчик же выпрыгивает из окна. Граф возвращается, и графиня в отчаянии рассказывает ему про пажа, умоляя пощадить ребенка. Граф открывает дверь и, к своему изумлению, находит там смеющуюся Сюзанну. Сюзанна объясняет, что они престо решили его разыграть, и Фигаро сам написал ту за­писку. Овладев собой, графиня упрекает его в холодности, беспочвен­ной ревности, недостойном поведении. Ошеломленный граф в искреннем раскаянии умоляет его простить. Появляется Фигаро, женщины заставляют его признать себя автором анонимного письма. Все уже готовы помириться, как приходит садовник и рассказывает о выпавшем из окна мужчине, который помял все клумбы. Фигаро спе­шит сочинить историю, как, испугавшись графского гнева из-за пись­ма, он выпрыгнул в окно, услыхав, что граф неожиданно прервал охоту. Но садовник показывает бумагу, выпавшую из кармана бегле­ца. Это — приказ о назначении Керубино. К счастью, графиня вспо­минает, что на приказе недоставало печати, Керубино говорил ей об этом. Фигаро удается выкрутиться: Керубино якобы передал через него приказ, на котором граф должен поставить печать. Тем време­нем появляется Марселина, и граф видит в ней орудие мести Фигаро. Марселина требует суда над Фигаро, и граф приглашает местный суд и свидетелей. Фигаро отказывается жениться на Марселине, по­скольку считает себя дворянского звания. Правда, родителей своих он не знает, так как его украли цыгане. Благородство его происхождения доказывает знак на его руке в виде шпателя. При этих словах Марсе­лина бросается на шею Фигаро и объявляет его своим потерянным ребенком, сыном доктора Бартоло. Тяжба, таким образом, разреша­ется сама собой, и Фигаро вместо разъяренной фурии обретает любя­щую мать. Графиня между тем собирается проучить ревнивого и неверного графа и решает сама пойти на свидание к нему. Сюзанна под ее диктовку пишет записку, где графу назначается встреча в бе-
[745]
седке в саду. Граф должен прийти обольщать собственную жену, а Сюзанна получит обещанное приданое. Фигаро случайно узнает о на­значенном свидании, и, не понимая его истинного смысла, теряет рассудок от ревности. Он проклинает свою злосчастную судьбу. В самом деле, неизвестно чей сын, украденный разбойниками, воспи­танный в их понятиях, он вдруг почувствовал к ним отвращение и решил идти честным путем, и всюду его оттесняли. Он изучил химию, фармацевтику, хирургию, был ветеринаром, драматургом, пи­сателем, публицистом; в результате заделался бродячим цирюльником и зажил беспечной жизнью. В один прекрасный день в Севилью при­бывает граф Альмавива, узнает его, Фигаро его женил, и вот теперь, в благодарность за то, что он добыл графу жену, граф вздумал перехва­тить его невесту. Завязывается интрига, Фигаро на волоске от гибели, едва не женится на собственной матери, но в это самое время выяс­няется, кто его родители. Он все видел и во всем разочаровался за свою трудную жизнь. Но он искренне верил и любил Сюзанну, и она так жестоко предала его, ради какого-то приданого! Фигаро спешит на место предполагаемого свидания, чтобы застать их с поличным. И вот в темном уголке парка с двумя беседками происходит финальная сцена безумного дня. Затаившись, свидания графа с «Сюзанной» ждут Фигаро и настоящая Сюзанна: первый жаждет мести, вторая — за­бавного зрелища. Так они подслушивают весьма поучительный разго­вор графа с графиней. Граф признается, что очень любит свою жену, но к Сюзанне его толкнула жажда разнообразия. Жены обычно дума­ют, что если они любят мужей, то это уже все. Они до того предуп­редительны, так всегда услужливы, неизменно и при любых обстоятельствах, что однажды, к своему изумлению, вместо того, чтобы вновь ощутить блаженство, начинаешь испытывать пресыще­ние. Жены просто не владеют искусством поддерживать в своих му­жьях влечение. Закон природы заставляет мужчин добиваться взаимности, а дело женщин уметь их удерживать. Фигаро пытается разыскать в темноте беседующих и натыкается на Сюзанну, переоде­тую в платье графини. Он все равно узнает свою Сюзанну и, желая проучить графа, разыгрывает сцену обольщения. Разъяренный граф слышит весь разговор и созывает весь дом, чтобы публично изобли­чить неверную жену. Приносят факелы, но вместо графини с неиз­вестным поклонником обнаруживают смеющихся Фигаро и Сюзанну, а графиня тем временем выходит из беседки в платье Сюзанны. По­трясенный граф во второй раз за день молит жену о прощении, а мо­лодожены получают прекрасное приданое.
А. А. Фридрих
[746]
Преступная мать (La mere Coupable) - Пьеса (1792)
Париж, конец 1790 г.
Из разговора Фигаро, камердинера испанского вельможи, графа Альмавивы, и его жены Сюзанны, первой камеристки графини, ста­новится ясно, что с тех пор, как погиб на поединке старший сын графа, беспутный повеса, на все семейство словно легла черная тень. Граф все время угрюм и мрачен, младшего сына, Леона, он ненави­дит, а графиню едва терпит. Мало того, он собирается произвести обмен всех своих владений (получить по разрешению короля земли во Франции, отдав испанские поместья).
Всему виной Бежарс, коварный ирландец, состоявший при графе секретарем, когда тот исполнял обязанности посла. Этот хитрый ин­триган «овладел всеми семейными тайнами», заманил графа из Испа­нии во Францию, где «все вверх дном» (происходит революция), в надежде рассорить графа с женой, жениться на их воспитаннице Флорестине и завладеть состоянием графа. Оноре Бежарс — «человек низкой души, лицемер, безукоризненно притворяющийся честным и благородным. Фигаро зовет его «Оноре-Тартюфом» (почтенным ли­цемером). Бежарс виртуозно владеет искусством сеять раздоры под видом самой преданной дружбы и извлекать из этого выгоду. Все се­мейство им очаровано.
Но Фигаро, севильский цирюльник, прошедший суровую школу жизни, человек, наделенный острым умом и сильным характером, знает истинную цену обманщику и полон решимости вывести его на чистую воду. Зная, что Бежарс питает некоторую склонность к Сю­занне, он велит ей «задабривать его, ни в чем ему не отказывать» и докладывать о каждом его шаге. Чтобы увеличить доверие Бежарса к Сюзанне, Фигаро с женой разыгрывают при нем сцену яростной ссоры.
На чем же строятся планы нового Тартюфа и каковы препятствия к их осуществлению? Главное препятствие — это любовь. Граф до сих пор любит свою жену, Розину, и она до сих пор имеет на него влияние. А Леон и Флорестина любят друг друга, и графиня поощря­ет эту привязанность. Значит, нужно удалить графиню, окончательно поссорив с ней супруга, и сделать невозможным брак Леона и Фло-рестины, причем так, чтобы все произошло как бы без участия Бе­жарса. Граф подозревает, что графиня, которая всегда «слыла за женщину высоконравственную, ревнительницу благочестия и пользо­валась поэтому всеобщим уважением», двадцать лет назад изменила
[747]
ему с бывшим пажом графа Леоном Асторга по прозвищу Керубино, который «имел дерзость полюбить графиню». Ревнивые подозрения графа основаны на том, что, когда он был назначен вице-королем в Мексику, жена решила провести три года его отсутствия в захудалом замке Асторга и через девять или десять месяцев после отъезда графа произвела на свет мальчика. В тот же год Керубино погиб на войне. Леон очень похож на Керубино и вдобавок во всем превосходит по­гибшего наследника: он «образец для своих сверстников, он пользует­ся всеобщим уважением», его ни в чем нельзя упрекнуть. Ревность к прошлому и ненависть к Леону вспыхнули в душе графа после смерти старшего сына, потому что теперь Леон стал наследником его имени и состояния. Он уверен, что Леон не его сын, но у него нет никаких доказательств измены жены. Он решает тайно заменить свой портрет на браслете графини портретом Керубино и посмотреть, как воспри­мет это графиня. Но Бежарс располагает гораздо более убедительны­ми доказательствами. Это письма Керубино (Бежарс служил с ним в одном полку) к графине. Бежарс сам передавал ей эти письма и мно­жество раз читал их вместе с графиней. Они хранятся в ларце с по­тайным дном, который он сам заказывал для графини, вместе с драгоценностями. По просьбе Бежарса Сюзанна, помня повеление Фигаро ни в чем ему не отказывать, приносит ларец. Когда граф за­меняет один браслет на другой, Бежарс, притворяясь, что хочет поме­шать этому, как бы случайно открывает потайное отделение, и граф видит письма. Теперь доказательства измены у него в руках. «Ах, ве­роломная Розина! Ведь, несмотря на всю мою ветреность, я к ней одной питал...» — восклицает граф. У него остается одно письмо, а остальные он просит Бежарса положить на место. Оставшись один, граф читает письмо Розины к Керубино и ответ пажа на оборотной стороне. Он понимает, что будучи не в силах совладать с безумной страстью, юный паж овладел графиней насильно, что графиня тяжко раскаивается в невольном преступлении и что ее повеление более не видеться с нею заставило несчастного Керубино искать смерти в бою. Последние строки ответа пажа писаны кровью и размыты слезами. «Нет, это не злодеи, не чудовища — это всего лишь несчастные без­умцы», — с болью признает граф, но не меняет решения выдать Флорестину за преданного друга Бежарса, дав за ней огромное прида­ное. Итак, первая часть плана Бежарса выполнена, и он тут же при­ступает к выполнению второй. Оставшись наедине с Флорестиной — радостной, только что поздравившей возлюбленного с днем ангела, полной надежд на счастье, — он объявляет ей, что граф — ее отец, а Леон — брат. В бурном объяснении с Леоном, который, узнав от Фи-
[748]
гаро, что Флорестина обещана графом Бежарсу, готов схватиться за шпагу, Бежарс, разыгрывая оскорбленное достоинство, открывает ему ту же «тайну». Неуязвимый лицемер так прекрасно играет свою обычную роль радетеля о всеобщем благе, что Леон со слезами рас­каяния и благодарности бросается ему на шею и дает обещание не разглашать «роковой тайны». А Бежарс наводит графа на прекрасную мысль: дать в провожатые Леону, который должен отбыть на Мальту, Фигаро. Он мечтает избавиться от Фигаро, потому что «эта хитрая бестия» стоит ему поперек дороги.
Теперь остается графиня, которая должна не только смириться с женитьбой Бежарса на Флорестине, но и уговорить девушку на этот брак. Графиня, которая привыкла видеть в Бежарсе верного друга, жалуется на жестокость мужа по отношению к сыну. Двадцать лет она провела «в слезах и покаянии», а теперь и сын страдает за совер­шенный ею грех. Бежарс уверяет графиню, что тайна рождения Леона неизвестна ее мужу, что он так мрачен и желает удалить сына только потому, что видит, как расцветает любовь, которую он не может благословить, ибо Флорестина его дочь. Графиня на коленях благодарит Бога за нежданную милость. Теперь ей есть что простить мужу, Флорестина становится ей еще дороже, а ее брак с Бежарсом представляется лучшим выходом. Бежарс заставляет графиню сжечь письма Керубино, чтобы она не заметила пропажи одного из них, при этом он умудряется так объяснить происходящее графу, застав­шему их с графиней за этим странным занятием (его привел Фигаро, предупрежденный Розиной), что выглядит воплощением благородства и преданности, и сразу вслед за этим как бы невзначай намекает графу, что во Франции люди разводятся.
Как он торжествует, оставшись в одиночестве! Ему кажется, что он уже «наполовину граф Альмавива». Но необходим еще один шаг. Негодяй боится, что граф слишком еще подвержен влиянию жены, чтобы распорядиться состоянием, как хотелось бы Бежарсу. Чтобы удалить графиню, нужно поскорее спровоцировать крупный скандал, тем более что граф, восхищенный «душевным величием», с которым графиня приняла известие о браке Флорестины и Бежарса, склонен к примирению с женой. Бежарс подбивает Леона просить мать засту­питься за него перед отцом. Флорестина совсем не хочет выходить замуж за Бежарса, но готова пожертвовать собой для блага «брата». Леон смирился с мыслью о том, что Флорестина для него потеряна, и старается любить ее братской любовью, но не смирился с несправед­ливостью, которую проявляет к нему отец.
Как и ожидал Бежарс, графиня из любви к сыну заводит разговор
[749]
с мужем, а тот в гневе упрекает ее в измене, показывает письмо, ко­торое она считала сожженным, и упоминает о браслете со своим портретом. Графиня находится в состоянии столь полного душевного смятения, что, когда она видит портрет Керубино, ей кажется, что мертвый соучастник греха пришел за ней с того света, и она исступ­ленно призывает смерть, обвиняя себя в преступлении против мужа и сына. Граф горько раскаивается в своей жестокости, а Леон, слы­шавший весь разговор, бросается к матери и говорит, что ему не нужно ни титулов, ни состояния, он хочет вместе с нею покинуть дом графа Граф в отчаянии удерживает Розину, происходит бурная сцена, в ходе которой выясняется, что Бежарс обманывал всех.
Главное доказательство его гнусных злодеяний находится в руках Фигаро. Без труда обхитрив придурковатого слугу Бежарса, Вильгель­ма, Фигаро заставил его открыть, через кого идет переписка Бежарса. Несколько луидоров слуге, ведающему почтой, чтобы вскрывал пись­ма, написанные почерком Оноре-Тартюфа, и кругленькая сумма за само письмо. Зато сей документ полностью разоблачает негодяя. Происходит всеобщее примирение, все заключают друг друга в объ­ятия. «Оба они — наши дети!» — восторженно провозглашает граф, указывая на Леона и Флорестину.
Когда появляется Бежарс, Фигаро, заодно сумевший спасти от мо­шенника все хозяйские деньги, разоблачает его. Потом он объявляет, что Флорестину и Леона «и по рождению и по закону нельзя считать родственниками», а умиленный граф призывает домочадцев «прощать друг другу ошибки и прежние слабости».
И. А. Москвина-Тарханова
Никола-Эдм Ретиф де ла Бретон (Nicolas-Edme Retif de la Bretonne) 1734-1806
Совращенный поселянин, или Опасности городской жизни (Le Paysan perverti ou les Dangers de la ville) - Роман в письмах (1775)
Перед читателем — «недавняя история, составленная на основе под­линных писем ее участников».
Юного Эдмона Р***, сына многодетного зажиточного крестьянина, отвозят в город и помещают в ученики к художнику, господину Парангону. Застенчивость юного поселянина именуется в городе не­отесанностью, его праздничная крестьянская одежда считается немод­ной, «некоторые работы» и вовсе считаются постыдными, и хозяева их никогда не делают сами, а его заставляют, потому что он хотя и не слуга, но послушен и покладист, жалуется он в письме своему старшему брату Пьеру.
Но постепенно Эдмон свыкается с городской жизнью. Кузина хо­зяйки, очаровательная мадемуазель Манон, распоряжающаяся в доме в отсутствие госпожи Парангон, сначала всячески унижает нового ученика, а потом начинает откровенно кокетничать с ним. Горничная Тьенетта, напротив, постоянно ободряет Эдмона. Тьенетта — дочь почтенных родителей, бежавшая из дома, чтобы ее не выдали замуж
[751]
вопреки ее воле. Ее возлюбленный, господин Луазо, последовал за нею, и теперь живет здесь же, в городе.
Незаметно Эдмон влюбляется в мадемуазель Манон; он мечтает жениться на ней. Его желание совпадает с замыслами господина Парангона, ибо Манон — его любовница и ждет от него ребенка. Выдав ее замуж за деревенского простака, господин Парангон рассчи­тывает и в дальнейшем пользоваться расположением девицы. Госпо­дин Годэ, с которым Парангон знакомит Эдмона, делает все, чтобы ускорить свадьбу.
Возвращается госпожа Парангон; ее красота и обаяние произво­дят на Эдмона неизгладимое впечатление.
В город приезжает сестра Эдмона Юрсюль; госпожа Парангон берет ее под опеку и помешает к своей тетке, почтенной госпоже Канон. Видя, что Эдмон увлечен мадемуазель Манон, Тьенетта по по­ручению госпожи Парангон раскрывает ему секрет отношений этой девицы с господином Парангоном. «Что за вертепы города!» — воз­мущается Эдмон.
Однако гнев его быстро проходит: он чувствует, что не может рас­статься с городом, который одновременно любит и ненавидит. А кра­савица Манон, отрекшись от своих заблуждений, уверяет Эдмона в искренности своего к нему чувства и как доказательство своей любви передает ему полное право распоряжаться ее приданым. Эдмон тайно женится на Манон, и та отправляется в монастырь, чтобы там разрешиться от бремени.
Эдмон едет в деревню навестить родителей. Там он мимоходом соблазняет свою кузину Лору. Вольнодумец и распутник Годэ, став­ший лучшим другом Эдмона, советует ему отомстить господину Парангону: утешиться с его женой. Но пока еще Эдмон благоговеет перед госпожой Парангон.
Госпожа Парангон не возражает, чтобы Эдмон питал к ней «сдер­жанную любовь», ибо уверена, что сможет удержать его в надлежа­щих границах. «Беспредельное уважение», которое Эдмон питает к «идеалу красоты» — госпоже Парангон, постепенно превращается в любовь.
У Манон рождается сын, и господин Парангон увозит его в дерев­ню. Эдмон признается, что он женат на Манон. Госпожа Парангон прощает кузину и расточает ей ласки и внимание, как и Юрсюли и Тьенетге. Манон проникается идеалами добродетели и не желает во­зобновлять прежние отношения с господином Парангоном. «Истин­ное счастье кроется только в чистой совести, в непорочном сердце», — заявляет она При содействии госпожи Парангон Тьенет-
[752]
та мирится с родителями и выходит замуж за господина Луазо. Юр­сюль вместе с госпожой Канон отправляется в Париж усовершенст­вовать свое воспитание.
Узнав, что Эдмон обольстил Лору, Манон пишет гневное письмо Годэ, обвиняя его в «растлении» Эдмона, и умирает. Перед смертью она заклинает супруга остерегаться дружбы с Годэ и обаяния ее кузи­ны, госпожи Парангон.
Госпожа Парангон едет в Париж — поведать Юрсюли о горе, по­стигшем ее брата. Эдмон опечален — сначала смертью жены, потом — разлукой с госпожой Парангон. У Лоры рождается дитя Эдмона — дочь Лоретта. «Какое сладостное имя — отец! Счастливец старшой, ты будешь носить его без угрызений совести, для меня же природные радости, в самом источнике своем, отравлены преступле­нием!..» — с завистью пишет Эдмон брату, женившемуся на скром­ной деревенской девушке и ожидающему прибавления семейства
Годэ вступает с Лорой в преступную связь и берет ее на содержа­ние. Пользуясь отсутствием госпожи Парангон, он вводит Эдмона в общество девиц, «свободных от предрассудков» и внушает ему опас­ные софизмы, низвергающие его «в бездну неверия и разврата». Годэ признает, что «совратил Эдмона», но лишь потому, что «желал ему счастья». усвоив уроки своего наставника, Эдмон в письмах к госпо­же Парангон осмеливается открыть свою страсть к ней. Госпожа Парангон не любит мужа, постоянно изменяющего ей, она давно живет своей жизнью, но тем не менее она хочет сохранить чистоту отношений с Эдмоном: «Изгоним, братец, из наших отношений все, что похоже на отношения любовников. Я вам сестра...» Она также предостерегает Эдмона от тлетворного влияния Годэ.
Эдмон пылает страстью к госпоже Парангон. Несчастная женщи­на, чье сердце уже давно преисполнено любви к дерзкому поселяни­ну, пытается сопротивляться их взаимному влечению. «Мне легче умереть, чем потерять к Вам уважение...» — пишет она Эдмону. Годэ цинично советует своему подопечному овладеть «очаровательной не­дотрогой»: по его мнению, победа над ней изгонит из его сердца не­лепое благоговение перед женской добродетелью и осушит его «деревенскую слюнявость»; победив госпожу Парангон, он станет «прелестнейшим мотыльком, порхающим по цветам любви». И вот распаленный Эдмон совершает насилие над госпожой Парангон. Не­сколько дней несчастная жертва находится между жизнью и смер­тью. Когда же она, наконец, приходит в себя, она бесповоротно удаляет от себя Эдмона В урочный час у нее рождается дочь — Эдмэ-Колетт.
[753]
Приходит письмо от госпожи Канон — Юрсюль похищена! Она «не лишилась целомудрия, но утратила невинность...» Эдмон мчится в Париж, вызывает обидчика-маркиза на дуэль, ранит его, но, утолив жажду мести, тотчас перевязывает рану своего противника. Пока Эдмон скрывается, госпожа Парангон выступает его заступницей перед семьей маркиза. В результате старый граф обещает Эдмону свое покровительство, его принимают в свете, и дамы, восхищенные его красотой, бросаются заказывать ему свои портреты.
Эдмон остается в Париже. Сначала город ему не нравится своей суетностью, но постепенно он привыкает к столичной жизни и начи­нает находить в ней неизъяснимую прелесть. Воздействуя на ум Эд­мона, Годэ гасит его религиозные чувства. «Естественный человек не ведает иного блага, кроме своей выгоды и безопасности, им он при­носит в жертву все окружающее; это его право; это право всех живых существ», — наставляет Годэ своего юного друга.
У Юрсюли рождается сын, маркиз хочет узаконить его, женив­шись на ней даже против воли семьи. Юрсюль отвергает его предло­жение, но соглашается отдать младенца на воспитание родителям маркиза. Старый граф быстро женит сына на богатой наследнице.
Прежние претенденты на руку Юрсюль отказываются от нее, опасаясь, что приключение ее получит огласку. Негодуя на сестру, Эдмон пытается удержать ее на стезе добропорядочности, но сам с головой уходит в развлечения, посещает доступных девиц самого низ­кого пошиба. Годэ, имеющий «кое-какие виды» на Эдмона, укоряет друга: «человек, преодолевший предрассудки», отнюдь не должен те­рять голову и предаваться бессмысленным утехам.
Похититель Юрсюли представляет Эдмона своей молодой жене, и та заказывает ему свой портрет. Вскоре они становятся любовника­ми. Годэ одобряет эту связь: молодая аристократка может быть по­лезной для карьеры Эдмона.
Юрсюль влюбляется в некоего Лагуаша, «человека без средств и безо всяких заслуг» и бежит с ним из дома. Добившись своего, него­дяй тут же бросает ее. Вкусив плоды разврата, Юрсюль соглашается стать содержанкой все еще влюбленного в нее маркиза Более того, она испрашивает на это согласия его жены и даже предлагает поде­литься с ней деньгами, которыми одаряет ее любовник. Извращенная маркиза в восторге от изобретательности и циничности недавней поселяночки. Наставляемая Годэ, Юрсюль становится дорогой куртизан­кой и забавы ради соблазняет собственного брата. Эдмон потрясен.
Юрсюль доходит до крайней точки падения: разоренная и опозо­ренная одним из отвергнутых ею любовников, она выходит замуж за
[754]
водоноса. Возмущенный Эдмон убивает Лагуаша — главного, по его мнению, виновника несчастий сестры.
Эдмон опускается: живет на чердаке, посещает отвратительные притоны. В одном из таких заведений он встречает Юрсюль. Водонос бросил ее, она окончательно погрязла в самом низменном разврате и вдобавок подхватила дурную болезнь. По совету Годэ Эдмон помеща­ет ее в приют.
Окончательно пав духом, Эдмон также погрязает в низменном разврате. С трудом отыскавший его Годэ пытается приободрить его. «Снова возьмись за свое искусство и возобнови связь с госпожой Парангон», — советует он.
В Эдмона влюбляется юная куртизанка Зефира. Выходя замуж за состоятельного старца Трисмегиста, она надеется воспользоваться его состоянием на благо возлюбленного. Вскоре Зефира сообщает мужу, что ждет ребенка от Эдмона; господин Трисмегист готов признать будущего младенца. Растроганная Зефира становится на путь доброде­тели, и, хотя душа ее преисполнена любви к Эдмону, она хранит вер­ность своему благородному супругу. Желая блага бывшему любов­нику, она уговаривает его соединиться с любящей его госпожой Парангон, которая недавно овдовела. Поздно: Годэ находит для Эд­мона жену — омерзительную, но богатую старуху, а сам, расстав­шись с Лорой, женится на ее не менее безобразной внучке. Заключив брак, обе женщины составляют завещания в пользу своих мужей.
Госпожа Парангон, отыскав Юрсюль, забирает ее из приюта. У Зефиры рождается сын; она знакомится с госпожой Парангон.
Под видом лечения Годэ отравляет свою жену и жену Эдмона. Обвиненные в убийстве, Эдмон и Годэ сопротивляются явившимся их арестовать стражникам; Эдмон нечаянно ранит Зефиру.
На суде Годэ, желая спасти друга, берет всю вину на себя. Его приговаривают к смерти, а Эдмона — к десяти годам каторги и отрубанию руки.
Овдовевший маркиз вновь предлагает Юрсюли вступить с ним в брак, чтобы узаконить сына. С одобрения госпожи Парангон Юрсюль принимает предложение. Отбывший срок Эдмон ускользает от ожи­дающих его друзей и отправляется бродяжничать: он посещает моги­лы родителей, издалека любуется детьми брата. Увидев Юрсюль в карете маркиза, он решает, что сестра его вновь вступила на путь по­рока, и закалывает ее. Узнав о своей трагической ошибке, Эдмон приходит в отчаяние. Проходит слух, что его больше нет в живых.
Неожиданно в церкви селения, где живет брат Эдмона Пьер, по­является картина: мужчина, похожий на злосчастного Эдмона, зака-
[755]
лывает женщину, удивительно напоминающую Юрсюль. Рядом стоят еще две женщины, имеющие сходство с Зефирой и госпожой Пара­нгон. «Кто мог принести эту картину, если не сам Злосчастный?» — вопрошает Пьер.
Дочь госпожи Парангон и сын Зефиры по взаимной склонности вступают в брак. Зефира получает покаянное письмо Эдмона: «Поно­сите же меня, о вы все, любившие меня, гнушайтесь моими чувства­ми! Презирайте тень человека, пережившего самого себя, а главное, узнайте, что все потери, недавно им понесенные, произошли не по его вине, а были следствием его былой распущенности». Раскаявший­ся Эдмон призывает оберегать детей, появление которых на свет было связано с преступлением. увы, предупреждение его запоздало: от кровосмесительной связи Эдмэ-Колетты и Зефирена уже родилось двое сыновей.
Отвечая на призыв госпожи Парангон, искалеченный Эдмон явля­ется к своей бывшей возлюбленной, и они, наконец, сочетаются за­конным браком.
Но счастье Эдмона коротко: вскоре он попадает под колеса каре­ты, в которой едет сын Юрсюли со своей молодой женой, и умирает в страшных мучениях. Следом за ним умирает безутешная госпожа Парангон.
«Преступление не остается безнаказанным. Манон, а также госпо­дин Парангон были наказаны мучительной болезнью, кара Годэ ока­залась еще суровее, десница Всевышнего покарала Юрсюль; высокочтимой особе причинял огорчения полюбившийся ей человек; сам Эдмон, скорее слабый, чем преступный, получил по делам своим; маркиз и его первая жена пали под ударами бича ангела-истребителя. Бог справедлив».
Сраженный смертельным недугом, умирает Зефирен. Узнав, что муж был ей одновременно братом, Эдмэ-Колетта уходит из жизни, поручив детей дядюшке Пьеру.
Исполняя последнюю волю госпожи Парангон и Зефиры, Пьер строит образцовое селение для потомков рода Р***. «Принимая во внимание, сколь пагубно для нравственности пребывание в городе», учредители поселка навсегда запрещают членам семейства Р*** жить в городе.
Е. В. Морозова
Жак-Анри Бернарден де Сен-Пьер (Jacques Henri Bernardin de Saint-Pierre) 1737-1814
Поль и Виргиния (Paul et Virginie) - Роман (1788)
В предисловии автор пишет о том, что ставил себе в этом маленьком сочинении большие цели. Он попытался описать в нем почву и рас­тительность, не похожие на европейские. Писатели слишком долго усаживали своих влюбленных на берегу ручьев под сенью буков, а он решил отвести им место на побережье моря, у подножия скал, в тени кокосовых пальм. Автору хотелось соединить красоту тропичес­кой природы с нравственной красотой некоего маленького общества. Он ставил перед собой задачу сделать очевидными несколько великих истин, в том числе ту, что счастье заключается в жизни, согласной с природой и добродетелью. Люди, о которых он пишет, существовали в действительности, и в основных своих событиях история их под­линна.
На восточном склоне горы, поднимающейся за Портом Людови­ка, что на Острове Франции (ныне — остров Маврикий), видны раз­валины двух хижин. Однажды, сидя на пригорке у их подножия, рассказчик познакомился со стариком, который поведал ему историю двух семейств, живших в этих местах два десятка лет назад.
В 1726 г. один молодой человек родом из Нормандии по фамилии де Латур приехал на этот остров с молодой женой искать счастья.
[757]
Жена его была старинного рода, но ее семья воспротивилась ее браку с человеком, который не был дворянином и лишила ее приданого. Оставив жену в Порте Людовика, он отплыл на Мадагаскар, чтобы купить там несколько чернокожих и вернуться обратно, но во время путешествия заболел и умер. Жена его осталась вдовой, не имея ровно ничего, кроме одной негритянки, и решила обрабатывать вмес­те с невольницей клочок земли и тем добывать себе средства к суще­ствованию. В этой местности уже около года жила веселая и добрая женщина по имени Маргарита. Маргарита родилась в Бретани в про­стой крестьянской семье и жила счастливо, пока ее не соблазнил сосед дворянин. Когда она понесла, он бросил ее, отказавшись даже обеспечить ребенка. Маргарита решила покинуть родные места и скрыть свой грех вдали от родины. Старый негр Доминго помогал ей возделывать землю. Госпожа де Латур обрадовалась, встретившись с Маргаритой, и вскоре женщины подружились. Они разделили между собой площадь котловины, насчитывавшую около двадцати десятин, и построили рядом два домика, чтобы постоянно видеться, беседовать и помогать друг другу. Старик, живший за горой, считал себя их сосе­дом и был крестным отцом сначала сына Маргариты, которого назва­ли Полем, а потом дочери госпожи де Латур, которую нарекли Виргинией. Доминго женился на негритянке госпожи де Латур Марии, и все жили в мире и согласии. Дамы с утра до вечера пряли пряжу, и этой работы им хватало на содержание себя и своих се­мейств. Они довольствовались самым необходимым, в город ходили редко и надевали башмаки только по воскресеньям, направляясь рано утром в церковь Пампельмуссов.
Поль и Виргиния росли вместе и были неразлучны. Дети не умели ни читать, ни писать, и вся их наука заключалась в обоюдном угожде­нии и помощи. Госпожа де Латур тревожилась за дочь: что станется с Виргинией, когда она вырастет, ведь у нее нет никакого состояния. Госпожа де Латур написала во Францию богатой тетушке и при каж­дом удобном случае писала снова и снова, пытаясь пробудить у той добрые чувства к Виргинии, но после долгого молчания старая ханжа наконец прислала письмо, где говорила о том, что племянница заслу­жила свою печальную участь. Не желая прослыть чересчур жестокой, тетушка все же попросила губернатора, господина де Лабурдонне, взять племянницу под свое покровительство, но так отрекомендовала ее, что только настроила губернатора против бедной женщины. Мар­гарита утешала госпожу де Латур: «К чему нам твои родственники! Разве Господь нас покинул? Он один нам отец».
Виргиния была добра, как ангел. Однажды, накормив беглую не­вольницу, она пошла вместе с ней к ее хозяину и вымолила для нее
[758]
прощение. Возвращаясь с Черной Реки, где жил хозяин беглянки, Поль и Виргиния заблудились и решили заночевать в лесу. Они стали читать молитву; как только они закончили ее, послышался собачий лай. Оказалось, что это их пес Фидель, вслед за которым показался и негр Доминго. Видя тревогу двух матерей, он дал Фиделю понюхать старое платье Поля и Виргинии, и верный пес сразу бросился по сле­дам детей.
Поль превратил котловину, где жили оба семейства, в цветущий сад, искусно насадив в ней деревья и цветы. Каждый угол этого сада имел свое название: утес Обретенной Дружбы, лужайка Сердечного Согласия. Место у источника под сенью двух кокосовых пальм, поса­женных счастливыми матерями в честь рождения детей, называлось Отдохновение Виргинии. Время от времени госпожа де Латур читала вслух какую-нибудь трогательную историю из Ветхого или Нового за­вета. Члены маленького общества не мудрствовали над священными книгами, ибо все богословие их, как и богословие природы, заключа­лось в чувстве, а вся мораль, как и мораль Евангелия, — в действии. Обе женщины избегали общения и с богатыми поселенцами, и с бед­ными, ибо одни ищут угодников, а другие часто злы и завистливы. При этом они проявляли столько предупредительности и учтивости, особенно по отношению к беднякам, что постепенно приобрели ува­жение богатых и доверие бедных. Каждый день был для двух малень­ких семей праздником, но самыми радостными праздниками для Поля и Виргинии были именины их матерей. Виргиния пекла пироги из пшеничной муки и угощала ими бедняков, а на следующий день устраивала для них праздник. У Поля и Виргинии не было ни часов, ни календарей, ни летописей, ни исторических, ни философских книг. Они определяли часы по тени, отбрасываемой деревьями, вре­мена года узнавали по тому, цветут ли или плодоносят сады, л годы исчисляли по сборам урожаев.
Но вот с некоторых пор Виргинию стал мучить неведомый недуг. То беспричинная веселость, то беспричинная грусть овладевали ею. В присутствии Поля она испытывала смущение, краснела и не решалась поднять на него глаза. Маргарита все чаще заговаривала с госпожой де Латур о том, чтобы поженить Поля и Виргинию, но госпожа де Латур считала, что дети слишком молоды и слишком бедны. Посове­товавшись со Стариком, дамы решили отправить Поля в Индию. Они хотели, чтобы он продал там то, что в избытке имеется в округе: неочищенный хлопок, черное дерево, камедь — и купил несколько рабов, а по возвращении женился на Виргинии, но Поль отказался покинуть родных и близких ради обогащения. Тем временем прибыв­ший из Франции корабль привез госпоже де Латур письмо от тетуш-
[759]
ки. Она наконец смягчилась и звала племянницу во Францию, а если здоровье не позволяло той совершить столь долгое путешествие, нака­зывала прислать к ней Виргинию, обещая дать девушке хорошее вос­питание. Госпожа де Латур не могла и не хотела пускаться в путь. Губернатор стал уговаривать ее отпустить Виргинию. Виргиния не желала ехать, но мать, а за ней и духовник стали убеждать ее, что та­кова воля Божия, и девушка скрепя сердце согласилась. Поль с огор­чением наблюдал, как Виргиния готовится к отъезду. Маргарита, видя грусть сына, рассказала ему, что он всего лишь сын бедной крестьян­ки и вдобавок незаконнорожденный, следственно, он не пара Вирги­нии, которая со стороны матери принадлежит к богатой и знатной семье. Поль решил, что Виргиния в последнее время сторонилась его из презрения. Но когда он заговорил с Виргинией о разнице в их происхождении, девушка поклялась, что едет не по своей воле и ни­когда не полюбит и не назовет братом другого юношу. Поль хотел сопровождать Виргинию в путешествии, но обе матери и сама Вирги­ния уговорили его остаться. Виргиния дала обет вернуться, дабы со­единить свою судьбу с его судьбой. Когда Виргиния уехала, Поль попросил Старика научить его грамоте, чтобы он мог переписываться с Виргинией. От Виргинии долго не было вестей, и госпожа де Латур лишь стороной узнала, что ее дочь благополучно прибыла во Фран­цию. Наконец через полтора года пришло первое письмо от Вирги­нии. Девушка писала, что отправила до этого несколько писем, но не получила на них ответа, и поняла, что их перехватили: теперь она приняла меры предосторожности и надеется, что это ее письмо дой­дет по назначению. Родственница отдала ее в пансион при большом монастыре близ Парижа, где ее учили разным наукам, и запретила всякие сношения с внешним миром. Виргиния очень скучала по своим близким. Франция казалась ей страной дикарей, и девушка чувствовала себя одиноко. Поль очень грустил и часто сидел под па­пайей, которую некогда посадила Виргиния. Он мечтал поехать во Францию, служить королю, составить себе состояние и стать знатным вельможей, чтобы заслужить честь стать мужем Виргинии. Но Старик объяснил ему, что его планы неосуществимы и незаконное происхож­дение закроет ему доступ к высшим должностям. Старик поддержи­вал веру Поля в добродетель Виргинии и надежду на ее скорое возвращение. Наконец утром двадцать четвертого декабря 1744 г. на горе Открытий подняли белый флаг, означавший, что в море показал­ся корабль. Лоцман, отплывший из гавани для опознания корабля, вернулся лишь к вечеру и сообщил, что корабль бросит якорь в Порте Людовика на следующий день после полудня, если будет по­путный ветер. Лоцман привез письма, среди которых было и письмо
[760]
от Виргинии. Она писала, что бабушка сначала хотела насильно вы­дать ее замуж, потом лишила наследства и наконец отослала домой, причем в такое время года, когда путешествия особенно опасны. Узнав, что Виргиния находится на корабле, все поспешили в город. Но погода испортилась, налетел ураган, и корабль стал тонуть. Поль хотел броситься в море, чтобы помочь Виргинии либо умереть, но его удержали силой. Матросы попрыгали в воду. Виргиния вышла на па­лубу и простирала руки к возлюбленному. Последний матрос, оста­вавшийся на корабле, бросился к ногам Виргинии и умолял ее снять одежды, но она с достоинством отвернулась от него. Она одной рукой придерживала платье, другую прижала к сердцу и подняла вверх свои ясные глаза. Она казалась ангелом, который улетает на небо. Водяной вал накрыл ее. Когда волны вынесли ее тело на берег, то оказалось, что она сжимала в руке образок — подарок Поля, с ко­торым она обещала никогда не расставаться. Виргинию похоронили близ Пампельмусской церкви. Поль не мог утешиться и умер через два месяца после Виргинии. Неделю спустя за ним последовала Мар­гарита. Старик перевез госпожу де Латур к себе, но она пережила Поля и Маргариту лишь на месяц. Перед смертью она простила бес­сердечную родственницу, обрекшую Виргинию на гибель. Старую женщину постигло суровое возмездие. Она мучилась угрызениями со­вести и несколько лет страдала приступами ипохондрии. Перед смер­тью она пыталась лишить наследства родственников, которых ненавидела, но те засадили ее за решетку, как сумасшедшую, а на имущество наложили опеку. Она умерла, сохранив, в довершение всех бед, довольно рассудка, чтобы сознавать, что ограблена и прези­раема теми самыми людьми, чьим мнением всю жизнь дорожила.
Мыс, который корабль не мог обогнуть накануне урагана, назвали мысом Несчастья, а бухту, куда выбросило тело Виргинии, — бухтой Могилы. Поля похоронили подле Виргинии у подножия бамбуков, рядом находятся могилы их нежных матерей и верных слуг. Старик остался один и стал подобен другу, у которого нет больше друзей, отцу, лишившемуся своих детей, путнику, одиноко блуждающему по земле.
Закончив свой рассказ, Старик удалился, проливая слезы, да и его собеседник, слушая его, уронил не одну слезу.
О. Э. Гринберг
Луи Себастьян Мерсье (Louis Sebastian Mercier) 1740—1814
Картины Парижа (Tableau de Paris) - Очерки (1781-1788)
Авторское предисловие посвящено сообщению о том, что интересует Мерсье в Париже — общественные и частные нравы, господству­ющие идеи, обычаи, скандальная роскошь, злоупотребления. «Меня занимает современное мне поколение и образ моего века, который мне гораздо ближе, чем туманная история финикиян или египтян». Он считает нужным сообщить, что сознательно избегал сатиры на Париж и парижан, так как сатира, направленная на конкретную лич­ность, никого не исправляет. Он надеется, что сто. лет спустя его на­блюдения над жизнью всех слоев общества, живущих в огромном городе, сольются «с наблюдениями века».
Мерсье интересуют представители разнообразных профессий: из­возчики и рантье, модистки и парикмахеры, водоносы и аббаты, офи­церство и банкиры, сборщицы подаяний и учителя, словом, все, кто разными способами зарабатывает себе на жизнь и дает другим воз­можность существовать. Университетские профессора, например, умудряются привить ученикам отвращение к наукам, а адвокаты, из-за неустойчивых законов, не имеют возможности задуматься об исхо­де дела, и идут в том направлении, куда их влечет кошелек клиента.
[762]
Зарисовки Мерсье — это не только городские типы и обыватели, но и портрет города. Лучшая панорама, по его мнению, открывается с башни «Собора богоматери» (Лицо большого города). Среди «кар­тин» можно найти Улицу Урс и Улицу Юшетт, Сите и Остров Людо­вика Святого, Сент-Шапель и Церковь святой Женевьевы. Он живописует те места, куда собирается на гуляния весь Париж — Пале-Рояль и Лон-Шан. «Там собираются и дешевенькие кокотки, и куртизанки, и герцогини, и честные женщины». Простолюдины в праздничной одежде смешиваются с толпой и глазеют на все, на что следует смотреть в дни всеобщих гуляний, — красивых женщин и экипажи. В таких местах автор делает вывод, что красота не столько дар природы, сколько «сокровенная часть души». Такие пороки, как зависть, жестокость, хитрость, злоба и скупость, всегда проступают во взгляде и выражении лица. Вот почему, замечает писатель, так опасно позировать человеку с кистью в руке. Художник скорее определит род занятий и образ мысли человека, нежели знаменитый Лафатер, цюрихский профессор, который столько написал об искусстве узна­вать людей по их лицам.
Здоровье жителей зависит от состояния воздуха и чистоты воды. Ряд очерков посвящен тем производствам, без которых немыслима жизнь гигантского города, но кажется, что их предназначение — от­равление Парижа ядовитыми испарениями (Вытопка сала, Бойни, Тлетворный воздух, Ветеринарные ямы). «Что может быть важнее здоровья граждан? Сила будущих поколений, а следовательно сила самого государства, не зависит ли от заботливости городских влас­тей?» — вопрошает автор. Мерсье предлагает учредить в Париже «Санитарный совет», причем в его состав должны входить не докто­ра, которые своим консерватизмом опасны для здоровья парижан, а химики, «которые сделали так много новых прекрасных открытий, обещающих познакомить нас со всеми тайнами природы». Доктора, которым писатель посвятил лишь одну «картину», не оставлены вни­манием в других зарисовках. Мерсье утверждает, что доктора продол­жают практиковать медицину старинными, довольно темными способами только для того, чтобы обеспечить себе побольше визитов и не давать никому отчета в своих действиях. Все они действуют как сообщники, если дело доходит до консилиума. Медицинский факуль­тет, по его мнению, все еще преисполнен предрассудков самых вар­варских времен. Вот почему для сохранения здоровья парижан требуется не доктор, а ученые других профессий.
К улучшениям условий жизни горожан Мерсье относит закрытие кладбища Невинных, оказавшееся за века своего существования (со
[763]
времен Филшша Красивого) в самом центре Парижа. Автора зани­мает также работа полиции, которой посвящены довольно простран­ные (по сравнению с другими) зарисовки (Состав полиции, Начальник полиции). Мерсье констатирует, что необходимость сдер­живать множество голодных людей, видящих, как кто-то утопает в роскоши, является невероятно тяжелой обязанностью. Но он не удержался от того, чтобы сказать: «Полиция — это сборище негодя­ев» и далее: «И вот из этих-то омерзительных подонков человечества родится общественный порядок!»
Для изучающего общественные нравы интерес к книгам законо­мерен. Мерсье утверждает, что если не все книги печатаются в Пари­же, то пишутся они именно в этом городе. Здесь, в Париже, обитают те, кому посвящен очерк «О полуписателях, четвертьписателях, о ме­тисах, квартеронах и проч.». Подобные люди публикуются в Вестни­ках и Альманахах и именуют себя литераторами. «Они громко осуждают надменную посредственность, в то время как сами и над­менны и посредственны».
Рассказывая о корпорации парламентских парижских клерков — Базош, — автор замечает, что герб их состоит из трех чернильниц, содержимое которых заливает и губит все вокруг. По иронии судьбы, у судебного пристава и вдохновенного писателя общие орудия труда. Не меньший сарказм вызывает у Мерсье состояние современного те­атра, особенно при попытках ставить трагедии, в которых капельди­нер силится изображать римского сенатора, облачившись при этом в красную мантию доктора из мольеровской комедии. С не меньшей иронией автор говорит о страсти к любительским спектаклям, осо­бенно к постановке трагедий. К новому виду представлений Мерсье относит публичное чтение новых литературных произведений. Вместо того, чтобы узнать мнение и получить совет от близкого друга, лите­раторы стремятся обнародовать свой труд на публике, тем или иным способом состязаясь с членами Французской академии, имеющими право публично читать и публично выслушивать похвалы в свой адрес. В 223-й по счету «картине» писатель сожалеет об утрате таких див­ных зрелищ, как фейерверки, которые пускали по торжественным дням — как-то: день св. Жана или рождения принцев. Теперь по этим дням отпускают на свободу заключенных и выдают замуж бед­ных девушек.
Мерсье не упустил из виду и маленькую часовню Сен-Жозеф на Монмартре, в которой покоятся Мольер и Ла-Фонтен. Он рассуждает о религиозных свободах, время для которых наступило, наконец, в Париже: Вольтер, которому раньше отказывали в погребении, полу-
[764]
чил обедню за упокой своей души. Фанатизм, резюмирует автор, по­жирает самого себя. Далее Мерсье говорит о политических свободах и общественных нравах, причина падения которых заключена и в том, что «красота и добродетель не имеют у нас никакой цены, если они не подкреплены приданым». Отсюда возникла потребность в сле­дующих «картинах»: «Под любым названием, О некоторых женщи­нах, Публичные женщины, Куртизанки, Содержанки, Любовные связи, О женщинах, Об идоле Парижа — о «прелестном»». Не менее детально и ярко отражены в зарисовках «Ломбард, Монополия, От­купное ведомство, Мелочная торговля». Внимание уделено и таким порокам Парижа, как «Нищие, Нуждающиеся, Подкидыши, Места заключения и Подследственные отделения», основанием для создания которых послужило желание «быстро очистить улицы и дороги от нищих, чтобы не было видно вопиющей нищеты рядом с наглой рос­кошью» (картина 285).
Жизнь высшего общества подвергнута критике в «картинах»: «О дворе, Великосветский тон, Светский язык». Причуды великосветско­го и придворного быта отражены в зарисовках, посвященных различ­ным деталям модных туалетов, таких, как «Шляпы» и «Фальшивые волосы». В своих рассуждениях о модных головных уборах Мерсье так характеризует влияние Парижа на вкусы других стран: «И кто знает, не расширим ли мы и дальше, в качестве счастливых победите­лей, наши славные завоевания?» (Картина 310). Сравнение аристо­кратии с простолюдинкой оказывается не в пользу дамы из высшего общества, слепо следующей из-за сословного тщеславия за всеми при­чудами моды — «Болезни глаз, воспаления кожи, вшивость являются следствием этого преувеличенного пристрастия к дикой прическе, с которой не расстаются даже в часы ночного отдыха. А тем временем простолюдинка, крестьянка не испытывает ни единой из этих непри­ятностей».
Автор не обошел вниманием и такое учреждение, каковое, по его мнению, могло возникнуть только в Париже, — это Французская академия, которая скорее мешает развитию французского языка и литературы, чем способствует развитию как писателей, так и читате­лей. Проблемы словесности подвергнуты анализу в зарисовках «Апо­логия литераторов, Литературные ссоры, Изящная словесность». Последняя, 357 «картина», завершает собой труд Мерсье и написана как «Ответ газете «Курье де л'Ероп»». Сопоставив все похвалы и кри­тические замечания, автор обращается к своему читателю со словами: «Хочешь расплатиться со мной, чтобы я был вознагражден за все свои
[765]
бессонные ночи? Дай от своего избытка первому страждущему, пер­вому несчастному, которого встретишь. Дай моему соотечественнику в память обо мне».
Р. М. Кирсанова
2440 год (L'an 2440) - Утопический роман (1770)
Роман начинается посвящением году две тысячи четыреста сороково­му. В предуведомлении автор сообщает, что его цель — всеобщее благоденствие.
Герой (он же автор) романа, утомленный долгой беседой со ста­риком англичанином, который резко осуждает французские нравы и порядки, засыпает и просыпается у себя дома в Париже через 672 г. — в двадцать пятом веке. Так как одежда его оказывается не­лепой, он одевается в лавке подержанного платья, куда его приводит встреченный на улице прохожий.
Герой удивляется почти полному отсутствию карет, которые, по словам его спутника, предназначены только для больных людей или особо важных персон. Человеку, прославившемуся в каком-либо ис­кусстве, жалуется шапка с его именем, что дает тому право на всеоб­щее уважение граждан и возможность свободно посещать государя.
Город поражает чистотой и изяществом оформления обществен­ных мест и зданий, украшенных террасами и вьющимися растения­ми. Врачи теперь принадлежат к наиболее уважаемой категории граждан, а благоденствие достигло такой степени, что отсутствуют, за ненадобностью, приюты для бедных и смирительные дома. Вместе с тем человек, написавший книгу, проповедующую «опасные принци­пы», должен носить маску, пока не искупит своей вины, причем ис­правление его не принудительно и заключается в нравоучительных беседах. Каждый гражданин записывает свои мысли, и к концу жизни составляет из них книгу, которую зачитывают у него на мо­гиле.
Детей обучают на французском языке, хотя сохранился «Коллеж четырех наций», в котором изучают итальянский, английский, немец­кий и испанский языки. В печально знаменитой когда-то своими «бесплодными» диспутами Сорбонне занимаются исследованием че­ловеческих трупов, с целью отыскания средств уменьшения телесных
[766]
страданий человека. Универсальным лечебным средством считаются ароматические растения, обладающие способностью «разжижать сгус­тившуюся кровь»; излечиваются воспаление легких, чахотка, водянка и многие ранее неизлечимые болезни. К новейшим принципам пред­упреждения болезней относятся прививки.
Все книги по богословию и юриспруденции хранятся теперь в подвалах библиотек, и, в случае опасности войны с соседними наро­дами, противнику засылаются эти опасные книги. Вместе с тем адво­каты сохранены, а преступившие закон либо гласно содержатся в тюрьме, либо изгоняются из страны.
Беседа прерывается частыми ударами колокола, оповещающего о редчайшем событии — казни за убийство. Законопослушание воспи­тывается рано: в четырнадцать лет каждый обязан собственноручно переписать законы страны и принять присягу, возобновляемую через каждые десять лет. И все-таки иногда для назидания смертная казнь производится: на площади перед Дворцом правосудия преступника подводят к клетке с телом убитого. Председатель Сената зачитывает приговор суда, раскаивающийся преступник, окруженный священни­ками, выслушивает речь Прелата, после чего приносят скрепленный подписью Государя смертный приговор. У той же клетки преступни­ка расстреливают, что считается окончательным искуплением вины и имя его вновь вписывается в списки граждан.
Служители церкви в государстве являют образец добродетели, их главная миссия — утешение страждущих, предотвращение кровопро­лития. В храме почти все привычно для нашего героя, но отсутствует живопись и скульптура, алтарь лишен украшений, стеклянный купол открывает вид на небо, а молитвой служит поэтическое послание, идущее от самого сердца. В обряде причащения юноша в телескоп разглядывает небесные тела, затем в микроскоп ему показывают мир, еще более дивный, убеждая тем самым в мудрости Творца.
Путешествуя по городу, спутники осматривают площадь с симво­лическими фигурами: коленопреклоненной Франции; Англии, протя­гивающей руки к Философии; поникнувшей головой Германии; Испании, из мрамора с кровавыми прожилками — что должно было изображать раскаяние в неправедных делах в прошлом.
Приближалось время обеда, и спутники оказываются в доме, ук­рашенном гербом и щитом. Выяснилось, что в домах знати принято накрывать три стола: для семьи, чужестранцев и бедняков. После обеда герой отправляется смотреть музыкальную трагедию о жизни и смерти тулузского торговца Каласа, колесованного за желание перейти в католичество. Сопровождающий рассказывает о преодолении пред-
[767]
рассудков в отношении актеров: например, Прелат недавно просил Государя пожаловать вышитую шапку одному выдающемуся актеру.
Герою видится сон с фантастическими видениями, которые меня­ют течение переживаемых событий — он оказывается один без про­вожатого в королевской библиотеке, которая вместо огромных когда-то комнат уметается в небольшом помещении. Библиотекарь рассказывает об изменившемся отношении к книге: все легкомыслен­ные или опасные книги были сложены в огромную пирамиду и сож­жены. Однако предварительно из сожженных книг была извлечена главная суть их и изложена в небольших книжицах в 1/12 долю листа, которые и составляют нынешнюю библиотеку. Оказавшийся в библи­отеке писатель характеризует нынешних сочинителей как самых по­читаемых граждан — столпов морали и добродетели.
Проследовав в Академию, спутники оказываются в простом зда­нии с местами для академистов, украшенных флажками с перечисле­нием заслуг каждого. Один из присутствующих академиков обра­щается с пламенной речью с осуждением порядков старой Академии XVIII в. Герой не оспаривает правоты оратора, но призывает не су­дить строго прошедшие времена.
Далее герой посещает Королевскую коллекцию, в которой рас­сматривает мраморные статуи с надписями «Изобретателю пилы», «Изобретателю бойницы, ворота, блока» и т. д.; перед ним проходят редкие растения, минералы; целые залы посвящены оптическим эф­фектам; залы акустики, где молодых воинственных наследников пре­стола отучают от агрессии, оглушая звуками сражений.
Неподалеку от коллекции располагается академия Живописи, включающая в себя ряд других академий: рисования, живописи, скульптуры, практической геометрии. Стены академии украшены ра­ботами величайших мастеров, в основном на нравоучительные темы, без кровавых битв и любострастных утех мифологических богов. В ал­легорической форме передано своеобразие народов: завистливость и мстительность итальянца, горделивая устремленность вперед англича­нина, презрение к стихиям немца, рыцарственность и возвышенность француза. Художники теперь находятся на содержании у государства, скульпторы не лепят толстосумов и королевских прислужников, уве­ковечивают лишь великие деяния. Широкое распространение получи­ла гравюра, которая учит граждан добродетели и героизму.
Герой возвращается в центр города, где с толпой граждан беспре­пятственно попадает в тронный зал. По обе стороны трона распола­гаются мраморные доски с выгравированными на них законами, обозначающими пределы королевской власти, с одной стороны, и
[768]
обязанности подданных — с другой. Государь в синем плаще выслу­шивает отчеты министров, и если находится хоть один недовольный, даже самого низкого происхождения, то он немедленно выслушивает публично.
Восхищенный увиденным, герой просит у присутствующих разъ­яснить ему форму правления, принятую в государстве: власть короля ограничена, законодательная власть принадлежит Собранию народ­ных представителей, исполнительная — сенату, король же следит за соблюдением законов, единолично решая лишь вопросы непредвиден­ные и особо сложные. Так «благоденствие государства сочетается с благоденствием частных лиц». Наследник престола проходит длинный путь воспитания и только в двадцать лет король объявляет его своим сыном. В двадцать два года он может взойти на престол, а в семьде­сят лет слагает с себя «власть». Женой его может быть только граж­данка своей страны.
Женщины страны целомудренны и скромны, они «не румянятся, не нюхают табак, не пьют ликеры».
Чтобы объяснить суть налоговой системы, героя ведут к пере­крестку улиц и показывают два сундука с надписями «Налог королю» и «Добровольные взносы», в которые граждане «с довольным видом» вкладывают запечатанные пакеты с серебряными монетами. По на­полнении сундуки взвешиваются и передаются «Контролеру финан­сов».
В стране изгнаны из употребления «табак, кофе и чай», существу­ет только внутренняя торговля, главным образом продуктами земле­делия. Торговля с заграницей запрещена, а суда используются для астрономических наблюдений.
К вечеру спутник героя предлагает отужинать в доме одного из своих приятелей. Хозяин встречает гостей просто и естественно. Ужин начинается с благословения блюд, стоящих на столе, который сервирован без всякой роскоши. Пища проста — в основном овощи и фрукты, ликеры «запрещены так же строго, как и мышьяк», слуги сидят за тем же столом, а каждый накладывает себе пищу сам.
Вернувшись в гостиную, герой набрасывается на газеты, из кото­рых следует, что мир превратился в сообщество свободных госу­дарств. Дух философии и просвещения распространился повсюду: в Пекине поставлена на французском языке трагедия Корнеля «Цинна», в Константинополе — вольтеровский «Магомет»; в ранее закры­той Японии переведен трактат «О преступлениях и наказаниях». В бывших колониях на американском континенте созданы две мощных империи — Северная и Южная Америка, восстановлены в правах
[769]
индейцы, возрождена их древняя культура. В Марокко ведутся астро­номические наблюдения, на папуасской земле не осталось ни одного обездоленного и т. д. В Европе также коренные сдвиги: в России го­сударь не называет себя самодержцем; нравственное воздействие Рима ощущает «китаец, японец, житель Суринама, Камчатки»; Шот­ландия и Ирландия хотят составлять с Англией единое целое. Фран­ция, хоть и не идеальное государство, но далеко обогнала другие страны в прогрессивном движении.
В газетах отсутствовали светские новости, и герой, желая узнать судьбу Версаля, предпринимает поездку к прежнему дворцу. На его месте он застает одни развалины, где от присутствующего там стар­ца получает разъяснения: дворец рухнул под тяжестью строящихся друг на друге зданий. На их возведение ушли все средства королевст­ва, и гордыня была наказана. Этим старцем оказывается король Людовик XIV.
В этот момент одна из гнездящихся в развалинах змей кусает героя в шею и он просыпается.
P. М. Кирсанова
Донасьен Альфонс Франсуа де Сад (Donatien Alphonse Francois de Sade) 1740-1814
Эжени де Франваль (Eugenie de Franval) - Новелла (1788, опубл. 1800)
«Подвигнуть человека к исправлению нравов, указав ему надлежащий путь», — причина, побудившая автора создать эту горестную повесть. Богатый и знатный Франваль, развращенный полученным воспитани­ем и «новомодными веяниями», женится на очаровательной мадему­азели де Фарней. Жена боготворит мужа, он же «поразительно хладнокровен» к ней. Тем не менее через год у них рождается дочь, названная Франвалем Эжени — «одновременно мерзейшее и пре­краснейшее творение природы».
Едва дитя появилось на свет, Франваль начинает осуществлять свой гнусный замысел. Он разлучает младенца с матерью и отдает на воспитание верным ему женщинам. В семь лет он нанимает дочери учителей и начинает обучать ее самым разнообразным наукам и тре­нирует ее тело. Эжени живет, подчиняясь продуманному Франвалем распорядку, ест только выбранные им блюда, общается только с ним. Матери и бабушке крайне редко дозволяется видеть девочку. Несмот­ря на робкие протесты матери, Франваль запрещает давать дочери основы религиозного воспитания. Напротив, он исподволь внушает
[771]
девушке свои собственные циничные взгляды на религию и мораль и в конце концов полностью подчиняет себе ее мысли и волю. Четыр­надцатилетняя Эжени любит только своего «друга», своего «брата», как Франваль велит ей называть себя, и ненавидит мать, видя в ней лишь препятствие, стоящее между нею и отцом.
И вот Франваль осуществляет свой гнусный замысел — при пол­ном согласии Эжени делает ее своей любовницей. Его система воспи­тания дает свои плоды: Эжени с «неутомимым пылом» предается любви с собственным отцом. Каждую ночь любовники предаются преступной страсти, но действуют так ловко, что прекрасная госпожа де Франваль ни о чем не догадывается и по-прежнему всеми силами старается угодить мужу; Франваль же обходится с ней все хуже и хуже.
Красавица Эжени начинает привлекать поклонников, и вот уже некий достойный молодой человек просит ее руки. Госпожа де Фран­валь передает его предложение дочери, но та отказывается и отсылает мать к отцу за разъяснениями. Услышав из уст жены предложение выдать дочь замуж, Франваль приходит в ярость и под угрозой пол­ной разлуки с дочерью запрещает жене даже думать о браке Эжени. Огорченная госпожа де Франваль рассказывает обо всем матери, и та, будучи более опытной в житейских делах, начинает подозревать не­доброе и сама отправляется к зятю. Но она получает тот же ответ.
Тем временем Франваль убеждает дочь, что ее мать хочет их раз­лучить, и вместе с Эжени они решают подыскать госпоже де Фарней любовника, чтобы отвлечь от себя ее внимание. Их просьбу готов вы­полнить некто Вальмон, приятель Франваля, не обладающий «нравст­венными предрассудками». Желая склонить к любви госпожу де Франваль, Вальмон рассказывает ей, что муж изменяет ей с Эжени. Не поверив его словам, госпожа де Франваль выгоняет Вальмона, од­нако в душе ее посеяны зерна сомнения. Подкупив служанку Эжени, госпожа де Франваль в ближайшую ночь убеждается в правдивости слов Вальмона. Она умоляет дочь и мужа одуматься, но Франваль, равнодушный к ее мольбам, сбрасывает ее с лестницы.
Госпожа де Франваль тяжело заболевает, и мать ее посылает к Франвалю своего исповедника Клервиля, дабы тот усовестил зятя. Клервиль цели не достигает, а злопамятный Франваль приказывает своим слугам схватить священника и заточить его в одном из своих уединенных замков. Затем, решив непременно скомпрометировать жену, Франваль вновь обращается за содействием к Вальмону. Тот за свою услугу просит показать ему обнаженную Эжени. Увидев юную красавицу в соответствующем виде, Вальмон влюбляется в нее и
[772]
вместо того, чтобы соблазнять госпожу де Франваль, признается ей в своей любви к Эжени. Желая разорвать преступную связь Эжени с отцом, Вальмон предлагает похитить девушку и жениться на ней.
С согласия госпожи де Франваль Вальмон увозит Эжени, но Фран­валь догоняет их и убивает Вальмона. Затем, дабы избежать кары правосудия, Франваль бежит в один из своих удаленных замков и берет с собой жену и дочь. Узнав, что Эжени была похищена с ведо­ма его жены, он решает отомстить госпоже де Франваль и поручает дочери отравить мать. Сам же он вынужден бежать за границу, ибо ему вынесен смертный приговор. По дороге на Франваля нападают разбойники и отбирают у него все, что он имел. Израненный и изму­ченный Франваль встречает Клервиля: достойному священнику уда­лось выбраться из застенков негодяя. Однако, исполненный христианского смирения, Клервиль готов помочь своему мучителю. По дороге Франваль и Клервиль встречают мрачную процессию — хоронят госпожу де Франваль и Эжени. Отравив мать, Эжени внезап­но почувствовала столь жгучее раскаяние, что в одночасье умерла возле хладного тела матери. Бросившись на гроб жены, Франваль за­калывает себя кинжалом. Таково преступление и «ужасные плоды его»...
Е. В. Морозова
Флорвиль и Курваль, или Неотвратимость судьбы (Florville et Courval ou le Fatalisme) - Новелла (1800)
Произведением этим автор желает убедить читателя, что «только во тьме могилы человек в состоянии обрести покой», ибо «неуемность страстей» и «неотвратимость судьбы» «никогда не дадут ему покоя на земле».
Курваль, состоятельный господин лет пятидесяти, решает женить­ся во второй раз. Первая жена покинула его, дабы предаться развра­ту, сын последовал примеру матери, а дочь умерла еще во младенчестве. Друзья знакомят Курваля с мадемуазель де Флорвиль, девицей тридцати шести лет, ведущей безупречный образ жизни. Правда, Флорвиль никогда не знала своих родителей, и никому не из­вестно, кто они. В ранней юности у нее была любовная связь, от ко­торой родился ребенок, но младенец потом куда-то делся. Однако подобные сведения не смущают Курваля, и, познакомившись с деви-
[773]
цей, он тотчас делает ей предложение. Но Флорвиль требует, чтобы Курваль прежде выслушал ее историю и только потом добивался ее руки.
Флорвиль, которую все считают родственницей почтенного госпо­дина де Сен-Пра, была младенцем подкинута ему под дверь, и он воспитал ее как родное дитя. Когда Флорвиль минуло шестнадцать лет, господин де Сен-Пра, дабы не нарушать приличий, отослал де­вушку в провинцию к сестре, чтобы та присмотрела за ней. С одоб­рения сестры Сен-Пра, особы весьма вольных нравов, Флорвиль принимала ухаживания молодого офицера Сенваля. Пылкий Сенваль был хорош собой, Флорвиль влюбилась в него и в конце концов вру­чила ему цвет своей юности. Через некоторое время у нее родился сын, и она надеялась, что возлюбленный женится на ней. Но тот за­брал ребенка и исчез. Безутешная Флорвиль возвратилась в Париж к Сен-Пра и призналась ему во всем. Снисходительный Сен-Пра, по­журив девушку, отправил ее к своей — на этот раз благочестивой — родственнице госпоже де Леренс Но и тут Флорвиль подстерегала опасность. По просьбе подруги госпожа де Леренс ввела в дом юного Сент-Анжа, чтобы «добродетельные примеры способствовали бы фор­мированию души его». Сент-Анж влюбился в Флорвиль, хотя та и не отвечала ему взаимностью. Он преследовал ее повсюду и однажды ночью, ворвавшись к ней в спальню, насильно овладел ею. Вырвав­шись из его объятий, разгневанная Флорвиль ударила его ножницами для рукоделия. Удар пришелся в сердце, и Сент-Анж тут же умер.
Госпожа де Леренс уладила печальные последствия дела. Флорвиль уехала в Париж к Сен-Пра. В придорожной гостинице она стала сви­детельницей убийства, и на основании ее показаний женщина пре­клонных лет, зарезавшая свою товарку, отправилась на эшафот. В Париже, следуя желанию Флорвиль, Сен-Пра помог ей поселиться при святой обители, где она живет и теперь, проводя дни в благочес­тивых занятиях и молитвах.
Выслушав исповедь Флорвиль, Курваль продолжает настаивать на их браке, ибо, по его мнению, Флорвиль не виновна в своих несчас­тьях.
И вот Флорвиль становится женой Курваля, они уже ждут наслед­ника, как вдруг появляется блудный сын Курваля от его первой жены и рассказывает историю своих злоключений.
Покинув отца, он вступил в полк и вскоре дослужился до офице­ра. В провинциальном городке он соблазнил некую благородную де­вицу, и она родила от него ребенка. По малодушию он бросил девицу и бежал в Италию, увезя с собой сына. Когда сын его вырос, он для
[774]
совершенствования его воспитания отправил его во Францию, где тот влюбился в очаровательную девушку. Пожелав «взять силой то, в чем ему было отказано» той добродетельной особой, сын его получил удар в грудь, ставший для него роковым. В отчаянии от гибели сына он отправился путешествовать. В дороге он встретил преступницу, при­говоренную к смерти, и узнал в ней свою мать. Он добился свидания с ней, и мать рассказала ему, что осуждена на основании показаний некой благородной молодой особы, бывшей единственной свидетель­ницей ее преступления. В довершение мать раскрыла ему тайну: ока­зывается, у него есть сестра. Когда та родилась, мать, желая, чтобы наследство целиком досталось сыну, обманула мужа, сказав, что де­вочка умерла, а на самом деле подкинула ее некоему господину де Сен-Пра...
При этих словах бедная Флорвиль встает и в ужасе взывает к сыну Курваля: «Узнаешь ли ты меня, Сенваль, узнаешь во мне единовре­менно сестру свою, девушку, соблазненную тобой, убийцу сына твое­го, супругу твоего отца и омерзительную тварь, приведшую мать твою на эшафот...» И бросившись к пистолету Сенваля, она хватает его, стреляет в себя и падает, обливаясь кровью.
После гибели Флорвиль господин де Курваль тяжело заболевает, однако заботы сына возвращают его к жизни. «Но оба они, после стольких жестоких ударов судьбы», решают удалиться в монастырь.
Е. В. Морозова
Жюстина, или Несчастная судьба добродетели (Justine ou les Malheurs de la vertu) - Роман (1791)
«Люди, неискушенные в подвиге добродетели, могут посчитать для себя выигрышным предаться пороку, вместо того чтобы оказывать ему сопротивление». Поэтому «необходимо представить силу приме­ров несчастной добродетели», способной привести к добру «испор­ченную душу, если в той сохраняются, по крайней мере, какие-либо добрые начала». Таковыми стремлениями руководствуется автор ро­мана, в мрачной гротескной форме живописуя современные ему нравы.
Судьба подвергает сестер Жюстину и Жюльетту суровому испыта­нию: умирают родители, и девушки оказываются на улице без
[775]
средств к существованию. Красавица Жюльетта вступает на стезю разврата и быстро превращает последний в источник дохода, а столь же очаровательная сестра ее во что бы то ни стало хочет остаться добродетельной. Через несколько лет Жюльетта, погрязнув в пороке и запятнав себя множеством преступлений, среди которых убийства мужа, незаконных детей и любовников, добивается всего, чего жела­ла: она — графиня де Лорзанж, богатая вдова, у нее есть любовник, почтенный господин де Корвиль, живущий с ней, как с законной супругой.
Однажды, путешествуя вместе с де Корвилем, на постоялом дворе Жюльетта встречает девушку, которую везут в Париж для вынесения ей смертного приговора: девица обвиняется в убийстве, воровстве и поджоге. Нежное и печальное лицо красавицы пробуждает в душе графини неведомое ей доселе сострадание, с дозволения жандармов она привечает девушку и просит ее рассказать свою историю. Девуш­ка соглашается, однако отказывается раскрыть свое происхождение. Впрочем, читатель наверняка догадался, что перед ним — несчастная Жюстина, так что в дальнейшем мы будем называть девицу ее насто­ящим именем.
Оказавшись за воротами монастыря одна и без денег, Жюстина решает наняться в прислуги, но вскоре с ужасом убеждается, что по­лучить место можно только поступившись своей добродетелью. Нако­нец ее берет в услужение богатый ростовщик. Он подвергает испытанию порядочность Жюстины — заставляет ее обокрасть бога­того соседа. Когда же она отказывается, он обвиняет ее в краже, и девушку сажают в тюрьму. Там она знакомится с авантюристкой Дюбуа и вместе с ней бежит из заточения.
Разбойница Дюбуа заставляет Жюстину вступить в банду, а когда та отказывается, отдает ее на поругание разбойникам. Каждодневно терпя моральные и физические мучения, Жюстина остается в шайке, но всеми силами пытается сохранить свою девственность. Однажды разбойники захватывают в плен некоего Сент-Флорента; Жюстина из человеколюбия помогает пленнику совершить побег и сама бежит вместе с ним. Но Сент-Флорент оказывается негодяем: он оглушает Жюстину, в бессознательном состоянии насилует ее и бросает в лесу на произвол судьбы.
Истерзанная Жюстина нечаянно становится свидетельницей про­тивоестественной связи графа де Бриссака с его лакеем. Обнаружив девушку, граф сначала запугивает ее до полусмерти, но потом меняет гнев на милость и устраивает ее горничной к своей тетке. Несмотря на очаровательную внешность, в душе господина де Бриссака обитают
[776]
всевозможные пороки. Стремясь внушить Жюстине принципы своей извращенной морали, он приказывает ей отравить тетушку. Перепу­ганная Жюстина рассказывает все госпоже де Бриссак. Старушка воз­мущена, а граф, поняв, что его предали, выманивает Жюстину из дома, срывает с нее одежды, травит собаками, а потом отпускает на все четыре стороны.
Кое-как Жюстина добирается до ближайшего городка, находит врача, и тот исцеляет ее раны. Так как у Жюстины кончаются день­ги, она отваживается написать графу де Бриссаку, дабы тот вернул причитающееся ей жалованье. В ответ граф сообщает, что тетушка его скончалась от яда, отравительницей считают Жюстину и полиция разыскивает ее, так что в ее интересах скрыться где-нибудь в укром­ном месте и более его не беспокоить. Расстроенная Жюстина доверя­ется доктору Родену, и тот предлагает ей место служанки у себя в доме. Девушка соглашается.
Помимо врачевания Роден содержит школу, где совместно обуча­ются мальчики и девочки, все как на подбор очаровательные. Не в силах понять, в чем тут дело, Жюстина принимается расспрашивать дочь доктора Розалию, с которой она успела подружиться. С ужасом Жюстина узнает, что доктор предается разврату как с учениками, так и с собственной дочерью. Розалия отводит Жюстину в потайную ком­нату, откуда та наблюдает чудовищные оргии, устраиваемые Роденом с подвластными ему жертвами. Тем не менее Жюстина по просьбе Розалии остается в доме доктора и начинает наставлять подругу в христианской вере. Неожиданно Розалия исчезает. Подозревая ее отца в очередной чудовищной проделке, Жюстина обыскивает дом и находит свою подругу запертой в потайном чулане: Роден решил умертвить дочь, произведя над ней некую хирургическую операцию. Жюстина устраивает Розалии побег, но сама попадает в руки докто­ра; Роден ставит ей на спину клеймо и отпускает. Жюстина в ужасе — ей и так вынесен приговор, а теперь еще и клеймо... Она решает бежать на юг, подальше от столицы.
Жюстина выходит к монастырю, где хранится чудотворная статуя Святой Девы, и решает пойти помолиться. В обители ее встречает настоятель дон Северино. Благородная внешность и приятный голос настоятеля внушают доверие, и девушка чистосердечно рассказывает ему о своих злоключениях. Убедившись, что у Жюстины нет ни род­ных, ни друзей, монах меняет тон, грубо хватает ее и тащит в глубь монастыря: за фасадом святой обители скрывается гнездо разврата и порока. Четверо отшельников во главе с настоятелем залучают к себе девиц, чье исчезновение не влечет за собой никаких последствий, за-
[777]
ставляют их участвовать в оргиях и предаваться самому разнузданно­му разврату, удовлетворяя извращенное сладострастие святой братии. В зависимости от возраста девушек делят на четыре разряда, у каж­дого разряда свой цвет одежд, свой распорядок дня, свои занятия, свои наставницы. Крайняя осторожность святых отцов и их высокое положение делают их неуязвимыми. Женщин, наскучивших монахам, отпускают на свободу, но, судя по некоторым намекам, свобода эта означает смерть. Бежать из обители невозможно — на окнах толстые решетки, вокруг рвы и несколько рядов колючей живой изгороди. Тем не менее истерзанная Жюстина, едва не испустившая дух под розгами развратников, решается бежать. Случайно найденным на­пильником она перепиливает оконную решетку, продирается сквозь колючие кусты, скатывается в ров, наполненный трупами, и в ужасе бежит в лес Там она опускается на колени и возносит хвалы Господу. Но тут двое незнакомцев хватают ее, накидывают на голову мешок и куда-то волокут.
Жюстину приводят в замок графа де Жернанда, престарелого раз­вратника огромного роста, приходящего в возбуждение только при виде крови. Жюстине предстоит прислуживать его четвертой жене, угасающей от постоянных кровопусканий. Добросердечная девушка соглашается помочь своей несчастной госпоже — передать письмо ее матери. Но увы! Спустившись по веревке из окна замка, она попада­ет прямо в объятия хозяина! Теперь Жюстину ждет наказание — медленная смерть от потери крови. Внезапно раздается крик: «Госпо­жа при смерти!", и Жюстина, воспользовавшись суматохой, бежит прочь из замка. Вырвавшись из лап страшного графа, она добирается до Лиона и решает заночевать в гостинице. Там ее встречает Сент-Флорент; он предлагает ей стать при нем сводней, которая обязана поставлять ему по две девственницы в день. Жюстина отказывается и спешно покидает город. По дороге она хочет подать милостыню ни­щенке, но та бьет ее, вырывает кошелек и убегает. Взывая к Господу, Жюстина идет дальше. Встретив раненого мужчину, она оказывает ему помощь. Придя в сознание, господин Ролан приглашает ее к себе в замок, обещая место горничной. Жюстина верит, и они вместе пус­каются в путь. Едва приблизившись к мрачному уединенному жили­щу Ролана, девушка понимает, что ее опять обманули. Ролан — главарь банды фальшивомонетчиков; сначала он заставляет несчаст­ную Жюстину крутить тяжелый ворот, а потом швыряет в подземе­лье, где терзает ее, дабы удовлетворить свое вожделение. Бедняжку кладут в гроб, подвешивают, избивают, бросают на горы трупов...
Неожиданно приезжают жандармы; они арестовывают Ролана и
[778]
везут на суд в Гренобль. Благородный судья верит в невиновность Жюстины и отпускает ее. Девушка покидает город. Ночью в гостини­це, где она остановилась, случается пожар, и Жюстина попадает в тюрьму по обвинению в поджоге. Несчастная обращается за помо­щью к Сент-Флоренту, тот похищает ее из темницы, но лишь затем, чтобы помучать и надругаться над ней. Утром Сент-Флорент возвра­щает девушку в тюрьму, где ей выносится смертный приговор.
Выслушав рассказ несчастной, графиня де Лорзанж узнает Жюсти­ну, и сестры с рыданием падают друг другу в объятия.
Господин де Корвиль добивается освобождения и оправдания де­вушки; госпожа де Лорзанж увозит ее к себе в поместье, где Жюсти­на наконец сможет зажить спокойно и счастливо. Но судьба распоряжается иначе: в окно замка влетает молния и убивает Жюс­тину. Сестра ее Жюльетта раскаивается в прошлых своих грехах и уходит в монастырь. Нам же остается только проливать слезы над не­счастной судьбой добродетели.
Е. В. Морозова
Пьер Амбруаз Франсуа Шодерло де Лакло (Pierre Ambroise Francois Choderlos de Laclos) 1741-1803
Опасные связи (Les liaisons dangereuses) - Роман (1782)
События, описанные в письмах, составляющих канву повествования, укладываются в небольшой промежуток времени: август — декабрь 17... г. Но за столь непродолжительный срок из переписки главных героев мы постигаем их жизненную философию.
Довольно длительные отношения связывают де Вальмона, главного героя, с его корреспонденткой, госпожой де Мертей. Она остроумна, очаровательна и в общении с противоположным полом не менее опытна, чем он. Итак, в начале повествования из письма маркизы де Мертей из Парижа, адресованного виконту де Вальмону, проживаю­щему летом в замке у тетушки де Розмонд, мы узнаем о задуманной ею коварной интриге. Маркиза, желая отомстить бросившему ее лю­бовнику, графу Жеркуру, предлагает Вальмону соблазнить будущую невесту графа, пятнадцатилетнюю Сесилию Воланж, воспитанницу монастыря, доход которой составляет шестьдесят тысяч ливров. Но виконт отвечает отказом на это заманчивое предложение, так как ув­лечен президентшей де Турвель и не намерен останавливаться на пол­пути, поскольку эта дама, добродетельная супруга, гораздо более притягательна для Вальмона и победа над ней принесет ему несрав-
[780]
ненно больше удовольствия, чем соблазнение пансионерки. Госпожа де Турвель, скромная и благочестивая, наслышанная о бесчисленных романах Вальмона, с самого начала принимает ухаживания светского льва с опасением и недоверием. Но хитрому женолюбу все же удает­ся расположить к себе недотрогу. Обнаружив, что слуга президентши по просьбе своей госпожи следит за ним, он использует это в своих интересах. Выбрав подходящий момент, на глазах у изумленной толпы, среди которой, конечно же, оказывается и слуга, виконт спа­сает от разорения семью бедняка, щедро одаривая ее крупной сум­мой денег. Потрясенный слуга докладывает об увиденном госпоже, и расчет Вальмона оказывается верным, так как в тот же вечер де Тур­вель одаривает виконта нежным взглядом, оценив его доброту, но тем не менее недоумевая: каким образом в нем уживаются распутст­во и благородство. Виконт продолжает наступление и забрасывает госпожу де Турвель письмами, преисполненными нежностью и любо­вью, при этом с удовольствием пересказывая их содержание маркизе де Мертей, которая крайне недовольна этим его увлечением и на­стойчиво советует оставить сию сумасбродную затею. Но Вальмон уже увлечен погоней за тем опьянением, которое снисходит на чело­века, когда во всем мире остаются только двое — он и его любовь. Это состояние, естественно, не может длиться вечно, но когда оно наступает, оно ни с чем не сравнимо. Вальмон стремится именно к этим ощущениям — он бабник, он распутник, на его счету много побед, но лишь потому, что он мечтает испытать более глубокие чув­ства. Начиная волочиться за не в меру стыдливой супругой судьи, «божественной святошей» госпожой де Турвель, виконт не предпола­гает, что, по иронии судьбы, это именно та женщина, которую он искал всю жизнь.
Меж тем мы узнаем историю молодых влюбленных, Сесилии Во­ланж и кавалера Дансени, которые оказались вовлеченными в интри­ги Вальмона и Мертей. Дансени, учитель музыки, дающий Сесилии уроки пения, влюбляется в девушку и не без основания надеется на взаимность. За воспитанием чувств двух молодых людей с интересом наблюдает маркиза де Мертей. Сесилия очарована этой женщиной и в откровенных беседах поверяет ей все свои тайны, проявляя первые порывы неопытного сердца. Маркиза заинтересована в том, чтобы брак Сесилии и графа де Жеркура не состоялся, поэтому она всячес­ки поощряет это внезапно вспыхнувшее чувство. Именно маркиза устраивает молодым свидания наедине, выпроваживая госпожу Во­ланж из дома под разными благовидными предлогами. Но ловкая сводница недовольна медлительностью Дансени, она ждет от него
[781]
более решительных действий, поэтому обращается к Вальмону с про­сьбой заняться неопытным красавцем и преподать ему науку любви.
В одном из писем госпожа де Мертей излагает свою историю и свои жизненные правила. Великолепная де Мертей — женщина, ко­торая смогла завоевать себе место в высшем свете французской мо­нархии благодаря своей внешности, дерзости и остроумию. С юных лет она внимательно прислушивается ко всему, что от нее желают утаить. Это любопытство научило маркизу искусству притворства, и истинный образ ее мыслей стал лишь ее тайной, людям же показыва­лось только то, что было выгодно. После смерти мужа вдова на год уезжает в деревню, а по окончании траура возвращается в столицу. Прежде всего она заботится о том, чтобы прослыть непобедимой, но достигает этого весьма оригинальным способом. Обманщица прини­мает ухаживания только тех мужчин, которые ей безразличны, поэ­тому оказать сопротивление неудачливым поклонникам не стоит ей никакого труда; многочисленным любовникам же, перед которыми маркиза притворяется скромницей, она запрещает проявлять к ней внимание на людях, поэтому в обществе у нее репутация женщины недоступной и благочестивой. Г-жа де Мертей признается в письме к Вальмону, что он был единственным из ее увлечений, которое на миг приобрело над нею власть, но в данный момент она вступает в игру с де Преваном, человеком, прилюдно заявившим о своем намерении покорить «гордячку». Расправа с наглецом последовала незамедли­тельно. Через несколько дней маркиза, с удовольствием смакуя по­дробности и торжествуя победу, описывает Вальмону это при­ключение. Искусительница благосклонно принимает ухаживания Превана и обнадеживает его, приглашая к себе на званый ужин. После карточной игры все гости расходятся по домам, Преван же, по договоренности с маркизой, прячется на потайной лестнице, и в пол­ночь проникает к ней в будуар. Как только он оказывается в объяти­ях прелестницы, она изо всех сил начинает звонить, призывая в свидетели слуг. После этого скандала Преван уволен из части, в кото­рой служит, и лишен офицерского звания, а маркиза не позволяет, таким образом, усомниться в своем благочестии.
Вальмон тем временем, желая проверить, какое впечатление про­изведет на г-жу де Турвель его отъезд, покидает на время замок. Он продолжает пылко объясняться в любви, и де Турвель, огорченная отъездом виконта, понимает, что влюблена. Она, напуганная своими чувствами, пытается побороть их, но это оказывается ей не под силу. Как только Вальмон замечает перемену в своей нежной святоше, он тут же проявляет интерес к юной Воланж, обращая внимание на то,
[782]
что она очень хорошенькая и влюбиться в нее, подобно Дансени, было бы глупостью, но не поразвлечься с ней не менее глупо. К тому же малютка нуждается в утешении. Маркиза де Мертей, раздосадо­ванная медлительностью Дансени, находит способ растормошить его. Она считает, что ему нужны препятствия в любви, ибо счастье усып­ляет его. Поэтому она рассказывает г-же Воланж о переписке ее до­чери с Дансени и об опасной связи между ними. Разгневанная мать отправляет Сесилию из Парижа в замок, а молодые люди подозрева­ют в предательстве служанку. Маркиза просит де Вальмона стать по­средником между влюбленными и их советчиком. Вскоре Вальмон завоевывает доверие неискушенной Сесилии, убедив ее в своей пре­данности и дружбе. В письме к маркизе наш герой-любовник описы­вает свою очередную победу. Ему не приходится придумывать никаких способов обольщения Сесилии, он проникает ночью в спаль­ню девушки и не получает отпора. Более того, вскоре маркиза в ответ расписывает Вальмону, как хорош пылкий любовник Дансени. Итак, юные влюбленные получают первые чувственные уроки в по­стелях наших главных героев, проявляя свою истинную невинность с ее любопытством и стыдливостью.
В одном из писем Вальмон жалуется маркизе на госпожу де Турвель. Он был уверен, что та всецело в его власти, но ее неожиданный отъезд, который виконт расценивает как побег, спутал все его карты. Он в недоумении: какой рок привязывает его к этой женщине, ведь есть сотни других, жаждущих его внимания, но нет теперь ни счас­тья, ни покоя, и перед ним одна цель — обладать г-жой де Турвель, которую он так же пылко ненавидит, как и любит. Оказавшись дома у прекрасной затворницы (со дня своего возвращения в Париж она никого не принимает), виконт покоряет эту недотрогу. Он на верху блаженства. Клятвы в вечной любви, слезы счастья — все это описано в письме к маркизе, которой он напоминает о пари (если ему удаст­ся соблазнить де Турвель, то маркиза подарит ему ночь любви) и уже с упоением ждет обещанного вознаграждения. Три месяца он доби­вался г-жи де Турвель, но, если ею занят был его ум, значит ли это, что сердце тоже порабощено? Сам Вальмон уклоняется от ответа, он пугается истинного чувства и бросает свою возлюбленную. Этим он наносит ей смертельную рану, и она скрывается в монастыре, где спустя две недели умирает от горя.
Вальмон же, узнав от горничной, что госпожа отправилась в мо­настырь, вновь обращается к маркизе с просьбой о встрече. Но Мер­тей проводит все свое время с Дансени и отказывается принимать Вальмона. Он оскорблен и объявляет своему бывшему другу войну.
[783]
Виконт отправляет Дансени письмо, в котором напоминает молодому человеку о существовании Сесилии, жаждущей внимания и любви и готовой встретиться с ним той же ночью, то есть Дансени должен сделать выбор между кокетством и любовью, между наслаждением и счастьем. Дансени, не предупредив маркизу о том, что их ночное сви­дание отменяется, встречается со своей юной возлюбленной. Маркиза приходит в ярость, получив при пробуждении записку от Вальмона: «Ну как вы находите утехи истекшей ночи?..» и придумывает способ жестоко отомстить ему. Она показывает записку Дансени и убеждает его вызвать виконта на дуэль. Вальмон погибает, но перед смертью он открывает Дансени глаза на маркизу де Мертей, показывая множест­во писем, свидетельствующих о регулярной переписке между ними. В них она рассказывает о себе, притом самым беззастенчивым образом, скандальные истории. Дансени не делает из этого тайны. Поэтому вскоре маркизе приходится пережить жестокую сцену. В театре она оказывается одна в своей ложе, хотя всегда рядом с ней бывало много поклонников, после же спектакля, выйдя в фойе, она освиста­на присутствующими мужчинами; чаша ее унижения переполняется, когда господин де Преван, нигде не появлявшийся после своего при­ключения, входит в фойе, где все его радостно приветствуют. Нет со­мнения, что ему в дальнейшем вернут и должность, и чин.
Маркиза, переболев оспой, оказывается ужасно обезображенной, и кто-то из ее знакомых произносит фразу, подхваченную всеми: «Болезнь вывернула ее наизнанку, и теперь ее душа у нее на лице». Она бежит в Голландию, прихватив с собой бриллианты на очень крупную сумму, которые подлежали возвращению в наследство ее мужа. Сесилия Воланж, узнав о смерти де Турвель и Вальмона и о позоре маркизы, уходит в монастырь и приносит обет послушницы. Дансени покидает Париж и отправляется на Мальту, где намерен на­всегда остаться и жить вдали от света.
Н. Б. Виноградова
ЯПОНСКАЯ ЛИТЕРАТУРА
Автор пересказов Е. М. Дьяконова
Ихара Сайкаку 1642-1693
Пять женщин, предавшихся любви - Роман (1686)
НОВЕЛЛА О СЭЙДЗЮРО ИЗ ХИМЭДЗИ Отличные камышовые шляпы делают в Химэдзи!
В большой шумной гавани на берегу моря, где всегда стоят на прича­ле богатые заокеанские суда, жил среди винокуров человек по имени Идзуми Сэйдзюро, веселый процветающий красавец, с младых ногтей вступивший на путь любовных утех. Городские модницы одолевали его своими чувствами, одних амулетов с клятвами накопилось у него с тысячу связок, пряди черных женских волос сплелись в большой жгут, любовные записочки громоздились горой, а дареные накидки с иероглифами ненадеванные грудой валялись на полу. Надоели дары Сэйдзюро, и свалил он их в кладовку, а на дверях написал: «Кладовая любви». Сблизился он с гетерой по имени Минагава и с нею вместе весело прожигал жизнь: днем закрывали ставни и зажигали лампы, устраивали в своем доме «страну вечной ночи», приглашали придвор­ных шутов и забавлялись их шутками и ужимками, распевали непри­стойные куплеты на мотив буддийских заклинаний, заставляли обнажаться гетер и смеялись над их смущением. За такое легкомыс­лие следовало ожидать и расплаты. Нежданно-негаданно нагрянул
[787]
отец Сэйдзюро и, увидев, что творит его сын, страшно разгневался, да и в доме любви недовольны были поведением Минагавы. Запечали­лись молодые, закручинились и порешили совершить двойное само­убийство, но Сэйдзюро вовремя оттащили и отправили в храм, а Минагава все-таки покончила с собой. Печаль охватила всех, некото­рое время надеялись, что ее спасут, но потом сказали: все кончено. Сэйдзюро, живя в храме, долго ничего не знал о происшедшем, а когда прознал про смерть Минагавы, тайно бежал из храма. Он нашел приют в доме богатого Кюэмона, а так как о любви ему боль­ше думать не хотелось, он стал прекрасно вести дела в одном богатом поместье, и в конце концов хозяин вверил ему весь свой капитал. У Кюэмона была шестнадцатилетняя дочь О-Нацу, уже подумывавшая о любви. По красоте она могла сравниться со знаменитой гетерой из Симабара, которая вместо герба носила на кимоно живого мотылька. Однажды отдал Сэйдзюро служанке перешить свой старый пояс, та распорола, а там — десятки старых любовных писем, да таких страстных! Читала-читала их О-Нацу и влюбилась в Сэйдзюро. Она совсем потеряла голову, ее, что праздник Бон, что Новый год, что пенье кукушки, что снег на рассвете, — ничто не радовало больше. Служанки бесконечно жалели ее, а потом сами все до единой влюби­лись в Сэйдзюро. Домашняя швея уколола палец иголкой и кровью написала письмо о своей любви, другая прислуга все время носила чай в лавку, хотя его никто там не требовал, кормилица все совала младенца в руки Сэйдзюро. Такое внимание было ему и приятно и досадно, он все письма отсылал со всякими отговорками. О-Нацу тоже слала ему страстные послания, и Сэйдзюро впал в смятение, между ними стояла невестка и зорко следила, как бы не разгорелась их любовь.
Весной расцветают вишни в горах, и люди с детьми и женами, разодетыми, разубранными, спешат полюбоваться прекрасным зрели­щем, да и себя показать. Откупоривались бочки с вином, в колясках сидели красавицы и прятались за занавесками, служанки пили вино и плясали, скоморохи исполняли танцы в львиных масках. О-Нацу не показывалась на людях, на представление не явилась, сказалась боль­ной и укрылась за натянутой тут же занавеской, Сэйдзюро заметил, что О-Нацу одна и проскользнул к ней боковой тропинкой. Они сжали друг другу руки и забылись от радости, только сердца трепета­ли согласно. Когда же Сэйдзюро внезапно показался из-за занавески, скоморохи внезапно прервали представление, и люди были удивлены. Но уже сгущалась вечерняя дымка, и все разошлись, никто и не дога-
[788]
дался, что представление было подстроено, особенно невестка — ведь она ничего дальше своего носа не видела!
Решил Сэйдзюро выкрасть О-Нацу и бежать с ней в Киото, торо­пились они захватить лодку, уплывающую до захода солнца. Только отплыли они в лодке, полной всякого народу — были там и прода­вец, и прорицатель, и заклинатель, и оружейник, только вышли в море, как один пассажир закричал, что оставил свой ящик с письма­ми в гостинице, и лодка повернула назад, а на берегу Сэйдзюро уже ждали, схватили, связали веревками и доставили в Химэдзи. Горевал Сэйдзюро, боялся за свою жизнь и за жизнь О-Нацу опасался. А она тем временем молилась божеству, что в Муро, о продлении дней Сэйдзюро. И вот явилось к ней ночью во сне божество и дало ей чу­десное поучение: «Послушай, девчонка, тут все меня умоляют: то дай денег, то хорошего мужа, то того убей, он мне противен, то дай мне нос попрямей, поровней — все просьбы такие мелкие, хоть бы кто-нибудь чего другого пожелал, но и божество не все может, не над всем властно. Вот слушалась бы родителей и получила бы хорошего мужа, а так предалась любви и вон какие теперь страдания испыты­ваешь. Дни твои будут долгими, зато дни Сэйдзюро сочтены».
А наутро оказалось, что у отца О-Нацу пропали большие деньги, обвинили во всем Сэйдзюро, и принял он смерть в расцвете лет и сил. А потом уже летом перетряхивали зимнее платье и нашли не­жданно-негаданно те деньги.
О-Нацу долго не знала о смерти Сэйдзюро, но однажды детишки принялись распевать под ее окошком веселую песенку — и как раз о казни ее милого. Рассудок у нее помутился, выбежала она на улицу и стала бегать и петь вместе с ребятишками, так что прямо жалость брала глядеть на нее. Прислужницы ее все одна за другой тоже посходили с ума. Придя в себя, О-Нацу сменила свое платье шестнадца­тилетней на монашескую рясу, возносила молитвы, рвала цветы и ставила их пред алтарем Будды, все ночи при светильнике читала сутры. Деньги же, найденные в платье, были пожертвованы отцом О-Нацу на помин души Сэйдзюро.
НОВЕЛЛА О БОНДАРЕ, ОТКРЫВШЕМ СВОЕ СЕРДЦЕ ЛЮБВИ
Если нужны бочки — покупайте в Тэмма!
Человеческой жизни положен предел — любви же нет предела. Был один человек, познавший бренность нашего бытия — он изго­товлял гробы. Жена у него была непохожа на деревенскую женщи-
[789]
ну — кожа белая, походка легкая, будто ноги не касались земли. Слу­жила она с молодости служанкой в барском доме, сметлива была — и старой хозяйке могла угодить, и молодую ублажить, так что вскоре доверили ей ключи от кладовых. Однажды к осени начали прибирать­ся в доме, укладывать летнее платье, чистить-блистить дом сверху до­низу. Собрались и колодец за оградой почистить, чего только не вытащили из него на свет божий: капустные листья с воткнутой швейной иглой, ножик, гвоздик, заплатанный детский нагрудник, призвали бондаря поставить новые заклепки на нижний обруч сруба. Стал бондарь чинить обруч, да глядь, рядом бабка возится в луже по соседству с живой ящеркой, и сказала ему бабка, что ящерка эта зо­вется хранительницей колодца, а если поймать ее и сжечь в бамбуко­вом коленце, а пепел высыпать на голову той, которую любишь, то и она в тебя влюбится без памяти. А любил бондарь здешнюю горнич­ную с легкой поступью О-Сэн. Наобещала бабка бондарю приворо­жить его милую, а тот и загорелся, словно костер, наобещал ей с три короба.
А в Тэмма орудовали лисы и барсуки, что наводили страх на жи­телей, ведь ничего нет в мире страшнее оборотней, отнимающих жизнь у людей. Одной темной ночкой озорная старуха, что обещала окрутить горничную, прибежала к воротам дома, где служила О-Сэн, и наплела всяких небылиц, дескать, встретила красавца, молодого, гордого, что он клялся ей в страстной любви к О-Сэн, а если та не выйдет за него, грозился помереть, а после смерти всех в этом доме порешить. Тут старая хозяйка, испугавшись, молвила, что раз так, а такая тайная любовь — не редкость на белом свете, то пусть уж берет О-Сэн, если он человек порядочный, может прокормить жену и в азартные игры не играет. Да и бабка, улучив момент, напела О-Сэн про молодого красавца, что проходу ей не дает, все просит сосва­тать, и та, не вытерпев, просила бабку устроить свидание. Порешили на том, что отправятся в одиннадцатый день на богомолье в Исэ, а по дороге...
Наступила пора цветения вьюнков, хозяйка приказала подготовить все к любованию ими рано поутру: постелила О-Сэн в саду ковры, на них сиденья особые установила, поставила чайники с чаем и рисовые пирожки в коробках, приготовила накидки, пояса широкие атласные, сделала барыне прическу, проверила — нет ли у слуг заплат на одеж­де, — ведь из соседних домов тоже придут любоваться цветением. О-Сэн тем временем отправилась на богомолье с бабкой, да еще за ними увязался работник из дома, который давно имел виды на гор­ничную. По дороге, как и было договорено, к ним присоединился
[790]
бондарь, и все бы хорошо, но увязавшийся работник был совсем не­кстати. На ночь устроились в гостинице. Хотели было О-Сэн и бон­дарь перемолвиться о сердечных делах, а работник настороже, не спит, разговоры заводит, бондарь же как на грех всего припас — и гвоздичного масла в раковине, и бумажных салфеток, да только ниче­го не вышло. Всю ночь строили они друг другу рогатки любви, да оба не добились толку. Уселись они поутру вчетвером на одну лошадь и отправились в храмы, да только о храмах никто не думает: то работ­ник ущипнет О-Сэн за пальчик, то бондарь ее — за бочок, да все тайком да тишком. Но в городе работник зашел к приятелю, тут дело и сладилось, свела бабка О-Сэн с бондарем в лавке у поставщика завтраков бэнто. Вернулся работник в гостиницу, а О-Сэн с бабкой уж и след простыл.
Вернулись с богомолья порознь, да хозяйка все равно разгневалась, заподозрила невиновного работника в дурном поступке и согнала с места Но работник не прогадал, устроился у продавца рисом в Кита-хама и женился на одной из тамошних потаскушек, живет себе там, об О-Сэн и думать забыл. Что до О-Сэн, не могла она никак забыть недолгую любовь бондаря в лавке поставщика завтраков, чахла и тос­ковала, чувства ее пришли в смятение. Тут начались в доме неприят­ности: то в крышу ударила молния, то петух закукарекал в ночи, то у большого котла вывалилось дно. Призвали хитроумную бабку, а та возьми и скажи, что это бондарь требует к себе О-Сэн. Дошло до хо­зяина с хозяйкой, и те настояли, чтобы О-Сэн отдали бондарю. Спра­вили ей платья, какие положены замужней женщине, вычернили для красоты зубы, выбрали благоприятный день, отдали некрашеный сун­дук, корзины, две накидки с хозяйских плеч, москитную сетку — словом, кучу всякого добра. И зажили они счастливо, бондарь был трудолюбив, да и О-Сэн многому научилась, ткала материю в полоску и красила ее фиолетовой краской. И очень любовно ухаживала за мужем, зимой согревала ему пищу, летом обмахивала веером. Роди­лось у них двое детей. И все-таки женщины — непостоянный народ, посмотрят пьеску из тех, что ставят в Дотонбори, и все принимают за чистую монету. Расцветут вишни, распустится глициния, глядь, а она уж гуляет с каким-нибудь красавцем, про бережливость забыла, на мужа смотрит свирепо. Нет, в знатных семьях такого не бывает, уж там-то женщины всегда верны мужьям до самой смерти... хотя и там изредка случается грех, и там женщины заводят себе любовников на стороне. А ведь всегда опасаться нужно ложного пути.
Однажды в доме бывшей хозяйки О-Сэн справлялись пышные по­минки, все соседки явились подсобить, да и О-Сэн пришла, она ведь
[791]
искусница была по хозяйству. Принялась она красиво выкладывать на большом блюде пироги и хурму, а тут хозяин стал доставать с верх­ней полки посуду, да и уронил на голову О-Сэн, прическа ее и рас­трепалась, увидела это хозяйка, взревновала, говорит, прически просто так не разваливаются. Рассердилась О-Сэн на хозяйку за такую напраслину и решила отомстить: и вправду завлечь хозяина, натянуть нос хозяйке. Зазвала она хозяина к себе ночью, бондарь крепко спал, светильник у него давно погас, но, услышав шепот, про­снулся и бросился на любовников. Хозяин бросился бежать в чем мать родила, а О-Сэн — что ей было делать, как уйти от позора: взяла она стамеску и проткнула себе грудь, ее мертвое тело было вы­ставлено на позор. Сложили о ней разные песни, и имя ее стало из­вестно далеко по всей стране вплоть до самых далеких провинций. Да, не избежать человеку возмездия за дурные дела.
ПОВЕСТЬ О СОСТАВИТЕЛЕ КАЛЕНДАРЕЙ, ПОГРУЖЕННОМ В СВОИ ТАБЛИЦЫ
Лучшие календари составляются в столице!
Первый день новой луны 1628 г. — день счастливой кисти. Все записанное в этот день принесет удачу, а второй день — день жен-шины, с древности постигают в этот день науку страсти. Жила в ту пору красавица, жена составителя календарей, обликом она была прекрасна, как первые вишни, что вот-вот расцветут, губы напомина­ли алые клены в горах осенью, брови могли поспорить с лунным сер­пом. Немало сложено было о ней песен, в столице много было модниц, но никто не мог с ней сравниться. На всех перекрестках столицы только и разговоров было, что о четырех королях — компа­нии молодых повес, сыновей богатых родителей. Целыми днями раз­влекались они, предаваясь любви, не пропуская ни одного дня, рассвет встречали с гейшами в Симабара — веселом квартале, вече­ром веселились с актерами, им что с мужчинами, что с женщина­ми — все равно! Однажды сидели они в ресторане и разглядывали проходящих мимо женщин, возвращавшихся с любования цветами. Но порядочные дамы проплывали в носилках за занавесками, и лиц их нельзя было, к сожалению, разглядеть. А те, что бегали мимо на своих двоих, красавицами не назовешь, хотя и дурнушками тоже. И все же придвинули тушечницу, кисти, бумагу и принялись писать, перечисляя все достоинства: какая шея, да нос, да что за подкладка на накидке. Вдруг какая-нибудь прехорошенькая дамочка раскроет
[792]
рот, а там зуба не хватает, тут уж, конечно, одно разочарование. Мимо снуют одна красавица за другой, вот молоденькая: нижнее пла­тье желтое, потом еще одно — по лиловому белые крапинки, а верх­нее из атласа мышиного цвета с мелким шитьем — воробушки летят, а на лакированной шляпе шпильки и шнурки из бумажных полос, но вот незадача — на левой щеке небольшой шрамик. Следом табачни­ца, волосы в беспорядке, одежда неказиста, а черты лица прекрасны, строги, и у всех повес заклубилась в груди нежность к табачнице. Следом жеманница, разнаряженная ярко, шляпа на четырех разноц­ветных шнурках сдвинута так, чтобы не закрывать лицо. «Вот она, вот она», — закричали повесы, а, глядь, за ней три няньки несут ро­зовощеких детей, ну и смеху тут было! Следующей была девушка на носилках лет всего четырнадцати, красота ее так бросалась в глаза, что подробно ее описывать не нужно. Модную шляпу несут за ней слуги, а она прикрывается веткой глицинии. Сразу затмила она всех красоток, что увидели сегодня повесы. И сама похожа на прелестный цветок.
Один придворный составитель календарей долго оставался холос­тым, вкус у него был весьма разборчивый. А он хотел найти женщи­ну и высокой души, и прекрасной внешности, обратился он к свахе по прозвищу Говорливая и попросил ее сосватать ему в жены девуш­ку с веткой глицинии, звали девушку О-Сан. Взяв ее в жены, он не пожалел, она оказалась образцовой хозяйкой купеческого дома, хо­зяйство процветало, радость в доме била ключом. А тут собрался со­ставитель календарей в дорогу, родители О-Сан забеспокоились, справится ли дочка с хозяйством, и прислали ей на подмогу молодого парня Моэмона, честного, за модой не гнавшегося. Как-то ожидая приближения зимы, решил Моэмон сделать себе для укрепления здо­ровья прижигание моксой. Самая легкая рука была у служанки Рин, приготовила Рин скрученные травинки чернобыльника и стала делать Моэмону прижигания, а чтобы утишить боль, принялась массировать ему спину, и в этот момент закралась в ее сердце нежность к Моэмо­ну. Но не умела служанка писать, с завистью глядела она даже на ко­рявые закорючки, которые выводил самый молодой слуга в доме. О-Сан, прознав о том, предложила Рин написать за нее письмо, благо надо было еще несколько писем написать. Рин потихоньку перепра­вила письмо Моэмону и получила от него довольно бесцеремонный ответ. Задумала молодая хозяйка дома О-Сан проучить невежу и по­слала ему красноречивое письмо, поведав все свои печали. И вправду, послание тронуло Моэмона, он сам назначил ей свидание на пятнад­цатую ночь. Тут уж все служанки принялись над ним хохотать, а хо-
[793]
зяйка сама решила, переодевшись в платье Рин, сыграть роль своей служанки. То-то будет потеха. Договорились, что служанки попрячут­ся по углам, кто с палкой, кто со скалкой, а на зов О-Сан выскочат с криками и накинутся на незадачливого кавалера. Но служанки уто­мились от крика и суеты, и все, как одна, уснули. Моэмон подкрался к хозяйке и, пока она спала, откинул полу ее платья и прижался к ней. О-Сан же, проснувшись, не помнила себя от стыда, но делать было нечего, в тайне все сохранить не удалось. И стал Моэмон наве­дываться к ней каждую ночь. О-Сан завладела всеми его мыслями, он уже и не думал о служаночке. Вот так свернул незаметно с истинного пути. Еще в старых книгах написано: «Неисповедимы пути любви». Нынешние модницы не тратят времени на храм, а только пытаются превзойти друг друга красотою нарядов. О-Сато решила съездить на богомолье с Моэмоном, сели они в лодку и поплыли по озеру Бива: «Наша жизнь еще длится, не об этом ли говорит имя горы Нагараяма — горы Долгой жизни, что видна отсюда?» Эти мысли вызывали слезы на глаза, и рукава их увлажнились. «Как от величия столицы Сига не осталось ничего, кроме предания, так будет и с нами...» И порешили они сделать вид, что вместе утопились в озере, а самим скрыться в горах и вести уединенную жизнь в глухих местах. Остави­ли они прощальные письма родным, приложили свои талисманы — фигурку Будды, эфес меча — железную гарду в виде свившегося в клубок дракона с медными украшениями, сбросили и одежду, и обувь и кинули все это под прибрежной ивой. Сами же скрылись в густых зарослях криптомерии. Люди же подумали, что они утопи­лись, подняли плач и крик, стали искать тела, но ничего не нашли. О-Сан и Моэмон блуждали в горах, страшно им было при жизни оказаться в числе погибших. Они сбились с пути, измучились, О-Сан так устала, что готовилась к смерти. Но все же после долгих блужда­ний по крутым горным дорогам вышли к людям, в чайной протянули хозяину золотой, но тот никогда не видел таких денег и отказался взять. Моэмон нашел далеко в горах домик своей тетки, здесь и зано­чевали, О-Сан выдали за младшую сестру, долго служившую во двор­це, но затосковавшую там. Местные жители дивились красоте барышни, да и тетка прознала, что у нее водятся деньги, и порешила выдать ее за своего сына. О-Сан только плакала украдкой, ведь сын тетушки был очень страшен собой: роста огромного, весь в завитках, словно китайский лев, руки-ноги, что сосновые стволы, в сверкающих глазах красные жилки, а имя ему — Рыскающий по горам Дзэнтаро. Обрадовался он, увидев столичную штучку, и загорелся в тот же вечер справить свадьбу. Стали готовиться к свадебной церемонии: мать со-
[794]
брала жалкое угощение, разыскала бутылочки с вином с отбитыми горлышками, устроила жесткое ложе. Представить невозможно горе О-Сан, смятение Моэмона! «Лучше нам было погибнуть в озере Бива!» Моэмон хотел уж было заколоться мечом, да О-Сан отговори­ла, ей в голову пришел хитрый план. Напоила она сынка, а когда он уснул у нее на коленях, они с Моэмоном снова бежали в горы. Бродя по дорогам, они вышли к горному храму и уснули усталые на пороге. И во сне им было видение: явилось божество храма и возвестило им, что куда бы они ни скрылись, возмездие настигнет их, и потому лучше им дать монашеский обет и поселиться порознь, только тогда отрешатся они от греховных помыслов и вступят на Путь просветле­ния. Но не послушались его влюбленные, решили и дальше испыты­вать судьбу. Отправляясь дальше по дороге, они услышали прощальные слова божества: «Все в этом мире — как песок под вет­ром, что свистит меж сосен косы Хакодатэ...»
О-Сан и Моэмон поселились в глухой деревне, и поначалу все шло хорошо, но затем Моэмон затосковал по столице и отправился туда, хотя никаких дел у него там не было. Он шел мимо пруда и увидел на небе лик луны, а в воде другой — отражение, совсем как он и О-Сан, и рукав его увлажнился от глупых слез. Добрел он до оживлен­ных столичных улиц, долго бродил по ним, вдыхая знакомый воздух утех и радостей столичных, и услыхал ненароком разговоры о себе. Приятели хвалили его за храбрость — соблазнил такую красотку, да еще жену хозяина! — за это не жаль и жизнью поплатиться, а другие уверяли, что он — живехонек, да только прячется где-то вместе с О-Сан. Услыхав про это, Моэмон бросился бежать да переулками и дво­рами вышел на окраину города. Тут он увидел, как бродячие артисты показывают на улице спектакль, он остановился взглянуть. По пьесе один из героев похищал девушку — и стало ему очень неприятно. Да тут еще увидел он среди зрителей супруга госпожи О-Сан! Дух захва­тило у Моэмона, замер он, чуть не окачурился от страха и опять бро­сился бежать.
Однажды во время праздника хризантем в дом составителя кален­дарей пришел бродячий торговец каштанами, он расспрашивал о хо­зяюшке и дивился, что в Танго видел точно такую же госпожу, неотличимую от О-Сан. Послал составитель календарей людей в гор­ную деревушку, схватили они любовников — и вот: вчера еще броди­ли живые люди, а сегодня всего лишь роса на месте казни в Авадагути, всего лишь сон, что приснился на рассвете двадцать второ­го дня девятого месяца... И сейчас жива о них память, помнят люди лаже светлое платье О-Сан.
[795]
НОВЕЛЛА О ЗЕЛЕНЩИКЕ, СГУБИВШЕМ РОСТКИ ЛЮБВИ
Вкусна зелень в Эдо
В городе все спешат встретить весну, на улицах суета, слепцы тянут свои песни: «Подайте грошик слепому», меняльщики выкрики­вают предложения купить, продать, обменять; торговцы раками, каштанами орут во все горло. Снуют, сбиваются с ног прохожие, хо­зяюшки устремляются в лавки: конец года — хлопотливое время. А тут пожар — волокут веши, кричат, плачут и в мгновение ока боль­шой богатый дом обращается в золу.
Тогда в городе Эдо жил зеленщик Хатибэ, а у него была единст­венная дочь по имени О-Сити. С чем можно сравнить ее, если не с цветком, то с цветущей вишней, если не с луной, то с чистым ее от­ражением в воде. Когда начался пожар — а было это неподалеку от жилища зеленщика, — они, чтобы избежать несчастья, всей семьей двинулись к храму, прибежали в храм и другие соседи, у алтаря слы­шался плач младенцев, перед статуей Будды валялись женские фарту­ки, гонг и медные тарелки приспособили вместо рукомойника. Но даже сам Будда относился к этому снисходительно — бывают такие минуты в жизни людей. Среди одежды, что отдал людям настоятель, было одно мужское платье — черное, из дорогой материи, на нем изящно вышит герб — павлония и ветка дерева гинко, а подкладка из алого шелка. И запала в душу О-Сити эта одежда. Кто носил ее? Какой изящный благородный молодой человек отрешился от мира и оставил здесь это платье? Загрустила О-Сити, представив себе этого юношу, и задумалась о быстротечности жизни. Тут они с матерью увидели юношу, который неподалеку от них пытался вытащить из пальца занозу, да все никак. Мать тоже пыталась, но глаза у нее уже были старые, ничего не получилось, тогда попробовала О-Сити и сразу вытащила занозу, не хотелось ей отнимать руку у юноши, но пришлось, только потихоньку спрятала щипчики, но потом спохвати­лась и, вернувшись к юноше, отдала щипчики. И началось с того их взаимное чувство.
Расспросила О-Сити людей и узнала, что имя юноши Китидзабуро, он странствующий самурай, а по характеру человек мягкий и ве­ликодушный. Написала она ему любовное письмо, и чувства их слились, как два потока. Терзаемые любовью, они только ждали удоб­ного случая, чтобы соединить изголовья. И вот в пятнадцатую ночь прибежали какие-то люди с известием, что скончался один торговец рисом и надо сегодня же совершить сожжение тела. Все служки храма, все мужчины устремились на церемонию, а тут гром, дома
[796]
одни старые бабки, что запаслись горохом, — давай спасаться от грома. О-Сити хоть и боялась грозы, но подумала, что сегодня — единственный случай, когда можно встретиться с Китидзабуро. К рас­свету люди наконец погрузились в сон, О-Сити встала и тихо пошла к выходу, было еще темно. Тут проснулась старуха умэ и прошепта­ла, что Китидзабуро спит в келье напротив. Как она обо всем догада­лась, видно, тоже шалила в молодости, подумала О-Сити и отдала старухе свой красивый лиловый пояс. Китидзабуро увидел О-Сити, задрожал всем телом, они оба любили в первый раз, и дело не сразу пошло на лад. Но раздался удар грома, и пролились первые капли любви. Они поклялись друг другу в вечной любви, и тут — ах, как жаль! — наступил рассвет.
Утром семья О-Сити вернулась домой, и связь влюбленных пре­рвалась. Сильно тосковала О-Сити, но делать было нечего. Однажды зимой в холода пришел к порогу мальчик, бродячий торговец гриба­ми и конскими метелками, а между тем надвигалась ночь, на дворе стужа, пожалели мальчика хозяева, впустили в дом погреться, так он и уснул в сенях. А ночью прибежали с известием, что разрешилась от беремени соседка, и хозяева, едва успев всунуть ноги в сандалии, по­бежали проведывать младенца. О-Сити вышла их проводить и взгля­нула случайно на спящего, да это же — Китидзабуро! Отвела О-Сити юношу в свою комнату, растерла-обогрела, а тут родители вернулись. Спрятала она юношу под грудой платьев, а когда родители уснули, сели они вдвоем за ширмой и давай разговаривать, но очень страшно было, что услышат взрослые, тогда они взяли бумагу и тушь и приня­лись писать друг другу слова любви — и так до рассвета.
Но на новую встречу не было у О-Сити никаких надежд, и тогда решилась она на преступление, вспомнив, что первое их свидание стало возможным из-за пожара, и решилась девушка на ужасный по­ступок — подожгла дом: повалил дым, забегали и закричали люди, а когда пригляделись, поняли, что виновата во всем О-Сити. Ее водили по городу, выставив публике на позор, и люди толпами сбегались по­глазеть на нее, никто не пожалел несчастную. Она была все так же прекрасна, потому что продолжала любить Китидзабуро. Перед каз­нью ей дали в руки ветку поздно расцветшей сливы, и она, любуясь ей, сложила такие строки: «Печальный мир, где человек гостит! / Мы оставляем имя в мире этом / Лишь ветру, что весною прилетит... / И эта вепса ныне облетит... / О, Ветка, опоздавшая с расцветом!..» (Перевод Е. Пинус)
Только вчера была жива, а сегодня ни праха, ни пепла не оста-
[797]
лось. Лишь ветер ерошит хвою сосен, да иной прохожий, услышав историю О-Сити, остановится да задумается.
От Китидзабуро скрыли всю правду, тем более что он лежал тя­жело больной. Родители покропили жертвенной водой поминальный столбик, и Китидзабуро, когда увидел его наконец через сто дней после смерти О-Сити, вознамерился лишить себя жизни, но настоя­тель храма отнял и спрятал его меч, так что оставалось ему только откусить себе язык либо сунуть голову в петлю, т. е. принять смерть нечестивую. Не решился на это Китидзабуро и, наконец, с благосло­вения настоятеля принял постриг. Так жаль было сбривать волосы та­кому красавцу, что бондза дважды отбрасывал бритву. Жаль ему было Китидзабуро даже больше, чем О-Сити в последние минуты ее жизни. Принять постриг из-за любви! увы! И печаль, и любовь — все смешалось в этом мире.
НОВЕЛЛА О ГЭНГОБЭЕ, МНОГО ЛЮБИВШЕМ
Гэнгобэй был в тех местах известным красавцем, он и волосы за­чесывал необычным образом, и клинок носил у пояса непомерной длины. Да и любил он только юношей, днем и ночью предавался любви, а слабых длинноволосых созданий обходил стороной. Особен­но любил одного юношу красоты необычайной, так что и жизнь за него отдать не жаль было. Имя ему было Хатидзюро. Видом своим напоминал он полураскрывшиеся цветы вишни. Однажды унылой до­ждливой ночью уединились они и предались игре на флейте, ветер за­носил в окно аромат цветущей сливы, шелестел бамбук, слабо кричала ночная птица, тускло светила лампа. И вдруг юноша смер­тельно побледнел и дыхание его прервалось. О, ужас! прекрасный Ха­тидзюро скончался! Закричал, заплакал Гэнгобэй, позабыв, что свидание их было тайным. Сбежались люди, но сделать было ничего нельзя: ни снадобья, ни притирания не помогли. Но что делать, пре­дали тело юного красавца огню, затем наполнили пеплом кувшин и зарыли среди молодых трав. Обливаясь слезами, предавался отчаянию Гэнгобэй на могиле друга. Каждый день собирал он свежие цветы, чтобы их ароматом порадовать умершего. Так, словно сон, промельк­нули летние дни, подошла осень. Вьюнок обвил ограду старого храма, и жизнь наша показалась Гэнгобэю не прочнее капелек росы на ле­пестках вьюнка. И решил Гэнгобэй покинуть родные места, а до того от всей души дал монашеский обет.
В деревнях готовились к зиме, Гэнгобэй шел по полям и видел
[798]
как крестьяне запасали валежник и тростник, выколачивали одеж­ду — отовсюду доносился стук вальков. Там, в полях, увидел Гэнгобэй красивого юношу, что в багряных зарослях кустарника высматривал птичек. На юноше была зеленоватая одежда, пояс — лиловый, на боку клинок с золотой гардой. Красота его была мягкая, лучащаяся, так что даже походил он на женщину. До самых сумерек любовался он юношей, а потом вышел из тени и пообещал ему наловить много-много птичек. Спустив рясу с одного плеча, чтобы ловчее было, нало­вил он тут же множество птичек. Юноша пригласил Гэнгобэя в свое жилище, где было много книг, сад с диковинными птицами, на сте­нах развешано старинное оружие. Слуги принесли богатое угощение, а ночью обменялись они клятвами. Слишком скоро наступил рассвет, нужно было расставаться, ведь Гэнгобэй направлялся в монастырь на богомолье. Но только вышел из дома прекрасного юноши, как совсем позабыл о благочестивых делах, в монастыре пробыл один только день, торопливо помолился и сразу же в обратный путь. Вступив в дом юноши, усталый Гэнгобэй погрузился в сон, но ночью был разбу­жен отцом красавца. Он сообщил Гэнгобэю, что несчастный юноша скончался сразу после его ухода, причем до самой кончины твердил о каком-то преподобном отце. Гэнгобэй погрузился в невыразимую пе­чаль и совсем перестал дорожить своей жизнью. Он решил на этот раз непременно покончить с собой. А ведь все, что с ним случилось, и внезапная гибель двух юношей — все это было возмездием за про­шлую жизнь, вот в чем дело!
В жизни достойно сожаления то, что самые глубокие чувства и страсти так бренны, так быстротечны, глядь, муж теряет молодую жену, мать — младенца, кажется, один только выход и есть — по­кончить с собой. ан, нет, высохнут слезы и новая страсть овладевает сердцем — вот что печально! Вдовец устремляет помыслы ко всячес­ким земным сокровищам, вдовица неутешная уже благосклонно вы­слушивает речи свах о новом браке, даже не дожидаясь положенных тридцати пяти дней траура, потихоньку притирается, надевает яркое нижнее платье, волосы причесывает как-то по-особенному — вот и готова невеста, а как соблазнительна! Нет на свете существа страшнее женщины! А попытайтесь остановить ее безумства — льет притвор­ные слезы.
В одном городке жила девушка по имени О-Ман, луна шестнадца­той ночи спряталась бы в облака при виде нее, так сверкала ее красо­та. Эта девица воспылала нежными чувствами к Гэнгобэю и одолевала его любовными посланиями, а на все брачные предложения; что сы­пались на нее, отвечала отказом. В конце концов ей пришлось при-
[799]
твориться больной, да и томление любовное довело ее до того, что она стала выглядеть, как помешанная. Узнав, что Гэнгобэй облачился в монашескую рясу, она долго горевала, а затем решила увидеть его в последний раз в жизни и отправилась в дорогу. Чтобы путешество­вать одной, ей пришлось остричь свои густые длинные волосы, вы­брить тонзуру на голове, облачиться в длинную темную одежду. Шла она по горным тропам, шагала по инею — стоял десятый месяц по лунному календарю. Обликом она очень походила на юношу-послуш­ника, но в груди ее билось женское сердце, и трудно ей было справ­ляться с ним. Наконец высоко в горах, над глубоким ущельем отыскала она хижину отшельника, вошла, огляделась, а на столе книга «Рукава платья в ночь любви» — трактат о любви между муж­чинами. Ждала-ждала О-Ман Гэнгобэя, и вот услышала шаги, глядь, а с монахом двое прекрасных юношей — духи усопших. Испугалась О-Ман, но храбро вышла вперед и призналась в любви к монаху, духи юношей сразу исчезли, а Гэнгобэй стал заигрывать с О-Ман, не знал же он, что перед ним женщина. Сплелись любовники в страстном объятии, и Гэнгобэй в страхе отпрянул. Что такое, это женщина?! Но стала его тихо-тихо уговаривать О-Ман, и подумал монах: «Лю­бовь — одна, питать ли ее к юношам или девушкам — не все ли равно». Так перемешалось все в этом мире, да ведь неожиданные капризы чувств — удел не одного лишь Гэнгобэя.
Гэнгобэй снова принял мирское имя, густые красивые волосы его снова отросли, расстался он и с черной одеждой — переменился до неузнаваемости. Снял бедную хижинку в окрестностях Кагосима, она и стала приютом любви. Отправился он навестить родительский дом, ведь средств к существованию у него не было. Но дом перешел в дру­гие руки, не слышно больше звона монет в меняльной лавке, родите­ли умерли жалкой смертью. Грустно стало Гэнгобэю, вернулся он к своей возлюбленной, а им уже и поговорить не о чем у погасшего хо­лодного очага. Так они молча и дожидались рассвета, да и страсть их поугасла. Когда есть стало совсем нечего, нарядились они бродячими актерами и стали изображать сценки на горных дорогах. О-Ман и Гэнгобэй совсем опустились, красота их увяла, и теперь их можно было бы сравнить с лиловыми цветами глициний, что сами собой по­никают. Но тут, к счастью, разыскали О-Ман ее родители, радовались все домочадцы, передали они дочери все свое имущество: дом, золото, серебро, горы китайских тканей, кораллы, а чашкам китайских мас­теров, сосудам из агата, солонкам в виде женщины с рыбьим хвос­том, сундучкам не было числа — разбейся что-нибудь, никто и не заметит. Гэнгобэй и радовался и печалился: даже если начать покро-
[800]
вительствовать всем актерам в столице и даже свой собственный театр основать — все равно за одну жизнь эдакого богатства не ис­тратишь.
История любовных похождений одинокой женщины - Роман (1686)
Мудрецы в древности говорили, что красавица — это меч, подрубаю­щий жизнь. Осыпаются цветы сердца, и к вечеру остаются только сухие ветви. Безрассудно погибнуть ранней смертью в пучине любви, но, верно, никогда не переведутся такие безумцы!
Однажды двое юношей поспорили у реки о том, чего они больше всего хотят в жизни, один сказал, что больше всего он желает, чтобы влага его любви никогда не просыхала, а текла, как полноводная река. Другой же возразил, что хотел бы удалиться туда, где вовсе не было бы женщин, а в тишине и покое следил за треволнениями жизни. Решили они спросить у какой-нибудь немало пожившей старухи, кто из них прав, и нашли одиноко живущую отшельницу высоко в горах в чистой хижине с кровлей из стеблей камыша. Удивилась старуха их просьбе и решила рассказать им в назидание всю свою жизнь.
Я не из низкого рода, стала рассказывать старуха, предки мои были в услужении у императора Го-Ханадзоно, но затем род наш пришел в упадок и захирел совсем, я же была приветлива и лицом красива и попала на службу к даме знатной, близкой ко двору. Слу­жила я у нее несколько лет и привольно жила без больших хлопот среди изысканной роскоши. Я сама придумала невидимый шнур, чтобы стягивать им волосы, затейливый узор для платья, новую при­ческу. И все время слышала о любви, все толковали о ней на разные лады. Стала и я получать любовные послания, но предавала их огню, только имена богов, написанные в письмах в подтверждение любов­ных клятв, не горели. Много было у меня знатных поклонников, а сердце я отдала с первого раза самураю самого низкого звания, так поразила меня сила его чувства в первом же письме. Не было сил противоборствовать страсти, мы поклялись друг другу, и не разорвать было нашей связи. Но дело вышло наружу, и меня жестоко наказали, а милого моего казнили. И я хотела расстаться с жизнью, молчали­вый призрак возлюбленного преследовал меня, но прошло время, и все позабылось, ведь мне было всего тринадцать лет, на мой грех люди посмотрели сквозь пальцы. Из скромного бутона любви превра­тилась я в яркий цветок ямабуси на краю стремнины.
[801]
В столице много было плясуний, певичек, актерок — и все они на танцах и пирушках получали не больше одной серебряной монетки. Очень мне приглянулись молоденькие девушки, развлекающие гостей песнями и разговорами — майко. Я научилась модным в то время танцам и стала настоящей танцовщицей, даже появлялась изредка на пирах, но всегда со строгой маменькой, так что совсем не походила на распушенных майко. Однажды приглянулась я одной богатой, но некрасивой даме, что лечилась в наших краях от какой-то там болез­ни, а муж у этой дамы был писаный красавец. Попав в их дом, куда меня взяли для развлечения скучающей дамы, я быстро сошлась с ее красавцем мужем и сильно полюбила его, а потом уж не могла с ним расстаться. Но дело опять вышло наружу, и меня с позором прогна­ли, отправили в родную деревню.
У одного князя из Восточных провинций никак не рождались на­следники, очень он грустил по сему поводу и всюду искал молодень­ких наложниц, но никак не мог найти себе по вкусу: то глядит деревенщиной, то нет приятного обхождения, как это принято в сто­лице, а то не может сложить стихи и угадать правильно аромат. Был у князя старик, глуховат, слеповат, зубы почти все потерял, да и муж­скую одежду носил только по привычке — закрыт был для него путь любви. Но пользовался он доверенностью вассала, и послали его в столицу за красивой наложницей. Искал он девушку без малейшего недостатка, похожую на старинный портрет, что старик всегда носил с собой. Осмотрел старик более ста семидесяти девушек, но ни одна не пришлась ему по вкусу. Но когда наконец к нему привели меня из далекой деревни, оказалось, что я точь-в-точь похожа на портрет, а некоторые говорили, что затмила я красавицу на портрете. Поселили меня в роскошном дворце князя, день и ночь холили и лелеяли, раз­влекали и баловали. Любовалась я цветущими вишнями необычайной красы, ради меня разыгрывались целые спектакли. Но жила я затвор­ницей, а князь все заседал в государственном совете. К горю моему, оказалось, что лишен он мужской силы, пьет пилюли любви, а все равно ни разу не проник за ограду. Порешили его вассалы, что вся беда во мне, в моем неуемном любострастии и уговорили князя ото­слать меня обратно в родную деревню. Нет ничего на свете печаль­нее, чем возлюбленный, лишенный мужской силы.
А тут постигла меня беда, отец мой задолжал и разорился вчис­тую, пришлось мне стать гетерой всего в шестнадцать лет. И сразу стала я законодательницей мод, затмила своими выдумками по части моды всем местных щеголих. Мне казалось, что все пылают ко мне страстью, всем я строила глазки, а если не было никого поблизости,
[802]
кокетничала на худой конец даже с простым шутом. Знала я разные способы, как сделать из мужчин покорных рабов, да такие, до кото­рых гетеры поглупее никогда не додумаются. И неразумные мужчи­ны всегда думали, что я в них по уши втрескалась и развязывали кошельки. Бывало, прослышу, что есть где-то богач, что и собою хорош, и весел, и денег не жалеет, то я к нему со всех ног, и закру­жу, и не отпущу, но это ведь редко бывает. Но продажная гетера не может любить только кого хочет, а щеголей в желтых платьях в по­лоску да в соломенных сандалиях на босу ногу в столице всегда хвата­ет. Но я, вынужденная отдаваться мужчинам за деньги, все-таки не отдавала им себя до конца, потому и прослыла жестокосердой, строптивой, и гости в конце концов все покинули меня. Отворачи­ваться от надоедливых мужчин хорошо, когда ты в моде, а вот когда все покинут тебя, рада будешь любому — и слуге, и уроду. Печальна жизнь гетеры!
Понизили меня в ранге, слуги перестали меня звать госпожой и гнуть передо мной спину, Бывало, раньше за двадцать дней присыла­ли звать меня в богатые дома, я в день успевала три-четыре дома объ­ехать в быстрой коляске. А теперь в сопровождении только маленькой служанки тихонько пробиралась одна в толпе. Каково было мне, избалованной, да еще высокого происхождения барышне, когда со мной обращались, как с дочкой мусорщика. Каких только людей не встречала я в веселых домах, пройдох и кутил, что послед­нее спускали, и оставались без гроша, да еще в долги влезали. Многие мои гости разорились на певичках и на актрисах, а ведь немолодые, солидные были люди! Начала я болеть, волосы мои поредели, да к тому же вскочили за ушами прыщики с просяное зернышко, гости и смотреть на меня не хотели. Хозяйка со мной не заговаривала, слуги стали помыкать мною, а за столом сидела я с самого краю. И никто не подумает попотчевать, никому и дела нет! Мужланы мне были противны, хорошие гости меня не приглашали, печаль овладела моей душой. Продали меня в самый дешевый веселый дом, где стала я самой последней потаскушкой. Как же низко я опустилась и чего только не перевидала! Через тринадцать лет села я в лодку и, по­скольку не было у меня другого пристанища, отправилась в свою род­ную деревню. Переоделась я в мужское платье, волосы подрезала, сделала мужскую прическу, подвесила сбоку кинжал, научилась гово­рить мужским голосом. В то время деревенские бонзы часто брали к себе на службу мальчиков, и вот с одним таким я договорилась, что буду любить его три года за три кана серебра. Бонза этот совершенно погряз в распутстве, и приятели его были не лучше, нарушали они
[803]
все заветы Будды, днем носили одежды священников, ночью же наде­вали платье светских модников. Любовниц своих они держали в ке­льях, а днем тайком запирали в подземельях. Наскучило мне заточение, исхудала я совсем, да и бонза надоел, ведь пошла я на это дело не ради любви, а ради денег — тяжело мне было. Да тут еще пришла ко мне старуха и назвалась старой возлюбленной настоятеля, поведала о своей несчастной судьбе и о жестокости бонзы, пригрози­ла отомстить новой любовнице. Стала я думать-гадать, как убежать от бонзы, и решилась обмануть его, подложила под одежду толстый слой ваты и объявила себя беременной. Испугался бонза и отправил меня восвояси, выделив малую толику денег.
В столице очень ценились женщины, бывшие некогда управитель­ницами в знатных домах и научившиеся тонкому обхождению, кото­рые умели писать учтивые и изящные письма на разные темы. Родители отдавали им в обучение своих дочерей. И вот решила я тоже открыть школу письма, чтобы учить юных девушек изящно вы­ражать свои мысли. Зажила я безбедно в собственном доме, в гости­ных у меня все было чисто убрано, по стенам — красивые прописи с образцами письма. Скоро прознали про меня ловкие юноши красав­цы и сжигаемые страстью гетеры — пошла обо мне слава, как о не­превзойденной сочинительнице любовных писем, ведь в веселых домах я погружалась в самые глубины любви и могла изобразить самую пылкую страсть. Был у меня там, в «селении любви», один ка­валер, только его я любила по-настоящему, когда он обеднел, то не смог больше приходить ко мне, только письма присылал, и такие, что все ночи рыдала я над ними, прижимая к обнаженной груди. До сих пор слова из его писем словно огнем выжжены в моей памяти. Од­нажды пришел ко мне заказчик и попросил написать бессердечной красавице о своей любви, и я постаралась, но, выводя слова страсти на бумаге, вдруг прониклась ими и поняла, что мужчина этот мне дорог. И он взглянул на меня попристальнее и увидел, что волосы у меня вьются, рот маленький, а большие пальцы ног изогнуты наружу. Позабыл он свою бессердечную красавицу и прилепился душой ко мне. Да только оказалось, что он ужасный скупердяй! Угощал меня самым дешевым супом из рыбы, а на материю на новое платье ску­пился. Да еще к тому же одряхлел за год, слух потерял, так что при­ходилось ему подносить руку к уху, все кутался в ватные платья, ну, а о милых дамах и думать забыл.
В старину ценили совсем юных служанок, а теперь любят, чтобы служанка выглядела посолиднее, лет так двадцати пяти, и могла бы сопровождать носилки с госпожой. И хотя мне было очень неприят-
[804]
но, но принарядилась в скромное платье служанки, завязала волосы простым шнурком и стала задавать домоправительнице наивные во­просы: «Что родится из снега?» и тому подобное. Сочли меня уж очень простой и наивной, в жизни ничего не видавшей. От всего я краснела и вздрагивала, и слуги за мою неопытность прозвали меня «глупой обезьянкой», словом, прослыла я совершенной простушкой. Хозяин с хозяйкой по ночам предавались любовным неистовствам, и как же заходилось мое сердце от страсти и желания. Однажды рано утром в праздник прибиралась в алтаре Будды, как вдруг пришел туда хозяин сотворить первую молитву, а я при виде крепкого молодого мужчины сорвала с себя пояс. Хозяин был поражен, но затем в неис­товом порыве бросился ко мне и повалил статую Будды, уронил под­свечник. Потихоньку-полегоньку прибрала я хозяина к рукам и задумала дело недоброе — извести хозяйку, а для того прибегла к не­дозволенным способам: чарам и бесовским заклинаниям. Но не смог­ла хозяйке навредить, быстро вышло все наружу, пошла про меня и хозяина дурная молва, и вскоре выгнали меня из дома. Стала бродить я, как безумная, под палящим солнцем по улицам и мостам, оглашая воздух безумными криками: «Я хочу мужской любви!» и плясала, словно припадочная. Люди на улицах осуждали меня. Подул холод­ный ветерок, и в роще криптомерии я вдруг очнулась и поняла, что я нагая, вернулся ко мне мой прежний разум. Призывала я беду на другую, а пострадала сама.
Устроилась я служанкой на посылках в загородном доме одной знатной дамы, что жестоко страдала от ревности — муж ее, краса­вец, безбожно изменял ей. И решила та дама устроить вечеринку и пригласить всех своих придворных дам и служанок и чтобы все без утайки рассказали, что у них на душе, и чтобы чернили женщин из зависти, а мужчин из ревности. Кому-то странной показалась эта за­бава. Принесли дивной красоту куклу, разодетую в пышный наряд и принялись все женщины по очереди изливать перед ней свою душу и рассказывать истории о неверных мужьях и любовниках. Одна я до­гадалась в чем дело. Муж хозяйки нашел себе красавицу в провинции и ей отдал свое сердце, а хозяйка повелела сделать куклу — точную копию той красавицы, била ее, мучила, словно сама соперница попа­лась ей в руки. Да только однажды открыла кукла глаза и, растопы­рив руки, пошла на хозяйку и схватила ее за подол. Едва она спаслась и с той поры заболела, стала чахнуть. Решили домашние, что все дело в кукле, и задумали сжечь ее. Сожгли и пепел зарыли, но только каж­дую ночь из сада, из могилы куклы стали доноситься стоны и плач. Прознали про то люди и сам князь. Призвали служанок на допрос,
[805]
пришлось все рассказать. Да и девушку-наложницу призвали к князю, тут я и увидела ее — хороша была необыкновенно, а уж как грациозна. С куклой — не сравнить. Испугался князь за жизнь хруп­кой девушки и со словами: «Как отвратительны бывают женщины!» отослал девушку в родной дом подальше от ревнивицы-жены. Но сам перестал посещать покои госпожи, и ей при жизни выпала участь вдовы. Мне же так все опротивело, что отпросилась я в Канагата с намерением стать монахиней.
В Новой гавани стоят корабли из далеких стран да из западных провинций Японии, и матросам, и торговым людям с тех кораблей продают свою любовь монахини из окрестных сел. Снуют взад-вперед гребные лодки, на веслах молодцы, за рулем какой-нибудь убеленный сединами старик, а в середине принаряженные монахини-певички. Монахини щелкают кастаньетами, юные монашки с чашами для по­даяния выпрашивают мелочь, а потом без всякого стеснения на гла­зах у людей переходят на корабли, а там уж их ждут заезжие гости. Получают монахини монетки по сто мон, или охапку хворосту, или связку макрели. Конечно, вода в сточной канаве повсюду грязна, но монахини-потаскушки — особенно низкое ремесло. Сговорилась я с одной старой монахиней, что стояла во главе этого дела. У меня еще оставались следы былой красоты, и меня охотно приглашали на ко­рабли, платили, правда, мало — всего три моммэ за ночь, но все равно три моих поклонника разорились вчистую и пошли по доро­гам. Я же, не заботясь о том, что с ними стало, продолжала распевать свои песенки. А вы, ветреные гуляки, уразумели, как опасно связы­ваться с певичками, да еще с монахинями?
Недолго выдержала я такую жизнь и занялась другим ремеслом: принялась причесывать модниц и придумывать наряды щеголихам. Нужно иметь тонкий вкус и понимать быстротечность моды, чтобы делать такие вещи. На новой службе в гардеробных известных краса­виц я получала восемьдесят моммэ серебра в год да еще кучу наряд­ных платьев. Поступила я в услужение к богатой госпоже, собой она была очень красива, даже я, женщина, была покорена. Но было у нее на душе горе неизбывное, еще в детстве лишилась она от болезни волос и ходила в накладке. Хозяин же ее о том не подозревал, хоть и трудно было сохранить все в тайне. Я не отступала от госпожи ни на шаг и всяческими ухищрениями сумела скрыть ее недостаток от мужа, а не то упадет с головы накладка — и прощай любовь навсег­да! Все бы хорошо, но позавидовала госпожа моим волосам — гус­тым, черным, как вороново крыло, и велела сначала остричь их, а когда они отросли — повыдергать их, чтобы лоб оплешивел. Вознего-
[806]
довала я на такую жестокость госпожи, а та все пуще злится, из дома не выпускает. И вознамерилась я отомстить: приучила кошку прыгать ко мне на волосы, и вот однажды, когда господин в нашем обществе наслаждался игрой на цитре, я напустила кошку на госпожу. Вскочи­ла кошка ей на голову, шпильки так и посыпались, накладка слете­ла — и любовь господина, что пять лет горела в его сердце, угасла в один миг! Господин совсем охладел к ней, хозяйка погрузилась в пе­чаль и уехала к себе на родину, я же прибрала хозяина к рукам. Это совсем нетрудно было сделать.
Но и эта служба скоро мне прискучила, и стала я помогать на свадьбах в городе Осака, там люди живут легкомысленные, свадьбы устраивают чересчур пышные, не заботясь о том, сведут ли концы с концами. Свадьбой хотят удивить весь свет, а потом сразу дом начи­нают возводить, молодая хозяйка шьет себе наряды без числа. А еще приемы гостей после свадьбы, а подарки родственникам, так что деньгами сорят без удержу. А там, смотришь, раздался крик первого внучка: у-а, у-а! Значит, тащи новорожденному кинжал и новые пла­тья. Родным, знакомым, знахаркам — подарки, глядь! — а кошелек пуст. Прислуживала я на многих свадьбах, и уж я-то нагляделась на людское чванство. Только одна свадьба была скромная, но этот дом и сейчас богат и славен, а где другие — тю! разорились и не слыхать о них больше.
Сама не знаю где, выучилась я хорошо шить платья по всем ста­ринным установлениям, известным еще со времени императрицы Кокэн. Рада я была переменить свой образ жизни, расстаться с ре­меслом любви. Целый день проводила я в кругу женщин, любовалась ирисами над прудом, наслаждалась солнечным светом у окна, пила душистый красноватый чай. Ничто не тревожило моего сердца. Но однажды попало ко мне в руки платье молодого человека, атласная подкладка его была искусно расписана любовными сценами, да таки­ми страстными, что дух захватывало. И проснулись во мне прежние мои вожделения. Отложила я иглу и наперсток, отбросила материю и весь день провела в мечтах, ночью ложе мое показалось мне очень одиноким. Очерствевшее мое сердце исходило печалью. Прошлое ка­залось мне ужасным, я думала о добродетельных женщинах, что знают только одного мужа, а после его смерти принимают монашес­кий постриг. Но былое любострастие уже проснулось во мне, да еще тут во двор вышел челядинец, что прислуживал самураям, и стал мо­читься, сильная струя вымыла ямку в земле. И в той ямке закружи­лись и утонули все мои думы о добродетели. Ушла я из богатого дома, сказавшись больной, сняла маленький домик и на дверях напи-
[807]
сала «Швея». Залезла в долги, а когда приказчик торговца шелком пришел взыскивать с меня должок, я разделась догола, и отдала ему свое платье — будто ничего больше у меня нет. Но приказчик обез­умел от моей красоты и, навесив на окна зонт, заключил меня в объ­ятия, и ведь обошелся без помощи сватов. Бросил он думать о наживе, пустился во все тяжкие, так что по службе дела его пошли совсем плохо. А мастерица по шитью ходит и ходит повсюду со своим ящичком с иголками и нитками, долго ходит и монетки соби­рает, но ни одной вещички так и не сошьет. Но нет на той нитке узелка, долго она не прослужит.
А старость моя уже была близко, и я опускалась все ниже и ниже. Целый год я работала посудомойкой, носила грубые платья, ела только черный неочищенный рис. Всего два раза в год отпускали меня в город погулять, и однажды увязался за мной старик прислуж­ник и по дороге признался мне в своей любви, которую он давно ле­леял в глубине своего сердца. Отправились мы с ним в дом свиданий, но, увы, прежний меч стал простым кухонным ножом, побывал в горе сокровищ, но вернулся бесславно. Пришлось бежать в дом весе­лья в Симабара и срочно искать какого-никакого молодого мужчину, и чем моложе, тем лучше.
Ходила я по многим городам и весям и забрела как-то в городок Сакаи, там нужна была служанка стелить и убирать постели в знат­ном, богатом доме. Думала я, что хозяин дома крепкий старик и, может быть, удастся прибрать его к руками, глядь! — а это крепкая и вострая старуха, и работа у нее в доме кипела. Да еще по ночам пришлось старуху ублажать: то поясницу разотри, то москитов отго­ни, а то как начнет забавляться со мной, как мужчина с женщиной. Вот попала! Каких только господ в моей жизни не было, в какие только переделки я не попадала.
Опротивело мне ремесло потаскушки, но делать было нечего, вы­училась я уловкам певичек из чайных домиков и снова пошла тор­говать собой. Гости ко мне приходили самые разные: бонзы, приказчики, актеры, торговцы. И хороший гость и дурной покупают певичку для недолгой забавы, пока паром не причалит к берегу, а потом — прости-прощай. С любезным гостем зела я долгие разгово­ры, питала надежды на прочный союз, а с противным гостем считала доски на потолке, думала безучастно о посторонних вещах. Иногда жаловал ко мне сановник высшего ранга, с холеным белым телом, потом я узнала, что был он министром. Да ведь и чайные домики разными бывают: где одними медузами да ракушками кормят, а где подают роскошные блюда и обхождение соответственное. В домиках
[808]
низкого пошиба приходится иметь дело с деревенщиной неотесан­ной, что смачивает гребень водой из цветочной вазы, скорлупу от орехов кидает на табачный поднос, да и с женщинами они заигрыва­ют грубовато, с солеными шутками. Пробормочешь песенку, прогла­тывая слова, а там только ждешь нескольких серебряных монеток. Какое жалкое занятие изводить себя за сущие гроши! К тому же от вина я подурнела, последние остатки моей красоты исчезли, я бели­лась, румянилась, а все равно кожа стала, как у ощипанной птицы. Потеряла я последнюю надежду, что какой-нибудь достойный чело­век пленится мной и возьмет к себе навсегда. Но мне повезло: при­глянулась я одному богачу из Киото и он взял меня к себе в дом в наложницы. Видно, не очень разбирался в красоте женщин и польс­тился на меня так же, как покупал без разбору посуду и картины, подделку под старину.
Банщицы — самый низкий разряд потаскушек, они — женщины крепкие, сильные, руки у них сдобные, по вечерам накладывают бе­лила, румяна, сурьму и зазывают прохожих. О, прохожие и рады, хотя им далеко до прославленных гетер, они для хорошего гостя все равно что для пса — тончайший аромат. А простушки-банщицы рады угодить, массируют поясницу, обмахивают дешевыми веерами с грубо намалеванными картинками. Сидят банщицы развалясь, лишь бы удобно было. Но при гостях держатся деликатно, чарочку подно­сят сбоку, на закуску не кидаются, так что сойдут при случае за кра­соток, если других под боком не найдется. Спят они на тощих матрасах, по трое под одним одеялом, а разговоры у них о постройке канала, о родной деревне, да всякие там толки о разных актерах. Я тоже упала так низко, что стала банщицей. увы! Один китайский поэт сказал, что любовь между мужчиной и женщиной сводится к тому, чтобы обнимать безобразные тела друг друга.
Заболела я дурной болезнью, пила настой растения санкирай и ужасно страдала во время летней поры, когда идут дожди. Яд подни­мался все выше, и глаза стали гноиться. При мысли о постигшей меня беде, хуже которой и представить себе ничего нельзя, слезы на­ворачивались на глаза, брела я по улице простоволосая, на шее — грубый воротник, ненабеленная. А на одной улице один большой чудак держал лавку вееров. Всю жизнь он провел в веселом распутст­ве, женой и детьми не обзавелся. Увидав меня случайно, воспылал ко мне неожиданной страстью и захотел взять меня к себе, а у меня ни­чего-то не было, ни корзины с платьем, ни даже шкатулки для греб­ней. Выпало мне неслыханное счастье! Сидела я в лавке среди служанок, сгибающих бумагу для вееров, и называли меня госпожой.
[809]
Пожила я в холе, принарядилась и снова стала привлекать к себе взоры мужчин. Наша лавка вошла в моду, люди заходили взглянуть на меня и покупали наши веера. Я придумала новый фасончик для вееров: на просвет видны были на них прекрасные тела обнаженных женщин. Дела шли прекрасно, но муж стал ревновать меня к поку­пателям, начались ссоры, и, наконец, меня снова выгнали из дома. Пришлось мне томиться без дела, потом я пристроилась в дешевой гостинице для слуг, а потом поступила служанкой к одному скряге. Ходил он медленно, маленькими шажками, кутал шею и голову в теплый ватный шарф. уж как-нибудь выдержу, думала я. А оказа­лось, что человек, столь хилый на вид, оказался богатырем в делах любви. Он играл со мной двадцать суток подряд без перерыва. Стала я тощей, иссиня-бледной и наконец попросила расчет. И скорей уно­сить ноги, покуда жива.
В Осаке много оптовых лавок, ведь этот город — первый торго­вый порт страны. Чтобы развлекать гостей, держат в лавках молодых девушек с непритязательной наружностью кухарок. Они принаряже­ны, причесаны, но даже по походке видать, кто они такие, ведь ходят они, вихляя задом, и потому что они так покачиваются, прозвали их «листьями лотоса». В домах свиданий низкого разряда эти девушки принимают несметное количество гостей, все они жадны и даже у простого подмастерья норовят что-нибудь отнять. «Листья лотоса» за­бавляются с мужчинами только ради наживы и, только гость за порог, набрасываются на дешевые лакомства, а потом нанимают но­силки и едут в театр смотреть модную пьеску. Там они, позабыв обо всем, влюбляются в актеров, которые, принимая чужое обличье, вот и проводят свою жизнь, как во сне. Таковы эти «листья лотоса»! И всюду в городе, и на востоке, и на западе, не счесть «листьев лотоса» в веселых домах, в лавках, на улицах — даже трудно сосчитать, сколько их. Когда же стареют и заболевают эти женщины, куда они исчезают — никто сказать не может. Гибнут неизвестно где. Когда прогнали меня из лавки вееров, я тоже поневоле вступила на этот путь. Нерадиво вела я дела в лавке у хозяина, а потом приметила одного богатого деревенского гостя, и однажды, когда он напился пьян, достала бумагу из ящика, растерла тушь и подговорила его на­писать клятвенное обещание, что всю жизнь он меня не покинет. Когда проспался гость, удалось мне так запутать-запугать бедную де­ревенщину, что не мог он ни пикнуть, ни хмыкнуть. Я же твердила, что скоро рожу ему сына, что должен он взять меня на родину, гость в страхе отсыпал мне два кана серебра и только тем откупился.
Во время праздника осеннего равноденствия люди поднимаются в
[810]
горы, чтобы оттуда полюбоваться морскими волнами, колокол гудит, отовсюду слышатся молитвы, и в это время из нищих лачуг выполза­ют неказистые женщины, им тоже хочется поглазеть на людей. Что за неприглядные существа! Правда, «женщины тьмы» в полдень ка­жутся привидениями. Хоть и белят они свои лица, подводят брови тушью, а волосы смазывают душистым маслом, но тем более убогими кажутся. Хоть и дрожь меня пробирала при одном только упомина­нии об этих женщинах, «женщинах тьмы», но когда я вновь лиши­лась приюта, пришлось мне, к стыду моему, превратиться в такую. Удивительно, как это находятся в Осаке, где полно красавиц, мужчи­ны, что с удовольствием ходят к «женщинам тьмы» в тайные дома свиданий, убогие до последней крайности. Но и хозяева таких домов живут совсем неплохо, кормят семью из шести-семи человек, да и для гостей заготовлены неплохие чарочки для вина. Когда является гость, хозяин с ребенком на руках уходит к соседям играть в сугороку по маленькой, хозяйка в пристройке садится кроить платье, а служаночку высылают в лавочку. Наконец является «женщина тьмы»: дрянные ширмы, оклеенные старым календарем, расставлены, на полу — полосатый тюфяк и два деревянных изголовья. На женщине расшитый пояс с рисунком в виде пионов, сначала она завязывает его спереди, как принято у гетер, а потом, услыхав от хозяйки, что сегод­ня она — скромная дочка самурая, срочно перевязывает пояс назад. Рукава у нее с разрезами, будто у молоденькой, а самой уж, верно, лет двадцать пять. Да и воспитанием не блещет, начинает рассказы­вать гостю, как совсем сегодня взопрела от жары. Смех да и только! Разговор у них без всяких тонкостей: «Опротивело мне все, живот подвело!»
Но и ниже может опуститься всеми покинутая женщина, утра­тившая красоту, покинули меня все боги и будды, и пала я так низко, что стала служанкой на деревенском постоялом дворе. Стали меня звать просто девкой, носила я только обноски, жить станови­лось все труднее, хотя манеры мои и обхождение все еще удивляли провинциалов. Но на щеках моих уже появились морщины, а люди больше всего на свете любят юность. Даже в самой заброшенной де­ревушке понимают люди толк в любовных делах, так что пришлось мне и с этого постоялого двора уйти, ведь гости не хотели меня при­глашать. Стала я зазывалой в бедной гостинице в Мацусака, с наступ­лением вечера набеленная появлялась я, подобно богине Аматэрасу из грота, на пороге гостиницы и приглашала прохожих переночевать. Хозяева держат таких женщин, чтобы заманивать гостей, а те и рады, заворачивают на огонек, достают припасы, вино, а служанке только
[811]
того и надо, ведь хозяин ей денег не платит, живет она здесь за про­корм, да что гость даст. На таких постоялых дворах даже служанки-старухи не хотят отстать от других и предлагают себя слугам проезжающих, за что их прозвали «футасэ» — «двойным потоком в одном русле». Но и здесь я не ужилась, даже вечерний сумрак не мог больше скрыть моих морщин, увядших плеч и груди, да что там гово­рить — моего старческого безобразия. Я пошла в порт, куда прихо­дили корабли, и стала торговать там румянами и иголками. Но вовсе не стремилась к женщинам, ведь цель моя была другой — я и не от­крывала свои мешочки и узелки, а продавала только семена, из кото­рых густо прорастала трава любви.
Наконец лицо мое густо покрыли борозды морщин, деваться мне было некуда и вернулась я в знакомый город Осаку, там воззвала к состраданию старинных знакомых и получила должность управитель­ницы в доме любви. Надела я особый наряд со светло-красным пе­редником и широким поясом, на голову намотала полотенце, на лице — суровое выражение. В мои обязанности входит следить за гостями, шлифовать молоденьких девушек, наряжать, ублажать, но и про тайные шашни с дружками проведывать. Да только перегнула я палку, слишком сурова была и придирчива, и пришлось мне про­ститься с местом управительницы. У меня не осталось ни нарядов, ни сбережений, годы мои перевалили за шестьдесят пять, хотя люди и уверяли, что выгляжу я на сорок. Когда шел дождь и гремел гром, я умоляла бога грома разразить меня. Чтобы утолить голод, приходи­лось мне грызть жареные бобы. Да еще замучили видения, являлись по ночам ко мне все мои нерожденные дети убумэ, кричали и плака­ли, что я преступная мать. Ах, как мучили меня эти ночные призра­ки! Ведь могла я стать уважаемой матерью большого семейного клана! Хотела я положить конец своей жизни, но поутру призраки убумэ таяли, и я не в силах была проститься с этим миром. Стала бродить я ночами и присоединилась к толпам тех женщин, которые, чтобы не умереть с голоду, хватают мужчин за рукава на темных ули­цах и молятся, чтобы побольше было темных ночей. Среди них попа­дались и старухи лет семидесяти. Они научили меня, как получше подобрать жидкие волосы и придать себе вид почтенной вдовы, мол, на такую всегда охотники найдутся. Снежными ночами бродила я по мостам, улицам, хоть и твердила себе, что надо же как-то кормиться, а все-таки тяжело мне было. Да и слепцов что-то не видать было. Каждый норовил подвести меня к фонарю у лавки. Начинал брез­жить рассвет, на работу выходили погонщики быков, кузнецы, бродя-
[812]
чие торговцы, но я была слишком стара и безобразна, никто не смот­рел на меня, и решила я навсегда расстаться с этим поприщем.
Отправилась я в столицу и пошла помолиться в храм Дайудзи, ко­торый показался мне преддверием рая. Душа моя преисполнилась благочестия. Подошла я к искусно вырезанным из дерева статуям пя­тисот архартов — учеников Будды и стала призывать имя бога. И вдруг заметила, что лица архатов напоминают мне физиономии моих бывших любовников, и принялась я вспоминать всех по очереди, тех, кого больше всех любила и чьи имена писала кисточкой на своих за­пястьях. Многие из моих бывших возлюбленных уже превратились в дым на погребальном костре. Я застыла на месте, узнавая моих прежних любовников, одно за другим вставали воспоминания о моих прошлых грехах. Казалось, у меня в груди грохочет огненная колесни­ца ада, слезы брызнули из глаз, я рухнула на землю. О, позорное про­шлое! Хотела я покончить с собой, но остановил меня один мой старый знакомый. Он сказал, чтобы я жила тихо и праведно и ждала смерти, она сама ко мне придет. Я вняла благому совету и теперь жду смерти в этой хижине. Пусть эта повесть станет исповедью о прошлых грехах, а сейчас в моей душе распустился драгоценный цве­ток лотоса.
Тикамацу Мондзаэмон 1653-1724
Самоубийство влюбленных на острове Небесных Сетей - Драматическая поэма (1720)
В «селеньях любви», этом рае любви для простаков, моря страсти не вычерпать до дна. В веселом квартале Сонэдзаки всегда полно разве­селых гостей, они горланят песни, кривляются, подражая любимым актерам, пляшут и насмешничают. Из всех домов веселья доносится разухабистая музыка, веселый перебор сямисэнов. Как тут устоять и не зайти. Иной скряга и хочет войти, но боится потерять все свои денежки. Но служанки затаскивают гостей силой. Войдет такой в дом веселья, а там уж его обучат, одурачат, околпачат, кошель рас­трясут. Особенно весело справляют здесь момби — праздник гетер! То-то гости натешатся, нахохочутся, а гетерам только того и надо, размякший гость — тароватый гость.

<<

стр. 4
(всего 5)

СОДЕРЖАНИЕ

>>