<<

стр. 7
(всего 11)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

Приехавшая из Европы, где она получала образование, Амаранта Урсула одержима мечтой возродить Макондо. Умная и энергичная, она пытается вдохнуть жизнь в преследуемое несчастьями местное людское общество, но безуспешно. Безрассудная, губительная, всепог­лощающая страсть связывает Аурелиано с его теткой. Молодая пара ожидает ребенка, Амаранта Урсула надеется, что ему предопределено возродить род и очистить его от гибельных пороков и призвания к одиночеству. Младенец — единственный из всех Буэндиа, рожденных на протяжении столетия, зачат в любви, но появляется он на свет со свиным хвостиком, а Амаранта Урсула умирает от кровотечения. Последнему же в роду Буэндиа суждено быть съеденным рыжими муравьями, наводнившими дом. При все усиливающихся порывах ветра Аурелиано читает в пергаментах Мелькиадеса историю семьи Буэндиа, узнавая, что не суждено ему выйти из комнаты, ибо соглас­но пророчеству город будет сметен с лица земли ураганом и стерт из памяти людей в то самое мгновение, когда он кончит расшифровы­вать пергаменты.
Л. М Бурмистрова
Полковнику никто не пишет (El coronel no tiene quien le escriba)
Повесть (1968)
Действие разворачивается в Колумбии в 1956 г., когда в стране про­исходила ожесточенная борьба между политическими группировками и царила обстановка насилия и террора.
На окраине маленького провинциального городка в домике с об­лупленными стенами и крытом пальмовыми листьями обитает впав­шая в нищету старая супружеская чета. Полковнику семьдесят пять лет, это «крепко свинченный сухой человек с глазами, полными жизни».
75


В дождливое октябрьское утро полковник чувствует себя как ни­когда плохо: дурнота, слабость, боли в желудке, «словно внутренности грызли дикие звери». И у жены ночью был приступ астмы. Колоколь­ный звон напоминает, что сегодня в городке похороны. Хоронят бед­ного музыканта, ровесника их сына Агустина. Полковник надевает черный суконный костюм, который после женитьбы носил лишь в исключительных случаях, лакированные ботинки — единственные, которые остались целыми. Ишь, нарядился, ворчит жена, как будто произошло что-то необычное. Конечно, необычное, парирует полков­ник, за столько лет первый человек умер своей смертью.
Полковник направляется в дом покойного, чтобы выразить собо­лезнование его матери, а потом вместе с остальными сопровождает гроб на кладбище. Дон Сабас, крестный отец его умершего сына, предлагает полковнику укрыться от дождя под его зонтом. Кум — один из бывших соратников полковника, единственный руководитель партии, который избежал политических преследований и продолжает жить в городке. Полураздетый алькальд с балкона муниципалитета требует, чтобы похоронная процессия свернула на другую улицу, при­ближаться к казармам запрещено, у них осадное положение.
Вернувшись с кладбища, полковник, превозмогая недомогание, ухаживает за петухом, который остался от сына — любителя петуши­ных боев. Девять месяцев назад Агустина убили за распространение листовок, изрешетили пулями во время петушиного боя. Чем кор­мить петуха, ломает голову старик, ведь им с женой самим есть нече­го. Но надо продержаться до января, когда начнутся бои. Петух — не только память о погибшем сыне, но и надежда на возможность солидного выигрыша.
В пятницу, как обычно, полковник отправляется в порт встречать почтовый катер. Он проделывает это регулярно на протяжении пят­надцати лет, всякий раз испытывая волнение, гнетущее, как страх. И опять ему нет никакой корреспонденции. Получивший почту врач дает ему на время свежие газеты, но трудно вычитать что-нибудь между строк, оставленных цензурой.
Вновь звучит надтреснутая бронза колоколов, но теперь это коло­кола киноцензуры. Отец Анхель, получающий по почте аннотирован­ный указатель, ударами колокола оповещает паству о нравственном уровне фильмов, идущих в местном кинотеатре, а потом шпионит за прихожанами.
76


Навещая больных стариков, врач вручает полковнику листки — нелегальные сводки последних событий, отпечатанные на мимеогра­фе, Полковник отправляется в портняжную мастерскую, где работал сын, передать листовки друзьям Агустина. Это место — его единст­венное убежище. С тех пор как товарищи по партии были убиты или высланы из города, он ощущает гнетущее одиночество. А бессонными ночами его одолевают воспоминания о закончившейся пятьдесят шесть лет назад гражданской войне, на которой прошла его юность.
В доме нечего есть. После гибели сына старики продали швейную машинку и жили на вырученные за нее деньги, а на сломанные на­стенные часы и картину покупателей так и не нашлось. Чтобы соседи не догадались об их бедственном положении, жена варит в котелке камни. Больше всего в этих обстоятельствах полковника заботит петух. Нельзя подвести друзей Агустина, которые откладывают день­ги, чтобы поставить на петуха.
Наступает очередная пятница, и снова в прибывшей почте для полковника ничего нет. Чтение предложенных врачом газет вызывaeт раздражение: с тех пор как ввели цензуру, в них пишут только о Ев­ропе, невозможно узнать, что происходит в собственной стране.
Полковник чувствует себя обманутым. Девятнадцать лет назад конгресс принял закон о пенсии ветеранам. Тогда он, участник гражданской войны, начал процесс, который должен был доказать, что этот закон распространяется и на него. Процесс длился восемь лет Понадобилось еще шесть лет, чтобы полковника включили в список ветеранов. Это сообщалось в последнем полученном им письме, И с тех пор — никаких известий.
Жена настаивает, чтобы полковник сменил адвоката. Что за радость, если деньги сунут им в гроб, как индейцам. Адвокат уговаривает клиента не терять надежды, бюрократическая волокита обычно тянется годами. К тому же за это время сменилось семь президентов и каждый по меньшей мере десять раз менял кабинет министров, каждый министр менял своих чиновников не менее ста раз. Ему еще можно считать, повезло, он ведь получил свой чин в двадцатилетие;
возрасте, а вот его более старшие боевые друзья так и умерли, не дождавшись решения их вопроса. Но полковник забирает доверенность. Он намерен подать ходатайство снова, пусть даже для этого придется вновь собирать все документы и ждать еще сто лет. В старых бумага он отыскивает газетную вырезку двухлетней давности об адвокатской конторе, которая обещала активное содействие в оформлении пенсии
77


ветеранам войны, и пишет туда письмо: авось вопрос решится рань­ше, чем кончится срок закладной на дом, а до этого еще два года.
Ноябрь — тяжелый месяц для обоих стариков, их болезни обо­стряются. Полковника поддерживает надежда, что вот-вот придет письмо. Жена требует избавиться от петуха, но старик упорно стоит на своем: во что бы то ни стало надо дождаться начала боев. Желая помочь, товарищи сына берут на себя заботу о прокорме петуха. Иногда жена полковника отсыпает у него маиса, чтобы сварить себе и мужу хоть немного каши.
Как-то в пятницу полковник, пришедший встречать почтовый катер, пережидает дождь в конторе дона Сабаса. Кум настойчиво со­ветует продать петуха, за него можно выручить девятьсот песо. Мысль о деньгах, которые помогли бы продержаться еще года три, не оставляет полковника. За такую возможность ухватывается и его жена, пытавшаяся занять денег у отца Анхеля под обручальные коль­ца и получившая от ворот поворот. Несколько дней полковник мо­рально готовится к разговору с доном Сабасом. Продать петуха кажется ему кощунством, это все равно что продать память о сыне или самого себя. И все же он вынужден отправиться к куму, но тот ведет теперь речь только о четырехстах песо. Дон Сабас — любитель поживиться чужим добром, замечает врач, узнавший о предстоящей сделке, — ведь он доносил алькальду на противников режима, а потом скупал за бесценок имущество своих товарищей по партии, которых высылали из города. Полковник решает не продавать петуха.
В бильярдном салоне, где он наблюдает за игрой в рулетку, проис­ходит полицейская облава, а у него в кармане листовки, полученные от друзей Агустина. Полковник в первый раз оказывается лицом к лицу с человеком, убившим его сына, но, проявив самообладание, вы­бирается из оцепления.
Промозглыми декабрьскими ночами полковника греют воспо­минания о боевой юности. Он все надеется с ближайшим катером получить письмо. Поддерживает его и то, что уже начались тре­нировочные бои и его петуху нет равных. Остается потерпеть сорок пять дней, убеждает полковник впавшую в отчаяние жену, и на ее вопрос, что они будут есть все это время, решительно отвечает:
«Дерьмо».
Л. М. Бурмистрова


КУБИНСКАЯ ЛИТЕРАТУРА
Адехо Карпентьер (Alejo Carpentier) 1904-1980
Превратности метода (El recurso del metodo)
Роман (1971-1973, опубл. 1974)
Название романа перекликается с названием известного трактата французского философа XVII в. Рене Декарта «Рассуждение о мето­де». Карпентьер как бы осуществляет обратное толкование концеп­ции Декарта, проводя мысль о несовместимости латиноамериканской действительности с рациональной логикой, здравым смыслом.
Действие начинается в 1913 г., перед первой мировой войной, а кончается в 1927 г., когда в Брюсселе проходит Первая всемирная конференция против колониальной политики империализма.
Глава Нации — президент одной из латиноамериканских респуб­лик — беззаботно проводит время в Париже: никаких важных дел, аудиенций, приемов, можно отдохнуть и развлечься.
Любит он Францию, культурную и цивилизованную страну, где даже надписи в вагонах метро звучат как александрийский стих.
81


Президент — человек образованный, он весьма начитан и при случае не прочь щегольнуть броской цитатой, разбирается в живопи­си, ценит оперное искусство, любит окружать себя интеллектуальной элитой, не чужд меценатства.
В Париже он предпочитает предаваться разнообразным удовольст­виям, наслаждаться жизнью. Любитель выпить и частый посетитель фешенебельных парижских борделей, на родине, в своих дворцовых покоях он являет образец воздержания, сурово порицая рост числа публичных домов и питейных заведений. Его супруга донья Эрменехильда скончалась три года назад.
В Париже отца сопровождает его любимица дочь Офелия, пре­лестная креолка, вспыльчивая и упрямая, своевольная и легкомыслен­ная. Она занята коллекционированием старинных камей, музы­кальных шкатулок и скаковых лошадей. Ее брат Ариэль — посол в США.
Еще один сын президента, Радамес, провалившись на экзаменах в Вест-Пойнтскую военную академию, увлекся автомобильными гонка­ми и погиб в аварии, а младший, Марк Антоний, никчемный и эк­зальтированный франт, помешанный на генеалогии, — странствует по Европе.
Приятное времяпрепровождение нарушает появление взволнован­ного посла Чоло Мендосы с известием о том, что генерал Атаульфо Гальван поднял мятеж, почти весь север страны в руках восставших, а у правительственных войск не хватает оружия.
Глава Нации в ярости: он отыскал этого офицера в захолустном гарнизоне, взял его под свою опеку, вывел в люди, сделал военным министром, а теперь предатель попытался воспользоваться его отсут­ствием, чтобы отнять власть, выставляя себя защитником Конститу­ции, на которую с эпохи войны за независимость плевать хотели все правители.
Президент срочно отбывает в Нью-Йорк, рассчитывая закупить необходимое вооружение, а за это уступить по сходной цене североа­мериканской компании «Юнайтед фрут» банановые плантации на Тихоокеанском побережье.
Давно уже следовало это сделать, но все противились всякие про­фессора и прочие интеллигенты, обличая экспансию империализма янки, а что тут поделаешь, если это фатальная неизбежность, обуслов-
82


ленная и географически, и исторически. Со сделкой проблем не воз­никает: компания при любом ходе событий ничего не теряет, благоразумный Гальван еще до начала вооруженного выступления против правительства сделал заявление представителям прессы, что капитал, земли и концессии североамериканцев останутся в неприкосновен­ности.
Вернувшись в страну, Глава Нации принимается железной рукой наводить порядок.
Его гнев вызывает имеющий широкое хождение манифест, где объявляется, что он захватил власть путем военного переворота, ут­вердился на посту с помощью фальсифицированных выборов, а пол­номочия свои продлил на основе самовольного пересмотра Кон­ституции.
По мнению оппозиции, человеком, который мог бы восстановить конституционный порядок и демократию, является Луис Леонсио Мартинес. уж этого Глава Нации никак не может взять в толк: поче­му их выбор пал на университетского профессора философии, сугубо кабинетного ученого, сочетавшего пристрастие к свободомыслию с влечением к теософии, воинствующего вегетарианца и поклонника Прудона, Бакунина и Кропоткина.
Войска брошены против студентов, укрывшихся в университете и митингующих против правительства. Глава Нации самолично возглав­ляет поход против мятежного генерала Гальвана, одерживает верх и казнит его.
Приходится учинить кровавую бойню в Нуэва Кордобе, где вокруг Мартинеса объединились тысячи противников режима. Президент вынужден поторопиться с этим, испытывая нажим со стороны посла США, который намекает о намерении своей страны вмешаться и по­кончить со всеми анархиствующими и социалиствующими элемен­тами.
Глава Нации ранен в самое сердце черной неблагодарностью тех, ради кого трудился день и ночь. Раз народ не верит в его честность, бескорыстие и патриотизм, он намерен оставить свой пост и возло­жить свои обязанности на главу сената до ближайших выборов, но следует вынести этот вопрос на референдум, пусть люди решат. В об­становке террора и всеобщего страха результаты голосования свиде­тельствуют о поразительном единодушии.
83


Главу Нации начинает беспокоить артрит, и он отправляется на лечение сначала в США, а потом в любимую Францию.
Снова Париж, где можно подчиниться знакомому ритму беспеч­ной жизни.
Однако президент сразу же понимает, что отношение к нему из­менилось. В газетах прошли репортажи об учиненных им жестоких репрессиях, его заклеймили тираном. Надо попробовать исправить дело.
Французская пресса легко идет на подкуп, и вот уже на ее стра­ницах публикуется серия хвалебных статей о его стране и его прави­тельстве. Но все же реноме восстановить не удается. Он испытывает жгучее возмущение людьми, которые унизили и оскорбили его, за­хлопнув перед ним двери своего дома. Весьма кстати, на его взгляд, оказывается прозвучавший в Сараево выстрел, на таком фоне собы­тия в его стране быстро забудутся.
И снова приходит телеграмма с родины — поднял восстание ге­нерал Вальтер Хофман, возглавлявший Совет Министров.
Глава Нации спешит вернуться в страну.
Но на этот раз он не просто действует по привычным прави­лам — преследовать, схватить, расстрелять, а в соответствии с момен­том пытается сформировать общественное мнение, в своих публичных выступлениях, как обычно отличающихся витиеватостью речевых оборотов, языковой напыщенностью, он называет Хофмана, имеющего германские корни, олицетворением прусского варварства, которое расползается по Европе. «Мы — метисы, и гордимся этим!» — беспрестанно повторяет Глава Нации.
Наконец мятежники оттеснены в район гнилых трясин, где Хоф­ман и находит свою погибель.
Официальная пропаганда провозглашает победителя Миротворцем и Благодетелем Отечества.
Европейская война взвинтила цены на бананы, сахар, кофе, гутта­перчу. Никогда еще государство не знало такого благоденствия и про­цветания. Захолустный городишко превращается в полноправную столицу.
К празднованию столетия независимости Глава Нации счел нуж­ным преподнести стране Национальный Капитолий, сооруженный по американскому образцу. Однако жизнь дорожает, нищета углубляется
84


и тайная оппозиция набирает силу. Покушение на Главу Нации вы­зывает очередную волну террора и преследований, но с силами со­противления справиться не удается. Полиции приходится иметь дело с весьма подвижным, осведомленным, инициативным и коварным противником.
По стекающейся информации выходит, что во главе зачинщиков находится Студент, выдвинувшийся во время прошлых волнений в университете, народная молва представляет его защитником бедных, врагом богачей, бичом лихоимцев, патриотом, возрождающим подав­ленный капитализмом дух нации. Полиция с ног сбилась, разыскивая столь легендарную личность.
Наконец Студент схвачен, и Глава Нации хочет лично встретиться с тем, о ком столько говорят.
Он несколько разочарован: перед ним худой, хилый, бледнолицый юноша, но в глазах видна сила характера и решимость. Президент настроен благодушно: до чего же наивны эти молодые люди, да если они будут насаждать социализм, то через сорок восемь часов увидят на улицах североамериканскую морскую пехоту. Впрочем, можно даже позавидовать высоким порывам, в юности он тоже подумывал о подобных вещах.
Глава Нации приказывает беспрепятствено выпустить пленника из дворца.
Окончание войны в Европе Глава Нации воспринимает как под­линное бедствие, эпоха процветания сменяется экономическим спа­дом, ширится стачечная борьба.
Когда вспыхивает народное восстание, Главу Нации тайком выво­зят из города в карете «скорой помощи» и при содействии консула США переправляют за границу.
Самым большим потрясением для свергнутого диктатора стано­вится то, что его секретарь и доверенное лицо доктор Перальта ока­зался в стане противника.
Экс-президент коротает дни в мансарде парижского дома, пол­ноправной хозяйкой которого стала Офелия, богатая сумасбродка, ушедшая в богему.
Он воспринимает себя выпавшим из окружающей жизни, его тя­готит безделье, слабеет здоровье. Его скромное жилище благодаря усилиям верной мажордомши Эльмиры превращено в утолок роди-
85


ны: висит любимый гамак, звучат записанные на патефонные плас­тинки народные песни, на плите, переделанной в креольский очаг, готовятся национальные блюда.
Когда нападает тоска, Офелия любит забегать к отцу, а еще сюда часто наведывается Чоло Мендоса. За время дипломатической службы бывший посол путем мошенничества и воровства сумел сколотить себе состояние, да и у экс-президента очень даже солидный счет в швейцарском банке. С мстительным удовлетворением экс-президент следит за деятельностью своего преемника доктора Луиса Леонсио Мартинеса, тот не в состоянии решить ни одного вопроса, растет не­довольство тех, кто возвел его к власти. «Скоро военный перево­рот, — злорадствует экс-президент, — сюрпризом это не будет». Но жизненные силы его угасают, и вот уже старый диктатор находит ус­покоение в могильном склепе на кладбище Монпарнас.
А. М. Бурмистрова


НЕМЕЦКАЯ ЛИТЕРАТУРА
Герхарт Гауптман (Gerhart Hauptmann) 1862-1946
Перед заходом солнца (Vor Sonnenuntergang)
Драма (1931)
Действие разворачивается после первой мировой войны в большом немецком городе. В особняке семидесятилетнего Маттиаса Клаузена, холеного господина, тайного коммерции советника, отмечается его юбилей, В доме царит праздничная атмосфера, приехало много гос­тей. Советник по праву пользуется уважением всего города. Он явля­ется владельцем огромного предприятия, где директором служит его зять Эрих Клармот, муж его дочери Отилии. Клармот производит впечатление человека неотесанного, провинциального, но деловитого. Кроме тридцатисемилетней Отилии у советника еще трое детей: Вольфганг, профессор филологии; Беттина, девица тридцати шести лет, слегка кривобокая; а также сын Эгмонт двадцати лет. Он актив-но занимается спортом, строен и красив. На первый взгляд отношения в семье могут показаться весьма достойными. Все любят и почитают тайного советника. Особую заботу о нем ежечасно проявляет Беттина — она обещала делать это своей матери перед ее кон-виной три года назад. Маттиас Клаузен лишь совсем недавно оправился от этой потери, однако все понимают, что в любой мо-
89


мент с ним может случиться новый приступ. Поэтому домашний врач семьи Клаузен, санитарный советник Штейниц, заботливо следит за состоянием здоровья и душевным самочувствием своего пациента и друга.
С некоторых пор в семье Клаузен проявляются признаки недо­вольства и недоумения. Ходят слухи, будто бы советник проникся симпатией к Инкен Петерс, восемнадцатилетней девушке, которая живет в загородном поместье Маттиаса Клаузена и приходится пле­мянницей его садовнику Эбишу. Она живет в Бройхе вместе со своим дядей и матерью, фрау Петерс, сестрой садовника. Отец же ее несколько лет назад покончил с собой в тюрьме во время следствия, возбужденного против него. Его обвиняли в том, что, переезжая на другое место службы, он специально поджег все свое имущество, чтобы незаконно получить страховую премию. Желая защитить честь семьи, он наложил на себя руки. Следствие же, разобравшись во всех обстоятельствах дела, полностью доказало его невиновность. Мать Инкен, щадя чувства дочери, держит ее в неведении относительно причин смерти ее отца. Однако вскоре после знакомства с Маттиасом Клаузеном Инкен получает анонимное письмо (принадлежащее руке жены Вольфганга), открывающее ей глаза на это событие. Вслед за письмом Инкен начинает получать и открытки явно оскорбитель­ного содержания. Почти одновременно с этим к ее матери заявляет­ся управляющий поместьем, советник юстиции Ганефельдт и по поручению детей Маттиаса с глазу на глаз предлагает фрау Петерс сорок тысяч марок за то, чтобы она со своим братом и дочерью переехала в другое имение Клаузенов, находящееся в Польше, а Инкен сказала, что получила наследство. Фрау Петере, однако, увере­на, что дочь не согласится и никогда ее не поймет.
Фрау Петерс уговаривает дочь не общаться с советником, но из разговора понимает, что чувство девушки к Маттиасу очень сильное. Инкен хочет стать его женой.
Через несколько месяцев после дня рождения советника в его же доме Кдаузены собираются к ежемесячному (впервые после смерти жены Маттиаса возобновленному) семейному завтраку. Пока совет­ник в своем кабинете разговаривает с Инкен, Клармот, зять Маттиа­са, заставляет его слугу. Винтера, убрать со стола девятый прибор, предназначенный для девушки. Когда Маттиас с Инкен выходят к столу, советник видит, что его приказанию кто-то посмел перечить. Его возмущение не знает границ. В пылу своего недовольства совет-
90


ник не замечает, что Инкен убегает. Чуть позже он пытается ее до­гнать, но безуспешно. Семейный завтрак оканчивается тем, что после бурных пререканий Маттиас всех своих отпрысков, осмелившихся Полагать, что он их собственность, выгоняет вон из дома.
Они в негодовании уходят. В них растет раздражение на советни­ка из-за того, что он дарит Инкен семейные драгоценности, купил в -Швейцарии замок на берегу озера и теперь перестраивает его и об­новляет для «дочери каторжника». Клармот, лишенный всех полно­мочий на предприятии тестя, подбивает семью на возбуждение в суде дела об опеке над советником как над выжившим из ума стариком.
Несколько недель Инкен живет в доме советника. Они не ощуща­ют, что над ними сгущаются черные тучи. Советник пишет письмо другу юности Гейгеру и просит его приехать. Гейгер, однако, приез­жает слишком поздно. Дело в суде уже начато, а пока оно длится, со­ветник считается лицом граждански неполноценным. Не выпол­няется ни одно из его распоряжений, он не властен даже над самим собой. Опекуном ему назначают советника юстиции Ганефельдта, того, который в детстве играл с его сыном Вольфгангом, а затем слу­жил управляющим поместьем Клаузена. Приезжает в дом и все се­мейство Клаузенов. Один лишь младший сын советника не Подписался под прошением о возбуждении дела, не желая унижать отца. Остальные же, подбиваемые Клармотом, все еще не осознают возможных последствий своего поступка,
Маттиас просит их сразу же и в гроб его положить, ибо то, что они сотворили, означает для него конец существования. Он отрекает­ся от своих отпрысков, от своего брака, разрезает в клочья портрет жены, написанный еще в ту пору, когда она была его невестой. Гей­гер и Штейниц выпроваживают родственников советника за дверь.
После этой сцены Клаузен ночью убегает из дома и едет в свое поместье в Бройхе. В голове у него все смешалось. Он надеется найти Инкен в квартире фрау Петерс, получить утешение от общения с ней. Он появляется у матери Инкен ночью, в грозу, весь мокрый и забрызганный грязью. В нем с трудом, несмотря на его элегантную одежду, можно узнать некогда могущественного советника Клаузена. фрау Петерс и Эбиш стараются его успокоить, но безрезультатно. Он все твердит, что жизнь его кончена. Им все же удается отвести его в спальню, где он засыпает. Эбиш зовет пастора, советуется с ним, что делать, звонит в город, в дом Клаузена, Оказывается, что все разыски-
91


вают советника. Клармот в бешенстве от того, что его жертва от него ускользнула.
К дому подъезжает машина. В ней — Инкен и Гейгер, а также личный слуга Маттиаса Винтер. Они долго разыскивали советника и теперь ужасно удивлены тем, что нашли его именно здесь. Они торо­пятся посадить советника в машину и тотчас хотят отвезти его в без­опасное место — в Швейцарию, в его замок. Однако Клаузен уверяет, что теперь даже сама Инкен не в состоянии вернуть его к жизни. Пока Инкен, слыша гудки машин приехавших за советником детей, которые хотят запереть его в больнице, с револьвером направ­ляется им навстречу, чтобы помешать войти в дом, Маттиас выпивает яд и умирает в считанные секунды на руках у Винтера.
В дом заходит Ганефельдт и вновь начинает говорить о своем долге и о том, что, несмотря на столь прискорбный исход, у него были самые чистые и самые лучшие намерения.
Е. В. Семина


Рикарда Хух (Ricarda Huch) 1864-1947
Жизнь графа Федериго Конфалоньери (Das Leben des Grafen Federigo Confalonieri)
Историко-биографический роман (1910)
Молодой граф Федериго Конфалоньери — признанный кумир свет­ской молодежи Милана. К его словам прислушиваются, ему подража­ют в одежде и привычках, а его ловкость в фехтовании, танцах и верховой езде вызывает всеобщее восхищение. Граф умен, проницате­лен, честолюбив, ему свойственны повелительная осанка и горделивое изящество движений, а блестящий взор его «неповторимых» темно-синих глаз не оставляет равнодушной ни одну женщину.
В последнее время графом овладевает чувство неудовлетворенности и тревоги. Особенно ясно он осознает это на балу, который почтил своим присутствием вице-король Италии Евгений Богарне, пасынок Наполеона I. Федериго покидает празднество, не в силах разделять восторги своих соотечественников, таких же, как он, надменных аристократов, явившихся на поклон к «молоденькому французу, на-
9^


вязанному им в государи». Итальянцы, «благороднейшая из культур­ных наций», переживают иноземное насилие и угнетение. Он же, федериго, еще не совершил ничего заслуживающего уважения, ничего не сделал для родной Ломбардии, Милана. Конфалоньери принимает решение не соглашаться ни на какие придворные должности и цели­ком посвятить себя самообразованию и служению нации. Он настаи­вает на том, чтобы его скромная красавица жена Тереза оставила придворную должность у принцессы.
В тридцать лет граф возглавляет партию, которая ставит своей целью добиться создания независимого национального государства. К этому времени происходит падение Наполеона. Пока миланцы кру­шили остатки наполеоновской власти, союзники успели поделить между собой Италию. Ломбардия и Венеция становятся австрийски­ми провинциями, управляемыми императором Францем I.
усилия Конфалоньери оказываются безуспешными. Он не проща­ет себе того, что не сумел вовремя правильно оценить ситуацию. К тому же до него доходят слухи, что он слывет зачинщиком народного антифранцузского мятежа, жертвой которого пал министр финансов. Федериго распространяет статью, где опровергает такие домыслы и одновременно называет себя человеком, который никогда не был рабом ни одного правительства и никогда таковым не станет. Посте­пенно граф навлекает на себя гнев Франца.
Конфалоньери уезжает в Лондон, где знакомится с английской по­литической системой. Его обаяние, живой ум и сдержанные манеры покоряли всех и открывали ему доступ повсюду, где царили просве­щенность и вольнолюбие. Имя Конфалоньери уже стало кое-что зна­чить в либеральных кругах Европы.
В Милане в числе его сторонников оказались почти все, кто отли­чался умом и благородными устремлениями. Федериго и другие пат­риоты развивают просвещение и промышленность в Италии: открывают народные школы, издают журнал — знаменитый «Кончильяторе», организуют пароходное движение по реке По, вводят газо­вое освещение на улицах.
В 1820—1821 гг. в отдельных частях Италии вспыхивают антиав­стрийские восстания. Федериго сознает свою ответственность за дело, ради которого ставятся под угрозу жизни молодых людей. Но он не может возглавить руководство восстанием, так как с ним случается
94


первый тяжелейший нервный срыв. После поражения выступлений часть участников спаслась бегством, многие были арестованы и нахо­дились под следствием. В Милане считают, что император решил •лишь запугать бунтовщиков, никто не ожидает суровых приговоров. По мнению Федериго, он и его товарищи пока не совершили ничего противозаконного, «их руки коснулись меча, но не подняли его». За свои идеи и намерения Федериго готов держать ответ.
В столице ожидаются все новые аресты. Федериго советует своим друзьям покинуть страну, сам же, несмотря на полицейские обыски в доме, уговоры жены, надменно упорствует. Он не отдает себе отчета в том, что особенно опасен правительству как глашатай идеи нацио­нального освобождения. В последнюю перед арестом ночь к Федериго И Терезе тайком приезжает жена их друга — австрийского фельдмар­шала, чтобы немедленно увезти обоих в своей карете за границу. «Упрямая воля» графа воспротивилась и здесь, он откладывает отъезд на утро. Но полицейские во главе с комиссаром приезжают раньше.
В тюрьме Конфалоньери удручает больше всего то, что один из его друзей, маркиз Паллавичино, уже дал против него показания. Преда­тельства Федериго никак не ожидал. На допросах он держится неза­висимо и сдержанно, отрицая все, что может навлечь опасность на него самого или других.
Федериго впервые начинает размышлять о тех страданиях, кото­рые причинил своей любимой жене. Он был невольной причиной
•трагической гибели их маленького ребенка. Граф понимает, как не­легко было переносить Терезе властность, ревность и равнодушие мужа. Ко многим женщинам проявлял Федериго свою склонность и сочувствие и только от Терезы отдалялся и платил холодной призна­тельностью за ее ненавязчивую преданность. Теперь, в тюрьме, полу­чаемые тайком в передачах с бельем письма жены становятся для него отрадой и утешением. Федериго уверен, что им еще суждено быть вместе, и тогда он всей душой посвятит себя ее счастью.
На допросах судьи стараются добиться у Конфалоньери призна­ния, изобличить его в государственной измене. Этого хочет импера­тор, поручив следствие самому опытному и честолюбивому судье Сальвотти.
После трехлетнего процесса верховный суд утверждает смертный приговор Конфалоньери, остается только направить приговор на под-
95


пись государю. Сальвотти советует графу проявить покорность и про­сить о помиловании, это может смягчить «справедливый гнев» мо­нарха. Федериго же пишет прошение с единственной просьбой — распорядиться казнить его мечом. Император отвечает отказом — у бунтовщика нет никаких прав, в том числе и на род казни.
Графом овладевает страх умереть, не повидавшись с женой, не по­каявшись в своей вине перед ней. Он поступает против своих правил, обратившись к Сальвотги с просьбой разрешить ему последнее свида­ние. Суровый судья испытывает на себе «пленительную силу» голоса и взгляда Федериго. Он тоже нарушает правила, сообщая графу, что Тереза вместе с братом и отцом Федериго отправилась в Вену к им­ператору с просьбой о помиловании.
Австрийский монарх заменяет для Федериго казнь пожизненным строгим заключением. Другие патриоты обречены на менее суровые условия. Франц не захотел делать из своих врагов мучеников и героев Италии, ему было выгоднее проявить милосердие.
Приговоренных отправляют в захолустную крепость Шпильберг в Моравии. После прощального свидания с Терезой и отцом Федериго теряет сознание.
По пути в крепость в Вене Конфалоньери была оказана неожидан­ная честь встречи с князем Меттернихом, которого он встречал рань­ше в обществе. Могущественный министр ждал от Федериго определенных признаний, показаний против других заговорщиков. Но в учтивых речах графа сквозит категорическая неуступчивость, хотя он сознает, что тем самым лишает себя свободы. Он получил бы помилование у императора, если бы был готов заплатить за это своей честью.
Федериго самый старший и известный среди заключенных. Он делит камеру с молодым французом Андрианом, участником итальян­ского движения. Тот боготворит Федериго и учится у него воспиты­вать в себе «добродетели зрелого мужа», властвовать собой, пре­небрегать невзгодами. Перестукиванием в стены, а главное, благодаря сочувствующим ему тюремщикам Федериго налаживает связь с това­рищами. Среди них участник военного заговора Сильвио Моретти, писатель Сильвио Пеллико, карбонарий Пьеро Марончелли. Федериго организует выпуск тюремного журнала, для которого друзья сочиня­ют драмы, пишут музыку.
96


По распоряжению императора в тюрьму направляют священника, который должен выведать сокровенные мысли заключенных. Когда федериго решает идти к нему на причастие, этому предшествует большая скрытая работа его души. До сих пор он всегда был убежден не только в правоте, но даже в необходимости своих поступков. Он и сейчас считает, что Италии нужно полное обновление, однако уже не уверен, что выбрал правильные средства. Был ли он вправе рисковать жизнью многих людей? Федериго осознал всю жестокость своего от­ношения к близким. Ему представилось, как сложилась бы жизнь его и Терезы, если бы он «дал себе труд разглядеть ее прекрасное серд­це». Когда священник сразу же требует у графа вспомнить его поли­тические заблуждения, угодить императору, Федериго отказывается от причастия. Ему грустно, и не потому, что вызовет этим еще большую неприязнь государя, а оттого, что любимая Тереза будет огорчена, когда до нее дойдет в превратном изложении известие о его безбо­жии.
После отъезда священника условия заключенных становятся гораз­до более жесткими, запрещено даже читать, федериго предлагает до­биться разрешения на физический труд, например на работу на земле. Важно сохранить в себе привычку к полезной деятельности, которая делает из человека «богоподобное существо». Все с энтузиаз­мом поддерживают эту идею, хотя и не верят, что император пойдет им навстречу.
В это время жена и друзья готовят побег для Федериго. Вместе с графом должны бежать один из тюремщиков и Андриан. Уже назна­чено время побега, а Федериго все больше чувствует внутреннее со­противление. Он не может покинуть остающихся в тюрьме товарищей и предаться счастью с Терезой. Федериго отказывается от побега. Андриану понятна причина отказа, он видит в этом одно из проявлений величия души Федериго, но тюремщик не скрывает пре­зрения.
Приходит известие о «благосклонном» разрешении императора на работу для заключенных. Им ведено щипать корпию из полотна по строго установленным нормам. Это воспринимается как издевательство, многие сопротивляются. Федериго призывает товарищей добро­вольно согласиться на неизбежное зло и этим как бы возвыситься над ним. Маркиз Паллавичино заявляет, что отныне отрекается от Кон-
97


фалоньери. Он ниспровергает кумира своей молодости, перечисляя все унижения графа перед австрийским тираном, начиная с принятия помилования. Паллавичино просит перевести его в другую тюрьму. федериго понимает его. Конечно, он мог бы остаться в памяти моло­дых борцов мучеником и героем, если бы умер «с гордыми словами на устах». Вместо этого «его Порабощенные руки» вяжут шерстяную пряжу. В душе Федериго вспыхивают протест и надежда, он еще выйдет на свободу и будет бороться! Его переживания заканчиваются сердечным приступом.
Постепенно выпускают На свободу товарищей Федериго. После безуспешных попыток на разрешение переселиться ближе к Шпильбергу умирает Тереза. Федериго узнает об этом спустя полтора годи. Ему становится ясно, что надежда и радость уже не оживут в нем. Как о сновидениях вспоминает он о своих планах «осчастливить чело­вечество», когда начал с того, что взбунтовался против императора, которого, быть может, «сам бог поставил на это место».
В соседнюю камеру доставляют нового политического заключенно­го. Он высказывает Федериго свое уважение, говорит, что все благо­родные люди в Италии Помнят Конфалоньери как первого, кто выдвинул идеалы единства и освобождения страны и пострадал за них. Молодой человек не принимает сожалений Федериго о том, что его действия сделали несчастными многих людей: великое достигается только жертвами. В рассуждениях Федериго он замечает своего рода «старческую мудрость», мудрость долгих страданий.
Умирает император Франц, и новый монарх заменяет для Федериго и его соратников заключение высылкой в Америку. Пока Койфалоньери нельзя появляться на родине. После одиннадцатилетнего заточения а Шпильберге федериго встречается с родными. Не сразу узнают в изможденном человеке прежнего Федериго. Не сразу возвращаются к графу «горделивая осанка и царственная любезность», только уже лишенные прежней свободы.
В Америке Федериго становится центром общего внимания, его принимают в известных домах. Но деловитая суета и погоня за при­былью в этой стране отталкивают его. Федериго уезжает в Европу, Навещает своих друзей. Повсюду За ним как за опасным государственным преступником следуют австрийские шпионы. А в его душе и теле едва теплится жизненная энергия. У друзей в Париже он
98


знакомится с молодой ирландкой Софьей и женится на ней. После окончания срока амнистии он поселяется с ней в Милане, в доме отца. Он чуждается общества, о политике говорит неохотно, а если его вынуждают обстоятельства, недвусмысленно называет себя австрийским подданным, Федериго сознает, что «живет, не живя», и это тягостно ему. Но временами в нем вспыхивает желание «раздуть затухающее пламя», участвовать в борьбе, помочь молодежи идейно. Во время одной из таких вспышек, на пути из Швейцарии через Альпы в Милан, торопясь вернуться, гонимый стремлением действо­вать, он умирает от сердечного приступа.
На похороны явилось все высшее общество Милана. В толпе скрывались полицейские. На прощании выступил Карло д'Адда, свя­занный с Федериго родственными и духовными узами, сплотивший Вокруг себя молодежь с патриотическими идеалами. Молодой оратор Заявил, что благородное и бессмертное сердце Конфалоньери воспла­менило всю Италию пожаром возмездия.
А. В. Дьяконова


Генрих Манн (Mann Heinrich) 1871-1950
Верноподданный (Der Untertan)
Роман (1914)
Центральный персонаж, романа Дидерих Геслинг родился в немецкой семье среднего буржуа, владельца бумажной фабрики в городе Нетциг. В детстве он довольно часто болел, всего и всех боялся, особен­но отца. Его мать, фрау Геслинг, также живет в страхе рассердить супруга. Отец обвиняет жену в том, что она морально калечит сына, развивает в нем лживость и мечтательность. В гимназии Дидерих ста­рается ничем не выделяться, зато дома властвует над младшими се­страми Эмми и Магдой, заставляя их ежедневно писать диктанты. После гимназии Дидерих по решению отца уезжает в Берлин для продолжения занятий в университете на химическом факультете.
В Берлине молодой человек чувствует себя очень одиноко, боль­шой город его пугает. Только через четыре месяца он отваживается пойти к господину Геппелю, владельцу целлюлозной фабрики, с кото­рым его отец имеет деловые отношения. Там он знакомится с Агнес, дочерью фабриканта. Но романтическая увлеченность Дидериха раз­бивается о первое же препятствие. Его соперник, студент Мальман, снимающий у Геппеля комнату, уверенно добивается внимания де­вушки. Нагловатый Мальман не только делает подарки Агнес, но и
100


отбирает деньги именно у Дидериха. Молодой и еще робкий Диде­рих не отваживается соперничать с Мальманом и больше не появля­ется в доме у Геппеля.
Однажды, зайдя в аптеку, Дидерих встречает там своего школьного товарища Готлиба, который заманивает его в студенческую корпора­цию «Новотевтония», где процветает культ пива и лживого рыцарства, где в ходу разного рода немудреные реакционные националистические идеи. Дидерих гордится тем, что участвует в этой, по его мнению, «школе мужества и идеализма». Получив из дома письмо с сообщени­ем о тяжелой болезни отца, он тут же возвращается в Нетциг. Он по­трясен смертью отца, но одновременно и опьянен чувством «су­масшедшей» свободы. Доля наследства Дидериха невелика, но при умелом управлении фабрикой можно неплохо жить. Однако молодой человек снова возвращается в Берлин, объясняя матери, что ему все равно нужно идти на один год в армию. В армии Дидерих познает тя­готы муштры и грубого обращения, но одновременно испытывает и радость самоуничижения, напоминающую ему дух «Новотевтонии». Тем не менее после нескольких месяцев службы он имитирует увечье ноги и получает освобождение от строевой подготовки.
Вернувшись в Берлин, Дидерих упивается разговорами о герман­ском величии. В феврале 1892 г. он становится свидетелем демон­страции безработных и проявляет восторг, впервые видя молодого кайзера Вильгельма, гарцующего по улицам города и демонстрирую­щего силу власти. Опьяненный верноподданническими чувствами, Геслинг устремляется к нему, но на бегу падает прямо в лужу, вызы­вая веселый смех кайзера.
Встреча Дидериха и Агнес после многих месяцев разлуки возрож­дает в нем с новой силой влечение к ней. Их романтическая связь .перерастает в физическую близость. Дидерих размышляет о возмож­ной женитьбе. Но его постоянные колебания и опасения связаны с тем, что дела на фабрике у г-на Геппеля идут плохо, что Агнес, по его мнению, уж слишком старается влюбить его в себя. Ему чудится заго­вор отца и дочери, и он переезжает на другую квартиру, чтобы там его никто не нашел. Однако недели через две разыскавший его отец Агнес стучится в дверь к Дидериху и ведет с ним откровенный разго­вор. Дидерих холодно объясняет, что не имеет морального права перед своими будущими детьми жениться на девушке, которая еще ,до свадьбы лишилась невинности.
Возвращаясь в Нетциг, в поезде Геслинг знакомится с молодой особой по имени Густа Даймхен, но, узнав, что она уже помолвлена с
101


Вольфганком Буком, младшим сыном главы городского самоуправле­ния, несколько огорчается. Геслинга, получившего диплом, теперь часто величают «доктором», и он преисполнен решимости завоевать место под солнцем, «подмять под себя конкурентов». Для этого он сразу же предпринимает ряд шагов: начинает менять порядки на фабрике, ужесточает дисциплину, завозит новое оборудование. Кроме того, он поспешно наносит визиты самым влиятельным людям горо­да: г-ну Буку, либералу по убеждениям, участнику революционных со­бытий 1848 г., бургомистру, главным принципом которого является культ силы. Разговоры г-на Ядассона из прокуратуры, считающего Бука и его зятя Лауэра крамольниками, сначала воспринимаются Геслингом настороженно, но потом тот втягивает его в свою орбиту, главным образом с помощью изречений, призывающих к единовлас­тию монарха.
В городе оживленно обсуждается случай, когда постовой выстре­лом из винтовки убил молодого рабочего. Геслинг, Ядассон, пастор Циллих осуждают всякие попытки рабочих что-либо изменить и тре­буют, чтобы все бразды правления были переданы буржуазии. Лауэр возражает им, утверждая, что буржуазия не может быть господству­ющей кастой, потому что она не может даже похвастаться чистотой расы — в княжеских семьях, в том числе и в немецких, везде есть примесь еврейской крови. Он намекает на то, что и семья кайзера тоже не является исключением из правила. Взбешенный Геслинг, под­стрекаемый Ядассоном, обращается в прокуратуру с жалобой на Лау­эра за его «крамольные речи». На судебное заседание Геслинга вызывают в качестве главного свидетеля обвинения. Выступления ад­воката Вольфганка Бука, прокурора Ядассона, председателя, следова­теля и других свидетелей поочередно меняют шансы обвинения и защиты. Геслингу приходится выкручиваться и юлить — ведь неиз­вестно, за кем будет решающее слово. К концу процесса Геслимг убеждается, что побеждают те, у кого больше ловкости и власти. И он, быстро сориентировавшись, превращает свое заключительное слово в митинговое выступление, призывая к исполнению любой воли кайзера Вильгельма II. Суд приговаривает Лауэра к шести месяцам тюрьмы. Геслинга же по рекомендации самого регирунгпрезидента фон Вулкова принимают в Почетный ферейн ветеранов города.
Вторая победа Геслинга происходит на «личном фронте» — он женится на Густе Даймхен и получает в качестве приданого полтора миллиона марок. Во время свадебного путешествия в Цюрихе Дидерих узнает из газет, что Вильгельм II едет в Рим с визитом к королю I
102


Италии. Геслинг устремляется вместе с молодой женой туда же и, не пропуская ни единого дня, дежурит часами на улицах Рима в ожида­нии экипажа кайзера. Завидев монарха, он до хрипоты кричит: «Да здравствует кайзер!» Он так примелькался полицейским и журналис­там, что они уже воспринимают его как чиновника личной охраны кайзера, готового защитить монарха своим телом. И вот однажды в итальянской газете появляется снимок, запечатлевший кайзера и Геслинга в одном кадре. Счастье и гордость переполняют Геслинга, и он, вернувшись в Нетциг, спешно организует «партию кайзера». Чтобы добиться политического лидерства, а заодно укрепить свои финансо­во-предпринимательские позиции, он вступает в сделки со всеми вли­ятельными лицами города. С лидером социалистов Фишером он договаривается о том, что социалисты поддержат столь дорогую идею Геслинга о создании в Нетциге памятника Вильгельму I, деду совре­менного кайзера. Взамен «партия кайзера» обещает поддержать кан­дидатуру Фишера на выборах в рейхстаг. Когда Геслинг сталкивается с препятствиями, он уверен, что их подстраивает «хитроумный» ста­рик Бук. И Геслинг не останавливается ни перед чем, чтобы смести со своего пути Бука: он использует шантаж, подстрекательство и лю­бовь толпы к скандалам. Он обвиняет Бука и его друзей в мошенни­честве с общественными деньгами.
Б газетах все чаще появляется имя Дидериха Геслинга, почет и бо­гатство возвышают его в глазах горожан, его избирают председателем комитета по сооружению памятника кайзеру. В день открытия па­мятника доктор Геслинг произносит возвышенную речь о немецкой Нации и ее избранности. Но вдруг начинается ужасная гроза с ливне­вым дождем и сильнейшими порывами ветра. Настоящий потоп за­ставляет оратора спрятаться под трибуну, с которой он только что выступал. Отсидевшись там, он решает вернуться домой, по дороге заходит в дом к Буку и узнает, что тот находится при смерти: жиз­ненные потрясения последних месяцев совсем подорвали его здоро­вье. Геслинг тихо пробирается в комнату, где находится умирающий старик в окружении своих родственников, и незаметно прижимается К стене. Бук в последний раз обводит взглядом окружающих и, уви­дев Геслинга, в испуге дергает головой. Родственников охватывает вол­нение, а кто-то из них восклицает: «Он что-то увидел! Он увидел дьявола!» Дидерих Геслинг тут же незаметно скрывается.
Я. Б. Никитин


Якоб Вассерман (Jakob Wassermann) 1873-1934
Каспар Хаузер, или Леность сердца (Caspar Hauser oder Die Tragheit des Herzens)
Роман (1908)
У главного героя романа «Каспар Хаузер» был прототип — реально существовавший человек, о котором много писали и говорили во всей Европе. Он объявился вдруг в 1828 г. в Нюрнберге, этот юный незна­комец лет шестнадцати или семнадцати, чье прошлое было окутано тайной и чья недолгая жизнь вскоре была насильственно прервана.
Роман начинается с описания событий в Нюрнберге летом 1828 г. Жители города узнают, что в крепостной башне под стражей содер­жится юноша лет семнадцати, который ничего не может о себе рас­сказать, так как говорит не лучше двухлетнего ребенка, принимает от стражников только хлеб и воду и ходит с большим трудом. На листе бумаги он смог написать свое имя: Каспар Хаузер. Некоторые пред­полагают, что это пещерный человек, другие — что он просто недо­развитый крестьянин. Однако внешность юноши — бархатистая кожа, белые руки, волнистые светло-каштановые волосы — противо­речит этим предположениям. При незнакомце нашли письмо, из ко­торого явствует, что в 1815 г. мальчика подкинули в бедняцкий дом,
104


где в течение многих лет он был лишен общения с людьми. Летом 1828 г. его вывели из укрытия и, указав дорогу в город, оставили одного в лесу.
Бургомистр города господин Биндер предполагает, что юноша яв­ляется жертвой преступления. Интерес к найденышу возрастает, на него приходят посмотреть толпы народа. Особый интерес к нему проявляет учитель Даумер, который часами сидит с ним и, постепен­но приучая Каспара понимать человеческий язык, узнает кое-что о его прошлом. Но ответить на вопросы о том, кто его родители и кто держал его в подземелье, молодой человек по-прежнему не может. Учитель Даумер, обобщив все свои наблюдения, публикует в печати статью, особо отмечая чистоту души и сердца Каспара и делая пред­положение о его благородном происхождении. Выводы, сделанные Даумером, встревожили некоторых членов окружного управления, и магистрат города Нюрнберга во главе с бароном фон Тухером прини­мает решение обратиться к президенту Апелляционного суда статско­му советнику Фейербаху, проживающему в городе Ансбахе, за советом и помощью. По настоянию Фейербаха опекуном Каспара на­значают Даумера, который продолжает открывать Каспару мир вещей, цвета, звуков, мир слова. Учитель не устает повторять, что Каспар — это настоящее чудо и что его человеческая природа без­грешна.
Однажды в дом учителя подбрасывают записку с предостережени­ем от возможных неприятностей. Даумер сообщает об этом полиции, полиция — Апелляционному суду. Из окружного управления в маги­страт Нюрнберга приходят указания усилить надзор за Каспаром, так как последний вполне может что-то утаивать. Чем больше Каспар уз­нает о реальном мире, тем чаще ему снятся сны. Однажды Каспар сообщает Даумеру, что он часто видит во сне какую-то прекрасную женщину, дворец и другие вещи, которые его очень волнуют, а когда он вспоминает о них наяву, то ему делается грустно. Он постоянно думает об этой женщине и уверен, что она его мать. Даумер пытает­ся убедить Каспара, что это всего лишь сон, то есть нечто нереальное и не имеющее ничего общего с действительностью. Каспар впервые не верит учителю, и от этого печаль его еще более усиливается.
Даумер и Биндер пишут письмо Фейербаху, где рассказывают о снах юноши и о его чувствах. В ответ Фейербах советует Каспару за­няться верховой ездой и чаще бывать на воздухе. При очередной встрече Фейербах дарит юноше прекрасную тетрадь, в которой тот
105


начинает вести дневник. Внимание общества к Каспару не ослабевает, его часто приглашают в гости в знатные семьи. Однажды Даумер, со­провождавший Каспара, знакомится с важным иностранцем по имени Стэнхоп, которому удается заронить сомнение в душу опекуна относительно его подопечного. Даумер после этого разговора начина­ет внимательно следить за Каспаром, старается уличить его в неис­кренности или во лжи. Особенно неприятен опекуну категорический отказ Каспара прочитать ему записи из дневника. Каспара не покида­ет чувство беспокойства, он пребывает в глубокой задумчивости. Од­нажды, гуляя в саду около дома, он видит незнакомца с закрытым тканью лицом. Незнакомец подходит к Каспару и ударяет его ножом в голову. Преступника, ранившего Каспара, полиция не находит.
Советник Фейербах, собрав воедино все известные ему факты, пишет докладную записку королю, где утверждает, что Каспар Хаузер является отпрыском какого-то знатного рода и что его ребенком уст­ранили из дворца родителей, чтобы в правах наследия утвердился кто-то другой. В этом прямолинейном разоблачении Фейербах прямо указывает на конкретную династию и на некоторые другие подроб­ности. В ответе, присланном из канцелярии короля, Фейербаху пред­писывается молчать до полного выяснения обстоятельств. Даумер, напуганный покушением на Каспара, добивается разрешения поме­нять местожительство юноши.
Опекуншей Каспара становится госпожа Бехольд. Взбалмошная и чересчур энергичная, она пытается соблазнить молодого человека. Когда же напуганный Каспар уклоняется от ее ласк, она обвиняет его в бестактном поведении по отношению к ее дочери. Измученный Каспар мечтает покинуть этот дом. Господин фон Тухер, оценив об­становку и пожалев Каспара, соглашается стать его очередным опеку­ном. В доме Тухера царят тишина и скука, опекун, будучи человеком строгим и несловоохотливым, общается с Каспаром редко. Каспар грустит, его душа ищет более искренней привязанности, его вновь терзают дурные предчувствия.
Однажды юноше приносят письмо, а вместе с ним — подарок в виде перстня с бриллиантом. Автор письма лорд Генри Стэнхоп вско­ре прибывает в город собственной персоной и навещает Каспара. Стэнхоп удивлен радушием Каспара и готовностью вести с ним дол­гие и откровенные беседы. Каспар рад тому, что Стэнхоп обещает взять его с собой и показать мир. Тот обещает также отвезти Каспа­ра в далекую страну к его матери. Теперь они часто видятся, вместе
106


гуляют, беседуют. Стэнхоп подает прошение в магистрат об опекун­стве над Каспаром. В ответ его просят предоставить свидетельство о его благосостоянии. Городские власти постоянно за ним следят, Фей­ербах приказывает навести о нем справки. Становится известно яркое, но небезупречное прошлое лорда: он был посредником в тем­ных делах, опытным ловцом человеческих душ. Не получив разреше­ния на опекунство, Стэнхоп уезжает, обещая Каспару вернуться. Он уже успел заронить в душу юноши надежду на его грядущее величие.
Через некоторое время Стэнхоп приезжает в Ансбах и мастерски располагает к себе как городское общество, так и Фейербаха. Он по­лучает письмо, предписывающее ему уничтожить какой-то документ, предварительно сняв с него копию. Стэнхоп начинает волноваться, когда некий лейтенант полиции Кинкель предлагает ему свои услуги и ведет себя так, словно ему все известно о тайной миссии Стэнхопа. Лорду удается убедить Фейербаха перевезти Каспара из Нюрнберга в Ансбах. Юноша стад жить в доме учителя Кванта. Он по-прежнему встречается со Стэнхопом, но не всегда ему легко и приятно с ним:
порой в его присутствии Каспар чувствует какой-то страх. Чувство опасности возрастает у него и при появлении Кинкеля, и во время нравоучений агрессивно настроенного Кванта, Фейербах же, не поте­рявший интереса к Каспару, публикует о нем брошюру, где прямо говорит о криминальном характере истории Каспара. Он планирует организовать тайную поездку с целью отыскать виновника этого пре­ступления. Кинкель, ведя двойную игру, умело располагает к себе со­ветника и получает распоряжение сопровождать его в этой поездке.
Каспар теперь часто бывает в доме фрау фон Имхоф, хорошей знакомой Фейербаха. Через некоторое время он знакомится там с Кларой Каннавурф, молодой, очень красивой женщиной с драмати­ческой судьбой. В отсутствие Кинкеля за Каспаром должен следить новый надзиратель. Солдат выполняет свои функции достаточно так­тично, проникаясь симпатией к юноше. Этому способствует и то, что он прочитал брошюру Фейербаха. Когда Каспар просит его найти где-то в другом княжестве графиню Стефанию и передать ей письмо, солдат, не колеблясь, соглашается. Тем временем в Ансбах приходит сообщение о внезапной смерти Фейербаха. Дочь советника уверена, что отца отравили и что это непосредственно связано с его расследо­ванием. Стэнхоп тоже уже больше никогда не вернется к Каспару: он покончил с собой где-то на чужбине. Попытки Клары фон Канна­вурф хоть как-то развеселить Каспара безуспешны. Чувствуя, что она
107


влюбляется в молодого человека и что счастье с ним невозможно, она уезжает.
Спустя некоторое время у здания суда к Каспару подходит незна­комый господин и говорит ему, что он послан его матерью, и называ­ет его «мой принц». Незнакомец говорит, что завтра он будет ждать юношу в дворцовом саду с экипажем и покажет ему знак от его ма­тери, доказывающий, что он — действительно посланник графини. Сон, полный тревог и символов, который Каспар видит ночью, не может поколебать его решение. В назначенное время он приходит в сад, где ему показывают мешочек, сказав, что там лежит знак от его матери. Пока Каспар развязывает этот мешочек, ему наносят удар ножом в грудь. Смертельно раненный Каспар живет еще несколько дней, но спасти его не удается.
Я. В. Никитин


Томас Манн (Thomas Mann) 1875-1955
Будденброки. История гибели одного семейства (Budderibroolss. Verfall einer Familie)
Роман (1901')
В 1835 г. семейство Буддвнброков, весьма почитаемое в маленьком немецком торговом городе Мариенкирхе, перебирается в новый дом на Менгштрассе, недавно приобретенный главой фирмы «Иоганн Будденброк». Семейство состоит из старого Иоганна Будденброка, его жены, их сына Иоганна, невестки Элизабет и внуков: десятилетнего Томаса, восьмилетней Антонии — Тони — и семилетнего Христиана. С ними живут еще сверстница Тони Клотильда, отпрыск неимущей линии семейства, и гувернантка Ида Юнгман, прослужившая у них так долго, что считается почти членом семьи.
Но о первенце Иоганна Будденброка-старшего, Гортхольде, что живет на Брейтенштрассе, в семье стараются не упоминать: он совер­шил мезальянс, женившись на лавочнице. Однако сам Гортхольд от­нюдь не забыл о своих родственниках и требует причитающуюся ему часть покупной стоимости дома. Иоганна Будденброка-младшего гнетет вражда с братом, но, как коммерсант, он понимает, что если вы-
109


платить Гортходьду требуемое, то фирма лишится сотен тысяч марок, и потому советует отцу не давать денег. Тот с готовностью соглаша­ется.
Два с половиной года спустя в дом Будденброков приходит ра­дость: у Элизабет рождается дочь Клара. Счастливый отец торжест­венно заносит это событие в тетрадь с золотым обрезом, начатую еще его дедом и содержащую пространную генеалогию рода Будденбро-ков и личные записи очередного главы семейства.
А через три с половиной года умирает старая г-жа Будденброк. После этого ее муж удаляется от дел, передав управление фирмой сыну. И вскоре тоже умирает... Встретившись с Гортхольдом у гроба отца, Иоганн твердо отказывает ему в наследстве: перед долгом, ко­торый налагает на него звание главы фирмы, все другие чувства долж­ны умолкнуть. Но когда Гортхольд ликвидирует свою лавку и уходит на покой, его и трех его дочерей с радостью принимают в лоно семьи.
В тот же год Том вступает в отцовское дело. Тони же, уверенная в могуществе Будденброков и соответственно в собственной безнака­занности, часто огорчает родителей своими шалостями, и потому ее отдают в пансион Заземи Вейхбродт.
Тони уже восемнадцать лет, когда г-н Грюнлих, коммерсант из Гамбурга, совершенно очаровавший ее родителей, делает ей предло­жение. Он не нравится Тони, но ни родители, ни он сам не прини­мают ее отказа и настаивают на браке. В конце концов девушку отправляют в Травемюнде, к морю: пусть она придет в себя, пораз­мыслит и примет наилучшее решение. Поселить ее решено в доме старого лоцмана Шварцкопфа.
Сын лоцмана Морген часто проводит время вместе с Тони. Между ними зарождается доверительная близость, и вскоре молодые люди признаются друг другу в любви. Однако, вернувшись домой, Тони случайно натыкается на семейную тетрадь е золотым обрезом, читает... и вдруг осознает, что она, Антония Будденброк, — звено единой цепи и с рождения призвана содействовать возвеличению своего рода. Порывисто схватив перо. Тони вписывает в тетрадь еще одну строчку — о собственном обручении с г-ном Грюнлихом.
Тони не единственная, кто идет против велений сердца: Том тоже вынужден оставить свою любимую, продавщицу цветочного магазина.
Семейная жизнь Грюнлихов складывается не очень удачно: Грюнлих почти не обращает на жену внимания, старается ограничить ее
110


расходы... А через четыре года выясняется, что он банкрот: это могло бы случиться и раньше, не сумей он заполучить Тони с ее приданым и создать впечатление, что работает вместе с фирмой своего тестя, Иоганн Будденброк отказырается помочь зятю; он расторгает брак Тони и забирает ее вместе с дочерью Эрикой к себе.
В 1855 г. Иоганн Будденброк умирает. Главенство в фирме факти­чески переходит к Томасу, хотя по его предложению руководящую должность фиктивно занимает его дядя Гортхольд. О, Том — серьез­ный молодой человек, умеющий соблюдать приличия и обладающий деловой сметкой! А вот Христиан, хотя и провел восемь лет в чужих краях, обучаясь делопроизводству, отнюдь не проявляет трудового рвения и вместо обязательного сидения в конторе семейной фирмы проводит время в клубе и театре.
Тем временем Кларе исполняется девятнадцать лет; она настолько серьезна и богобоязненна, что ее трудно выдать замуж иначе как за особу духовного звания, поэтому Элизабет Будденброк без размышле­ний соглашается на брак дочери с пастором Тибуртиусом. Том, к ко" тррому после смерти Гортхольда переходит звание главы семьи и должность руководителя фирмы, тоже согласен, но с одним условием:
если мать разрешит ему жениться на Герде Арнольдсен, подруге Тони по пансиону, — он любит ее, и, что не менее важно, его будущий тесть — миллионер...
Обе помолвки празднуются в тесном семейном кругу: кроме род­ственников Будденброков, в том числе и дочерей Гортхольда — трех старых дев с Брейтенштрассе и Клотильды, присутствуют только Тибуртиус, семья Арнольдсенов и старинная подруга дома Заземи Вейхбродт. Тони знакомит всех с историей рода Будденброков, зачи­тывая семейную тетрадь... Вскоре состоятся две свадьбы.
После этого в доме на Менгщтрассе воцаряется тишина: Клара с мужем отныне будут жить у него на родине, в Риге; Тони, поручив Эрику заботам Заземи Вейхбродт, уезжает погостить к своей подруге в Мюнхен. Клотильда решает устроиться самостоятельно и перебира­ется в дешевый пансион. Том с Гердой живут отдельно. Христиан, который все больше бездельничает и поэтому все чаще ссорится с братом, в конце концов уходит из фирмы и вступает компаньоном в одно предприятие в Гамбурге.
Вот Тони возвращается, но вслед за ней вскоре приезжает Алоиз Перманедер, с которым она познакомилась в Мюнхене. Его манеры оставляют желать лучшего, но, как говорит Тони своей вечной пове-
111


ренной Иде Юнгман, сердце у него доброе, а главное — только вто­рой брак может загладить неудачу с первым и снять позорное пятно с семейной истории.
Но и второе замужество не делает Тони счастливой. Перманедер живет скромно, а уж рассчитывать на то, что в Мюнхене будут ока­зывать уважение урожденной Будденброк, и тем более не приходит­ся. Ее второй ребенок рождается мертвым, и даже горе не может сблизить супругов. А однажды аристократка Тони застает мужа, когда он, пьяный, пытается поцеловать служанку! На следующий же день Антония возвращается к матери и начинает хлопоты о разводе. После чего ей остается только снова влачить безрадостное существо­вание разведенной жены.
Однако в семью приходит и радость — у Томаса рождается сын, будущий наследник фирмы, названный в честь деда Иоганном, сокра­щенно — Ганно. Нянчить его берется, конечно, Ида Юнгман. А через некоторое время Том становится сенатором, победив на выбо­рах своего старого конкурента по торговле Германа Хагенштрема, че­ловека безродного и не чтущего традиций. Новоявленный сенатор строит себе новый великолепный дом — настоящий символ могуще­ства Будденброков.
И тут Клара умирает от туберкулеза мозга. Выполняя ее послед­нюю просьбу, Элизабет отдает Тибуртиусу наследственную долю доче­ри. Когда Том узнает о том, что столь крупная сумма без его согласия ушла из капитала фирмы, он приходит в ярость. Его вере в свое счас­тье нанесен тяжелый удар.
В 1867 г. двадцатилетняя Эрика Грюнлих выходит замуж за г-на Гуго Вейншенка, директора страхового общества. Тони счастлива. Хотя в семейную тетрадь рядом с именем директора вписано имя ее дочери, а не ее собственное, можно подумать, что Тони и есть ново­брачная — с таким удовольствием она занимается устройством квар­тиры молодых и принимает гостей.
Между тем Том находится в глубоком унынии. Представление о том, что все успехи миновали, что он в сорок два года конченый че­ловек, основывающееся скорее на внутреннем убеждении, чем на внешних фактах, совершенно лишает его энергии. Том пытается снова поймать свою удачу и пускается в рискованную аферу, но та, увы, проваливается. Фирма «Иоганн Будденброк» постепенно опуска­ется до грошовых оборотов, и нет надежды на перемены к лучшему. Долгожданный наследник, Ганно, несмотря на все усилия отца, не
112


проявляет никакого интереса к торговому делу; этот болезненный мальчик, подобно матери, увлекается музыкой. Как-то раз Ганно по­падает в руки старинная семейная тетрадь. Мальчик находит там ге­неалогическое древо и почти машинально проводит ниже своего имени черту через всю страницу. А когда отец спрашивает его, что это значит, Ганно лепечет: «Я думал, что дальше уже ничего не будет...»
У Эрики рождается дочь Элизабет. Но семейной жизни Вейншенков не суждено продолжаться долго: директор, не сделавший, впро­чем, ничего такого, что не делает большинство его коллег, обвинен в правонарушении, приговорен к тюремному заключению и немедлен­но взят под стражу.
Через год умирает старая Элизабет Будденброк. Сразу же после ее смерти Христиан, так и не сумевший прижиться ни в одной фирме, бездельничающий и постоянно жалующийся на свое здоровье, заявля­ет о своем намерении жениться на Алине Пуфогель, особе легкого поведения из Гамбурга. Том решительно запрещает ему это.
Большой дом на Менгштрассе теперь уже никому не нужен, и его продают. А покупает дом Герман Хагенштрем, чьи торговые дела, в противоположность делам фирмы «Иоганн Будденброк», идут все лучше и лучше. Томас чувствует, что ему, с его постоянными сомне­ниями и усталостью, уже не вернуть семейной фирме былого блеска, и надеется, что это сделает его сын. Но увы! Ганно по-прежнему вы­казывает только покорность и безучастность. Разногласия с сыном, ухудшение здоровья, подозрение в неверности жены — все это при­водит к упадку сил, как моральных, так и физических. Томас пред­чувствует свою смерть.
В начале 1873 г. Вейншенк досрочно выпущен на свободу. Даже не показавшись на глаза жениной родне, он уезжает, с дороги извес­тив Эрику о своем решении не соединяться с семьей, пока не смо­жет обеспечить ей пристойное существование. Больше о нем никто ничего не услышит.
А в январе 1875 г. Томас Будденброк умирает. Его последняя воля — с фирмой «Иоганн Будденброк», насчитывающей столетнюю историю, должно быть покончено в течение одного года. Ликвидация проходит так поспешно и неумело, что от состояния Будденброков вскоре остаются одни крохи. Герда вынуждена продать великолепный сенаторский дом и переселиться в загородную виллу. Кроме того, она рассчитывает Иду Юнгман, и та уезжает к родственникам.
113


Отбывает из города и Христиан — наконец-то он может женить­ся на Алине Пуфогель. И хотя Тони Будденброк не признает Алину своей родственницей, ничто не может помешать последней вскоре поместить мужа в закрытую лечебницу и извлекать все выгоды из за­конного брака, ведя прежний образ жизни.
Теперь первое место в обществе Мариенкирхе занимают Хагенштремы, и это глубоко уязвляет Тони Будденброк. Впрочем, она верит, что со временем Ганно вернет их фамилии былое величие.
Ганно всего пятнадцать лет, когда он умирает от тифа...
Через полгода после его смерти Герда уезжает в Амстердам к отцу, и вместе с ней из города окончательно уходят остатки капитала Будденброков и их престиж. Но Тони с дочерью, Клотильда, три дамы Будденброк с Брейтенштрассе и Заземи Вейхбродт будут по-прежнему собираться вместе, почитывать семейную тетрадь и наде­яться... упорно надеяться на лучшее.
К. А. Строева
Волшебная гора (Der Zauberberg)
Роман (1913-1924)
Действие разворачивается в начале XX столетия (в годы, непосредст­венно предшествовавшие началу первой мировой войны) в Швейца­рии, в расположенном близ Давоса туберкулезном санатории. Название романа вызывает ассоциации с горой Герзельберг (Грехов­ная, или Волшебная, гора), где, согласно легенде, миннезингер Тангейзер провел семь лет в плену у богини Венеры.
Герой романа, молодой немец по имени Ганс Касторп, приезжает из Гамбурга в санаторий «Берггоф» навестить своего двоюродного брата Иоахима Цимсена, проходящего там курс лечения. Ганс Кас­торп намерен провести в санатории не более трех недель, но к концу намеченного срока чувствует недомогание, сопровождающееся по­вышением температуры. В результате врачебного осмотра у него об­наруживаются признаки туберкулеза, и по настоянию главного врача Беренса Ганс Касторп остается в санатории на более долгий срок. С самого момента приезда Ганс Касторп обнаруживает, что время в горах течет совсем не так, как на равнине, а потому практически не­возможно определить, сколько дней, недель, месяцев, лег прошло
114


между теми или иными описываемыми событиями и какой срок охватывает действие всего романа. В самом конце романа, правда, говорится, что Ганс Касторп провел в санатории в общей сложности семь лет, но даже эту цифру можно рассматривать как определенную ху­дожественную условность.
Собственно говоря, сюжет и события, случающиеся в романе, со­вершенно не важны для понимания его смысла. Они лишь повод для того, чтобы противопоставить различные жизненные позиции персо­нажей и дать автору возможность высказаться их устами по многим волнующим его проблемам: жизнь, смерть и любовь, болезнь и здоро­вье, прогресс и консерватизм, судьба человеческой цивилизации на пороге XX столетия. В романе чередой проходят несколько десятков персонажей — в основном пациенты, врачи и обслуживающий пер­сонал санатория: кто-то выздоравливает и покидает «Берггоф», кто-то умирает, но на их место постоянно поступают новые.
Среди тех, с кем Гане Касторп знакомится уже в первые дни своего пребывания в санатории, особое место занимает господин Лодовико Сеттембрини — потомок карбонариев, масон, гуманист, убежденный сторонник прогресса. При этом, как истинный италья­нец, он страстно ненавидит Австро-Венгрию. Его необычные, подчас парадоксальные идеи, высказанные к тому же в яркой, часто язви­тельной форме, оказывают огромное влияние на сознание молодого человека, который начинает почитать господина Сетгембрини как своего наставника.
Важную роль в истории жизни Ганса Касторпа сыграла и его лю­бовь к русской пациентке санатория мадам Клавдии Шоша — лю­бовь, которой он в силу полученного им строгого воспитания в кальвинистской семье поначалу противится всеми силами. Проходит много месяцев, прежде чем Ганс Касторп заговаривает со своей воз­любленной — это происходит во время карнавала накануне великого поста и отъезда Клавдии из санатория.
За время, проведенное в санатории, Ганс Касторп серьезно увлек­ся множеством философских и естественнонаучных идей. Он посеща­ет лекции по психоанализу, серьезно штудирует медицинскую литературу, его занимают вопросы жизни и смерти, он изучает совре­менную музыку, используя для своих целей новейшее достижение техники — грамзапись и т. д. По сути дела, он уже не мыслит своей жизни на равнине, забывает о том, что там его ждет работа, практи­чески порывает связи со своими немногочисленными родственниками
115


и начинает рассматривать жизнь в санатории как единственно воз­можную форму существования.
С его двоюродным братом Иоахимом дело обстоит как раз наобо­рот. Он давно и упорно готовил себя к карьере военного, и потому рассматривает каждый лишний месяц, проведенный в горах, как до­садное препятствие на пути осуществления жизненной мечты. В какой-то момент он не выдерживает и, не обращая внимания на предостережения врачей, покидает санаторий, поступает на воинскую службу и получает офицерский чин. Однако проходит совсем немного времени, и его болезнь обостряется, так что он вынужден вернуться в горы, но на этот раз лечение ему не помогает, и он вскоре умирает.
Незадолго до этого в круг знакомых Ганса Касторпа попадает новый персонаж — иезуит Нафта, вечный и неизменный оппонент господина Сеттембрини. Нафта идеализирует средневековое прошлое Европы, осуждает само понятие прогресса и всю воплощающуюся в этом понятии современную буржуазную цивилизацию. Ганс Касторп оказывается в некотором смятении — слушая долгие споры Сеттемб­рини и Нафты, он соглашается то с одним, то с другим, потом нахо­дит противоречия и у того, и у другого, так что уже не знает, на чьей стороне правда. Впрочем, влияние Сеттембрини на Ганса Касторпа столь велико, а врожденное недоверие к иезуитам столь высоко, что он всецело стоит на стороне первого.
Меж тем в санаторий на некоторое время возвращается мадам Шоша, но не одна, а в сопровождении своего нового знакомого — богатого голландца Пеперкорна. Почти все обитатели санатория «Берггоф» попадают под магнетическое влияние этой безусловно сильной, загадочной, хотя и несколько косноязычной, личности, а Ганс Касторп чувствует с ним некоторое родство, ведь их объединяет любовь к одной и той же женщине. И эта жизнь обрывается траги­чески. Однажды неизлечимо больной Пеперкорн устраивает прогулку к водопаду, всячески развлекает своих спутников, вечером они с Ган­сом Касторпом пьют на брудершафт и переходят на «ты», несмотря на разницу в возрасте, а ночью Пеперкорн принимает яд и умирает, Вскоре мадам Шоша покидает санаторий — на этот раз, видимо, на­всегда.
С определенного момента в душах обитателей санатория «Берггоф» начинает ощущаться какое-то беспокойство. Это совпадает с приездом новой пациентки — датчанки Элли Бранд, обладающей не­которыми сверхъестественными способностями, в частности умею-
116


щей читать мысли на расстоянии и вызывать духов. Пациенты увле­каются спиритизмом, устраивают сеансы, в которые вовлекается и Ганс Касторп, несмотря на язвительные насмешки и предостереже­ния со стороны своего наставника Сеттембрини. Именно после таких сеансов, а может быть, и в результате их былой размеренный ход времени в санатории оказывается нарушенным. Пациенты ссорятся, то и дело возникают конфликты по самому ничтожному поводу.
Во время одного из споров с Нафтой Сеттембрини заявляет, что тот своими идеями развращает юношество. Словесная перепалка приводит к взаимным оскорблениям, а потом и к дуэли. Сеттембри­ни отказывается стрелять, и тогда Нафта пускает пулю себе в голову.
И тут грянул гром мировой войны. Обитатели санатория начина­ют разъезжаться по домам. Ганс Касторп также уезжает на равнину, напутствуемый господином Сеттембрини сражаться там, где близкие ему по крови, хотя сам господин Сеттембрини, похоже, в этой войне поддерживает совсем другую сторону.
В заключительной сцене Ганс Касторп изображен бегущим, ползу­щим, падающим вместе с такими же, как он, молодыми людьми в солдатских шинелях, попавшими в мясорубку мировой войны. Автор сознательно ничего не говорит об окончательной судьбе своего героя — повесть о нем закончена, а его жизнь интересовала автора не сама по себе, а лишь как фон для повествования. Впрочем, как от­мечается в последнем абзаце, надежды выжить у Ганса Касторпа не­большие.
Б. М. Волхонский
Иосиф и его братья (Joseph und seine Bruder)
Тетралогия (1933—1943)
В основе произведения — библейские сказания о роде Израилевом. У Исаака и Ревекки было два сына-близнеца — Исав и Иаков. Пер­вым появился на свет волосатый Исав, у Иакова же не было на теле волос, он считался младшим и был у матери любимцем. Когда сла­беющий и почти ослепший от старости Исаак призвал к себе стар­шего сына и приказал приготовить блюдо из дичи, с тем чтобы
117


отцовскому благословению предшествовала трапеза, Ревекка пошла на подлог: обвязав козлиными шкурами открытые части тела Иакова, она отправила его к отцу под видом старшего брата. Таким образом Иаков получил благословение, предназначавшееся Исаву.
После этого Иаков вынужден был бежать. Сын Исава Елифаз бро­сился за ним в погоню, и Иакову пришлось умолять племянника со­хранить ему жизнь. Тот пощадил дядю, но отобрал у него всю поклажу. Иакову, заночевавшему на холоде, было божественное виде­ние.
После семнадцати дней пути Иаков прибыл в Харран, где стал жить с семьей Лавана, дяди со стороны матери. Он сразу полюбил его младшую дочь Рахиль, но Лаван заключил с ним письменный До­говор, по которому Рахиль станет его женой не раньше чем через семь лет службы у ее отца. Семь лет Иаков верно служил Лавану — он не только был искусным скотоводом, но и сумел найти на засуш­ливой земле Лавана источник, благодаря которому тот смог разбить пышные сады. Но у Лавана была еще старшая дочь — Лия, и отец считал, что прежде надо выдать замуж ее. Однако Иаков наотрез от­казывался от некрасивой Лии.
По прошествии семи лет сыграли свадьбу. Под покровом ночи, за­кутав Лию в свадебное покрывало Рахили, Лаван впустил ее в спаль­ню к Иакову, и тот ничего не заметил. Наутро, обнаружив подлог, Иаков пришел в ярость, но Лаван выразил готовность отдать ему и младшую при условии, что Иаков останется в доме еще на семь лет. Тогда Иаков выставил свое условие — разделить стада.
Так шли годы, и Лия каждый год приносила Иакову сына, а Ра­хиль никак не могла забеременеть. Иаков взял в наложницы ее слу­жанку Валлу, и у той родились два сына, но Рахиль по-прежнему оставалась бесплодной. В это время перестала рожать и Лия, посове­товавшая Иакову взять в наложницы и ее служанку, Зелфу. Та тоже принесла ему двоих сыновей. Только на тринадцатом году брака Ра­хиль наконец забеременела. В тяжких муках произвела она на свет Иосифа, сразу же ставшего любимцем отца.
Скоро Иаков стал замечать, что братья его жен косо посматрива­ют на него, завидуя его тучным стадам. До него дошел слух, что они замышляют его убить, и Иаков решил уйти со всем семейством и бо­гатым скарбом. Жены сразу принялись за сборы, а Рахиль тайком взяла из отцовского святилища глиняных божков.
118


Это послужило поводом для погони. Однако, настигнув Иакова и учинив в его лагере настоящий обыск, Лаван не нашел того, что искал, поскольку хитрая Рахиль успела спрятать глиняные фигурки в куче соломы, на которой прилегла, сказавшись больной. Тогда Ладан взял с Иакова клятву, что он не обидит его дочерей и внуков, и ушел.
Навстречу каравану Иакова выступил Исав с отрядом в четыреста всадников. Однах<о встреча была дружественной. Исав предложил Иа­кову поселиться вместе, но тот отказался. Взяв подаренный Иаковом скот, Исав вернулся к себе, а его брат продолжил путь.
Иаков раскинул шатры невдалеке от города Шекема и договорил­ся со старейшинами о плате за клин земли. Четыре года прожил Иаков со своим родом у стен Шекема, когда на его единственную дочь, тринадцатилетнюю Дину, положил глаз княжеский сын Сихем. Старик князь явился свататься. Иаков позвал на совет десять старших сыновей, и те выставили условие: Сихем должен сделать обрезание. Через неделю тот пришел сказать, что условие выполнено, но братья объявили, что обряд выполнен не по правилам. Сихем с проклятиями удалился, а через четыре дня Дину похитили. Вскоре к Иакову яви­лись люди Сихема, предложив заплатить за Дину выкуп, но братья потребовали, чтобы все мужчины совершили обрезание, причем в на­значенный братьями день. Когда все мужчины города приходили в себя после обряда, братья Дины напади на Шекем и освободили се­стру,
Иаков впал в ярость от поступка сыновей и велел уходить подаль­ше от места кровопролития. Дина оказалась беременной; по реше­нию мужчин младенца подкинули, едва он появился на свет.
Беременна в это время была и Рахиль. Роды начались в пути и были такими тяжелыми, что мать умерла, успев только взглянуть на произведенного на свет мальчика. Она завешала назвать его Бенони, что означает «Сын смерти». Отец же выбрал для сына имя Вениамин. Рахиль похоронили у дороги; Иаков очень горевал.
Он дошел до Мигдал Эгера, где сын Лии Рувим согрешил с наложницей отца Валлой. Иаков, узнавший о его поступке от Иосифа, проклял своего первенца. Рувим навсегда возненавидел брата. Тем временем умер Исаак, и Иаков едва успел на похороны отца.
До семнадцати лет Иосиф пас скот вместе с братьями и занимал­ся науками со старшим рабом Иакова Елиезером. Он был и красивее, и умнее старших братьев; дружил с младшим, Бенони, и заботился о
119


нем. Старшие братья недолюбливали Иосифа, видя, что отец выделя­ет его.
Однажды Иаков подарил Иосифу свадебное покрывало его мате­ри, и тот стал без удержу им хвастать, вызывая раздражение и гнев старших братьев. Затем, во время работы в поле, он рассказал бра­тьям сон: его сноп стоит в центре, а вокруг — снопы братьев, и все ему кланяются. Спустя несколько дней ему приснилось, что ему кла­няются солнце, луна и одиннадцать звезд. Этот сон привел братьев в такую ярость, что Иаков был вынужден наказать Иосифа. Однако возмущенные старшие сыновья решили уйти со скотом в долины Шекема.
Вскоре Иаков решил помириться с сыновьями и послал Иосифа их навестить. Тайком от отца Иосиф взял с собой покрывало Рахили, дабы еще покрасоваться перед братьями. Увидев его в сверкающем блестками покрывале, они впали в такую ярость, что едва не растер­зали его. Иосиф чудом остался в живых. В довершение всего братья связали его и бросили на дно пересохшего колодца. Сами же по­спешили удалиться, чтобы не слышать душераздирающих криков Ио­сифа.
Через три дня проходившие мимо купцы-измаильтяне вызволили Иосифа. Позже они повстречали братьев. Те, представив Иосифа своим рабом, сказали, что бросили его в колодец за недостойное по­ведение, и согласились продать по сходной цене. Сделка состоялась.
Братья решили все же известить отца о том, что он никогда боль­ше не увидится со своим любимцем, и отправили к нему двух гон­цов, дав им перемазанное овечьей кровью и изодранное покрывало Рахили.
Получив вещественное подтверждение смерти Иосифа, старик Иаков впал в такое горе, что не хотел даже видеть явившихся к нему несколько дней спустя сыновей. Они рассчитывали завоевать наконец отцовское расположение, однако навлекли на себя еще большую не­милость, хотя отец и не знал об их подлинной роли в исчезновении Иосифа,
А Иосиф шел с торговым караваном и своей ученостью и красно­речием настолько расположил к себе хозяина, что тот обещал устро­ить его в Египте в вельможный дом.
Египет произвел на Иосифа сильное впечатление. В Уазе (Фивах) он был продан в дом знатного вельможи Петепры, носителя царского опахала. Благодаря природной смекалке Иосиф, несмотря на все
120


козни челяди, быстро продвинулся в помощники управляющего, а когда старик управляющий умер, стал его преемником.
Иосиф прослужил в доме Петепры семь лет, когда к нему воспы­лала страстью хозяйка дома. Дабы приворожить Иосифа, хозяйка на протяжении трех лет прибегала к разным уловкам, даже не пытаясь скрыть свою страсть. Однако Иосиф считал себя не вправе поддавать­ся искушению. Тогда Мут-эм-энет улучила момент, когда все домаш­ние ушли в город на праздник, и заманила вернувшегося пораньше Иосифа к себе в спальню. Когда же тот отверг ее домогательства, она закричала на весь дом, что Иосиф хотел взять ее силой. Дока­зательством служил оставшийся у нее в руке кусок его платья.
Иосиф не стал оправдываться перед хозяином и оказался в темни­це фараона, где провел три года. К нему сразу проникся симпатией начальник темницы Маи-Сахме и назначил его надзирателем.
Однажды в темницу были доставлены два высокопоставленных уз­ника — главный виночерпий и главный хлебодар фараона. Они обви­нялись в государственной измене, но приговор еще не был вынесен. Иосиф был приставлен к ним. За три дня до оглашения приговора оба видели сны и попросили Иосифа их истолковать. Тот счел, что сон пекаря говорит о скорой казни, а сон виночерпия — о высочай­шем помиловании. Так и случилось, и, прощаясь, Иосиф попросил виночерпия при случае замолвить за него словечко перед фараоном. Тот пообещал, но, как и предполагал Иосиф, сразу же забыл о своем обещании.
Вскоре старый фараон умер и на престол взошел юный Аменхо­теп IV. Однажды ему привиделся сон о семи тучных и семи тощих коровах, а потом — о семи полных и семи пустых колосьях. Весь двор тщетно бился над разгадкой сновидения, пока главный виночер­пий не вспомнил о своем бывшем надзирателе.
Иосифа призвали к фараону, и он растолковал, что впереди Еги­пет ждут семь урожайных и семь голодных лет и надо немедленно начать создавать в стране запасы зерна. Рассуждения Иосифа так по­нравились фараону, что он тотчас назначил его министром продоволь­ствия и земледелия.
Иосиф весьма преуспел на новом поприще, провел реформу зем­леделия и способствовал развитию орошения. Он женился на егип­тянке, которая родила ему двоих сыновей — Манассию и Ефрема. Фараон продолжал благоволить к своему министру, а тот жил теперь в большом красивом доме со множеством слуг. Управляющим он сделал своего бывшего тюремщика и большого друга Маи-Сахме.
121


Несколько лет урожаи в Египте и впрямь были невиданные, а потом настала засуха. К тому времени Иосиф сумел создать в стране большие запасы зерна, и теперь Египет стал кормильцем всех сосед­них земель, откуда непрестанно прибывали караваны за продовольст­вием. Казна богатела, а авторитет и могущество государства укреп­лялись.
По указанию Иосифа всех прибывающих в страну регистрирова­ли, записывая не только место постоянного проживания, но и имена деда и отца. Иосиф ждал братьев и наконец однажды из доставленно­го ему списка узнал, что они пришли в Египет. Шел второй год засу­хи. Иаков сам послал сыновей в Египет, как это ни претило ему. Все сыновья к тому времени уже обзавелись семьями, так что теперь племя Израилево насчитывало семьдесят с лишним человек и всех надо было кормить. Лишь Вениамина старик оставил при себе, так как после гибели Иосифа особенно дорожил младшим сыном Рахили.
Когда десять сыновей Иакова предстали перед египетским верхов­ным министром, он скрыл, кто он такой, и учинил им строгий до­прос, притворившись, будто заподозрил их в шпионаже. Несмотря на все уверения братьев, он оставил одного в заложниках, а остальных отправил в обратный путь, наказав вернуться с Вениамином. Вдвоем с управляющим Иосиф придумал еще одну уловку — велел подложить в мешки с зерном деньги, которые братья заплатили за товар. Обна­ружив это на первом же привале, братья пришли в изумление. Пер­вый их порыв был вернуть деньги, но затем они решили, что это знак свыше, и стали молиться, вспоминая свои грехи.
Иаков сначала корил сыновей, но когда в конце концов закуплен­ные в Египте припасы истощились и стало ясно, что придется вновь отправляться в путь, Иаков сменил гнев на милость и отпустил сыно­вей, на сей раз с Вениамином.
Теперь Иосиф принял братьев у себя, сказал, что снял с них подо­зрения, и угостил обедом. Вениамина он усадил рядом с собой и во время трапезы постоянно беседовал с ним, выспрашивая о семье и обнаруживая знание таких деталей, о которых никто, кроме Вениа­мина и Иосифа, знать не мог. Тогда у младшего брата впервые закра­лось подозрение, что перед ним пропавший Иосиф. Сам же Иосиф решил пока не открываться, а задумал вернуть братьев с полдороги.
Он распорядился, чтобы в торбу Вениамину подложили гадальную чашу, которую он показывал гостю во время обеда. Когда караван
122


был с позором возвращен, братья вновь Предстали перед разгневан­ным Иосифом. Тот потребовал оставить у него Вениамина, на что Иуда, четвертый из братьев по старшинству, решил умилостивить Иосифа и, раскаиваясь в грехах, признался, что много лет назад они избили до полусмерти и продали в рабство своего брата Иосифа. Ру­вима, не участвовавшего в том торге, и Вениамина, который тоже был непричастен к злодеянию, это известие повергло в ужас.
Тогда Иосиф назвал себя и по очереди обнял братьев, показывая, что простил их. Он пообещал переселить весь род Израилев в землю Госен, на окраину египетских владений, где на тучных пастбищах можно пасти несметные стада Иакова. Фараон одобрил этот план, поскольку искренне радовался счастью своего друга.
На обратном пути братья никак не могли решить, как же сооб­щить старому Иакову счастливую весть. Но невдалеке от места назна­чения им встретилась дочка одного из братьев, которой и было поручено подготовить деда к радостному известию. Девочка направи­лась в селение, на ходу сочиняя песню о воскресении Иосифа, Услы­шав ее пение, Иаков сначала рассердился, но братья в один голос подтвердили истинность слов девочки, и тогда он решил немедленно отправиться в путь, чтобы перед смертью повидать любимого сына.
Перейдя египетскую границу, Иаков разбил лагерь и выслал за Иосифом сына Иуду. Когда вдали показалась колесница Иосифа, ста­рик поднялся и пошел ему навстречу. Радости не было конца.
Фараон назначил братьев Иосифа смотрителями царского скота. Так Иаков со своим родом осел в земле Госен, а Иосиф продолжал вершить государственные дела.
- Почувствовав, что умирает, Иаков послал за Иосифом. Тот вместе с сыновьями предстал перед стариком. Иаков благословил юношей, случайно перепутав, кто из них старший, так что право первородства опять было нарушено.
Вскоре Иаков призвал к себе всех сыновей. Кого-то из них он благословил, а кого-то проклял, немало удивив собравшихся. Права старшего были отданы Иуде. Похоронили Иакова в родовой пещере, а после похорон сыновья Лии, Зелфы и Валлы попросили Вениамина Замолвить за них словечко перед Иосифом. Вениамин попросил брата не держать на них зла, Иосиф только посмеялся, и все вместе они вернулись в Египет.
С. Б. Володина
123


Доктор Фаустус.
Жизнь немецкого композитора Адриана Леверкюна, рассказанная его другом (Doktor Faustus. Das Leben des deutschen Tonsetzers Adrian Leverkuhn, erzahlt von einem Freunde)
Роман (1947)
Рассказ ведется от лица доктора философии Серенуса Цейтблома. Ро­дившись в 1883 г., он оканчивает гимназию городка Кайзерсашерна, потом университет, становится преподавателем классических языков и обзаводится семьей.
Адриан Леверкюн на два года моложе. Раннее детство он прово­дит в родительском поместье, недалеко от Кайзерсашерна. Весь уклад жизни семьи, в которой еще двое детей, воплощает добропорядоч­ность и прочную приверженность традиции.
В Адриане рано проявляются способности к наукам, и его отдают в гимназию. В городе он живет в доме дядюшки, который держит магазин музыкальных инструментов. Несмотря на блестящие успехи в учебе, мальчик отличается несколько высокомерным и скрытным нравом и не по годам любит одиночество.
В четырнадцатилетнем возрасте Адриан впервые обнаруживает интерес к музыке и по совету дяди начинает брать уроки у музыкан­та Венделя Кречмара. Тот, несмотря на сильное заикание, читает ув­лекательные публичные лекции по теории и истории музыки и прививает молодым людям тонкий музыкальный вкус.
По окончании гимназии Адриан Леверкюн изучает богословие в университете города Галле, куда перебирается и Цейтблом. Среди профессоров оказывается немало интересных людей: так, преподава­тель психологии религии Шлепфус излагает своим ученикам теорию о реальном присутствии магии и демонизма в человеческой жизни. На­блюдая Адриана в обществе сверстников, Цейтблом все более убеж­дается в незаурядности его натуры.
Леверкюн продолжает поддерживать связь с Кречмаром и, когда того приглашают в консерваторию в Лейпциге, переезжает тоже. Он разочаровывается в богословии и теперь изучает философию, но сам все больше тяготеет к музыке. Однако Кречмар считает, что атмосфе­ра такого учебного заведения, как консерватория, для его таланта может оказаться губительной.
124


В день приезда в Лейпциг Адриана вместо харчевни приводят в публичный дом. К чуждому распутства юноше подходит девушка с миндалевидными глазами и пытается погладить по щеке; он бросает­ся прочь. С тех пор ее образ не покидает его, однако проходит год, прежде чем юноша решается ее найти. Ему приходится ехать за ней в Братиславу, но, когда Адриан наконец находит девушку, та предуп­реждает его, что больна сифилисом; тем не менее он настаивает на близости. Вернувшись в Лейпциг, Адриан возобновляет занятия, но вскоре оказывается вынужден обратиться к врачу. Не доведя лечение до конца, врач внезапно умирает. Попытка найти другого лекаря также оканчивается безуспешно: врача арестовывают. Больше юноша решает не лечиться.
Он увлеченно сочиняет. Самым знаменательным его творением того периода становится цикл песен на стихи поэта-романтика Брентано. В Лейпциге Леверкюн сводит знакомство с поэтом и перевод­чиком Шильдкнапом, которого уговаривает сочинить оперное либ­ретто по пьесе Шекспира «Бесплодные усилия любви».
В 1910 г. Кречмар получает пост главного дирижера Любекского театра, а Леверкюн переезжает в Мюнхен, где снимает комнату у вдовы сенатора по фамилии Родде и двух ее взрослых дочерей — Инесы и Клариссы. В доме регулярно устраиваются званые вечера, и среди новых знакомых Леверкюна много артистической публики, в частности талантливый молодой скрипач Рудольф Швердтфегер. Он настойчиво ищет дружбы Адриана и даже просит написать для него скрипичный концерт. Вскоре в Мюнхен переезжает и Шильдкнап.
Нигде не находя себе покоя, Леверкюн уезжает в Италию вдвоем с Шильдкнапом. Жаркое лето они коротают в горном селении Палестрина. Там его навещают супруги Цейтблом. Адриан много работает над оперой, и Цейтблом находит его музыку в высшей степени уди­вительной и новаторской.
Здесь с Леверкюном происходит эпизод, детальное описание кото­рого много позже обнаруживает в его нотной тетради Серенус Цейт­блом. Ему является сам дьявол и объявляет о своей причастности к тайной болезни Адриана и неустанном внимании к его судьбе. Сата­на прочит Леверкюну выдающуюся роль в культуре нации, роль про­возвестника новой эры, названной им «эрой новейшего варварства». Дьявол заявляет, что, осознанно заразившись нехорошей болезнью, Адриан заключил сделку с силами зла, с тех пор для него идет отсчет
125


времени я через двадцать четыре года сатана призовет его к себе. Но есть одно условие: Леверкюн должен навсегда отказаться от? любви.
Осенью 1912 г. друзья возвращаются из Италии, и Адриан снима­ет комнату в поместье Швейгештилей, недалеко от Мюнхена, кото­рое примечает еще раньше, во время своих загородных прогулок: это место удивительно походит на хутор его родителей. Сюда к нему на­чинают наведываться мюнхенские друзья и знакомые.
Закончив оперу, Леверкюн снова увлекается сочинением вокаль­ных пьес. В силу своего новаторства они не встречают признания ши­рокой публики, но исполняются во многих филармониях Германии и приносят автору известность. В 1914 г. он пишет симфонию «Чудеса Вселенной». Начавшаяся мировая война Леверкюна никак не затра­гивает, он продолжает жить в доме Швейгештилей и по-прежнему много работает.
Инеса Родде Тем временем выходит замуж за профессора по фа­милии Инститорис, хотя сгорает от невысказанной любви к Швердтфегеру, в чем сама признается автору. Вскоре она вступает в связь со скрипачом, мучаясь, однако, сознанием неизбежности разрыва. Ее се­стра Кларисса тоже покидает родной дом, дабы безраздельно посвя­тить себя сцене, а стареющая сенаторша Родде перебирается в Пфейферинг и селится недалеко ОТ Леверкюна, который в это время уже Принимается за ораторию «Апокалипсис». Он задумывает своей демонической музыкой показать человечеству ту черту, к которой оно Приближается.
Весной 1922 г. в Пфейферийг к матери возвращается Кларисса Родде. Пережив творческий крах и крушение надежд на личное счас­тье, она кончает счеты с жизнью, выпивая яд.
Леверкюн наконец внимает просьбам Швердтфегера и посвящает ему концерт, который имеет шумный успех. Повторное его исполне­ние проходит в Цюрихе, где Адриан и Рудольф знакомятся с теат­ральной художницей Мари Годе. Спустя несколько месяцев она приезжает в Мюнхен, а через считанные дни скрипач просит Левер­кюна его посватать. Тот нехотя соглашается и признается, что и сам немного влюблен. Через два дня все уже знают о помолвке Рудольфа с Мари. Свадьба должна состояться в Париже, где у скрипача новый контракт. Но по дороге с прощального концерта в Мюнхене он встречает смерть от руки Инесы Родде, которая в порыве ревности стреляет в него прямо в трамвае.
126


Через год после трагедии наконец публично исполняется «Апока­липсис». Концерт проходит с сенсационным успехом, но автор в силу большой душевной подавленности на нем не присутствует. Компози­тор продолжает писать дивные камерные пьесы, одновременно у него зреет план кантаты «Плач доктора Фаустуса».
Летом 1928 г. к Леверкюну в Пфейферинг привозят погостить младшего племянника, пятилетнего Непомука Шнейдевейна. Адриан всем сердцем привязывается к обаятельному и кроткому малышу, близость которого составляет едва ли не самую светлую полосу в его жизни. Но спустя два месяца мальчик заболевает менингитом и в считанные дни в муках умирает. Врачи оказываются бессильны.
Следующие два года становятся для Леверкюна годами напряжен­ной творческой активности: он пишет свою кантату. В мае 1930 г. он Приглашает друзей и знакомых прослушать его новое сочинение. Со­бирается человек тридцать гостей, и тогда он произносит исповедь, в которой признается, что все созданное им на протяжении последних двадцати четырех лет — промысел сатаны. Его невольные попытки нарушить запрет дьявола на любовь (дружба с юношей-скрипачом, намерение жениться и даже любовь к невинному ребенку) приводят к гибели всех, на кого направлена его привязанность, вот почему он считает себя не только грешником, но и убийцей. Шокированные, многие уходят.
Леверкюн начинает было играть на рояле свое творение, но вдруг Падает на пол, а когда приходит в себя, начинают проявляться при­знаки безумия. После трех месяцев лечения в клинике матери разре­шают забрать его домой, и она до конца дней ухаживает за ним, как за, малым ребенком. Когда в 1935 г. Цейтблом приезжает поздравить друга с пятидесятилетием, тот его не узнает, а еще через пять лет ге­ниальный композитор умирает.
Повествование перемежается авторскими отступлениями о совре­менной ему Германии, полными драматизма рассуждениями о траги­ческой участи «государства-чудовища», о неизбежном крахе нации, вздумавшей поставить себя над миром; автор проклинает власть, по­губившую собственный народ под лозунгами его процветания.
С. Б. Володина


Герман Гессе (Hermann Hesse) 1877-1962
Степной волк (Der Stepenwolf)
Роман (1927)
Роман представляет собой записки Гарри Галлера, найденные в ком­нате, где он жил, и опубликованные племянником хозяйки дома, в котором он снимал комнату. От лица племянника хозяйки написано и предисловие к этим запискам. Там описывается образ жизни Галле­ра, дается его психологический портрет. Он жил очень тихо и зам­кнуто, выглядел чужим среди людей, диким и одновременно робким, словом, казался существом из иного мира и называл себя Степным волком, заблудившимся в дебрях цивилизации и мещанства. Сначала рассказчик относится к нему настороженно, даже враждебно, так как чувствует в Галлере очень необычного человека, резко отличающегося от всех окружающих. Со временем настороженность сменяется сим­патией, основанной на большом сочувствии к этому страдающему че­ловеку, не сумевшему раскрыть все богатство своих сил в мире, где все основано на подавлении воли личности.
Галлер по натуре книжник, далекий от практических интересов. Он нигде не работает, залеживается в постели, часто встает чуть ли не в полдень и проводит время среди книг. Подавляющее их тасло со-
128


ставляют сочинения писателей всех времен и народов от Гете до До­стоевского. Иногда он рисует акварельными красками, но всегда так или иначе пребывает в своем собственном мире, не желая иметь ни­чего общего с окружающим мещанством, благополучно пережившим первую мировую войну. Как и сам Галлер, рассказчик тоже называет его Степным волком, забредшим «в города, в стадную жизнь, — ни­какой другой образ точнее не нарисует этого человека, его робкого одиночества, его дикости, его тревоги, его тоски по родине и его безродности». Герой ощущает в себе две природы — человека и волка, но в отличие от других людей, усмиривших в себе зверя и приучен­ных подчиняться, «человек и волк в нем не уживались и уж подавно не помогали друг другу, а всегда находились в смертельной вражде, и один только изводил другого, а когда в одной душе и в одной крови сходятся два заклятых врага, жизнь никуда не годится».
Гарри Галлер пытается найти общий язык с людьми, но терпит крах, общаясь даже с подобными себе интеллектуалами, которые оказываются такими же, как все, добропорядочными обывателями. Встретив на улице знакомого профессора и оказавшись у него в гос­тях, он не выносит духа интеллектуального мещанства, которым про­питана вся обстановка, начиная с прилизанного портрета Гете, «способного украсить любой мещанский дом», и кончая вернопод­данническими рассуждениями хозяина о кайзере. Взбешенный герой бродит ночью по городу и понимает, что этот эпизод был для него «прощанием с мещанским, нравственным, ученым миром, полнел победой степного волка» в его сознании. Он хочет уйти из этого мира, но боится смерти. Он случайно забредает в ресторан «Черный орел», где встречает девушку по имени Гермина. У них завязывается нечто вроде романа, хотя скорее это родство двух одиноких душ. Гер­мина, как человек более практичный, помогает Гарри приспособиться к жизни, приобщая его к ночным кафе и ресторанам, к джазу и своим друзьям. Все это помогает герою еще отчетливее понять свою зависимость от «мещанского, лживого естества»: он выступает за разум и человечность, протестует против жестокости войны, однако во время войны он не дал себя расстрелять, а сумел приспособиться к ситуации, нашел компромисс, он противник власти и эксплуатации, однако в банке у него лежит много акций промышленных предпри­ятий, на проценты от которых он без зазрения совести живет.
Размышляя о роли классической музыки, Галлер усматривает в своем благоговейном отношении к ней «судьбу всей немецкой интел-
129


лигентности»: вместо того чтобы познавать жизнь, немецкий интел­лигент подчиняется «гегемонии музыки», мечтает о языке без слов, «способном выразить невыразимое», жаждет уйти в мир дивных и блаженных звуков и настроений, которые «никогда не претворяются в действительность», а в результате — «немецкий ум прозевал боль­шинство своих подлинных задач... люди интеллигентные, все сплошь не знали действительности, были чужды ей и враждебны, а потому и в нашей немецкой действительности, в нашей истории, в нашей по­литике, в нашем общественном мнении роль интеллекта была такой жалкой». Действительность определяют генералы и промышленники, считающие интеллигентов «ненужной, оторванной от действительнос­ти, безответственной компанией остроумных болтунов». В этих раз­мышлениях героя и автора, видимо, кроется ответ на многие «проклятые» вопросы немецкой действительности и, в частности, на вопрос о том, почему одна из самых культурных наций в мире развя­зала две мировые войны, чуть не уничтожившие человечество.
В конце романа герой попадает на бал-маскарад, где погружается в стихию эротики и джаза. В поисках Гермины, переодетой юношей и побеждающей женщин «лесбийским волшебством», Гарри попадает в подвальный этаж ресторана — «ад», где играют черти-музыканты. Атмосфера маскарада напоминает герою Вальпургиеву ночь в «Фаус­те» Гете (маски чертей, волшебников, время суток — полночь) и гофмановские сказочные видения, воспринимающиеся уже как паро­дия на гофманиану, где добро и зло, грех и добродетель неразличимы:
«...хмельной хоровод масок стал постепенно каким-то безумным, фантастическим раем, один за другим соблазняли меня лепестки своим ароматом <...> змеи обольстительно глядели на меня из зеле­ной тени листвы, цветок лотоса парил над черной трясиной, жар-птицы на ветках манили меня...» Бегущий от мира герой немецкой романтической традиции демонстрирует раздвоение или размноже­ние личности: в нем философ и мечтатель, любитель музыки уживает­ся с убийцей. Это происходит в «магическом театре» («вход только для сумасшедших»), куда Галлер попадает с помощью друга Гермины саксофониста Пабло, знатока наркотических трав. Фантастика и ре­альность сливаются. Галлер убивает Гермину — не то блудницу, не то свою музу, встречает великого Моцарта, который раскрывает ему смысл жизни — ее не надо воспринимать слишком серьезно: «Вы должны жить и должны научиться смеяться... должны научиться слу­шать проклятую радиомузыку жизни... и смеяться над ее суматош-
130


ностью». Юмор необходим в этом мире — он должен удержать от отчаяния, помочь сохранить рассудок и веру в человека. Затем Мо­царт превращается в Пабло, и тот убеждает героя, что жизнь тожде­ственна игре, правила которой надо строго соблюдать. Герой утешается тем, что когда-нибудь сможет сыграть еще раз.
А. П. Шишкин
Игра в бисер (Das Glasperlenspiel)
Роман (1943)
Действие происходит в далеком будущем. Непогрешимый Магистр Игры и герой Касталии Иозеф Кнехт, достигнув пределов формально­го и содержательного совершенства в игре духа, ощущает неудовле­творенность, а затем разочарование и уходит из Касталии в суровый мир за ее пределами, чтобы послужить конкретному и несовершен­ному человеку. Касталийский Орден, Магистром которого является герой, — это общество хранителей истины. Члены Ордена отказыва­ются от семьи, от собственности, от участия в политике, чтобы ника­кие корыстные интересы не могли повлиять на процесс таинственной «игры в бисер», которому они предаются, — «игры со всеми смысла­ми и ценностями культуры» как выражения истины. Члены Ордена проживают в Касталии, удивительной стране, над которой не властно время. Название страны происходит от мифического Кастальского ключа на горе Парнас, у вод которого бог Аполлон водит хороводы с девятью музами, олицетворяющими виды искусства.
Роман написан от имени касталийского историка из далекого бу­дущего и состоит из трех неравных по объему частей: вводного трак­тата по истории Касталии и игры в бисер, жизнеописания главного героя и произведений самого Кнехта — стихов и трех жизнеописа­ний. Предыстория Касталии излагается как резкая критика общества XX в. и его вырождающейся культуры. Эта культура характеризуется как «фельетонистическая» (от немецкого значения слова «фельетон», что означает «газетная статья развлекательного характера»). Суть ее составляет газетное чтиво — «фельетоны» как особо популярный вид публикаций, изготовлявшихся миллионами. В них нет глубоких мыс­лей, попыток разобраться в сложных проблемах, наоборот, содержа-
131


ние их составляет «занимательный вздор», пользующийся неимовер­ным спросом. Сочинителями подобной мишуры были не только га­зетные щелкоперы, были среди них поэты и нередко профессора высших учебных заведений со славным именем — чем известнее было имя и глупее тема, тем больше был спрос. Излюбленный мате­риал подобных статей составляли анекдоты из жизни знаменитых людей под заголовками вроде: «Фридрих Ницше и дамские моды в семидесятые годы девятнадцатого столетия», «Любимые блюда ком­позитора Россини» или «Роль комнатных собачек в жизни знамени­тых куртизанок». Порой знаменитого химика или пианиста спра­шивали о тех или иных политических событиях, а популярного акте­ра или балерину — о преимуществах или недостатках холостого об­раза жизни или причине финансовых кризисов. При этом умнейшие из фельетонистов сами потешались над своей работой, пронизанной духом иронии.
Большинство непосвященных читателей все принимали за чистую монету. Другие же после тяжелого труда тратили свой досуг на отгадывание кроссвордов, склонившись над квадратами и крестами из пустых клеточек. Однако летописец признает, что игравших в эти детские игры-загадки или читавших фельетоны нельзя назвать наив­ными людьми, увлеченными бессмысленным ребячеством. Они жили в вечном страхе среди политических и экономических потрясений, и у них была сильная потребность закрыть глаза и уйти от действитель­ности в безобидный мир дешевой сенсационности и детских загадок, ибо «церковь не дарила им утешения и дух — советов». Люди, без конца читавшие фельетоны, слушавшие доклады и отгадывавшие кроссворды, не имели времени и сил, чтобы преодолеть страх, разо­браться в проблемах, понять, что происходит вокруг, и избавиться от «фельетонного» гипноза, они жили «судорожно и не верили в буду­щее». Историк Касталии, за которым стоит и автор, приходит к убеждению, что подобная цивилизация исчерпала себя и стоит на грани крушения.
В этой ситуации, когда многие мыслящие люди растерялись, луч­шие представители интеллектуальной элиты объединились для сохра­нения традиций духовности и создали государство в государстве — Касталию, где избранные предаются игре в бисер. Касталия становит­ся некоей обителью созерцательной духовности, существующей с со­гласия технократического общества, пронизанного духом наживы и потребительства. Состязания по игре в бисер транслируются по радио
132


на всю страну, в самой же Касталии, пейзажи которой напоминают Южную Германию, время остановилось — там ездят на лошадях. Ос­новное ее назначение — педагогическое: воспитание интеллектуалов, свободных от духа конъюнктуры и буржуазного практицизма. В из­вестном смысле Касталия — это противопоставление государству Платона, где власть принадлежит ученым, правящим миром. В Каста­лии, наоборот, ученые и философы свободны и независимы от любой власти, но достигается это ценой отрыва от действительности. У Кас­талии нет прочных корней в жизни, и потому ее судьба слишком за­висит от тех, у кого реальная власть в обществе, — от генералов, которые могут посчитать, что обитель мудрости — излишняя рос­кошь для страны, готовящейся, например, к войне.
Касталийцы принадлежат к Ордену служителей духа и полностью оторваны от жизненной практики. Орден построен по средневеково­му принципу — двенадцать Магистров, Верховная, Воспитательная и другие Коллегии. Для пополнения своих рядов касталийцы по всей стране отбирают талантливых мальчиков и обучают их в своих шко­лах, развивают их способности к музыке, философии, математике, учат размышлять и наслаждаться играми духа. Потом юноши попада­ют в университеты, а затем посвящают себя занятиям науками и ис­кусствами, педагогической деятельности или игре в бисер. Игра в бисер, или игра стеклянных бус, — некий синтез религии, философии и искусства. Когда-то давно некий Перро из города Кальва использо­вал на своих занятиях по музыке придуманный им прибор со стек­лянными бусинами. Потом он был усовершенствован — создан уникальный язык, основанный на различных комбинациях бусин, с помощью которых можно бесконечно сопоставлять разные смыслы и категории. Эти занятия бесплодны, их результатом не является созда­ние чего-то нового, лишь варьирование и перетолковывание извест­ных комбинаций и мотивов ради достижения гармонии, равновесия и совершенства,
Около 2200 г. Магистром становится Иозеф Кнехт, прошедший весь путь, который проходят касталийцы. Его имя означает «слуга», и он готов служить истине и гармонии в Касталии. Однако герой лишь на время обретает гармонию в игре стеклянных бус, ибо он все резче ощущает противоречия касталийской действительности, интуитивно старается избежать касталийской ограниченности. Он далек от уче­ных типа Тегуляриуса — гения-одиночки, отгородившегося от мира в своем увлечении изощренностью и формальной виртуозностью.
133


Пребывание за пределами Касталии в бенедиктинской обители Мариафельс и встреча с отцом Иаковом оказывают на Кнехта боль­шое влияние. Он задумывается о путях истории, о соотношении ис­тории государства и истории культуры и понимает, каково истинное место Касталии в реальном мире: пока касталийцы играют в свои игры, общество, от которого они уходят все дальше, может счесть Касталию бесполезной роскошью. Задача в том, считает Кнехт, чтобы воспитывать молодых не за стенами библиотек, а в «миру» с его су­ровыми законами. Он покидает Касталию и становится наставником сына своего друга Дезиньори. Купаясь с ним в горном озере, герой погибает в ледяной воде — так гласит легенда, как утверждает лето­писец, ведущий повествование. Неизвестно, добился бы успеха Кнехт на своем пути, ясно одно — нельзя прятаться от жизни в мир идей и книг.
Эту же мысль подтверждают три жизнеописания, заключающие книгу и дающие ключ к пониманию произведения. Герой первого, Слуга, — носитель духовности первобытного племени среди мракобе­сия — не смиряется и приносит себя в жертву, чтобы не угасла искра истины. Второй, раннехристианский отшельник Иосиф Фаму­лус (по-латыни «слуга»), разочаровывается в своей роли утешителя грешников, но, встретив более старого исповедника, вместе с ним все же продолжает служить. Третий герой — Даса («слуга») не прино­сит себя в жертву и не продолжает служение, а бежит в лес к старо­му йогу, т. е. уходит в свою Касталию. Именно от такого пути нашел в себе силы отказаться герой Гессе Иозеф Кнехт, хотя это и стоило уму жизни.
А. П. Шишкин


Альфред Деблин (Alfred Doblin) 1878-1957
Берлин — Александерплац.
Повесть о Франце Биберкопфе (Berlin — Alexanderplatz. Die Geschichte vom Franz Biberkopf)
Роман (1929)
Франц Биберкопф, бывший цементщик и грузчик, только что выпу­щен из берлинской тюрьмы в Тегеле, где он просидел четыре года за убийство своей девушки. Франц стоит на оживленной улице, среди шумной толпы и сверкающих витрин магазинов. Этот крепкий и плечистый мужчина, немногим более тридцати лет, чувствует себя одиноким и беззащитным, и ему кажется, что «наказание» только начинается. Францем овладевают тоска и страх, он забивается в подъ­езд какого-то дома. Там его обнаруживает незнакомый человек, еврей с большой рыжей бородой, и приводит Франца к себе, в теплую ком­нату. Недавнего арестанта выслушивают и ободряют доброжелатель­ные люди.
Биберкопф успокаивается и ощущает прилив сил. Он снова на улице, среди свободных людей, и может сам распоряжаться своей жизнью. Сначала он лишь спит, ест и пьет пиво, а на третий день от­правляется к замужней сестре своей убитой любовницы и, не встре-
135


чая сопротивления, овладевает ею. После этого Франц чувствует себя прежним — неотразимым и сильным. Когда-то в него влюбилась хо­рошенькая дочь слесаря, беспутный парень сделал из нее проститутку и в конце концов избил до смерти. А теперь Франц клянется всему миру и себе самому, что отныне станет «порядочным человеком».
Новую жизнь Биберкопф начинает с поисков работы, а подружку себе он уже нашел. В одно прекрасное утро Франц стоит в центре Берлина, на углу Александерплац — «Алекса» и торгует фашистскими газетами. Он ничего не имеет против евреев, но стоит «за порядок». В обед Франц приходит в пивную и прячет свою повязку со свасти­кой в карман — из предосторожности. Но завсегдатаи пивной, моло­дые рабочие и безработные, его уже знают и осуждают. Франц оправдывается, он участвовал в первой мировой, в восемнадцатом году удрал с фронта. Потом в Германии была революция, затем ин­фляция, с тех пор прошло уже десять лет, а жизнь все равно не раду­ет. Рабочие приводят в пример Россию, где пролетарии спаяны общей целью. Но Франц не сторонник пролетарской солидарности, ему «своя рубаха ближе к телу», он хочет жить спокойно.
Скоро Францу надоедает торговать газетами, и он продает вразнос случайный товар, вплоть до шнурков, взяв себе в компаньоны дав­нишнего безработного Людерса. Однажды с Францем случается при­ятное происшествие. В одном доме, предлагая шнурки симпатичной даме, Франц напрашивается на чашку кофе. Дама оказывается вдовой и проявляет явный интерес к здоровенному мужчине с веселыми «бычьими глазами» и светлыми волосами. Встреча заканчивается к обоюдному удовольствию и обещает многозначительное продолжение.
Вот тут-то Францу приходится пережить первое потрясение в новой жизни, которая «подставляет ножку», готовит обман и преда­тельство. Приятель Людерс, которому он доверился, приходит к вдове, представившись посланцем Франца, отбирает у нее наличные деньги, оскорбляет ее и доводит до обморока. Теперь дорога к дому и сердцу вдовы для Франца закрыта.
У Франца снова приступ растерянности и страха, ему кажется, будто он падает на дно пропасти, лучше уж не выпускали бы его из Тегеля. Когда Людерс приходит к нему объясниться, Франц едва сдерживает яростное желание убить обидчика. Но все же он справля­ется со своими переживаниями и убеждает себя, что твердо стоит на ногах и «голыми руками» его не взять.
136


Франц решительно меняет жилье и работу и исчезает из поля зре­ния своих дружков, оставляя их в убеждении, что он «свихнулся», ведь Франц — «богатырь», занимался всю жизнь тяжелым физичес­ким трудом, а когда пробует головой поработать, она и «сдает».
Франц начинает понимать, что его план стать порядочным челове­ком, при всей кажущейся простоте, таит какую-то ошибку. Он идет посоветоваться к своим знакомым евреям, и те уговаривают его еще раз попытаться жить честно. Однако Франц решает, что «по-ихнему» он жить не станет, пробовал, да не вышло, работать больше не хочет — «снег загорится», и то палец о палец не ударит,
Несколько недель Франц пьянствует — с горя, из отвращения ко всему миру. Пропивает все, что у него было, а о том, что будет даль­ше, не хочет и думать. Попробуй стать порядочным человеком, когда кругом одни подлецы и негодяи.
Наконец Франц выползает из своей норы и снова торгует газета­ми на «Алексе». Приятель знакомит его с компанией молодчиков, якобы «торговцев фруктами». С одним из них, худосочным Рейнхольдом, Франц сходится довольно близко и оказывает ему сначала не­вольно, а затем уже и сознательно некоторые «услуги». Рейнхольду быстро надоедают его любовницы, он «вынужден» менять их каждые две недели, «сбывая» наскучившую ему девушку Францу вместе с «приданым». Одна из «бабенок» так хорошо «приживается» у Фран­ца, что он не хочет обменивать ее на следующую. Франц решает «воспитывать» Рейнхольда, учить жить как порядочного человека, чем и вызывает в том скрытую ненависть.
Шайка бандитов, занимающаяся под видом торговли фруктами крупными грабежами, приглашает Франца поработать у них с «пер­восортным» товаром за «блестящий» заработок. У Франца возникает какое-то неясное подозрение, он догадывается, что с этими людьми нужно держать «ухо востро», но все же соглашается. Когда его ставят у ворот склада караулить награбленное, до него доходит, что он попал в ловушку. Пока он соображает, как «смыться» от «проклятой шпаны», его заталкивают в машину — приходится удирать от пре­следователей. По дороге Рейнхольд решает свести счеты с «толсто­мордым» Биберкопфом, отказывающимся принимать от него девиц и прикидывающимся «порядочным», и на полном ходу выталкивает его из машины.
Франц выживает, потеряв руку. Теперь он живет у Герберта и Евы, своих друзей с прежних времен, которые вылечили его в хоро-
137


шей клинике. Герберт именует себя «маклером» и в деньгах не нуж­дается, у Евы есть богатые поклонники. Друзьям Франца многое из­вестно о шайке, от которой он пострадал, но о роли Рейнхольда они ничего не знают. Услышав о тщетных попытках Франца жить «по-честному», они понимают, почему после тюрьмы он не приходил к ним за помощью. Теперь же Францу неважно, откуда берутся деньги у друзей, он хочет выздороветь.
И вот в третий раз появляется Франц на улицах Берлина, на «Алексе». Он словно стал другим человеком, всюду видит надуватель­ство и обман. Ему все равно, каким способом зарабатывать на жизнь, только бы не работать. Франц сбывает краденое, на всякий случай у него даже есть «липовые» документы. Он похож на почтенного «бюргера-колбасника», по праздникам носит на груди «железный крест», и всем ясно, где он потерял руку.
Ева находит для Франца подружку — несовершеннолетнюю деви­цу, проститутку. Франц очень доволен и живет со своей Мицци душа в душу, он вполне может бросить свою «работу», так как у малышки завелся постоянный поклонник с большими деньгами. Сам Франц часто выступает в роли мужа в одной компании с поклонником. Он считает, что в «сутенеры не напрашивался», это жизнь так обошлась с ним, поэтому ему не стыдно. О честном труде он уже и слышать не хочет, руку-то у него «оттяпали».
Францу не терпится встретиться с Рейнхольдом, он и сам не знает зачем — может быть, он потребует у него новую руку. Скоро он снова оказывается в шайке и по собственному желанию становится налетчиком, получая свою долю, хотя в деньгах не нуждается. Герберт и Ева не могут понять его, и преданная Мицци очень беспокоится за него.
Желая похвастаться перед Рейнхольдом своей подружкой, Франц знакомит его с Мицци, и для того это удобный случай расквитаться с самоуверенным одноруким болваном. Заманив Мицци на прогулку в лес, Рейнхольд пытается овладеть ею, но наталкивается на нешуточ­ное сопротивление обожающей Франца девицы. Тогда в слепой нена­висти и зависти к Францу он убивает сопротивляющуюся Мицци и зарывает труп.
Когда Франц узнает об убийстве Мицци, он чувствует себя «конче­ным» человеком, которому уже ничто не поможет, все равно «разда­вят, сломают». Во время облавы в пивной на «Алексе» его нервы не выдерживают, он затевает перестрелку с полицейскими. Франца са-
138


жают в тюрьму, а Рейнхольду удается направить подозрение полиции на него как на убийцу.
Франц окончательно сломлен и попадает в тюремную психиатри­ческую больницу, где он молчит и отказывается от пищи. Предпола­гая, что арестант симулирует сумасшествие, ему назначают принудительное лечение. Но Франц все равно угасает, и врачи отсту­паются от него. Когда смерть, которая мерещится Францу в его бре­довых сновидениях, действительно оказывается совсем рядом, в упрямом пациенте вспыхивает желание жить. Сутенер и убийца уми­рает, а на больничной койке оживает другой человек, который винит во всех бедах не судьбу, не жизнь, а самого себя.
На процессе Франц дает показания и доказывает свое алиби. Рейнхольда выдает один приятель из шайки, Франц же не говорит о нем ничего, кроме того, что считает необходимым, даже об обстоя­тельствах потери руки не сказал ни слова. Франц считает, что сам ви­новат, не нужно было связываться с Рейнхольдом. Франц даже испытывает некоторую привязанность к подсудимому, которого при­говорили к десяти годам лишения свободы. Рейнхольд удивляется — Биберкопф ведет себя «до странности прилично», видно, у него до сих пор еще «не все дома».
Франц на свободе, он работает сменным вахтером на одном заво­де. Там он не один, как, бывало на Александерплац, кругом него люди, рабочие, кипит битва. Франц знает, что это «его битва», он сам среди бойцов, а с ним — тысячи и тысячи других.
А. В. Дьяконова


Бернгард Келлерман (Bemhard Kellermann) 1879-1951
Туннель (Der Tunnel)
Роман (1913)
Богачи Нью-Йорка, Чикаго, Филадельфии и других городов съезжают­ся на небывалый по числу участвующих в нем знаменитостей с миро­вым именем концерт в честь открытия только что выстроенного дворца.
Инженер Мак Аллан со своей женой Мод занимают ложу их друга Хобби, строителя дворца, Аллан, уже известный как изобрета­тель алмазной стали, приехал сюда ради десятиминутной беседы с самым могущественным и богатым человеком, магнатом и банкиром Ллойдом. Инженер из Буффало равнодушен к музыке, а его обаятель­ная и скромная жена наслаждается концертом.
Хобби, талантливый и экстравагантный архитектор, которого знает весь Нью-Йорк, представляет Аллана Ллойду. Лицо банкира на­поминает морду бульдога, изъедено отвратительными лишаями, оно пугает людей. Но коренастый и крепкий, как боксер, Алдан, обла­дающий здоровыми нервами, спокойно смотрит на Ллойда и произ­водит на него хорошее впечатление. Банкир знакомит Аллана со своей дочерью, красавицей Этель.
140


Ллойд слышал о разрабатываемом Алланом проекте, считает его грандиозным, но вполне осуществимым и готов поддержать. Этель, стараясь не выказывать слишком явного интереса к инженеру, объяв­ляет себя его союзницей.
Встреча с Ллойдом решает судьбу Аллана и открывает «новую эпоху во взаимоотношениях Старого и Нового Света». Когда Аллан делится с Мод своими замыслами, у нее мелькает мысль, что творе­ние мужа не менее величественно, чем симфонии, которые она слу­шала на концерте.
По Нью-Йорку ходят слухи о каком-то необычайном миллионном предприятии, которое готовит Аллан при поддержке Ллойда. Но все пока сохраняется в тайне. Аллан ведет подготовительные работы, до­говариваясь с агентами, инженерами и учеными. Наконец в одном из самых престижных отелей, тридцатишестиэтажном небоскребе на Бродвее, открывается знаменитая конференция. Это съезд финансо­вых воротил, которых созывает Ллойд по «делу первостепенной важ­ности».
Сидящие в зале миллионеры понимают, что им предстоит гигант­ская битва капиталов за право участия в проекте, который назван Ллойдом «самым великим и самым смелым проектом всех времен».
Обводя собравшихся спокойным взглядом ясных светлых глаз, скрывая охватившее его возбуждение, Аллан сообщает, что за пятнад­цать лет обязуется построить подводный туннель, который соединит два материка, Европу и Америку. Поезда будут покрывать расстояние в пять тысяч километров за двадцать четыре часа.
Мозги тридцати приглашенных Ллойдом самых влиятельных «ра­бовладельцев» зашевелились. Дело Аллана сулит всем огромную при­быль в будущем, они должны решиться вложить свои деньги. Ллойд уже подписался на двадцать пять миллионов. При этом богачи знают, что Аллан — всего лишь орудие в руках всемогущего банкира. Мил­лионерам нравится Аллан, им известно, что мальчишкой он работал коноводом в штольне, выжил после обвала, потеряв там отца и брата. Богатая семья помогла ему учиться, и за двадцать лет он высоко взле­тел. И в этот день люди, наделенные богатством, могуществом, сме­лостью, поверили в Аллана.
На следующее утро газеты на всех языках сообщают миру об уч­реждении «Синдиката Атлантического туннеля». Объявляется набор ста тысяч рабочих для американской станции, начальником которой назначен Хобби. Он первым узнает темп работы Аллана, «адский
141


темп Америки», без выходных дней, иногда по двадцать часов в сутки.
Заказы Аллана выполняются заводами многих стран. В Швеции, России, Венгрии и Канаде вырубаются леса. Созданное Алланом-дело охватывает весь мир.
Здание синдиката осаждается журналистами. Пресса зарабатывает большие деньги на туннеле. Враждебная печать, подкупленная заинте­ресованными лицами, выступает за трансатлантическое пароходное сообщение, дружественная сообщает об изумительных перспективах.
В молниеносно построенном Туннельном городе, Мак-Сити, име­ется все. Бараки заменяются рабочими поселками со школами, цер­квами, спортплощадками. Работают пекарни, бойни, почта, телеграф, универсальный магазин. В отдалении находится крематорий, где уже появляются урны с английскими, немецкими, русскими и китайски­ми именами.
Аллан призывает весь мир подписаться на туннельные акции. Фи­нансами синдиката руководит некто Вульф, бывший директор банка Ллойда. Это выдающийся финансист, поднявшийся из низов венгер­ского еврейского предместья. Аллану нужно, чтобы акции скупались не только богачами, но и народом, собственностью которого должен стать туннель. Постепенно деньги «маленьких людей» потекли рекой. Туннель «глотает» и «пьет» деньги по обе стороны океана.
На всех пяти станциях Американского и Европейского континен­тов бурильные машины врезаются сквозь камень на много километ­ров вглубь. Место, где работает бурильная машина, называется у рабочих «адом», многие глохнут от шума. Каждый день здесь бывают раненые, а иногда и убитые. Сотни убегают из «ада», но на их место всегда приходят новые. При старых методах работы для окончания туннеля потребовалось бы девяносто лет. Но Аллан «мчится сквозь камень», он ведет яростную борьбу за секунды, заставляя рабочих уд­ваивать темпы. Все заражаются его энергией.
Мод страдает, что у мужа нет времени для нее и маленькой дочки. Она уже чувствует внутреннюю пустоту и одиночество. И тогда ей приходит в голову мысль о работе в Мак-Сити. Мод стано­вится попечительницей дома для выздоравливающих женщин и детей. Ей помогают дочери лучших семей Нью-Йорка. Она внима­тельна и приветлива со всеми, искренне сочувствует чужому горю, ее все любят и уважают.
142


Теперь она чаще видит мужа, похудевшего, с отсутствующим взглядом, поглощенного только туннелем. В отличие от него Хобби, который бывает в их доме ежедневно, после своей двенадцатичасовой работы отдыхает и веселится. Аллан горячо любит жену и дочурку, но понимает, что такому, как он, лучше не иметь семьи.
Вульф делает деньги для туннеля. К нему стекаются доллары из Америки и Европы, и он сразу же пускает их в оборот по всему земному шару. Финансовый гений имеет слабость — любовь к красивым девушкам, которым он щедро платит. Вульф восхищается Алланом и ненавидит его, завидуя его власти над людьми.
На седьмом году строительства в американской штольне происхо­дит страшная катастрофа. Огромной силы взрыв разрушает и по­вреждает десятки километров штольни. Немногие, спасшиеся от обвала и огня, бегут, бредут и ползут, преодолевая большие расстоя­ния, к выходу, задыхаясь от дыма. Спасательные поезда с самоотвер­женными инженерами успевают вывезти лишь незначительную часть обессиленных людей. Наверху их встречают обезумевшие от страха и горя женщины. Толпа неистовствует, призывает отомстить Аллану и всему руководству. Разъяренные женщины, готовые на разгром и убийство, несутся к домам инженеров. В такой ситуации катастрофу мог бы предотвратить один Аллан. Но он в это время мчится на ма­шине из Нью-Йорка, телеграфируя с дороги жене категорический за­прет выходить из дома.
Мод не может это понять, она хочет помочь женам рабочих, бес­покоится о Хобби, находящемся в туннеле. Вместе с дочкой она торо­пится к Мак-Сити и оказывается перед рассвирепевшей толпой женщин. Обе погибают под градом пущенных в них камней.
Гнев рабочих после прибытия Аллана поутих. Теперь у него такое же горе, как у них.
Аллдан с врачами и инженерами разыскивают и выводят из задым­ленной штольни последних уцелевших, в том числе и полуживого Хобби, похожего на древнего старика. Впоследствии Хобби уже не может вернуться к своей работе.
Катастрофа поглотила около трех тысяч жизней. Специалисты предполагают, что она вызвана газами, вспыхнувшими при взрывании камня.
Рабочие, поддержанные своими европейскими товарищами, басту­ют. Аллан рассчитывает сотни тысяч человек. Уволенные ведут себя
143


угрожающе, пока не узнают, что руководство Мак-Сити обеспечено пулеметной охраной. Алланом все было предусмотрено заранее.
Штольни обслуживаются инженерами и добровольцами, но Тун­нельный город словно вымер. Аллан выезжает в Париж, переживает свое горе, посещая места, где бывал вместе с Мод.
В это время над синдикатом разразилась новая катастрофа — фи­нансовая, еще более разрушительная. Вульф, который давно вынаши­вает план подняться над Алланом, «прыгает выше головы». Он готовится в течение десяти лет аннексировать туннель за огромные деньги и для этого отчаянно спекулирует, нарушая договор. Он тер­пит поражение.
Аллан требует от него возврата синдикату семи миллионов долла­ров и не идет ни на какие уступки. Выслеживаемый сыщиками Алла­на, Вульф бросается под колеса поезда.
Аллана преследует образ Вульфа, смертельно бледного и беспо­мощного, тоже уничтоженного туннелем. Теперь нет средств для вос­становления туннеля. Смерть Вульфа испугала весь мир, синдикат пошатнулся. Крупные банки, промышленники и простые люди вло­жили в туннель миллиарды. Акции синдиката продаются за бесценок. Рабочие многих стран бастуют.
Ценой больших материальных жертв Ллойду удается сохранить синдикат. Объявляется о выплате процентов. Многотысячная толпа штурмует здание. Возникает пожар. Синдикат заявляет о своей несо­стоятельности. Создается угроза для жизни Аллана. Гибель людей ему простили, но потерю денег общество не прощает.
Несколько месяцев Аллан скрывается. Этель предлагает ему свою помощь. Со дня гибели Мод она уже не раз пытается выразить Алла­ну свое сочувствие, предложить помощь, но всякий раз наталкивается на его равнодушие.
Аллан возвращается в Нью-Йорк и отдает себя в руки правосудия, Общество требует жертвы, и оно ее получает. Аллан приговорен к шестилетнему тюремному заключению.
Спустя несколько месяцев Верховный суд оправдывает Аллана. Он выходит из тюрьмы с подорванным здоровьем, ищет одиночества. Аллан поселяется в опустевшем Мак-Сити, рядом с мертвым тунне­лем. С большим трудом его разыскивает Этель, но понимает, что не нужна ему. Влюбленная женщина не отступается и добивается своего с помощью отца.
144


Аллан обращается в правительство за помощью, но оно не в со­стоянии финансировать его проект. Банки тоже отказывают, они на­блюдают за действиями Ллойда. И Аллан вынужден обратиться к Ллойду. На встрече с ним он понимает, что старик ничего не сделает для него без дочери, а для дочери сделает все.
В день свадьбы с Алланом Этель учреждает крупный пенсионный фонд для туннельных рабочих. Через три года у них рождается сын. Жизнь с Этель не в тягость Аллану, хотя живет он только туннелем.
К концу строительства туннеля его акции уже дорого стоят. На­родные деньги возвращаются. В Мак-Сити более миллиона жителей, в штольнях установлено множество предохранительных приборов. В любой момент Аллан готов снижать темп работы. Он поседел, его на­зывают «старым седым Маком». Создатель туннеля становится его рабом.
Наконец туннель целиком готов. В статье для прессы Аллан сооб­щает, что цены пользования туннелем общедоступны, дешевле, чем на воздушных и морских кораблях. «Туннель принадлежит народу, коммерсантам, переселенцам».
На двадцать шестом году строительства Аллан пускает первый поезд в Европу. Он выходит в полночь по американскому времени и ровно в полночь должен прибыть в Бискайю, на европейское побере­жье. Первым и единственным пассажиром едет «капитал» — Ллойд. Этель с сыном провожает их.
Весь мир напряженно следит по телекинематографам за движени­ем поезда, скорость которого превышает мировые рекорды аэропла­нов.
Последние пятьдесят километров поезд ведет тот, кого иногда на­зывают «Одиссеем современной техники», — Аллан. Трансатланти­ческий поезд приходит в Европу с минимальным опозданием — всего на двенадцать минут.
А. В. Дьяконова


Леонгард Франк (Leonharde Frank) 1882--1961
Ученики Иисуса (Die Junger Jesu)
Роман (1949)
События романа относятся к 1946 г. и разворачиваются в Вюрцбурге-на-Майне, разрушенном американской авиацией после того, как эсэсовское командование, не считаясь с волей бессильного населения, отклонило требование американцев сдать город без боя и подписало приказ об обороне. Мало у кого осталось жилье. Люди в основном ютятся в подвалах развалин.
Иоганна, девушка-сирота двадцати одного года, живет в забро­шенном сарайчике для коз, площадью в три квадратных метра, стоя­щем у берега реки. Мать у нее умерла давно, а отец — заядлый гитлеровец, чьих убеждений Иоганна никогда не разделяла, повесился перед приходом американской армии, оставив дочери письмо, в ко­тором еще раз предавал ее проклятью за отсутствие в ней всякого патриотизма. Однажды вечером у реки она знакомится с американ­ским солдатом Стивом. Молодые люди влюбляются друг в друга с первого взгляда. Чуть позже, видя, что Иоганне нечем обогревать свой сарайчик, Стив сооружает ей печь, чем несказанно трогает де­вушку.
146


В эти же дни она, сама. не своя от радости и изумления, впервые за последние пять лет встречает подругу детства Руфь Фардингейм. После смерти родителей девушки, забитых дубинками на площади, ее. угнали в Аушвиц, а затем вместе с двумя другими еврейками — в Варшаву, в публичный дом для немецких солдат. В ночь перед осво­бождением Варшавы дом был разрушен бомбой, а большинство его обитательниц погибло. Другие же наложили на себя руки. С Руфью не случилось ни того ни другого, но выглядела она, словно мертвая. Спустя год после окончания войны ей наконец удалось добраться до родного города, хотя она не знала, зачем туда идет, ведь тот, кто при­казал убить ее родителей, сказал ей, что ее младшего брата, семилет­него Давида, тоже убили.
Давид же на самом деле остался жив. Ему уже двенадцать лет, и он состоит в обществе под названием «Ученики Иисуса». Его члены заботятся о том, чтобы излишки, взятые ими у спекулянтов и просто зажиточных людей, попадали в руки самых неимущих горожан. В об­ществе состоят одиннадцать человек. Каждый из них взял себе имя одного из апостолов Иисуса Христа. Двенадцатый мальчик, сын су­дебного следователя, в гневе покинул общество, потому что не захо­тел называться Иудой Искариотом.
Иоганна зовет Давида, сообщая ему, что Руфь вернулась, друг же его, по кличке уж, присутствовавший при этом, бежит предупредить о возвращении девушки ее бывшего жениха Мартина, теперь молодо­го доктора. Мартин предлагает Руфи, которой негде жить, поселиться у него. Сейчас он живет в деревянной сторожке, где каменщики когда-то хранили свой инструмент. . Человека, убившего родителей Руфи, зовут Цвишенцаль. Во время войны он как член нацистской партии был начальником квартала, а теперь стал довольно крупным спекулянтом, его дом находится вне зоны разрушения. Однажды вечером «Ученики Иисуса» в отсутствие спекулянта забираются к нему в дом, перевозят все его запасы к себе в церковный подвал, одновременно служащий им штабом, и состав­ляют полный список всех товаров, изъятых у Цвишенцаля, который прикалывают к воротам здания американской администрации. Ночью спекулянта арестовывают.
Все в городе знают о судьбе Руфи, и многие не понимают, зачем она вернулась. Мартину присутствие девушки в его доме грозит не­приятностями на работе, вплоть до увольнения. Особенно наглые вы­пады по отношению к Руфи позволяют себе члены отряда нацистской
147


молодежи под предводительством бывшего эсэсовского унтер-офице­ра Христиана Шарфа.
Через два месяца жизни в родном городе Руфь начинает прояв­лять интерес к жизни. Она возобновляет свои занятия живописью. Среди ее произведений пейзажи, рисунки на темы концлагеря и пуб­личного дома. Мартин хочет оставить место в больнице, жениться на ней и переехать в пригород, в Спессарт, где никому до них с Руфью не будет -дела. Девушка, однако, категорически против свадьбы. Она любит Мартина и именно поэтому не может себе представить бли­зость с ним после всего того, что ей пришлось перенести от мужчин.
Ее подруге Иоганне непросто строить свои отношения со Стивом: слишком многое разделяет их народы. Однако любовь побеждает. Во время очередной их встречи, когда девушка узнает о предстоящем на следующий день отъезде Стива в Америку и понимает, Что может больше никогда не увидеть любимого, она отдается порыву своего чувства. Позже она с радостью узнает, что ждет ребенка. Переписка молодых людей полна любви и нежности. Стив в Америке ждет, когда будет снят запрет, не позволяющий американцам жениться на немках, чтобы вернуться в Германию за своей невестой и увезти ее к себе.
Приспешники Христиана Шарфа разрабатывают планы несколь­ких диверсионных вылазок в город и поджога сторожки Мартина. Осуществить их им, однако, не удается из-за вмешательства какого-то человека, который осведомлен об их намерениях и каждый раз пре­пятствует приведению их в исполнение. Не зная, что человеком этим является Петр, руководитель «Учеников», и, по ошибке приняв за предателя своего товарища Оскара, открыто высказывающегося о без­умии и разрушительности их целей — восстановления нацистской Германии, — они топят его в реке, маскируя преступление под не­счастный случай. Петр, не видевший самого преступления, но знаю­щий, что совершили его Шарф и Зик, заявляет на них американцам. Нацистов арестовывают, но через несколько месяцев, не доказав вины, немецкие следственные органы их отпускают. Они, поняв к тому времени, что предателем в их рядах является Петр, подстраива­ют ему на крыше смертельную ловушку. Петру, однако, удается в нее не угодить. Он сообщает Шарфу и Зику, что написал несколько эк­земпляров письма о том, как была совершена попытка с ним распра­виться, и отдал их в надежные руки. Если с ним что-либо случится, это письмо попадет в следственные органы и виновных будут судить.
148


Нацисты оставляют Петра в покое. Теперь у них более важные цели: их отряд все расширяется, и, видя, как ухудшаются отношения между Америкой и Россией, как нищают немцы, они готовятся к ре­шительному удару.
Чуть позже происходит судебное заседание по поводу деятельнос­ти общества «Ученики Иисуса». Никто не знает, кто в нем состоит, однако ребята слишком многим уже успели насолить и многие свиде­тельствуют против них. Капитан американской администрации сим­патизирует этим поборникам справедливости и хочет воспользоваться судом, чтобы основать фонд для неимущих. Впоследствии, правда, затея его терпит крах.
Цвишенцаля, проходящего по этому делу, отпускают на свободу, даже не приняв во внимание то, что он убил родителей Руфи, чему есть два свидетеля, с самого завершения войны желающих дать свои показания. От них отмахиваются. Тогда Руфь хладнокровно убивает своего врага и попадает на скамью подсудимых. На суде затрагивает­ся вопрос о нравственной стороне и непредвзятости правовой систе­мы послевоенной Германии. Присяжные отказываются выносить приговор Руфи, тем самым признавая девушку невиновной.
«Ученики Иисуса» совершают последний налет на новый склад Цвишенцаля и идут все вместе к американскому капитану, напавше­му на их след. Капитан берет с них слово, что они никогда больше не будут заниматься своим «благородным» делом, и отпускает их по домам. Мальчики распускают свое общество. К тому времени оно по­полнилось еще двумя членами, в том числе одной девочкой.
Иоганна умирает при родах. Руфь выходит замуж за Мартина, за­бирает к себе новорожденную дочку своей подруги и уезжает вместе с мужем в Спессарт. В скором времени за ребенком приезжает Стив, уже раздобывший документы, позволяющие ему усыновить дочь, и увозит ее в Америку. Руфь, успевшая привязаться к ребенку, в отчая­нии плачет на плече мужа. Мартин успокаивает ее, целует, чего прежде, после своего возвращения, она ему никогда не позволяла. Те­перь уже не такой недосягаемой кажется Мартину его мечта: Руфь, встречающая его перед их домом с собственным ребенком на руках.
Е. Б. Семина


Лион Фейхтвангер (Lion Feuchtwanger) 1884-1958
Еврей Зюсс (Jud Suss)
Роман (1920-1922, опубл. 1925)
Действие происходит в первой половине XVIII в. в немецком герцог­стве Вюртембергском. Исаак Симон Аандауер, придворный банкир герцога Эбергарда-Людвига и его фаворитки графини фон Вюрбен, человек богатый и весьма влиятельный, давно уже присматривается к Иозефу Зюссу Оппенгеймеру, подвизающемуся в качестве финансиста при различных немецких дворах и заслужившему репутацию толко­вого человека. Ландауеру импонирует деловая хватка Зюсса, уверен­ная напористость и предприимчивость, пусть даже несколько аван­тюрного свойства. Однако старику не по душе подчеркнутая щеголе­ватость молодого коллеги, его претензии на аристократизм, страсть к показной роскоши. Зюсс из нового поколения дельцов, и ему кажет­ся нелепой приверженность Ландауера старозаветным еврейским по­вадкам, его непрезентабельный внешний вид — эти вечные лапсердак, ермолка, пейсы. На что нужны деньги, если не обращать их в почет, роскошь, дома, богатые наряды, лошадей, женщин. А ста­рый банкир испытывает торжество, когда входит в таком виде в ка-
150


бинет любого государя и самого императора, которые нуждаются в его советах и услугах. Молодому коллеге неведомо тончайшее удо­вольствие таить власть, обладать ею и не выставлять на всеобщее обозрение. Именно Ландауер познакомил Зюсса с принцем Карлом-Александром Вюртембергским, правителем Сербии и имперским ге­нерал-фельдмаршалом, но теперь пребывает в недоумении, отчего обычно расчетливый Зюсс берет на себя управление его финансовыми делами, теряя время и деньги, ведь принц — голоштанник, да и в по­литическом отношении — полный нуль. Но внутреннее чутье подска­зывает Зюссу, что нужно сделать ставку именно на эту фигуру, в нем живет необъяснимая уверенность, что дело сулит выгоду.
Эбергард-Людвиг наконец-то решается дать отставку графине фон Вюртен, их связь длилась около тридцати лет и стала совершенно оп­ределенным фактом германской и общеевропейской политики. Гра­финя все эти годы бесцеремонно вмешивалась в дела правления и отличалась непомерной алчностью, чем снискала всеобщую ненависть. Придворные и члены парламента, министры различных европейских дворов, сам прусский король увещевали герцога порвать с ней, при­мириться с Иоганной-Элизабетой, подарить стране и себе второго на­следника. Но хоть опальная графиня и неистовствует, будущее ее вполне застраховано — благодаря стараниям Ландауера ее финансы в лучшем состоянии, чем у любого владетельного князя.
Карл-Александр обращается с Зюссом дружелюбно, но, случается, и грубо потешается над ним. Огромное впечатление .производит на принца встреча с дядей Зюсса, рабби Габриелем, каббалистом, вещу­ном. Тот предсказывает, что Карл-Александр станет обладателем кня­жеской короны, но пророчество кажется невероятным, ведь живы кузен и его старший сын.
Рабби Габриель привозит в Вюртемберг дочь Зюсса — четырнад­цатилетнюю Ноэми и поселяется с ней в уединенном маленьком до­мике в Гирсау. На жизненном пути Зюсса было много женщин, но лишь одна оставила щемящий след в его душе. В том голландском го­родке он узнал настоящее чувство, но возлюбленная вскоре умерла, подарив ему дочь.
Происходит бракосочетание Карла-Александра с принцессой Ма­рией-Августой, которая выказывает благосклонность приятному и га­лантному придворному еврею. Карл-Александр переходит в
151


католическую веру, что вызывает потрясение в Вюртемберге — опло­те протестантизма. А вскоре сбывается предсказание рабби Габриеля, он становится правителем герцогства. Доставшуюся власть он рас­сматривает как источник удовлетворения собственных эгоистических помыслов. Зюсс, когда надо, умеет проявить низкопоклонство и угод­ливость, он боек на язык, отличается остротой ума. Финансовый со­ветник герцога, его первое доверенное лицо, он умело раздувает честолюбие своего повелителя, потакает его прихотям и вожделениям. Он с готовностью уступает сластолюбцу-герцогу дочь гирсауского прелата Вайсензе Магдален-Сибиллу, хотя знает, что девушка без па­мяти влюблена в него. И напрасно она столь трагично воспринимает случившееся — отныне перед глупенькой провинциалкой открывает­ся широкая дорога. Зюсс добывает средства на содержание двора, армии, княжеские затеи и развлечения, держит в своих руках нити государственных и частных интересов. Вводятся все новые налоги, идет бесстыдная торговля должностями и титулами, страна задыхает­ся от бесконечных поборов и пошлин.
Ослепительную карьеру совершает Зюсс, а ведь отец у него был комедиант, мать — певица, но вот дед — благочестивый, уважаемый всеми кантор. Теперь Зюсс во что бы то ни стало хочет получить дво­рянство. Сосредоточенная в его руках полнота власти уже не удовле­творяет его, он желает официально занять место первого министра. Конечно, если бы он крестился, все бы уладилось в один день. Но для него вопрос чести получить самый высокий в герцогстве пост, остава­ясь евреем. К тому же он намеревается жениться на португальской даме, весьма состоятельной вдове, которая поставила условием полу­чение им дворянства. Но на пути к этому имеются препоны.
Восхождению к богатству и власти сопутствуют ненависть и от­вращение. «При прежнем герцоге страной правила шлюха, — гово­рят в народе, — а при нынешнем правит жид». Озлобленность, невежество, суеверия создают почву для вспышки гонений на евреев. Поводом становится процесс над Иезекиилем Зелигманом, ложно об­виненным в детоубийстве. Исаак Ландауер, а затем депутация еврей­ской общины просят Зюсса помочь, дабы не пролилась невинная кровь. Зюсс же предпочитает не вмешиваться, хранить строгий ней­тралитет, чем вызывает их неодобрение. Неблагодарные, думает Зюсс о единоверцах, ведь он всюду и везде добивался для них послаблений,
152


к тому же и так уже принес жертву тем, что не отрекся от еврейст­ва. Но уж очень ему хочется оправдаться в глазах дочери, до которой дошли злые, тягостные слухи об отце, и он умоляет герцога о содей­ствии. Карл-Александр просит не докучать ему, он и так уже прослыл на всю империю еврейским приспешником, но все же по его указа­нию подсудимого освобождают. Зюсс кичится, как будут его превоз­носить и восхвалять в еврейском мире, но тут узнает от матери, что отцом его был вовсе не комедиант Иссахар Зюсс, а Георг-Эбергард фон Гейдерсдорф, барон и фельдмаршал. Он по рождению христиа­нин и вельможа, хотя и незаконнорожденный.
При дворе закручиваются интриги, разрабатывается план подчи­нения Вюртемберга католическому влиянию. Активизируются враги Зюсса, намереваясь начать против него уголовное дело по обвинению в жульнических аферах, но доказательств не находится. Нелепый на­говор, подсказанный бессильной завистью и оголтелой злобой, негоду­ет Карл-Александр. Пока Зюсс в отъезде, Вайсензе, мечтающий осадить зарвавшегося еврея, привозит герцога в Гирсау, обещая при­ятный сюрприз. Он показывает дом, где Зюсс прячет от посторонних глаз красавицу дочь. Пытаясь избежать сластолюбивых домогательств герцога, Ноэми бросается с крыши и разбивается. Ее смерть стано­вится страшным ударом для Зюсса, он замышляет утонченную месть для герцога. Когда тот пытается организовать абсолютистский заго­вор, Зюсс предает его, и, не в силах пережить крушение надежд и далеко идущих планов, герцог умирает от удара. Но Зюсс не испыты­вает ожидаемого удовлетворения, его счеты с герцогом, искусно воз­веденное здание мести и торжества — все ложь и заблуждение. Он предлагает главарям заговора арестовать его, чтобы самим избежать преследований и возможной расплаты. И вот уже бывшие сподвиж­ники, еще недавно почтительные и угодливые, рьяно выгораживают себя, представляя дело так, что был только один преступник и угнетатель, зачинщик всей смуты, причина всех бед, вдохновитель всего дур­ного.
Почти год проводит Зюсс в заключении, пока тянется следствие по его делу. Он становится седым, сгорбленным, похожим на старого раввина. Преображенный личным горем, он приходит к отрицанию действия, за время страданий он познал мудрость созерцания, важность нравственного совершенствования. Честный и справедливый
153


юрист Иоганн-Даниэль Гарпрехг, несмотря на всю неприязнь к Зюссу, докладывает герцогу-регенту Карлу-Рудольфу Нейенштадтскому, что следственной комиссии важно было осудить не мошенника, а еврея. Пусть лучше еврей будет незаконно повешен, чем по закону останется в живых и по-прежнему будет будоражить страну, считает герцог. Под радостные крики и улюлюканье толпы Зюсса в железной клетке вздергивают на виселицу.
А. М. Бурмистрова
Семья Опперман (Die Geschwister Оррегman)
Роман (1933)
В ноябре 1932 г. Густаву Опперману исполняется пятьдесят лет. Он старший владелец фирмы, занимающейся производством мебели, об­ладатель солидного текущего счета в банке и красивого особняка в Берлине, построенного и обставленного по собственному вкусу. Рабо­та мало увлекает его, он больше ценит свой достойный, содержатель­ный досуг. Страстный библиофил, Густав пишет о людях и книгах XVIII в., он весьма рад открывшейся возможности заключить договор с издательством на биографию Лессинга. Он здоров, благодушен, полон энергии, живет со вкусом и в свое удовольствие.
На свой день рождения Густав собирает родных, близких друзей, хороших знакомых. Брат Мартин вручает ему семейную реликвию — портрет их деда, основателя фирмы Эммануила Оппермана, прежде украшавший кабинет в главной конторе Торгового дома. Приезжает с поздравлениями Сибилла Раух, их роман продолжается уже десять лет, но Густав предпочитает не накладывать цепей законности на эту связь. Сибилла на двадцать лет его моложе, под его влиянием она на­чала писать и теперь зарабатывает литературным трудом. Газеты охотно печатают ее лирические зарисовки и короткие рассказы. И все же для Густава, несмотря на длительную привязанность и нежные отношения, Сибилла всегда остается на периферии его существова­ния. В его душе таится более глубокое чувство к Анне, два года зна­комства с которой полны ссор и треволнений. Анна энергична и деятельна, у нее независимый нрав и сильный характер. Она живет в
154


Штутгарте, работает секретарем в правлении электростанций. Их встречи теперь редки, впрочем, как и письма, которыми они обмени­ваются. Гости Густава, люди с достатком и положением, неплохо уст­роившиеся в жизни, поглощены собственными, достаточно узкими интересами и мало значения придают происходящему в стране. Фа­шизм представляется им лишь грубой демагогией, поощряемой мили­таристами и феодалами, спекулирующими на темных инстинктах мелких буржуа.
Однако действительность то и дело грубо врывается в их довольно замкнутый мирок. Мартина, фактически заправляющего делами фирмы, беспокоят отношения с давним конкурентом Генрихом Вельсом, возглавляющим теперь районный отдел национал-социалистичес­кой партии. Если Опперманы выпускают стандартную мебель фаб­ричного производства с низкими ценами, то в мастерских Вельса из­делия изготавливаются ручным, кустарным способом и проигрывают из-за своей дороговизны. Успехи Опперманов гораздо сильнее бьют по честолюбию Вельса, чем по его жажде наживы. Не раз он заводил речь о возможном слиянии обеих фирм или, по крайней мере, о более тесном сотрудничестве, и чутье подсказывает Мартину, что в нынешней ситуации кризиса и растущего антисемитизма это было бы спасительным вариантом, но все же он тянет с решением, считая, чтo пока еще нет нужды идти на это соглашение. В конце концов су­ществует возможность превратить еврейскую фирму Опперманов в акционерное общество с нейтральным, не вызывающим подозрение наименованием «Немецкая мебель».
Жак Лавендель, муж младшей сестры Опперманов Клары, выра­жает сожаление, что Мартин упустил шанс, не сумел договориться с Вельсом. Мартина раздражает его манера называть неприятные вещи своими именами, но надо отдать должное, шурин — прекрасный коммерсант, человек с большим состоянием, хитрый и оборотистый. Можно, конечно, перевести мебельную фирму Опперманов на его Имя, ведь он в свое время благоразумно добыл себе американское Подданство.
Еще один брат Густава — врач Эдгар Опперман — возглавляет го­родскую клинику, он до самозабвения любит все, что связано с его профессией хирурга, и ненавидит администрирование. Газеты подвер­гают его нападкам, он якобы пользуется неимущими, бесплатными пациентами для своих опасных экспериментов, но профессор всячес­ки пытается оградить себя от гнусной действительности. «Я — не-
155


мецкий врач, немецкий ученый, не существует медицины немецкой или медицины еврейской, существует наука, и больше ничего!» — твердит он тайному советнику Лоренцу, главному врачу всех город­ских клиник.
Наступает Рождество. Профессор Артур Мюльгейм, юрисконсульт фирмы, предлагает Густаву перевести его деньги за границу. Тот отве­чает отказом: он любит Германию и считает непорядочным изымать из нее свой капитал. Густав уверен, что подавляющее большинство немцев на стороне правды и разума, как ни сыплют нацисты деньга­ми и обещаниями, им не удастся одурачить и трети населения. Чем кончит фюрер, обсуждает он в дружеском кругу, зазывалой в ярма­рочном балагане или агентом по страхованию?
Захват фашистами власти ошеломляет Опперманов своей мнимой неожиданностью. По их мнению, Гитлер — попугай, беспомощно ле­печущий по чужой подсказке, всецело находится в руках крупного капитала. Немецкий народ раскусит крикливую демагогию, не впадет в состояние варварства, считает Густав. Он с неодобрением относится к лихорадочной деятельности родственников по созданию акционер­ного общества, считая их доводы рассуждениями «растерявшихся дельцов с их вечным грошовым скептицизмом». Сам он весьма поль­щен предложением подписать воззвание против растущего варварства и одичания общественной жизни. Мюльгейм расценивает этот шаг как непозволительную наивность, которая дорого обойдется.
У семнадцатилетнего сына Мартина Бертольда возникает кон­фликт с новым учителем Фогельзангом. До сих пор директору гимна­зии Франсуа, другу Густава, удавалось оградить свое учебное заведение от политики, но появившийся в ее стенах ярый нацист постепенно устанавливает здесь свои порядки, и мягкому, интеллигентному ди­ректору остается только опасливо наблюдать, как наступающий ши­роким фронтом национализм быстро обволакивает туманом головы его воспитанников. Причиной конфликта становится подготовленный Бертольдом доклад об Арминии Германце. Как можно подвергать критике, развенчивать один из величайших подвигов народа, негодует Фогельзанг, расценивая это как антинемецкий, антипатриотический поступок. Франсуа не смеет встать на защиту умного юноши против оголтелого дурака, его учителя. Бертольд не находит понимания и у своих близких. Они считают, что вся история яйца выеденного не стоит, и советуют принести требуемое извинение. Не желая посту-
156


паться принципами, Бертольд принимает большое количество сно­творного и погибает.
Ширится волна расистских гонений, но задевать профессора Эдга­ра Оппермана в медицинском мире еще не осмеливаются, ведь у него мировая известность. И все же он твердит Лоренцу, что бросит все сам, не дожидаясь, пока выбросят его. Страна больна, уверяет его тайный советник, но это не острое, а хроническое заболевание.
Мартин, переломив себя, вынужден принять возмутительные усло­вия соглашения с Вельсом, но все же ему удается достичь определен­ного делового успеха, за который было так дорого заплачено.
После поджога рейхстага Мюльгейм настаивает, чтобы Густав не­медленно выехал за границу. У его друга новеллиста Фридриха-Виль­гельма Гутветтера это вызывает непонимание: как можно не присутствовать при потрясающе интересном зрелище — внезапном пленении цивилизованной страны варварами.
Густав живет в Швейцарии. Он стремится к общению с соотече­ственниками, желая лучше понять, что же творится в Германии, в га­зетах здесь публикуют ужасные сообщения. От Клауса Фришлина, возглавлявшего художественный отдел фирмы, он узнает, что его бер­линский особняк конфискован фашистами, некоторые из его друзей находятся в концлагерях. Гутветтер обрел славу «великого истинно германского поэта», нацисты признали его своим. Высокопарным слогом он описывает образ «Нового Человека», утверждающего свои исконные дикие инстинкты. Приехавшая к Густаву провести отпуск Анна держится так, словно в Германии ничего особенного не про­исходит. По мнению фабриканта Вейнберга, с нацистами можно ужиться, на экономике страны переворот отразился неплохо. Юрист Бильфингер передает Густаву для ознакомления документы, из кото­рых он узнает о чудовищном терроре, при новом режиме ложь испо­ведуется как высший политический принцип, происходят истязания и убийства, царит беззаконие.
В доме Лавенделя на берегу озера Лугано вся семья Опперманов отмечает еврейскую пасху. Можно считать, им повезло. Лишь немно­гим удалось спастись бегством, остальных просто не выпустили, а если кому-либо и дали возможность уехать, то наложили арест на их имущество. Мартин, которому довелось познакомиться с нацистски­ми застенками, собирается открыть магазин в Лондоне, Эдгар едет организовывать свою лабораторию в Париже. Его дочь Рут и люби­мый ассистент Якоби уехали в Тель-Авив. Лавендель намерен отпра-
157


виться в путешествие, побывать в Америке, России, Палестине и во­очию убедиться, что и где делается. Он в самом выигрышном поло­жении — у него есть здесь свой дом, есть подданство, а у них теперь нет собственного крова, когда кончится срок паспортов, им вряд ли возобновят их. Фашизм ненавистен Опперманам не только потому, что выбил у них почву из-под ног, поставил их вне закона, но и пото­му, что он нарушил «систему вещей», сместил все представления о добре и зле, нравственности и долге.
Густав не желает оставаться в стороне, он безуспешно пытается найти контакты с подпольем, а потом под чужим паспортом возвра­щается на родину, намереваясь рассказывать немцам о происходящих в стране гнусностях, попытаться открыть им глаза, пробудить их уснувшие чувства. Вскоре его арестовывают. В концлагере его изматы­вает непосильная работа по прокладке шоссе, мучает досада: дурак он был, что вернулся. Никакой никому от этого пользы.
Узнав о произошедшем, Мюльгейм и Лавендель предпринимают все меры для его освобождения. Когда Сибилла приезжает в лагерь, она находит там измученного, худого, грязного старика. Густава пере­правляют через границу в Чехию, помещают в санаторий, где через два месяца он умирает. Сообщая об этом в письме племяннику Гус­тава Генриху Лавенделю, Фришлин выражает восхищение поступком его дяди, который, пренебрегая опасностью, показал свою готовности вступиться за справедливое и полезное дело.
А. М. Бурмистрова


Готфрид Бенн (Gottfried Benn) 1886-1956
Птодемеец (Der Ptolemeer. Berliner novelle)
Повесть (1947, опубл. 1949)
Повествование ведется от первого лица. Автор и рассказчик, которо­му принадлежит Институт Красоты «Лотос», несколькими штрихами рисует картину Берлина в период оккупации, холодной зимой 1947 г.: население страдает от голода, на растопку идет уцелевшая мебель, торговля замерла, никто не платит налоги, жизнь останови­лась. Институт Красоты постепенно приходит в упадок: служащим нечем платить, помещения не отапливаются. Хозяин остается в нем совершенно один, но это нисколько не удручает его. напротив, он даже рад, что избавился от назойливых посетителей, которые надое­дают ему жалобами на отмороженные конечности и варикозные язвы. Он обзаводится пулеметом, невзирая на риск, связанный с по­добным приобретением, и расстреливает из окна своего Института всех подозрительных лиц. Трупы убитых, как отмечает повествова­тель, ничем не отличаются от тех, кто замерз или наложил на себя руки. Редких прохожих также не смущает вид мертвецов: «зубная боль или воспаление надкостницы еще могли бы вызвать их сочувст­вие, но не бугорок, присыпанный снегом, — может быть, это просто
159


валик от дивана или дохлая крыса». Рассказчика не мучают сомнения нравственно-этического характера, ибо в современную эпоху, когда в человеке постепенно отмирают «моральные флюиды», радикально из­менилось отношение к смерти: «В мире, где происходили столь чудо­вищные вещи и который покоился на столь чудовищных принципах, как Показали недавние исследования, давно пора прекратить пустую болтовню о жизни и счастье. Материя была излучением, Божество — безмолвием, а то, что помещалось в промежутке, — пустяк».
По ночам к рассказчику обращается Бесконечный: «Ты полагаешь, что Кеплер и Галилей — величайшие светила, а они — просто старые тетушки. Как тетушек поглощает вязание чулок, так эти помешались на представлении о том, что Земля вращается вокруг Солнца. Навер­няка и тот и другой были беспокойными, экстравертными типами. А теперь смотри, как свертывается эта гипотеза! Ныне все вращается вокруг всего, а когда все вращается вокруг всего, ничего больше не вращается, кроме как вокруг себя самого». Рассказчик прислушивает­ся к словам Бесконечного, однако чаще всего ведет диалог с самим собой. Экскурсы в историю, географию, атомную физику и палеонто­логию сменяются профессиональными рассуждениями о достоинствах всевозможных косметических средств.
Объясняя, почему он дал своему Институту название «Лотос», рассказчик ссылается на миф о лотофагах. Поклонники прекрасного и те, кто жаждут забвения, питаются плодами лотоса, ибо не нужда­ются в иной пище, в их власти — надеяться и забывать. В мире, где все ценности стали относительными, где попытка понятийного мыш­ления узреть всеобщую взаимосвязь явлений изначально обречена на провал, только искусство способно противостоять тотальному духов­ному кризису, ибо оно создает автономную сферу абсолютной реаль­ности. Творчество имеет сакральный смысл и обретает характер мифически-культового ритуала, посредством которого художник «ос­вобождает» сущность вещи, выводя ее за пределы конечного. Изоли­рованное Я художника создает монологическое искусство, которое «покоится на забвении, и есть музыка забвения». «Идеологическим содержанием» своего Института он объявляет следующий принцип:
«возникнуть, наличествовать лишь в акте проявления и снова исчез­нуть».
Рассказчик яростно обрушивается на мифологизированное пред­ставление о жизни, свойственное сознанию обывателя, который тру­сливо мирится с любыми обстоятельствами и мотивирует свою
160


покорность тем, что пресловутая «жизнь» не учитывает интересы и чаяния отдельного человека, подчиняя его своим «вечным целям». Повествователь произносит суровый приговор «жизни»: «Это плева­тельница, в которую все харкали — коровы, и черви, и шлюхи, это — жизнь, которую все они пожирали с кожей и волосами, ее не­проходимая тупость, ее низшие физиологические выражения как пи­щеварение, как сперма, как рефлексы, — а теперь еще приправили все это вечными целями». В ходе этих рассуждений рассказчик не­объяснимым для себя самого образом внезапно ощущает, что любит эту лютую зиму, которая убивает все живое: «пусть бы вечно лежал этот снег, и морозу не было конца, ибо весна стояла передо мной, словно некое бремя, в ней было что-то разрушительное, она бесцере­монно притрагивалась к той аутичной реальности, которую я только предчувствовал, но которая, к сожалению, навсегда покинула нас». Однако рассказчик спешит добавить следующее: он боится весны от­нюдь не из-за страха перед тем, что снег растает и неподалеку от Института найдут многочисленные трупы людей, которых он застре­лил. Для него эти трупы — нечто эфемерное: «В эпоху, когда только масса что-либо значит, представление об отдельном мертвом теле от­давало романтикой».
Рассказчик горд тем, что не вступает в конфликт с духом времени, в котором протекает или, скорее, недвижно стоит его бытие. Он принимает все таким, каково оно есть, и лишь созерцает этапы ду­ховной истории Запада, хотя сам пребывает как бы вне времени и пространства, объявляя эти последние «фантомами европейской мысли». Свои впечатления он передает в форме свободных ассоциа­ций: «Настало утро, прокукарекал петух, он прокричал трижды, ре­шительно взывая о предательстве, но больше не было того, кого могли предать, как и того, кто предал. Все спало, пророк и пророче­ство; на Масличной горе лежала роса, пальмы шумели под неощути­мым ветерком — и вот взлетел голубь. Святой Дух, его крылья почти беззвучно рассекали воздух, и облака приняли его, он больше не вер­нулся назад — Догме пришел конец». Повествователь имеет в виду догму о человеке, о homo sapiens. Он поясняет, что здесь уже нет речи об упадке, в котором находится человек, или даже раса, конти­нент, определенное социальное устройство и исторически сложив­шаяся система, нет, все происходящее — лишь результат глобальных сдвигов, в силу которых все творение в целом лишено будущего: на­ступает конец четвертичного периода (четвертичный период (квар-
161


тэр) соответствует последнему периоду геологической истории, кото­рый продолжается поныне. — В. Р.). Однако рассказчик не драмати­зирует эту ситуацию, перед которой стоит человечество как вид, он пророчески провозглашает, что «рептилия, которую мы называем ис­торией» не сразу и не вдруг «свернется в кольцо», что нас ожидают новые «исторические» эпохи, а ближайшая картина мира будет, ско­рее всего, «попыткой связать воедино мифическую реальность, пале­онтологию и анализ деятельности головного мозга».
В жизни социума рассказчик предвидит две основные тенденции:
безудержный гедонизм и продление жизни любой ценой с помощью фантастически развитой медицинской технологии. Повествователь уверен, что эпоха капитализма и «синтетической жизни» только нача­лась. Надвигающийся век возьмет человечество в такие тиски, поста­вит людей перед необходимостью такого выбора, что уклониться от него будет невозможно: «Грядущее столетие допустит существование лишь двух типов, двух конституций, двух реактивных форм: те, кто действуют и хотят подняться еще выше, и те, кто безмолвно ждут из­менения и преображения — преступники и монахи, ничего иного больше уже не будет».
Несмотря на довольно мрачные перспективы, ожидающие челове­чество в недалеком будущем, рассказчик уверен, что его Институт Красоты «Лотос» еще будет процветать, ибо его услуги нужны всегда, даже если людей заменят роботы. Рассказчик не причисляет себя ни к оптимистам, ни к пессимистам. Завершая свое пророчески-испове­дальное эссе, он говорит о себе: «Я верчу диск, и меня самого вертит, я — птолемеец. Я не стенаю, как Иеремия, я не стенаю, как Павел: «не то делаю, что хочу, а что ненавижу, то делаю» (см. Рим. 7:15. — В. Р.) — я таков, каким буду, я делаю то, что мне является. Я не ведаю ни о какой «брошенности» (имеется в виду выражение М. Хайдеггера. — В. Р.), о которой говорят современные философы, я не брошен, меня определило мое рождение. Во мне нет «страха перед жизнью», разумеется, я не навешиваю на себя жену и ребенка вкупе с летним домиком и белоснежным галстуком, я ношу незамет­ные глазу повязки, но при этом на мне — костюм безупречного по­кроя, снаружи — граф, внутри — пария, низкий, цепкий, неуязвимый. <...> Все так, как должно быть, и конец хорош».
В. В. Рынкевич


Ганс Фаллада (Наns Fallada) 1893-1947
Каждый умирает в одиночку (Jeder stirbt fur sich allein)
Роман (1947)
Германия, Берлин, вторая мировая война.
В день капитуляции Франции почтальон приносит в дом столяра-краснодеревщика Отто Квангеля известие о том, что их сын пал смертью храбрых за фюрера. Этот страшный удар пробуждает в душе Анны, жены Отто, ненависть к нацизму, которая зрела уже давно. Отто и Анна Квангель — простые люди, они никогда не лезли в по­литику и до последнего времени считали Гитлера спасителем страны. Но любому честному человеку трудно не видеть, что творится вокруг. Почему вдруг их сосед, пьяница Перзике, стал более почтенным чле­ном общества, чем пожилая фрау Розенталь, жена некогда уважаемо­го коммерсанта? Только потому, что она еврейка, а у него два сына-эсэсовца. Почему на фабрике, где Квангель работает мастером, увольняют хороших рабочих, а в гору идут безрукие лодыри? Потому что вторые — члены нацистской партии, орущие «Хайль Гитлер!» на собраниях, а первые имеют «ненадлежащий образ мыслей». Почему
163


все шпионят друг за другом, почему на поверхность вылезло всякое отребье, которое раньше пряталось по темным углам? Например, Эмиль Боркхаузен, который никогда в жизни ничем не занимался, а его жена открыто водила к себе мужчин, чтобы прокормить пятерых детей. Теперь Боркхаузен по мелочам стучит в гестапо на кого при­дется, потому что за каждым что-то есть, каждый трясется от страха и рад откупиться. Он и Квангеля пробует застать врасплох, но быстро понимает, что этот человек тверд как скала, достаточно взглянуть на его лицо — «как у хищной птицы».
Квангель идет на фабрику, где работает Трудель Бауман, невеста его сына, чтобы сообщить ей о смерти жениха, и Трудель признается в том, что она состоит в группе Сопротивления. Плачущая Трудель спрашивает: «Отец, неужели ты можешь жить по-прежнему, когда они убили твоего Отто?» Квангель никогда не сочувствовал нацистам, не состоял в их партии, ссылаясь на недостаток средств. Главное его качество — это честность, он всегда был строг к себе и потому многого требовал от других. Он давно убедился в том, что «у нацис­тов нет ни стыда ни совести, значит, ему с ними не по пути». Но те­перь он приходит к мысли, что этого мало — нельзя ничего не делать, когда вокруг гнет, насилие и страдания.
Действительно, под самым носом, в их доме, происходят вещи не­мыслимые еще несколько лет назад, фрау Розенталь грабят не просто воры, а воры во главе с СС и полицией. Старая женщина отсижива­ется сначала у Квангелей, потом ее спасает живущий в том же доме отставной советник Фром. Некоторое время она скрывается у него, но потом все-таки поднимается в свою квартиру. Молодой эсэсовец Бальдур Перзике вызывает полицейского комиссара с подручным. Они пытаются дознаться, куда фрау Розенталь спрятала какие-то деньги, старая женщина не выдерживает мучений и выбрасывается из окна, а Бальдур Перзике получает в награду ее граммофон и чемо­дан с бельем.
Квангель решает бороться с фашизмом в одиночку, собственными силами — писать открытки с призывами против фюрера, против войны. Анне Квангель сначала кажется, что это слишком мелко, но оба понимают, что могут поплатиться головой. И вот написана пер­вая открытка, в ней нет никаких политических лозунгов, простыми словами говорится о том, какое зло несет людям война, развязанная
164


Гитлером. Отто благополучно подбрасывает открытку в подъезд, ее находит актер, бывший любимец Геббельса, ныне опальный, страшно пугается и несет ее приятелю, адвокату. Оба не испытывают ничего, кроме страха и возмущения «писакой», который только «других под­водит под неприятности», и открытка тут же попадает в гестапо. Так начинаются неравная война между двумя простыми людьми и огром­ным аппаратом фашистской Германии и дело «о невидимке», пору­ченное комиссару Эшериху, криминалисту старой школы, который несколько свысока посматривает на своих новоиспеченных начальни­ков-гестаповцев. Изучив первую открытку, он делает только одно — втыкает в карту Берлина флажок, обозначающий место, где была най­дена открытка.
Спустя полгода Эшерих бросает взгляд на карту с сорока четырь­мя флажками — из сорока восьми открыток, написанных к тому времени Квангелями, только четыре не попали в гестапо, да и то мало вероятности, чтобы они переходили из рук в руки, как мечтал Отто. Скорее всего, их просто уничтожали, даже не дочитав до конца. Комиссар не торопится, он знает, что избрал самую верную тактику — терпеливого выжидания. Тексты открыток не дают ника­ких нитей, но все же комиссар делает вывод, что невидимка — вдо­вец или одинокий человек, рабочий, грамотный, но не привыкший писать. Вот и все. Это дело неожиданно приобретает для комиссара огромное значение. Ему во что бы то ни стало хочется увидеть чело­века, вступившего в заведомо неравную борьбу.
Наконец полиция задерживает в поликлинике человека, обвиняе­мого в том, что он подбросил открытку. Это Энно Клуге, ничтожест­во, трус, бездельник, которого жена давно выгнала из дому. Он всю жизнь живет за счет женщин и бегает от работы. Вместе со своим приятелем Боркхаузеном они пытались ограбить фрау Розенталь, да выпили слишком много ее коньяка. Но это сошло им с рук, потому что грабеж продолжили братья Перзике.
Энно попадает в руки Эшериха, который сразу понимает, что тот не может иметь никакого отношения ни к самим открыткам, ни к их автору, но тем не менее заставляет его подписать протокол о том, что некий человек передал ему открытку, и отпускает. Энно ускольза­ет от посланных за ним шпиков и находит приют у хозяйки зоомагазина Хете Гэберле, муж которой погиб в концлагере. Но Эшериху
165


теперь ничего не остается, как искать Клуге, — ведь он уже доложил начальству о том, что обнаружена нить, ведущая к невидимке. Он на­ходит его с помощью Боркхаузена. Тот пытается получить деньги и с комиссара, и с вдовы Гэберле, предупреждая ее, что Энно грозит опасность. Фрау Гэберле готова платить за спасение человека, которо­го она сама считает лжецом, никчемным лодырем, и отправляет его к своей приятельнице, укрывающей у себя всех, кого преследуют на­цисты. Сын Боркхаузена выслеживает Энно, и тот снова попадает в лапы Эшериха, которому теперь необходимо от него избавиться, так как на первом же допросе выяснится, что комиссар обманул началь­ство. Эшерих заставляет Энно Клуге покончить с собой и просит передать дело другому следователю, за что попадает в подвалы геста­по.
Судьба посылает Отто Квангелю два предупреждения, один раз он оказывается на волосок от гибели, но этот несгибаемый человек не хочет останавливаться. В конце концов он допускает промах, теряя открытку в цехе, где работает. Его арестовывает комиссар Эшерих, снова вернувшийся к исполнению своих обязанностей, потому что его преемник по делу «невидимки» не добился никаких успехов. Эшерих внутренне сломлен, он все еще дрожит при одном воспоми­нании о том, что ему пришлось пережить в подвалах гестапо. На до­просе Квангель ни от чего не отказывается и держится с мужеством и достоинством человека, творящего правое дело. Он потрясен тем, что только ничтожная часть открыток не попала в гестапо, но не счи­тает, что потерпел поражение, и говорит, что если бы очутился на воле, то снова стал бы бороться, «только совсем по-другому». Кван­гель бросает в лицо комиссару упрек в том, что тот из корысти «ра­ботает на кровопийцу», и Эшерих опускает глаза под его строгим взглядом. В тот же день перепившиеся гестаповцы спускаются в ка­меру Квангеля, издеваются над ним, заставляют Эшериха вместе с ними бить рюмки о голову старика. Ночью комиссар сидит в своем кабинете и думает о том, что ему «опостылело поставлять добычу этим мерзавцам», что, будь это возможно, он тоже стал бы бороться. Но он знает, что в нем нет твердости Квангеля и выхода у него нет. Комиссар Эшерих стреляет в себя.
Арестованы и Анна Квангель, и, из-за случайно оброненного ею на жестоком допросе имени, Трудель Хезергель (бывшая невеста ее
166


сына) с мужем, и даже брат Анны. Трудель давно не участвует в Со­противлении, они с мужем уехали из Берлина и пытались жить друг для друга и для будущего ребенка, но каждое их слово на допросах оборачивается против них. В застенке муж Трудель умирает от по­боев, а сама она кончает с собой, прыгнув в пролет лестницы. После комедии суда, на котором даже защитник выступает против обвиняе­мых и который приговаривает обоих Квангелей к смертной казни, тянутся долгие недели ожидания в камере смертников. Советник Фром передает Отто и Анне по ампуле с цианистым калием, но Анна не хочет легкой смерти, она думает только о том, что должна быть достойна мужа, и живет надеждой на встречу с ним перед казнью. Она чувствует себя свободной и счастливой. В день казни Отто сохра­няет до конца спокойствие и мужество. Он не успевает раздавить зу­бами ампулу с ядом. Последний звук, который он слышит в жизни, — это визг топора гильотины. Анна Квангель милостью судь­бы погибает во время бомбежки Берлина, так и не узнав, что ее мужа уже нет в живых.
И. А. Москвина-Тарханова


Карл Цукмайер (Carl Zuckmayer) 1896-1977
Капитан из Кепеника (Der Hauptmann von Kopenick)
НЕМЕЦКАЯ СКАЗКА В ТРЕХ АКТАХ (EIN DEUTSCHES MARCHEN IN DREI AKTEN)
(1930;
Капитан фон Шлеттов примеряет новый мундир, заказанный в ателье военного портного, еврея Адольфа Вормсера, в Потсдаме. Это весьма известное в начале века офицерское ателье, Вормсер — королевский придворный поставщик.
Несмотря на заверения закройщика Вабшке, что мундир сидит на капитане как влитой, фон Шлеттов «кожей» чувствует какое-то не­удобство, что-то неуловимо «неуставное». Осматривая себя со всех сторон в зеркале, он замечает, что сзади, на ягодицах, пуговицы рас­ставлены шире, чем положено по уставу. С помощью сантиметра Во­рмсер сам делает необходимые замеры и признает, что пуговицы пришиты на полсантиметра шире уставных норм. Капитан одергива­ет смеющегося над такими мелочами закройщика, поясняя ему, что солдат проверяется именно на мелочах, в этом заключен глубочайший смысл. Вормсер поддерживает фон Шлеттова — Германия может за-
168


воевать мир, выполняя строевой устав и почитая классиков. Пугови­цы будут немедленно перешиты в соответствии с уставом.
Вильгельм Фойгт, бывший сапожник, затем уголовник, отсидев­ший много лет в исправительной тюрьме, пытается найти работу. Без паспорта его нигде не принимают, и он приходит в полицейский участок. Фойгг смиренно рассказывает о своих проблемах и просит выдать документы, необходимые для трудоустройства. Околоточный объясняет бестолковому посетителю, у которого такое сомнительное прошлое, что сначала тот должен стать порядочным, работающим че­ловеком. До Фойгта доходит, что ему, видимо, придется таскать свою судимость при себе, «как нос на лице».
В воскресное утро, после проведенной на вокзале ночи, Фойгт сидит в берлинском кафе «Националь» со своим прежним сокамер­ником по кличке Калле и на последние гроши пьет кофе. Калле пред­лагает ему стать членом воровской шайки и зарабатывать приличные деньги, но Фойгг категорически отказывается, он все же надеется найти честный заработок.
Капитан фон Шлеттов играет в кафе в бильярд. Он без мундира, так как офицерам запрещено посещать злачные места. Капитан при­знается своему партнеру — доктору Еллинеку, что чувствует себя со­всем другим человеком в штатском, «чем-то вроде половинной порции без горчицы». Он придерживается заповеди, воспринятой от покойного отца-генерала — офицерское звание налагает высокую от­ветственность перед обществом. Капитан сообщает доктору, что зака­зал себе новый мундир, который похож на «вороного жеребца, которого только что выскребли».
В кафе пьяный гвардейский гренадер учиняет скандал. Оскорблен­ный за честь мундира, фон Шлеттов на правах капитана требует от гренадера покинуть кафе. Тот отказывается подчиниться «паршивому штафирке» — штатскому, называющему себя капитаном, и ударяет его по лицу. Фон Шлеттов бросается на гренадера, завязывается драка, затем обоих уводит полицейский. Симпатии собравшейся толпы явно на стороне гренадера, а не штатского. Будучи свидетелем этой сцены, Фойгт прекрасно понимает ее смысл.
После скандала в общественном месте фон Шлеттов вынужден подать в отставку. Ему уже не понадобится новый мундир с безупреч­но пришитыми пуговицами.
Мундир приобретает доктор Обермюллер, работающий в город­ской управе. Ему присвоено звание лейтенанта запаса, он должен уча-
169


ствовать в воинских учениях, что весьма важно и для его штатской карьеры.
Новая обувная фабрика объявляет о наборе на работу, и Фойгг приходит в отдел найма с отличной рекомендацией от директора тюрьмы, где он шил сапоги для военных. Фойгту снова отказыва­ют — у него нет ни паспорта, ни послужного списка, ни армейского духа. уходя, Фойгт иронически замечает, что не ожидал попасть вместо фабрики в казарму.
Фойгт и Калле проводят ночь в ночлежке, где у них на глазах по­лиция арестовывает как дезертира хилого парнишку, сбежавшего из казармы. Отчаявшись в попытках начать честную жизнь, Фойгт заду­мывает дерзкий план — проникнуть ночью через окно в полицей­ский участок, найти и сжечь папку со своим «делом», забрать какой-нибудь «настоящий» паспорт и с ним удрать за границу. Калле готов помогать Фойгту, намереваясь захватить кассу с деньгами.
Обоих ловят на месте преступления и снова отправляют в испра­вительную тюрьму. На этот раз Фойгт проводит в ней десять лет.
Наступает последний день тюремного заключения Фойгта. Дирек­тор тюрьмы ведет с заключенными традиционный «урок патриотиз­ма» — боевые занятия с целью обучения «сущности и дисциплине» прусской армии. Директор доволен блестящими познаниями Фойгта и уверен, что это обязательно пригодится ему в дальнейшей жизни.
После выхода из тюрьмы Фойгт живет в семье своей сестры, что не решался делать десять лет назад, чтобы не причинять ей неприят­ностей. Но теперь ему пятьдесят семь лет и уже нет сил ночевать где придется. Муж сестры Хопрехт служит в армии и надеется, что его произведут в вице-фельдфебели. Хопрехт отказывается помочь Фойгту ускорить получение паспорта, все должно идти по порядку, законным путем и без нарушений. Он уверен как в своем долгожданном по­вышении, так и в устройстве дел Фойгта, «на то мы и в Пруссии».
Доктор Обермюллер, бургомистр городка Кепеника под Берли­ном, вызван на императорские маневры. Он заказывает себе новый мундир, а старый возвращает его создателю, закройщику Вабшке, как аванс в счет уплаты за новый. Вабшке иронизирует, что для маскара­да он еще может пригодиться.
В шикарном ресторане Потсдама происходит пышное празднест­во по случаю императорских маневров. Оно устроено уважаемым в городе военным портным Вормсером, имеющим теперь чин советни­ка коммерции. Его дочь танцует в офицерском мундире — том самом, еще от фон Шлеттова. Вызывая общий восторг и умиление,
170


она заявляет, что готова учредить дамский полк и начать войну. На­строение Вормсера омрачает его сын Вилли, который за шесть лет до­служился лишь до чина ефрейтора и явно не годится в офицеры. Пытаясь услужить одному офицеру, Вилли опрокидывает шампанское и заливает мундир сестры. Теперь мундир сбывается в лавку старьев­щика.
Фойгт дважды подает прошение на получение документов, но не успевает получить их в положенный срок, так как в полиции разме­щаются участники военных маневров. Фойгту приходит предписание на выселение в течение сорока восьми часов.
Хопрехт возвращается с учений без давно обещанного повышения в чине. Он раздражен и понимает, что его обошли несправедливо, но на негодующие реплики Фойгга реагирует «как пастор» — рано или поздно каждый получит «свое». «Тебя — не повышают, меня — вы­сылают» — так определяет это «свое» уставший Фойгт. Но Хопрехт уверен, что в его любимой Пруссии властвует здоровый дух. Он при­зывает Фойгта проявить терпение, подчиниться, следовать порядку, приспособиться. Фойгт любит родину, как и Хопрехт, но знает, что с ним творят беззаконие. Ему не позволяют жить в своей стране, он ее и не видит, «кругом одни полицейские участки».
фойгт заявляет Хопрехту, что не хочет уходить из жизни жалким, он хочет «покуражиться». Хопрехт убежден, что Фойгт — человек опасный для общества,
В лавке старьевщика Фойгт покупает все тот же самый мундир, переодевается в него в вокзальной уборной и приезжает на станцию Кепеник. Там он останавливает вооруженный уличный патруль во главе с ефрейтором, приводит в ратушу и велит арестовать бургоми­стра и казначея. Ошеломленному Обермюллеру «капитан» заявляет, что имеет на то приказ его величества императора. Оба подчиняются почти без возражений, приученные, что «приказ есть приказ», у «ка­питана» есть, видимо, «абсолютные полномочия». Фойгт отправляет их под охраной сторожа магистрата в Берлин, а сам забирает кассу — «для ревизии». Фойгт не знал главного — в магистрате не было паспортов.
Под утро Фойгт просыпается в пивном погребке и слышит, как возчики, шоферы и официанты обсуждают происшествие, героем ко­торого был он сам. Все восхищаются молниеносно проведенной опе­рацией и «капитаном из Кепеника», оказавшимся вдобавок «липовым». Мрачный и безучастный, в своем старом костюме, фойгт
171


читает экстренные выпуски газет, с восхищением повествующих о проделке «дерзкого шутника», Фойгт слышит, как читают вслух объ­явление о его розыске, с приметами «капитана из Кепеника» — кос­тлявый, кособокий, болезненный, ноги «колесом».
В берлинском сыскном отделении побывало уже сорок задержан­ных, но среди них явно нет «капитана». Сыщики склоняются к тому, чтобы вообще закрыть это дело, тем более что в секретных донесени­ях сообщается, что его величество смеялся и был польщен, узнав о случившемся: теперь всем ясно, что «немецкая дисциплина — это ве­ликая сила».
В этот момент вводят Фойгта, который решил сам сознаться во всем, надеясь, что это ему зачтется и после очередной отсидки ему не откажут в документах. Ему нужно «хоть раз в жизни получить пас­порт», чтобы начать настоящую жизнь. Фойгт сообщает, где спрятан мундир, который вскоре доставляют.
Убедившись, что перед ними действительно «лихой» «капитан из Кепеника», начальник следственного отдела снисходительно и благо­душно интересуется, как ему пришла в голову идея провернуть все дело под видом капитана. Фойгг простодушно отвечает, что ему, как и каждому, известно, что военным все дозволено. Он надел мундир, «отдал сам себе приказ» и выполнил его.
По просьбе начальника Фойгг снова надевает мундир и фуражку, и все невольно становятся по стойке «смирно». Небрежно приложив руку к козырьку, Фойгт отдает команду «Вольно!». Под общий хохот он обращается с серьезной просьбой — дать ему зеркало, он никогда еще не видел себя в мундире. Выпив для подкрепления сил стакан любезно предложенного ему красного вина, Фойгт смотрит на себя в большое зеркало. Постепенно им овладевает неудержимый хохот, в котором слышится одно слово: «Невозможно!»
А. В. Дьяконова
Генерал дьявола (Des Teufels General)
Драма (1946)
Генерал авиации Харрас принимает гостей в ресторане Отто. Это единственный ресторан в Берлине, в котором по специальному разре­шению Геринга можно проводить приватные банкеты в военное
172


время. Соответственным образом в одном из залов вмонтировано но­вейшее подслушивающее устройство для гестапо.
Генерал прибывает в ресторан из имперской канцелярии с офици­ального приема, именуемого им «пивными посиделками фюрера». Зато у Отто имеется французское шампанское, закуска из Норвегии, дичь из Польши, сыр из Голландии и другие «плоды победы» из окку­пированных стран. Икры из Москвы, естественно, нет.
Харрас стал легендарным летчиком еще в первой мировой войне, но ему нельзя дать больше сорока пяти лет, его открытое молодое лицо привлекательно. В числе его гостей культурлейтер Шмидт-Лаузиц, крупный авиапромышленник фон Морунген, а также друзья и близкие люди. Генерал отмечает пятидесятую победу в воздушном бою своего друга и ученика, полковника Айлерса, Это скромный офи­цер, смущенный общим вниманием, он торопится поднять бокал за здоровье генерала. Один лишь культурлейтер невпопад осушает бокал под «Хайль Гитлер». Айлерс получил короткий отпуск, и его жена Анна, дочь фон Морунгена, мечтает поскорее увезти его домой.
Вторая дочь Морунгена, Манирхен, самоуверенная и развязная особа, уверяет, что не стремится к браку. Для этого требуется полу­чить кучу бумаг — о безупречной арийской родословной, половой по­тенции и т. п. Пользуясь лексиконом Союза немецких девушек, она авторитетно рассуждает о проблемах расы и пола, флиртует.
Приходят четверо летчиков из эскадрильи Айлерса, награжденные Большим железным крестом. Они прибыли с Восточного фронта, где бомбили Ленинград. Летчики признают, что русские еще «зададут перцу», но в конечной победе Германии не сомневаются.
Появляются три актрисы, с одной из которых, Оливией Гайс, Хар­рас поддерживает многолетнее знакомство. Она приводит с собой племянницу Диддо, юную и красивую. Оливия знакомит Харраса с Диддо», для которой он своего рода «идеальный образец» — «памят­ник старины», как уточняет генерал, любующийся девушкой.
Между тем адъютант сообщает генералу секретные сведения о «неприятностях» германской армии под Москвой. Генерал считает войну с Россией ошибкой Гитлера, он тщетно через Геринга пытался остановить поход на Восток.
Такие опасные разговоры ведутся в отсутствие культурлейтера, ко­торого генерал называет секретным сотрудником гестапо, а то, куда Шмидт-Лаузиц направляет культуру, — «выгребной ямой».
173


Наедине с Морунгеном Харрас говорит об авариях, происходящих с самолетами, только что сходящими с конвейера. Генерал открове­нен с промышленником, считая его своим другом. Он сомневается в наличии на авиазаводах подпольных организаций, способных на такие дерзкие диверсии. Генерал допускает даже, что диверсии могут быть делом рук гестапо, готовящего ему западню — Харрас лично отвечает за контроль над авиатехникой.
Харрас полагает, что его, слишком острого на язык и откровенно­го в симпатиях и антипатиях, гестапо пока не тронет, он нужен как профессионал. Смыслом его жизни всегда было летное дело. Война — стихия генерала, но убивать он не любит. Он признается Морунгену, что ему, возможно, было бы легче на душе, если бы он бомбил им­перскую канцелярию, а не Кремль или Букингемский дворец. В целом ему жилось прекрасно: «девочек — вволю», «вина — хоть за­лейся», «полетов — сколько угодно». Морунгену кажется, что Харрас как будто подводит итоги.
Генерал замечает, что молодой летчик Хартман молчалив и мра­чен, ему удается вызвать его на откровенность: невеста Хартмана Манирхен сообщила, что разрывает свою помолвку с ним из-за того, что он не может получить справку о чистоте расы. Летчик теперь ждет смерти на поле боя. После долгого и задушевного разговора с ним Харрас надеется, что ему удалось убедить летчика в ценности собст­венной жизни.
Оливия просит генерала помочь в спасении профессора Бергмана, еврея, хирурга с волшебными руками, который только что временно освобожден из концлагеря. Генерал уже имеет опыт в подобных делах, он может предоставить профессору свой спортивный самолет, готовый к вылету в Швейцарию. Его поведет жена профессора — чистокровная арийка, летчица.
Вскоре между Харрасом и Шмидтом-Лаузицем на виду у всех происходит резкий разговор, в котором культурлейтер проявляет сильнейшую ненависть к евреям, а генерал — презрение к таким «свиньям», как он. Культурлейтер уходит, а генерал со вздохом облег­чения продолжает банкет.
Харрасу поступает важное донесение — отпуска летчикам отме­няются, они срочно командируются на фронт. Айлерс отдает распо­ряжение об утреннем сборе, он готов выполнять распоряжения фюрера безоговорочно. Айлерс верит в себя, в Германию и в победу, не сомневается, что все делается во имя будущего мира.
174


Через несколько дней Харраса хватает гестапо и держит у себя две недели. По газетным сообщениям, которым друзья не верят, он нахо­дится на Восточном фронте.
В день возвращения Харраса домой к нему приходит Шмидт-Лаузиц и диктует условия его реабилитации для гестапо. Генерал должен установить причины и принять меры к пресечению актов саботажа при изготовлении боевых машин. Он подозревается в содействии «враждебным государству элементам». Культурлейтер устанавливает Харрасу десятидневный срок и говорит, что сам и десяти минут не колебался бы для обезврежения такого человека, как генерал. Харрас отвечает ему тем же и понимает, что получил всего лишь «отсрочку».
К Харрасу приходит обеспокоенная его судьбой Диддо, и между ними происходит объяснение в любви. Генерал предупреждает, что его жизнь теперь ничего не стоит, «облава началась». Он еще спосо­бен защищаться — для Диддо, их счастья.
Оливия сообщает потрясенному генералу, что Бергман и его жена приняли яд как «единственный путь к свободе». Оливия благодарит Харраса от имени супругов. Харрас понимает, что у каждого есть «свой еврей для совести», но этим не откупишься.
Приходят Морунген и Манирхен. Промышленник, подставивший генерала в деле с аварией самолетов, предлагает ему единственный путь к спасению — вступить в партию и передать военную авиацию В руки Гиммлера, СС. Харрас не хочет спасения такой ценой.
Приносят газеты — спецвьшуск с траурной рамкой: Айлерс погиб в катастрофе при падении самолета над аэродромом, фюрер отдал приказ устроить похороны на государственном уровне.
Манирхен разговаривает с Харрасом с глазу на глаз. Она считает его одним из немногих «настоящих мужчин» и не хочет, чтобы он губил себя. Дочь Морунгена признается ему в любви и предлагает с ее помощью бороться за власть и влияние в стране. Харрас отказыва­ется в оскорбительной для Манирхен форме. Он уже понял, что она агент гестапо.
Наступает 6 декабря 1941 г. — последний день отведенного Хар­расу срока. Он сидит в техническом бюро военного аэродрома вместе е-инженером Овербрухом, которого знает много лет. Айлерс сказал как-то, что Овербруху можно доверить «все состояние без расписки». Оба составляют отчет для следственной комиссии. Овербрух подписы­вает отчет, в котором не указаны причины аварий — они не установ­лены. Приводят двух подозреваемых рабочих, которые отказываются
175


отвечать на вопросы генерала. Он жалеет этих людей, которым пред­стоит допрос в гестапо.
Харрас испытующе смотрит на инженера и говорит, что не может воспользоваться последним шансом. Ему нечего сказать гестапо, и от него, уже ненужного и опасного, ждут, вероятно, «джентльменского» ухода из жизни — револьвер ему оставлен. Но генерал намерен ис­пользовать оружие против врага.
Харрас просит Овербруха поверить в его порядочность и сказать правду. Инженер верит генералу: правда заключается в том, что он сам и другие люди, неизвестные и безымянные, у которых общая цель и общий враг, борются за поражение Германии в этой войне. Погибать приходится и тем, кто служит «оружием врага», оружием, которым он может победить. Так погиб Айлерс — друг Овербруха. Участников движения Сопротивления не останавливает гибель того, кого они любят, как не останавливает и собственная смерть.
Овербрух хочет спасти генерала, считая, что он может принести помощь движению. Он предлагает ему бежать в Швейцарию.
Харрас отказывается — для него, ставшего «генералом дьявола», уже поздно включаться в борьбу с ним. Но Овербрух, за которым стоит правое дело, должен выстоять. Харрас подписывает отчет — так лучше для инженера, и быстро выходит.
Овербрух бросается к окну и видит, как Харрас садится в маши­ну, приготовленную к испытаниям, взлетает и набирает высоту. Затем шум мотора внезапно стихает.
Шмидт-Лаузиц сообщает в ставку фюрера, что генерал Харрас, ис­полняя свой долг, погиб при испытании боевой машины. Похороны на государственном уровне.
А. В. Дьяконова


Эрих Мария Ремарк (Erich Maria Remarque) 1898-1970
На Западном фронте без перемен (Im Westen nicht Neues)
Роман (1929)
Разгар первой мировой войны. Германия уже воюет против Франции, России, Англии и Америки, Пауль Боймер, от лица которого ведется повествование, представляет своих однополчан. Здесь собрались школьники, крестьяне, рыбаки, ремесленники разных возрастов.
Рота потеряла почти половину состава и в девяти километрах от передовой отдыхает после встречи с английскими орудиями — «мя­сорубками».
Из-за потерь при обстреле им достаются двойные порции еды и курева. Солдаты отсыпаются, досыта едят, курят и играют в карты. Мюллер, Кропп и Пауль идут к своему раненому однокласснику. Они вчетвером попали в одну роту, уговоренные «задушевным голосом» классного наставника Контарика. Иозеф Бем не хотел идти на войну, но, опасаясь «отрезать для себя все пути», тоже записался доброволь­цем.
Он был убит одним из первых. От полученных ранений в глаза он не мог найти укрытие, потерял ориентир и был дострелян. А в пись-
177


мe Кроппу их бывший наставник Контарик передает свои приветы, называя их «железными ребятами». Так тысячи контариков дурачат молодежь.
Другого своего одноклассника, Киммериха, ребята находят в поле­вом госпитале с ампутированной ногой. Мать Франца Киммериха просила Пауля присматривать за ним, «ведь он совсем ребенок». Но как это сделать на передовой? Одного взгляда на Франца достаточно, чтобы понять — он безнадежен. Пока Франц был без сознания, у него украли часы, любимые часы, полученные в подарок. Правда, ос­тались отличные английские ботинки из кожи до колен, которые ему уже не нужны. Он умирает на глазах товарищей. Подавленные, они возвращаются в барак с ботинками Франца. По дороге с Кроппом случается истерика.
В бараке пополнение новобранцев. Убитые заменяются живыми. Один из новобранцев рассказывает, что их кормили одной брюквой. Добытчик Катчинский (он же Кат) кормит паренька фасолью с мясом. Кропп предлагает свой вариант ведения войны: пусть генера­лы сражаются сами, а победивший объявит свою страну победитель­ницей. А так за них воюют другие, кто войну не начинал и кому она совершенно не нужна.
Рота с пополнением отправляется на саперные работы на передо­вую. Опытный Кат учит новобранцев, как распознавать выстрелы и разрывы и от них хорониться. Прислушиваясь к «смутному гулу фронта», он предполагает, что ночью «им дадут прикурить».
Пауль размышляет о поведении солдат на передовой, о том, как они все инстинктивно связаны с землей, в которую хочется вжаться, когда свистят снаряды. Солдату она представляется «безмолвной, на­дежной заступницей, стоном и криком он поверяет ей свой страх и свою боль, и она принимает их... в те минуты, когда он приникает к ней, долго и крепко сжимая ее в своих объятиях, когда под огнем страх смерти заставляет его глубоко зарыться в нее лицом и всем своим телом, она — его единственный Друг, брат, его мать».
Как и предвидел Кат, обстрел высочайшей плотности. Хлопки хи­мических снарядов. Гонги и металлические трещетки возвещают:
«Газ, Газ!» Вся надежда на герметичность маски. «Мягкая медуза» за­полняет все воронки. Надо выбираться наверх, но там обстрел.
Ребята подсчитывают, сколько их осталось из класса. Семь убитых, один в сумасшедшем доме, четверо ранены — выходит восемь. Пере­дышка. Прикрепляют над свечкой крышку от ваксы и сбрасывают
178


туда вшей и за этим занятием размышляют о том, чем бы каждый занялся, если бы не война. В часть прибывает главный их истязатель на учениях Химмельштос — бывший почтальон. У каждого на него есть зуб, но они еще не решили, как ему отомстить.
Готовится наступление. У школы уложены в два яруса гробы, пах­нущие смолой. В окопах развелись трупные крысы, и с ними никак не справиться. Из-за обстрела невозможно доставить питание солда­там. У новобранца припадок. Он рвется выскочить из блиндажа. Атака французов — и их оттесняют на запасной рубеж. Контрата­ка — и ребята возвращаются с трофеями в виде консервов и выпив­ки. Непрерывные взаимные обстрелы. Убитых укладывают в большую воронку, где они лежат уже в три сдоя. Все «обессилели и отупели». Химмельштос прячется в окопе. Пауль заставляет ею идти в атаку.
От роты в 150 человек осталось только 32. Их отводят в тыл даль­ше, чем обычно. Кошмары фронта сглаживают иронией... Про умер­шего говорят, что он «прищурил задницу». В том же тоне и о другом. Это спасает от помешательства.
Пауля вызывают в канцелярию и выдают отпускное свидетельство и проездные документы. Он с волнением рассматривает из окна ваго­на «пограничные столбы своей юности». Вот и его дом. Мать лежит больная. В их семье не принято высказывать чувства, и ее слова «до­рогой мой мальчик» говорят о многом. Отец мечтает показать сына в мундире своим друзьям, но Паулю ни с кем не хочется говорить о войне. Он ищет уединения в тихих уголках ресторанчиков за круж­кой пива или в своей комнате, где все знакомо до мелочей. Учитель немецкого зазывает его в пивную. Там знакомые патриотически на­строенные педагоги браво рассуждают, как «поколотить француза». Угощают его пивом и сигарами, а заодно строят планы о захвате Бельгии, угольных районов Франции и больших кусков России. Пауль идет в казармы, где два года назад их муштровали. Его одноклассник Миттельштед, после лазарета направленный сюда, сообщает новость:
Контарик взят в ополченцы. Кадровый военный муштрует классного наставника по его же схеме.
Пауль идет к матери Киммериха и рассказывает ей о мгновенной смерти ее сына от ранения в сердце. Рассказ его так убедителен, что она верит.
И снова казармы, где их муштровали. Рядом большой лагерь рус­ских военнопленных. Пауль стоит на посту у лагеря русских. Он раз-
179


мышляет, глядя на этих людей с «детскими лицами и бородами апос­толов», о том, кто превратил простых людей во врагов и убийц. Он ломает сигареты и по половинке, через сетку, передает их русским. Они каждый день хоронят умерших и поют панихиды.
Пауля отправляют в его часть, где он встречает старых друзей. Не­делю их гоняют по плацу. Выдают новую форму по случаю приезда кайзера. Впечатления на солдат кайзер не производит. Вновь разгора­ются споры о том, кто начинает войны и зачем они нужны. Взять французского работягу, зачем ему нападать на нас! Это всё власти придумывают.
Ходят слухи, что их отправят в Россию, но их шлют в самое пекло, на передовую. Ребята идут в разведку. Ночь, ракеты, стрельба. Пауль заблудился и не знает, в какой стороне их окопы. День Пауль пережидает в воронке — в воде и грязи, — притворившись мерт­вым. Пистолет он потерял и готовит нож на случай рукопашной. В его воронку сваливается заблудившийся французский солдат. Пауль бросается на него с ножом... С наступлением ночи Пауль возвращает­ся в свои окопы. Он потрясен — впервые он убил человека, который, в сущности, ему ничего не сделал.
Солдат посылают охранять продовольственный склад. Шесть чело­век из их отделения остались живы: Кат, Альберт, Мюллер, Тьяден, Леер, Детерлинг — все здесь. Они находят в деревне самый надеж­ный бетонированный подвал. Из домов убежавших жителей притас­кивают матрацы и даже кровать из красного дерева с балдахином из голубого шелка с кружевами и перинами. Солдатский зад порой не прочь понежиться на мягком. Пауль с Катом отправляются в развед­ку по деревне. Она под плотным артиллерийским обстрелом. Они на­ходят в сарае двух резвящихся поросят. Готовится большое угощенье. Деревня горит от обстрелов, и склад полуразрушен. Теперь можно из него тащить все что попало. Этим пользуются и охранники и проез­жающие шоферы. Пир во время чумы.
Через месяц масленица закончилась и их опять везут на передо­вую. Походную колонну обстреливают. Альберт и Пауль попадают в кёльнский монастырский лазарет. Постоянно привозят раненых и увозят умерших. Альберту ампутируют ногу до самого верха. Пауль после выздоровления снова на передовой. Положение безнадежно. Американские, английские и французские полки наступают на извоевавшихся немцев.
180


Мюллер убит осветительной ракетой. Ката, раненного в голень, Пауль на спине выносит из-под обстрела, но во время перебежек Ката ранит в шею осколком и он умирает. Пауль остается последним из одноклассников, ушедших на войну. Все говорят о скором переми­рии.
Пауля убили в октябре 1918 г. Тогда было тихо и военные сводки были кратки: «На Западном фронте без перемен».
А. Н. Кузин
Три товарища (Drei kamaraden)
Роман (1938)
Германия после первой мировой войны. Экономический кризис. Ис­калеченные судьбы людей и их души. Как говорит один из героев ро­мана, «мы живем в эпоху отчаяния».
Три школьных, а потом и фронтовых товарища — Роберт Локман, Готтфрид Ленц, Отто Кестер — работают в мастерской по ре­монту автомобилей. Роберту исполнилось тридцать. В день рождения всегда немного грустно и тянет на воспоминания. Перед Робертом проходят картины из его недавнего прошлого: детство, школа, в 1916-м он, восемнадцатилетний, призван, солдатские казармы, ране­ние Кестера, мучительная смерть однополчан от газового удушья, от тяжелых ран. Затем 1919 г. Путч. Арестованы Кестер и Ленц. Голод. Инфляция. После войны Кестер некоторое время был студентом, потом летчиком, гонщиком и, наконец, купил авторемонтную мас­терскую. Ленц и Локман стали его партнерами. Заработки неболь­шие, но жить можно, если бы «внезапно не возникло прошлое и не таращило мертвые глаза». Для забвения существует водка.
Кестер и Ленц торжественно приветствуют Роберта. Ленц дает команду «встать» и выкладывает подарки — где-то чудом добытые шесть бутылок старого рома. Но праздник — позже, сейчас — ра­бота.
Друзья купили на аукционе старую колымагу, с виду весьма по­тешную, оснастили ее мощнейшим мотором гоночной машины, на­звали ее «Карлом» — призраком шоссе. Они работают до сумерек и, выкатив отремонтированный кадиллак, решают на «Карле» отпра-
181


виться в пригород, чтобы отметить день рождения. Их развлечением становится дурачение владельцев дорогих и роскошных машин, кото­рых они пропускают вперед, а потом шутя обгоняют. Остановившись в пути, друзья собираются заказать ужин, и тут подкатывает бьюик, который они обогнали. В нем оказалась пассажирка — Патриция Хольман. Объединившись, они устраивают веселое застолье.
После бурного празднования Роберт возвращается в свое лого­во — меблированные комнаты. Здесь живут люди, по разным причи­нам занесенные сюда судьбой. Супруги Хассе все время ссорятся из-за денег, Георг Блок упорно готовится в институт, хотя деньги, на­копленные во время работы на руднике, давно кончились и он голо­дает, графа Орлова держит за горло прошлое — Роберт видел, как он побледнел однажды при шуме заводящейся машины — под этот шум в России расстреляли его отца. Но все они как могут помогают друг другу: советом, добрым отношением, деньгами... Рядом с пансио­ном — кладбище и недалеко кафе «Интернациональ». Роберт работал там некоторое время тапером.
Роберт назначает встречу Патриции — Пат, как ее окрестили друзья. Он ожидает ее в кафе, потягивая коньяк. В кафе толчея, и они решают уйти в бар. Роберт пытается представить себе, кто она и как живет. Хозяин бара Фред их приветствует, и Роберт начинает чувствовать себя увереннее. В зале один Валентин Гаузер, знакомый. Роберту по фронту: он получил наследство и теперь его пропивает. Он счастлив оттого, что остался жив. Его девиз: сколько ни празд­нуй — все мало. Роберт объясняет, что это единственный человек, сделавший из большого несчастья свое маленькое счастье. У него никак не вяжется разговор с Пат. В конце концов ром делает свое дело, развязывает язык. Роберт провожает ее домой и на обратном пути замечает, что пьян. Что наговорил? Досадуя на себя за такую оплошность, он возвращается к Фреду и наливается по-настояще­му — от огорчения.
На следующий день по совету Ленца, «гроссмейстера в любовных делах», Роберт посылает Пат букет роз — без единого слова, как из­винение. Пат все больше занимает мысли Роберта, заставляет заду­маться над жизнью. Он вспоминает, какими они были, вернувшись с войны. «Молодые и лишенные веры, как шахтеры из обвалившейся шахты. Мы хотели было воевать против всего, что определило наше прошлое, — против лжи и себялюбия, корысти и бессердечия, мы ожесточились и не доверяли никому, кроме ближайших товарищей,
182


не верили ни во что, кроме таких, никогда нас не обманывавших сил, как небо, табак, деревья, хлеб и земля, но что из этого получилось? Все рушилось, фальсифицировалось и забывалось... Прошло время ве­ликих человеческих и мужественных мечтаний. Торжествовали дель­цы, продажность, нищета». Новая встреча. Роберт и Пат решают покататься по городу. Пат никогда не водила машину, и на тихой улице Роберт сажает ее за руль. Она учится трогаться с места, пово­рачивать, останавливаться, они чувствуют такую близость, «будто рас­сказали друг Другу историю всей своей жизни». Затем идут в бар. Встречают там Ленца и вместе отправляются в луна-парк, где уста­новлены новая карусель и американские горки. Ленц ждет их, и те­перь они в павильоне, где набрасывают пластмассовые кольца на крючки. Для друзей это детская забава. В армии во время передышки они месяцами убивали время, набрасывая шляпы на всевозможные крючки. Они выигрывают все призы от будильника до детской коляс­ки. У второго владельца аттракциона все повторяется. Третий объяв­ляет, что он закрывается. Друзья набрасывают кольца на бутылки с вином и все грузят в коляску. Болельщики толпой ходят за ними. Они весело раздают все призы, оставив себе вино и сковородку для мастерской.
Товарищи Роберта принимают Пат в свое сообщество. Они бе­режно относятся к чувству Роберта, потому что любовь — единствен­ное стоящее на этом свете, «все остальное дерьмо».
Кестер записал «Карла» на гонки, и всю последнюю неделю дру­зья до глубокой ночи проверяли каждый винтик, готовя «Карла» к старту. Тео советует беречься его «Щелкунчика», а Ленц уверяет, что «Карл» задаст ему перца. Эта колымага заявлена по классу спортив­ных машин. Механики издеваются над развалиной. Ленц в ярости и готов вступить в драку, но Роберт успокаивает его. Машины мчатся по трассе. Собрались все — здесь и Пат. «Карл» ушел со старта пред­последним. Теперь он уже третий. Ленц бросает секундомер. Треск моторов. Пат в восторге — Кестер уже второй! Перед финишем у Тео что-то стряслось с мотором, и Кестер, мастер обгона на поворо­тах, опережает его всего на два метра. Победа! Друзья собираются кутнуть, но бармен Альфонс приглашает их к себе на бесплатное уго­щение, и они почитают это за честь. За ужином Пат пользуется слишком большим успехом, и Роберт предлагает ей незаметно исчез­нуть. Они долго сидят на кладбищенской скамейке, окутанной тума-
183


ном. Потом идут к Роберту, Пат рада теплу в его комнате. Она спит, положив голову на его руку. Он начинает понимать, что его любят. Он умеет «по-настоящему дружить с мужчинами», но не представля­ет, за что его могла бы полюбить такая женщина.
Работы нет, и друзья решают купить на аукционе такси и подра­батывать на нем по очереди. Первому приходится выйти в рейс Ро­берту. После драки и угощения водкой конкуренты становятся коллегами, и он принят в ряды таксистов, среди которых половина случайных людей. Один из них, Густав, становится его другом.
Он впервые в квартире Пат. Это бывшая собственность ее семьи. Теперь Пат только съемщица двух комнат, где все устроено со вкусом и напоминает о прошлом достатке. Пат угощает его ромом и расска­зывает о своей жизни. О голоде, о годе, проведенном в больнице. Родных не осталось, денег тоже, и она собирается работать продав­цом грампластинок. Роберт в огорчении и некотором замешательстве:
он не хочет, чтобы она от кого-то зависела. Но что он может сде­лать... Может, права его квартирная хозяйка, фрау Задевски, которая, увидев однажды Пат, заявила, что ей нужен другой мужчина — осно­вательный и обеспеченный. Грустно, если это окажется правдой...
Роберт выгодно продает отремонтированный кадиллак удачливому дельцу Блюменталю. Получив чек, он ласточкой летит в мастерскую. Друзья ошарашены таким коммерческим успехом. Нечасто он выпа­дает на их долю. После удачной сделки Роберт берет двухнедельный отпуск, и они с Пат едут к морю. По пути останавливаются в лесу и валяются на траве. Пат считает вскрики кукушки и насчитывает сто лет. Вот столько бы она хотела прожить. Кестер предупредил хозяйку отеля фрейлейн Мюллер, у которой жил год после войны, об их при­езде. Они устраиваются и отправляются к морю. Роберт после часа плавания лежит на песке и предается воспоминаниям о том, как на фронте во время короткого отдыха солдаты точно так же нежились на песке без амуниции и оружия летом 1917 г. Многие из них вско­ре были убиты. Вечером прогулка на ситроене. Пат внезапно чувству­ет слабость и просит поехать домой. На следующий день у Пат открылось кровотечение. Роберт звонит Кестеру, и друзья находят доктора Жаффе, который лечил Пат. Сумасшедшая гонка по шоссе, ночью, местами в сплошном тумане. Врач остается на несколько дней. Через две недели она уже может возвратиться домой.
Жаффе знакомит Роберта с историей болезни Пат и настаивает на повторном лечении в санатории. Он берет его с собой на обход и по-
184


казывает больных. Многие выздоравливают. Только не показывать Пат своего беспокойства. Чтобы Пат не скучала, Роберт приносит ей чудного породистого щенка — это подарок Густава.
Пассажиров на такси совсем нет, и Густав затаскивает Роберта на скачки. Роберт чудом выигрывает. Новичкам везет, и это весьма кста­ти! «Карла» готовят к новым гонкам, едут обкатывать его в горах. На их глазах происходит авария. Они доставляют раненых в больницу и договариваются о ремонте покореженной машины. Приходится от­бивать заказ у четверых братьев, которые тоже видели аварию. Стар­ший из них уже сидел за убийство. Жестокая драка, но братья побеждены. В мастерской они сразу начинают ремонт — так нужны деньги.
Похолодало, и непрерывно идет дождь. Жаффе вызывает Роберта и просит немедленно отправить Пат в горы. В санатории он догово­рился со своим другом обо всем, и там ее ждут. В горах синее небо, снег и солнце. В поезде много бывших пациентов, они едут повторно. Значит, отсюда возвращаются. Они пробыли вместе неделю.
А дома новая беда. Владелец машины, которую они с трудом от­били у братьев, обанкротился, и автомобиль со всем имуществом пущен с молотка. Машина не застрахована, так что они ничего не получат от страховой компании. Мастерскую придется продать. У них нет иного выхода, как выставить на аукцион все имущество.
Роберт ужинает в «Интернационале» и встречает там всех своих знакомых. У Лилли, проститутки поневоле, чью свадьбу они недавно пышно праздновали, муж потребовал развода, когда промотал все ее деньги, возмутившись ее прошлым, доселе ему якобы неизвестным. Роберт звонит в санаторий и узнает, что Пат на постельном режиме. От огорчения он напивается. Кестер усаживает его за руль «Карла» и заставляет гнать за город на бешеной скорости. Опасаясь разбиться, он сопротивляется, но Кестер настаивает. Ветер и скорость выбивают хмель, и напряжение проходит.
Город взволнован. На улицах демонстранты, перестрелки. Ленц с утра ушел на митинг. Роберт и Отто, обеспокоенные, едут разыски­вать его. Они попадают на митинг фашиствующих молодчиков. По­слушав немного оратора, который «градом» сыпал обещания «на головы людей», друзья понимают, что люди эти — мелкие служащие, чиновники, бухгалтеры, рабочие заворожены тем, что кто-то думает о них, заботится о них, принимая слова за дело. «Им не нужна поли­тика, им нужно что-то вместо религии». На этом и играют фашисты.
185


Друзья находят Ленца в толпе, уводят его от полиции и молодчиков. Все идут к машине. Неожиданно появляются четыре парня, один из них стреляет в Ленца. Кестер безуспешно пытается их догнать.
Погиб Ленц, который прошел войну и умел так хорошо смеять­ся... Кестер клянется отомстить убийце. Альфонс присоединяется к поискам подонка.
В пригородном кафе Роберт видит убийцу. Однако тот улизнул, прежде чем друзья решили, что надо предпринять. Кестер уезжает разыскивать убийцу. Роберта с собой не берет — из-за Пат. Однако первым выследил подонка Альфонс и прикончил его. Роберт находит Отто Кестера и сообщает, что возмездие совершилось. Вместе они едут в пансион, где их ждет телеграмма Пат: «Робби, приезжай ско­рее...»
Денег мало, и они решают ехать на «Карле», это не просто маши­на, но верный друг. И снова он их выручает. В санатории врач рас­сказывает о чудесных выздоровлениях в самых безнадежных случаях. Кестер молчит. Они слишком много испытали вместе, чтобы старать­ся утешать друг друга. В деревне, внизу, они обедают. Пат впервые за последнее время выходит из санатория, она рада свободе и друзьям. Они едут за деревню на гребень первого подъема и оттуда любуются закатом. Пат знает, что больше этого не увидит, но скрывает от дру­зей, как и они от нее. Ночью снегопад, и Кестеру надо возвращаться домой. Пат просит передать привет Готтфриду Ленцу, у них не хва­тило духу сказать ей о гибели друга. Пришли деньги от Кестера. Ро­берт понимает — Кестер продал «Карла». Он в отчаянии. Ленц убит, «Карл» продан, а Пат?
А Пат больше не может слушать врачей и просит Роберта позво­лить ей делать, что хочет. У нее одно лишь желание — быть счастли­вой в оставшееся время.
Март, и в горах начались обвалы. Больные не спят, нервничают и прислушиваются к грохоту в горах. Пат слабеет день ото дня, она уже не может вставать. Она умерла в последний час ночи. Трудно и мучительно. Сжимала его руку, но уже не узнавала. Настает новый день, а ее уже нет...
А. Н. Кузин


Бертольд Брехт (Bertoldt Brecht) 1898-1956
Трехгрошовая опера (Dreigroschenoper)
(В сотрудничестве с Э. Гауптман и К. Вайлем)
(1928)
Пролог. Лондон. Сохо. Ярмарка. Балладу о Мэкки-ноже поет улич­ный певец: «У акулы зубы-клинья / Все торчат как напоказ. / А у Мэкки только ножик, / Да и тот укрыт от глаз. / Если кровь прольет акула, / Вся вода кругом красна. / Носит Мэкки-нож перчатки, / На перчатках ни пятна. / Вот над Темзой в переулках / Люди гиб­нут ни за грош. / Ни при чем чума и оспа — / Там гуляет Мэкки-нож. / Если вечером на Стренде / Тело мертвое найдешь, / Значит, ходит где-то рядом / Легким шагом Мэкки-нож. / Мейер Шмуль куда-то сгинул. / Он богатый был старик, / Деньги Шмуля тратит Мэкки, / Против Мэкки нет улик.
От группы смеющихся проституток отделяется человек и торопли­во переходит площадь. Вот он — Мэкки-нож!
Действие первое. фирма «Друг нищего» — заведение Джонатана Джереми Пичема. Мистер Пичем озабочен тем, что все трудней ста­новится делать деньги на сострадании к несчастным. Люди черствеют,
187


и фирма несет убытки. Необходимо совершенствовать работу по эки­пировке нищих, чтобы вызвать хоть каплю жалости видом увечий и лохмотьев, жалостными легендами и лозунгами вроде «Давать слаще, чем брать». Суть своей деятельности Пичем раскрывает в поучениях начинающему нищему. Миссис Пичем сообщает о том, что у их до­чери Полли новый ухажер. Мистер Пичем с ужасом узнает в нем бандита Мэкхита по кличке Мэкки-нож.
В трущобах Сохо. Дочь короля нищих Полли выходит замуж за короля бандитов Мэкхита. Простые и добродушные ребята бандиты Джекоб Крючок, Маттиас Монета, Уолтер Плакучая Ива, Роберт Пила и другие устраивают свадебную обстановку в заброшенной ко­нюшне, используя ворованную посуду, мебель и снедь. Мэк доволен свадьбой, хотя и вынужден иной раз указывать товарищам на несо­вершенство их манер. Юная красотка Полли исполняет зонг «Пират­ка Дженни»: «Я здесь мою стаканы, постели стелю, / И не знаете вы, кто я. / Но когда у причала станет / Сорокапушечный трехмач­товый бриг, / О, как я засмеюсь в этот миг! / И всем вам невесело станет тогда, / Не до выпивки будет вам всем, господа!»
Появляется самый почетный гость — капитан Браун, он же Пан­тера Браун, глава лондонской уголовной полиции, а в прошлом одно­полчанин Мэкхита. Вместе они воевали в Индии и в Афганистане и теперь остались друзьями. Работая каждый на своем поприще, они осуществляют взаимовыгодное сотрудничество. В два голоса они ис­полняют солдатскую песню: «От Гибралтара до Пешавара / Пушки подушки нам. / Если же новая, желтая-лиловая, / Черного окраса попадется раса, / То из нее мы сделаем котлету. Трам-там!»
Заведение Пичема. Полли песенкой «Когда я невинной девчонкой была» дает понять родителям, что ее девичество уже позади. Пичем сетует, что без Полли дела фирмы придут в упадок, так как нищая братия обожает эту девчонку. Выход в том, чтобы навести на Мэкхи­та полицию. Это легко сделать, ведь всегда по четвергам верного своим привычкам Мэкхита можно найти у проституток. Семейство Пичем исполняет зонг, являющийся Первым трехгрошовым фина­лом: «У человека есть святое право, / Ведь бытия земного краток век. / И хлеб вкушать и радоваться, право, / Имеет право каждый человек. / Но слыхано ль, чтоб кто-нибудь однажды / Осуществил свои права? Увы! / Осуществить их рад, конечно, каждый, / Да об-
188


стоятельства не таковы! / Вот истина — кто возразить бы мог — / Зол человек, и мир, и бог!»
Действие второе. Полли сообщает Мэкхиту, что на него донесли в полицию, и Браун вынужден отдать приказ о его аресте. Мэкхит по­ручает молодой жене дела банды, а сам намерен бежать.
Полли успешно демонстрирует бандитам свои способности ко­мандовать.
Предвещая события, мистер и миссис Пичем исполняют в Интер­медии «Балладу о зове плоти»: «Титанов мысли и гигантов духа / До гибели доводит потаскуха».
Был четверг, и по привычке Мэк, несмотря ни на что, отправился в Тарнбридж, к проституткам. С ними он ведет почти семейный раз­говор о климате, о качестве нижнего белья. Старая подруга Дженни Малина исполняет вместе с ним «Балладу сутенера». А между тем она уже выдала его полиции, соблазненная деньгами Пичема. Вот и полицейские агенты. Мэкхита уводят.
Тюрьма в Олд-Бейли. Приятна жизнь твоя, коль ты богат. Эту ис­тину, справедливую и в тюрьме, Мэкки усвоил с детства. условия со­держания у него не худшие. Узника навещают сразу две красотки. Это Полли и Люси Браун, дочь его друга капитана Брауна. Ее Мэкхит соблазнил чуть раньше, чем женился на Полли. Они поют Дуэт рев­нивиц. Мэкки вынужден отдать предпочтение Люси — она поможет ему бежать. Люси исполняет его просьбу. Мэкхит покидает тюрьму и направляется... к проституткам.
Второй трехгрошовый финал: «Вы учите нас честно жить и стро­го, / Не воровать, не лгать и не грешить. / Сначала дайте нам по­жрать немного, / А уж потом учите честно жить. / Поборник благонравья и добра, / Ханжа и постник с толстым животом, / Раз навсегда запомнить вам пора: / Сначала хлеб, а нравственность потом! / Вот, господа, вся правда без прикрас: / Одни лишь преступ­ленья кормят нас».
Действие третье. Сегодня день коронации, и Пичем готовит свой нищий персонал для основательной работы. Появляются проститут­ки, чтобы потребовать деньги за то, что они предали Мэкхита. Пичем им отказывает: ведь Мэк уже не в тюрьме. В сердцах Дженни Мали­на бросает: «Мэкхит — последний джентльмен в этом мире! Удрав из тюрьмы, он первым делом пришел меня утешить, а сейчас отпра-
189


вился с тем же к Сьюки Тодри!» Так она второй раз выдает своего старого дружка, теперь уж совершенно бескорыстно. Появляется Пантера Браун. Он пытается не допустить нищих на праздник. Нищие поют: «Своею головою никак не проживешь. / Своею голо­вою прокормишь только вошь!» Пичем демонстрирует свое могуще­ство: если он отдаст приказ, то на улицу выйдет столько нищих, что праздник будет полностью испорчен. Напуганный Браун обещает не трогать нищих, более того, он обещает сейчас же арестовать своего друга Мэка.
Люси Браун и Полли Пичем вновь обсуждают, кому принадле­жит Мэк. Они беседуют то как светские дамы, то как деловые конку­ренты, то как девушки-подружки, А Мэк между тем уже опять в тюрьме.
Да, Мэк в тюрьме, и повесить его должны сегодня же. Наконец-то и он вдоволь сыт предсмертною тоской. Его сообщники должны достать тысячу фунтов за полчаса, чтобы спасти его. Пожалуй, им не так уж хочется слишком торопиться. Нет, совсем не хочется. Появля­ется Браун, и последний разговор друзей выливается в последний де­нежный расчет.
Мэк всходит на эшафот. Он просит у всех прощения: «Клятвопре­ступников, колодниц, / Бродяг, способных и убить, / Гулящих, туне­ядцев, сводниц, / Я всех прошу меня простить!»
Внезапно на авансцену выходит Пичем: «Мир устроен так, что Мэка должны казнить. И никакие друзья ему не помогут. Но в нашем балагане все будет устроено гораздо лучше. Специально для вас, уважаемая публика, мы пригласили королевского вестника, кото­рый сейчас объявит милость королевы».
Третий трехгрошовый финал. Появляется королевский вестник:
«Мэкхит прощен в честь коронации королевы. Одновременно он по­лучает звание потомственного дворянина и должен впредь именовать­ся «сэр». Кроме того, он получает замок Маримар и пожизненную ренту в десять тысяч фунтов».
Где опасность велика, там и помощь близка. Стоит ли сокрушать­ся о несправедливости, которая внутри себя так холодна и безжиз­ненна? Не забывайте об этом и будьте терпимее ко злу.
Л. Б. Шамшин
190


Мамаша Кураж и ее дети (Mutter Courage und ihre Kinder)
Хроника из времен Тридцатилетней войны (1939)
1. Весна 1624 г. Армия шведского короля собирает солдат для похода на Польшу. Фельдфебель и вербовщик признают только войну учре­дителем общественного порядка и цивилизации. Где нет войны, какая там мораль: каждый бредет куда хочет, говорит что хочет, ест что хочет — ни приказа, ни пайка, ни учета!
Два парня вкатывают фургон матушки Кураж, маркитантки Вто­рого Финляндского полка. Вот что она поет: «Эй, командир, дай знак привала, / Своих солдат побереги! / Успеешь в бой, пускай снача­ла / Пехота сменит сапоги. / И вшей кормить под гул орудий, / И жить, и превращаться в прах — / Приятней людям, если люди / Хотя бы в новых сапогах. / Эй, христиане, тает лед, / Спят мертве­цы в могильной мгле. / Вставайте! Всем пора в поход, / Кто жив и дышит на земле!»
Родом она баварка, и настоящее ее имя Анна Фирлинг, а прозви­ще Кураж она получила за то, что ни под бомбами, ни под пулями никогда не бросала свой фургон с товаром. Дети ее — сыновья и немая дочь Катрин — настоящие дети войны: каждый имеет свою фамилию, и отцы их — солдаты разных армий, воевавшие под зна­менами разных вероисповеданий, — все уже убиты или сгинули не­известно куда.
Вербовщик интересуется ее взрослыми сыновьями, но Кураж не хочет, чтобы они шли в солдаты: кормится войной, а войне платить оброк не хочет! Она начинает гадать и, чтобы напугать детей, устраи­вает так, что каждый из них получает бумажку с черным крестом — метку смерти. И мошенничество становится зловещим пророчеством. Вот уже вербовщик ловко уводит ее старшего сына Эйлифа, пока ма­тушка Кураж торгуется с фельдфебелем. И ничего не поделаешь: надо поспевать за своим полком. Двое ее оставшихся детей впрягаются в фургон.
2. В 1625—1626 гг. мамаша Кураж колесит по Польше в обозе шведской армии. Вот она принесла каплуна повару командующего и умело торгуется с ним. В это время командующий в своей палатке принимает ее сына, храбреца Эйлифа, который совершил геройский подвиг: бесстрашно отбил у превосходящих сил крестьян несколько
191


быков. Эйлиф поет о том, что говорят солдаты своим женам, матуш­ка Кураж поет другой куплет — о том, что жены говорят солдатам. Солдаты толкуют о своей храбрости и удаче, их жены — о том, как мало значат подвиги и награды для тех, кто обречен на гибель. Мать и сын рады неожиданной встрече.
3. Прошли еще три года войны. Мирная картина бивака потре­панного в боях Финляндского полка нарушается внезапным наступле­нием императорских войск. Мамаша Кураж в плену, но она успевает заменить лютеранское полковое знамя над своим фургоном на като­лическое. Оказавшийся здесь полковой священник успевает сменить пасторское платье на одежду подручного маркитантки. Однако импе­раторские солдаты выслеживают и хватают младшего сына Кураж, простака Швейцеркаса. Они требуют, чтобы он выдал доверенную ему полковую казну. Честный Швейцеркас не может этого сделать и должен быть расстрелян. Чтобы спасти его, надо заплатить двести гульденов — все, что мамаша Кураж может выручить за свой фургон. Надо поторговаться: нельзя ли спасти жизнь сына за 120 или за 150 гульденов? Нельзя. Она согласна отдать все, но уже слишком поздно. Солдаты приносят тело ее сына, и мамаша Кураж должна теперь ска­зать, что не знает его, ей же надо сохранить по крайней мере свой фургон.
4. Песня о Великой капитуляции: «Кое-кто пытался сдвинуть горы, / С неба снять звезду, поймать рукою дым. / Но такие убеж­дались скоро, / Что усилья эти не по ним. / А скворец поет: / Пере­бейся год, / Надо со всеми в ряд шагать, / Надо подождать, / Лучше промолчать!»
5. Прошло два года. Война захватывает все новые пространства. Не зная отдыха, мамаша Кураж со своим фургончиком проходит Польшу, Моравию, Баварию, Италию и снова Баварию. 1631 г. Побе­да Тилли при Магдебурге стоит мамаше Кураж четырех офицерских сорочек, которые ее сердобольная дочь разрывает на бинты для ране­ных.
6. Близ города Ингольштадта в Баварии Кураж присутствует на похоронах главнокомандующего императорских войск Тилли. Полко­вой священник, ее подручный, сетует, что на этой должности его способности пропадают втуне. Солдаты-мародеры нападают на немую Катрин и сильно разбивают ей лицо. 1632 г.
7. Мамаша Кураж на вершине делового успеха: фургон полон новым товаром, на шее у хозяйки связка серебряных талеров. «Все-
192


таки вы не убедите меня, что война — это дерьмо». Слабых она уничтожает, но им и в мирное время несладко. Зато уж своих она кормит как следует.
8. В том же году в битве при Лютцене погибает шведский король Густав-Адольф. Мир объявлен, и это серьезная проблема. Мир грозит мамаше Кураж разорением. Эйлиф, смелый сын мамаши Кураж, продолжает грабить и убивать крестьян, в мирное время эти подвиги сочли излишними. Солдат умирает, как разбойник, а многим ли он отличался от него? Мир между тем оказался очень непрочен. Мама­ша Кураж вновь впрягается в свой фургон. Вместе с новым подруч­ным, бывшим поваром командующего, который изловчился заменить слишком мягкосердечного полкового священника.
9. Уже шестнадцать лет длится великая война за веру. Германия лишилась доброй половины жителей. В землях, когда-то процветав­ших, теперь царит голод. По сожженным городам рыщут волки. Осе­нью 1634 г. мы встречаем Кураж в Германии, в Сосновых горах, в стороне от военной дороги, по которой движутся шведские войска. Дела идут плохо, приходится нищенствовать. Надеясь выпросить что-нибудь, повар и мамаша Кураж поют песню о Сократе, Юлии Цеза­ре и других великих мужах, которым их блестящий ум не принес пользы.
У повара с добродетелями не густо. Он предлагает спасти себя, бросив Катрин на произвол судьбы. Мамаша Кураж покидает его ради дочери.
10. «Как хорошо сидеть в тепле, / Когда зима настала!» — поют в крестьянском доме. Мамаша Кураж и Катрин останавливаются и слушают. Потом продолжают свой путь.
11. Январь 1936 г. Императорские войска угрожают протестант­скому городу Галле, до конца войны еще далеко. Мамаша Кураж от­правилась в город, чтобы взять у голодных горожан ценности в обмен на еду. Осаждающие между тем в ночной тьме пробираются, чтобы устроить резню в городе. Катрин не может этого выдержать: влезает на крышу и изо всех сил бьет в барабан, до тех пор пока ее не слы­шат осажденные. Императорские солдаты убивают Катрин. Женщи­ны и дети спасены.
12. Мамаша Кураж поет колыбельную над мертвой дочерью. Вот война и забрала всех ее детей. А мимо проходят солдаты. «Эй, возь­мите меня с собой!» Мамаша Кураж тащит свой фургон. «Война уда­чей переменной / Сто лет продержится вполне, / Хоть человек
193


обыкновенный / Не видит радости в войне: / Он жрет дерьмо, одет он худо, / Он палачам своим смешон. / Но он надеется на чудо, / Пока поход не завершен. / Эй, христиане, тает лед, / Спят мертве« цы в могильной мгле. / Вставайте! Всем пора в поход, / Кто жив и дышит на земле!»
А. Б. Шамшин
Добрый человек из Сычуани (Der gute Mensch von Sezuan)
(В сотрудничестве с Р. Берлау и М. Штеффин)
Пьеса-парабола (1941)
Главный город провинции Сычуань, в котором обобщены все места на земном шаре и любое время, в которое человек эксплуатирует че­ловека, — вот место и время действия пьесы.
Пролог. Вот уже два тысячелетия не прекращается вопль: так дальше продолжаться не может! Никто в этом мире не в состоянии быть добрым! И обеспокоенные боги постановили: мир может оста­ваться таким, как есть, если найдется достаточно людей, способных жить достойной человека жизнью. А чтобы проверить это, три вид­нейших бога спускаются на землю. Быть может, водонос Ван, первым встретивший их и угостивший водой (он, кстати, единственный в Сычуани, кто знает, что они боги), достойный человек? Но его кружка, заметили боги, с двойным дном. Добрый водонос — мошен­ник! Простейшая проверка первой добродетели — гостеприимст­ва — расстраивает их: ни в одном из богатых домов: ни у господина Фо, ни у господина Чена, ни у вдовы Су — не может Ван найти для них ночлег. Остается одно: обратиться к проститутке Шен Де, она ведь не может отказать никому. И боги проводят ночь у единствен­ного доброго человека, а наутро, распрощавшись, оставляют Шен Де наказ оставаться такой же доброй, а также хорошую плату за ночлег:
ведь как быть доброй, когда все так дорого!
I. Боги оставили Шен Де тысячу серебряных долларов, и она ку­пила себе на них маленькую табачную лавку. Но сколько нуждаю­щихся в помощи оказывается рядом с тем, кому улыбнулась удача:
бывшая владелица лавки и прежние хозяева Шен Де — муж и жена,
194


ее хромой брат и беременная невестка, племянник и племянница, старик дедушка и мальчик, — и всем нужна крыша над головой и еда. «Спасенья маленькая лодка / Тотчас же идет на дно. / Ведь слишком много тонущих / Схватились жадно за борта».
А тут столяр требует сто серебряных долларов, которые не запла­тила ему прежняя хозяйка за полки, а домовладелице нужны реко­мендации и поручительство за не слишком респектабельную Шен Де. «За меня поручится двоюродный брат, — говорит она. — И за полки расплатится он же».
II. И наутро в табачной лавке появляется Шой Да, двоюродный брат Шен Де. Решительно прогнав незадачливых родственников, умело вынудив столяра взять всего двадцать серебряных долларов, Предусмотрительно подружившись с полицейским, он улаживает дела своей слишком доброй кузины.
III. А вечером в городском парке Шен Де встречает безработного летчика Суна. Летчик без самолета, почтовый летчик без почты. Что ему делать на свете, даже если он прочел в пекинской школе все книги о полетах, даже если он умеет посадить на землю самолет, точно это его собственный зад? Он как журавль со сломанным кры­лом, и нечего ему делать на земле. Веревка наготове, а деревьев в парке сколько угодно. Но Шен Де не дает ему повеситься. Жить без надежды — творить зло. Безнадежна Песня водоноса, продающего воду во время дождя: «Гром гремит, и дождик льется, / Ну, а я водой торгую, / А вода не продается / И не пьется ни в какую. / Я кричу: «Воды купите!» / Но никто не покупает. / В мой карман за эту воду / Ничего не попадает! / Купите воды, собаки!»
И Шен Де покупает кружку воды для своего любимого Ян Суна.
IV. Возвращаясь после ночи, проведенной с любимым, Шен Де впервые видит утренний город, бодрый и дарящий веселье. Люди се-1^»дня добры. Старики, торговцы коврами из лавки напротив, дают милой Шен Де в долг двести серебряных долларов — будет чем рас­платиться с домовладелицей за полгода. Человеку, который любит и надеется, ничто не трудно. И когда мать Суна госпожа Ян рассказы­вает, что за огромную сумму в пятьсот серебряных долларов сыну по­обещали место, она с радостью отдает ей деньги полученные от стариков. Но откуда взять еще триста? Есть лишь один выход — об­ратиться к Шой Да. Да, он слишком жесток и хитер. Но ведь летчик должен летать!
7- • .


Интермедш. Шен Де входит, держа в руках маску и костюм Шой Да, и поет «Песню о беспомощности богов и добрых людей»:
«Добрые у нас в стране / Добрыми не могут оставаться. / Чтобы до­браться с ложкою до чашки, / Нужна жестокость. / Добрые беспо­мощны, а боги бессильны. / Почему не заявляют боги там, в эфире, / Что время дать всем добрым и хорошим / Возможность жить в хорошем, добром мире?»
V. умный и осмотрительный Шой Да, глаза которого не слепит любовь, видит обман. Ян Суна не пугают жестокость и подлость:
пусть обещанное ему место — чужое, и у летчика, которого уволят с него, большая семья, пусть Шен Де расстанется с лавкой, кроме ко­торой у нее ничего нет, а старики лишатся своих двухсот долларов и потеряют жилье, — лишь бы добиться своего. Такому нельзя дове­рять, и Шой Да ищет опору в богатом цирюльнике, готовом женить­ся на Шен Де. Но разум бессилен, где действует любовь, и Шен Де уходит с Суном: «Я хочу уйти с тем, кого люблю, / Я не хочу обду­мывать, хорошо ли это. / Я не хочу знать, любит ли он меня. / Я хочу уйти с тем, кого люблю».
VI. В маленьком дешевом ресторане в предместье готовятся к свадьбе Ян Суна и Шен Де. Невеста в подвенечном наряде, жених в смокинге. Но церемония все никак не начнется, и бонза посматрива­ет на часы — жених и его мать ждут Шой Да, который должен при­нести триста серебряных долларов. Ян Сун поет «Песню о дне святого Никогда»: «В этот день берут за глотку зло, / В этот день всем бедным повезло, / И хозяин и батрак / Вместе шествуют в кабак / В день святого Никогда / Тощий пьет у жирнбго в гостях. / Мы уже не в силах больше ждать. / Потому-то и должны нам дать, / Людям тяжкого труда, / День святого Никогда, / День святого Ни­когда, / День, когда мы будем отдыхать».
«Он уже никогда не придет», — говорит госпожа Ян. Трое сидят, и двое из них смотрят на дверь.
VII. На тележке около табачной лавки скудный скарб Шен Де — лавку пришлось продать, чтобы вернуть долг старикам. Цирюльник Шу Фу готов помочь: он отдаст свои бараки для бедняков, которым помогает Шен Де (там все равно нельзя держать товар — слишком сыро), и выпишет чек. А Шен Де счастлива: она почувствовала в себе будущего сына — летчика, «нового завоевателя / Недоступных гор и неведомых областей!»
196


Но как уберечь его от жестокости этого мира? Она видит малень­кого сына столяра, который ищет еду в помойном ведре, и клянется, что не успокоится, пока не спасет своего сына, хотя бы его одного. Настало время вновь превратиться в двоюродного брата.
Господин Шой Да объявляет собравшимся, что его кузина и впредь не оставит их без помощи, но отныне раздача пищи без от­ветных услуг прекращается, а в домах господина Шу Фу будет жить тот, кто согласен работать на Шен Де.
VIII. На табачной фабрике, которую Шой Да устроил в бараках, работают мужчины, женщины и дети. Надсмотрщиком — и жесто­ким — здесь Ян Сун: он ничуть не печалится из-за перемены участи и показывает, что готов на все ради интересов фирмы. Но где Шен Де? Где добрый человек? Где та, кто много месяцев назад в дождли­вый день в минуту радости купила кружку воды у водоноса? Где она и ее будущий ребенок, о котором она рассказала водоносу? И Сун тоже хотел бы знать это: если его бывшая невеста была беременна, то он, как отец ребенка, может претендовать и на положение хозяина. А вот, кстати, в узле ее платье. уж не убил ли несчастную женщину жестокий двоюродный брат? Полиция приходит в дом. Господину Шой Да предстоит предстать перед судом.
IX. В зале суда друзья Шен Де (водонос Вая, чета стариков, де­душка и племянница) и партнеры Шой Да (господин Шу Фу и до­мовладелица) ждут начала заседания. При виде судей, вошедших в зал, Шой Да падает в обморок — это боги. Боги отнюдь не всеведу­щи: под маской и костюмом Шой Да они не узнают Шен Де. И лишь когда, не выдержав обвинений добрых и заступничества злых, Шой Да снимает маску и срывает одежду, боги с ужасом видят, что миссия их провалилась: их добрый человек и злой и черствый Шой Да — одно лицо. Не получается в этом мире быть доброй к другим и одновременно к себе, не выходит других спасать и себя не погубить, нельзя всех осчастливить и себя со всеми вместе! Но богам некогда разбираться в таких сложностях. Неужели отказаться от заповедей? Нет, никогда! Признать, что мир должен быть изменен? Как? Кем? Нет, все в порядке. И они успокаивают людей: «Шен Де не погибла, она была только спрятана. Среди вас остается добрый человек». И на отчаянный вопль Шен Де: «Но мне нужен двоюродный брат» — то­ропливо отвечают: «Только не слишком часто!» И между тем как Шен Де в отчаянии простирает к ним руки, они, улыбаясь и кивая, исчезают вверху.
197


Эпилог. Заключительный монолог актера перед публикой: «О пуб­лика почтенная моя! Конец неважный. Это знаю я. / В руках у нас прекраснейшая сказка вдруг получила горькую развязку. / Опущен занавес, а мы стоим в смущенье — не обрели вопросы разрешенья. / Так в чем же дело? Мы ж не ищем выгод, / И значит, должен быть какой-то верный выход? / За деньги не придумаешь — какой! Дру­гой герой? А если мир — другой? / А может, здесь нужны другие боги? Иль вовсе без богов? Молчу в тревоге. / Так помогите нам! Беду поправьте — и мысль и разум свой сюда направьте. / Попро­буйте для доброго найти к хорошему — хорошие пути. / Плохой конец — заранее отброшен. / Он должен, должен, должен быть хо­рошим!»
Т. А. Вознесенская


Эрих Кестнер (Erich Kastner) 1899-1974
Фабиан (Fabian)
Роман (1931)
Вместе с героем романа Якобом Фабианом мы проживаем короткий отрезок времени — может быть, несколько недель или еще меньше. За этот срок герой в основном терпит утраты — он теряет работу, теряет близкого друга, от него уходит любимая. Наконец, он теряет саму жизнь. Роман чем-то напоминает полотна импрессионистов. Из летучих, как бы необязательных диалогов и не слишком последова­тельных разнородных событий вдруг проступает картина жизни, за­стигнутой врасплох и запечатленной с необычайной силой, резкостью и объемностью. Это рассказ о том, как сердце не выдерживает гнету­щего противоречия времени. О цене непоказного сопротивления об­стоятельствам на уровне отдельной личности.
Действие происходит в самом начале тридцатых годов в Берлине. У Европы — большая перемена. «Учителя ушли. Расписания уроков как не бывало. Старому континенту не перейти в следующий класс. Следующего класса не существует».
Так обозначает свое время главный герой. При этом себе он с без­жалостной честностью отводит роль созерцателя. «У других людей
199


есть профессия, они продвигаются вперед, женятся, делают детей своим женам и верят, что все это имеет смысл. А он вынужден, при­чем по собственной воле, стоять под дверью, смотреть и время от времени впадать в отчаяние».
Главная драма Фабиана в том, что он слишком незаурядная, глу­бокая и нравственная личность, чтобы удовлетвориться пошлыми ме­щанскими целями и ценностями. Он наделен ранимой, отзывчивой душой, независимым умом и острой «смехотворной потребностью соучастия» в происходящем. Однако все эти качества оказываются ненужными, невостребованными. Фабиан принадлежит к потерянно­му поколению. Со школьной скамьи он попал на фронт первой ми­ровой войны, а оттуда вернулся с горьким опытом ранних смертей и больным сердцем. Потом он учился, писал диссертацию по филосо­фии. Стремление к «соучастию» пригнало его в столицу, которую он характеризует как обезумевший каменный мешок. Мать и отец оста­лись в маленьком тихом городке, где прошло его детство. Они с тру­дом сводят концы с концами, существуя за счет крошечной бака­лейной лавки, где то и дело приходится уценивать немудреный товар. Так что рассчитывать герою приходится только на самого себя.
Когда мы встречаемся с Фабианом, ему тридцать два года, он сни­мает комнату в пансионе и работает в рекламном отделе сигаретной фабрики. До этого он трудился в каком-то банке. Теперь весь день сочиняет бессмысленные стишки к рекламным объявлениям, а вечера убивает за стаканом пива или вина. Его собутыльниками становятся то веселые циничные газетчики, то какие-то девицы сомнительного поведения. Но жизнь Фабиана идет как бы по двум руслам. Внешне она рассеянна, бессодержательна и полна преступного легкомыслия. Однако за этим стоит интенсивная внутренняя работа, глубокие и точные размышления о времени и о себе. Фабиан — один из тех, кто понимает суть переживаемого обществом кризиса и с бессильной го­речью предвидит близкие катастрофические перемены. Он не может забыть о том, что по стране рассыпано множество калек с изуродо­ванными телами и лицами. Он помнит огнеметные атаки. Будь про­клята эта война, повторяет он про себя. И задается вопросом:
«Неужели мы опять до этого докатимся?»
Фабиан страдает, как может страдать сильный и талантливый че­ловек, стремящийся спасти людей от грозящей гибели и не находя­щий возможности это сделать. Нигде Фабиан не распространяется об этих переживаниях, напротив, ему свойственна едкая ироничная
200


самооценка, он обо всем говорит насмешливо и внешне принимает жизнь, какая она есть. Но читателю все же дозволено заглянуть в глубь его души и ощутить ее нестерпимую боль.
В Берлине растут общественная апатия и неверие в способность правительства улучшить экономическое положение. Над страной висит гнетущий страх инфляции и безработицы. Два полярных лаге­ря — коммунисты и фашисты — крикливо стараются доказать каж­дый свою правоту. Однако герой романа далек и от тех, и от других. Характерен эпизод, когда Фабиан вдвоем с другом Стефаном Лабуде ночью на мосту застают перестрелку двух таких горе-политиков. Сна­чала друзья обнаруживают раненого коммуниста, которому оказыва­ют помощь. Через несколько метров они натыкаются на нацио­нал-социалиста — тоже раненого. Обоих драчунов отправляют в больницу в одном такси. В клинике усталый врач замечает, что этой ночью доставлено уже девять спасителей отечества, «Похоже, что они хотят, перестреляв друг друга, снизить количество безработных».
Стефан Лабуде — единственный друг фабиана. У них общая судь­ба, хотя Лабуде сын богатых родителей и не нуждается в деньгах. Он близок Фабиану своей тонкой душевной организацией, искренностью и бескорыстием. В отличие от Фабиана Лабуде честолюбив и жаждет добиться общественного признания. Он укоряет друга в том, что тот живет как бы в зале ожидания, отказывается от активных действий и не имеет твердой цели. Фабиан возражает ему: «Я знаю цель, но, увы, ее и целью не назовешь. Я хотел бы помочь людям сделаться поря­дочными и разумными».
Лабуде терпит одну неудачу за другой. Он получает страшный удар, узнав, что невеста, притворявшаяся нежной и страстной воз­любленной, хладнокровно изменяет ему. Бросившись в политику, он также переживает полное разочарование. Последней надеждой оста­ется его заветная работа о Лессинге, которой он отдал пять лет и ко­торая теперь ждет университетского отзыва. А пока Лабуде пытается найти утешение в богемных непритязательных компаниях и выпивке.
В одной из таких компаний Фабиан знакомится с Корнелией. Она рассказывает, что недавно в городе и приехала стажироваться на ки­ностудии. Фабиан отправляется ее провожать и обнаруживает, что приходит к собственному дому. По чудесному совпадению Корнелия, оказывается, тоже поселилась здесь. Ночь они проводят вместе. Их роднит насмешливая легкость восприятия настоящего и отсутствие больших надежд на будущее. Они живут одним днем, и тем полнее и
201


острее их взаимное чувство. Впервые Фабиан вдруг всерьез задумыва­ется о возможности для себя простого житейского счастья.
Однако реальность теснит даже эти скромные планы. Придя на службу, Фабиан узнает, что он уволен по сокращению штатов. Ему вручают двести семьдесят марок расчета. Сто из них забирает Корне­лия — ей срочно нужны новая шляпа и джемпер, так как ее пригла­сили на кинопробы для нового фильма. Еще сто Фабиан платит хозяйке пансиона за месяц вперед. Сам он отправляется на биржу труда, пополняя унылые ряды таких же безработных. Ему задают идиотские вопросы, гоняют из одного департамента в другой, но почти не оставляют надежд на помощь. Как раз в эти дни навестить его приезжает мать. Фабиан не говорит ей об увольнении, чтобы не огорчать, и мать будит его рано утром и торопит на службу, фабиан бесцельно бродит весь день по улицам, вместо того чтобы провести время с матерью, которая уезжает в тот же вечер обратно.
Герой вновь пытается найти работу. Но он не наделен агрессив­ной цепкостью и умением набить себе цену. «Я мог бы встать на Потсдамерплатц, — невесело шутит он, — повесив себе на живот табличку примерно такого содержания: «В данный момент этот мо­лодой человек ничего не делает, но испытайте его, и вы убедитесь, что он делает все...»
Вернувшись после скитаний по редакциям в пансион, он находит письмо от Корнелии. Она пишет, что ее взяли на роль и продюсер снял для нее отдельную квартиру. «Что я могла поделать? Пусть поза­бавится мною, так уж случилось. Только вывалявшись в грязи, можно выбраться из грязи».
Фабиан оказывается отброшен назад к нежеланной и проклятой сейчас для него свободе. Он встречается с Корнелией в кафе, но по­нимает, что случилось непоправимое. Разговор их горек и тягостен. Ему легче забыться с какой-нибудь незнакомой девицей — заглушая тоску.
Вернувшись поздно ночью в пансион, он узнает, что им интересо­валась полиция. Его друг Лабуде мертв. Он пустил себе пулю в висок прямо во время ночной пирушки, из револьвера, отобранного когда* то на мосту у нациста, Фабиану Лабуде оставил письмо, в котором сообщил, что его работа о Лессинге получила уничтожающий отзыв и этот очередной крах непереносим для его честолюбия. «Короче гово­ря: эта жизнь не для меня... Я стал комической фигурой, я провалил-
202


ся на экзаменах по двум основным предметам — любви и профес­сии...»
Фабиан проводит остаток ночи у постели мертвого друга. Он смотрит в его изменившееся лицо и обращает к нему самые сокро­венные слова, не в силах смириться с этой бессмысленной гибелью. Позже выяснится, что Лабуде стал жертвой злой шутки. Добившее его известие о зарубленной работе он получил от бездарного ассис­тента, профессор же нашел труд выдающимся...
Друг оставил Фабиану две тысячи марок. Фабиан отдает тысячу Корнелии при последней их встрече: «Возьми половину. Мне будет спокойнее».
Сам он садится в поезд и едет в родной город, к матери и отцу. Может быть, здесь он обретет покой? Однако провинция не менее удручает. Возможности применения сил тут еще более убоги и огра­ниченны, чем в столице, а уклад удушлив и консервативен. «Здесь Германия не металась в жару. Здесь у нее была пониженная темпера­тура», Фабиан «все больше погружался в морок тоски». Мать советует ему приспособиться и как-то обрести цель в жизни. Человек — раб привычки, многозначительно говорит она. Может быть, она права?
И все-таки герой отказывается пока от размеренного обыватель­ского существования. Его последнее решение — уехать пока куда-ни­будь на природу, собраться с мыслями, а уж потом определиться со своей жизненной задачей. Мужество и внутренняя честность ни на минуту не изменяют Фабиану. Он понимает, что не может больше стоять около событий. Он идет по улицам, бездумно смотрит на вит­рины и сознает, что «жизнь, несмотря ни на что, одно из интерес­нейших занятий». Через несколько мгновений, проходя по мосту, он видит, как впереди балансирует на перилах маленький мальчик. Фа­биан прибавляет шагу, бежит. Мальчик, не удержавшись, падает в воду. Не раздумывая, Фабиан скидывает пиджак и бросается в реку — спасать ребенка. Мальчик, громко плача, подплывает к бере­гу. Фабиан тонет.
Он не умел плавать.
В. А. Сагалова


Стефан Гейм (Stefan Heym) р. 1913
Агасфер (Ahasver)
Роман (1981)
В романе три сюжетные линии: 1-я — повествование, которое ведет­ся от лица ангела Агасфера, чье имя означает «Возлюбленный Богом»; 2-я — рассказ о жизненном пути Паулуса фон Эйцена, младшего со­временника Мартина Лютера; 3-я — переписка между профессором Зигфридом Байфусом, директором Института научного атеизма в Вос­точном Берлине (ГДР) и профессором Йоханааном Лёйхтентрагером из Еврейского университета в Иерусалиме.
Бессмертные духи Агасфер и Люцифер, созданные Богом в первый день, низвергнуты с небес за отказ поклониться Адаму, который был сотворен на их глазах из праха и четырех стихий. Пути их расходят­ся, ибо Агасфер в отличие от Люцифера, который жаждет полного уничтожения всего сотворенного, надеется на то, что мир можно из­менить. Отныне он обречен скитаться по земле до Страшного суда.
Агасфер пытается убедить ребе Йешуа, который верит, что он — Сын Божий, снискавший любовь и благоволение Отца, в том, что Бог, Творец Вселенной, не есть Бог любви. Если Йешуа — поистине Сын Божий, то он должен изменить этот мир, полный жестокости и не-
204


справедливости. Но Йешуа отказывается бороться с Богом и утвер­дить Царство свое на земле: он убежден, что любовь сильнее меча, готов стать жертвой, обреченной на заклание, и взять на себя грехи мира.
Агасферу известно все, что ожидает Йешуа: предательство Иуды, суд, распятие, смерть и воскресение, после чего он вознесется к Богу. Но это, как доподлинно известно Агасферу, ничего не изменит в мире, столь немудро устроенном. Агасфер встречает Люцифера, кото­рый, играя на жадности Иуды Искариота, внушает ему мысль пре­дать своего учителя, если тот сам захочет, чтобы Иуда его предал. Агасфер упрекает Йешуа в пассивности и предрекает, что после его смерти учение его извратят и во имя любви будут творить жестокос­ти и несправедливость. В последний раз Агасфер уговаривает Йешуа стать вождем и царем Израиля, когда тот несет крест на Голгофу и хочет передохнуть у ворот дома Агасфера. Агасфер прячет под одеж­дой огненный меч Божий, он готов поднять его ради страдальца и рассеять его врагов, но тот желает до конца испить чашу, которую дал ему Отец. Агасфер, разгневанный его упрямством, прогоняет Йешуа, а тот проклинает его, сказав, что отныне он, Агасфер, должен будет ждать возвращения Сына Человеческого.
Люцифер убеждает Агасфера пойти к Йешуа и спросить его, чего же он добился тем, что взял на себя грехи мира, ибо мир не стал лучше после его мученической смерти. Агасфер нарушает небесный покой Сына Человеческого и призывает его к ответу, но тот по-прежнему утверждает, что истина — в Боге, хотя Агасфер видит, что его вера в мудрость и справедливость Отца поколеблена.
Агасфер и Йешуа отправляются на поиски Бога. Они странствуют в бескрайности Шеола и встречают древнего старца, который пишет на песке письмена Книги Жизни, а ветер тут же сдувает их. Этот старец и есть Бог. Он давно уже разочаровался в своем Творении: оно живет по собственным законам и нет никакой возможности что-либо изменить в этом ужасном мире, который сделался неузнаваемым даже для него, его Творца. Сын Человеческий возмущен тем, что Отец послал его на крестную муку, заранее зная, что она будет на­прасной. Сын Человеческий идет войной на священные устои, и на­чинается Армагеддон, последняя битва на земле. За Сыном Человеческим скачут четыре всадника, которые зовутся Огонь, Война, Голод и Смерть, за ними следуют полчища Гога и Магога и ангелы бездны, низвергнутые с небес на шестой день Творения вместе с Лю-
205


цифером и Агасфером, а впереди них вышагивает зверь о семи голо­вах и десяти рогах, имя которому — Антихрист.
Люцифер и Агасфер наблюдают за приготовлениями к битве. Звезды падают с неба, отворяя кладези бездны, вся земля пылает, люди скрываются в пещеры и горные ущелья, но и там их настигает смерть. Сын Человеческий со своим воинством пересекает небеса, поднимаясь все выше в поисках нового Иерусалима, выстроенного из ясписа и чистого золота, но его нигде нет. Когда его воинство начина­ет роптать. Сын Человеческий объявляет, что Бог потерпел пора­жение и сбежал, и отныне Он, Сын Человеческий, стал Богом и сотворит новое небо и новую землю, царство любви и справедливос­ти, где человек не будет врагом человеку. Но все смеются над наив­ными словами Сына Человеческого: четыре всадника, Гоги и Магоги и все семь голов Антихриста. Раздается адский хохот Люцифера, и по­является тот самый старец, который писал Книгу Жизни. Сын Чело­веческий пытается убить его мечом, но старец говорит ему, что Сын — подобие Отца и неотделим от Него. Старец становится таким огромным, что в его деснице может поместиться все сущее, и произносит Свое Имя, тайное имя Бога. На глазах Агасфера, кото­рый наблюдает эту сцену, все исчезает: среди окружающей пусто* ты — лишь фигура ребе Йешуа, тщедушного и изможденного. Агасфер слышит далекий смех: это все, что осталось от Люцифера, Повелителя бездны и великого борца за порядок. Агасфер и Йешу» падают в бездну, которая является одновременно пространством ч временем, и нет в ней ни верха, ни низа, лишь потоки частиц — еще не разделенных света и тьмы. Агасфер и Сын Человеческий сливаются в любви и становятся единым целым, а поскольку Бог един с Сыном своим, то и Агасфер становится единым с Ним: «одним существом, одной великой мыслью, одной мечтой».
Студиозус Паулус фон Эйцен, направляющийся в Виттенберг, чтобы учиться у Лютера и Меланхтона, знакомится на постоялом дворе с неким Хансом Лёйхтентрагером (значение немецкой фамилии Лёйхтентрагер тождественно смыслу имени Люцифер: несущий свет, светоносец), который становится его постоянным спутником и ценным советчиком на протяжении всей жизни Эйцена. Благодаря помощи Ханса, которому ведомы все секреты магии и волшебства; ленивый и недалекий, но честолюбивый Эйцен успешно сдает экза­мены, приобретает доверие и поддержку Лютера и становится пастором. Он делает карьеру, не задумываясь о том, почему Ханс опекает
206


ею и какие цели преследует. На жизненном пути Эйцена не раз встает таинственная фигура Вечного Жида, или Агасфера, который неизменно оставляет в дураках жадного и сластолюбивого Эйцена, яростного антисемита, для которого христианская религия — лишь способ расправиться со своими противниками и добиться прочного положения в обществе.
Эйцен устраивает диспут между христианами и иудеями и при­глашает Вечного Жида, Агасфера, для свидетельства о том, что Иисус был подлинным Мессией и Сыном Божьим. Так Эйцен надеется об­ратить иудеев в истинную веру и прославиться по всей Германии. Но Агасфер лишь насмехается над тупостью и религиозным ханжеством Эйцена, за что тот подвергает его жестокой пытке. Агасфер, избитый шпицрутенами, умирает, а Эйцен надеется, что наконец избавился от назойливого еврея. Проходит много лет, но Агасфер, такой же моло­жавый и насмешливый, как, и при первой встрече, вновь предстает перед престарелым Эйценом. Вместе с Лёйхтентрагером, который уже не скрывает, что он — Люцифер, Владыка Преисподней, Ага­сфер, забирает душу Эйцена, зачитав ему слова пророка Иезекииля, обличающие дурных пастырей.
Профессор Еврейского университета Йоханаан Лёйхтентрагер вступает в переписку с Зигфридом Вайфусом и сообщает ему о том, что лично знаком с Агасфером, современником ребе Йешуа, или Ии­суса Христа. Воинствующий атеист Байфус, стоящий на позициях диалектического материализма, пытается доказать Лёйхтентрагеру, что этого не может быть, но в конце переписки неожиданно для себя настолько увлекается загадкой Агасфера, что «компетентные органы» ГДР, наблюдающие за перепиской двух профессоров, в конце концов рекомендуют Байфусу не отвечать на письма из Израиля: они обеспо­коены тем, что Лёйхтентрагер собирается вместе со своим другом Агасфером приехать в ГДР и таким образом убедить марксиста Байфуса в реальном существовании Вечного Жида, Тем не менее никому не удается помешать их приезду в ГДР. 31 декабря 1981 г. они посе­щают Байфуса в Институте научного атеизма, после чего он пригла­шает их к себе домой, где его семья в кругу многочисленных друзей готовится к празднованию Нового года.
Байфус запирается с Агасфером и Лёйхтентрагером в своем каби­нете и, как рассказывает впоследствии его жена, о чем-то долго и го­рячо спорит с ними. После полуночи в стене кабинета Байфуса обнаруживают большую дыру с обугленными краями, но ни его
207


самого, ни его израильских коллег в комнате не оказывается. В ходе расследования выясняется, что израильские граждане А. Агасфер и И. Лёйхтентрагер не получали визы, а контрольно-пропускные пунк­ты не зарегистрировали их въезд и выезд. Позднее становится извест­но, что в ночь с 31 декабря 1980 г. на 1 января 1981 г. с дозорной башни у пограничного перехода на Фридрихштрассе дежурные на­блюдали троих неизвестных лиц, которые двигались по воздуху. За двоими тянулся огненный хвост, а третьего они несли под руки. На­рушители границы перелетели границу ГДР, после чего набрали высо­ту и исчезли из поля зрения. Но об этом «компетентные органы» узнали гораздо позднее, так как дежурных обвинили в употреблении спиртных напитков во время несения службы и они отбывали нака­зание.
В. В. Рынкевич


Петер Вайс (Peter Weiss) 1916-1982
Дознание (Die Ermittlung)
Оратория в одиннадцати песнях (1965)
В соответствии с первоначальным замыслом автора, который хотел создать современную «Божественную комедию», композиция пьесы, в которой использованы материалы франкфуртского процесса над на­цистскими преступниками 1963—1965 гг., повторяет строение 1-й и 2-й частей эпопеи Данте: в каждой «песне» — три эпизода, а всего их — тридцать три, как у Данте. Восемнадцать подсудимых представ­ляют в пьесе подлинных лиц, представших перед судом в 1963 г., и фигурируют под своими настоящими именами, а девять безымянных свидетелей (двое из них — на стороне лагерной администрации, а остальные — бывшие узники) резюмируют испытанное и пережитое сотнями людей.
1-й свидетель, служивший начальником станции, на которую при­бывали эшелоны с людьми, утверждает, что ничего не знал о массовом уничтожении людей и не задумывался над тем, какая участь ждет узников, обреченных на рабский труд, приносивший огромные барыши филиалам предприятий Круппа, Сименса и «И. Г. Фарбен». 2-й свидетель, отвечавший за отправление эшелонов, говорит, что не
209


знал, кого перевозят в вагонах, так как заглядывать в них ему было строго запрещено. 3-й свидетель, бывший узник, рассказывает о том, как их выгружали из вагонов, строили, избивая палками, по 5 чело­век в ряд, отделив мужчин от женщин с детьми, а врачи — Франк, Шатц, Лукас и Капезиус, сидящие ныне на скамье подсудимых, вместе с другими офицерами определяли, кто из новоприбывших трудоспособен. Больных и стариков отправляли в «газ». Процент тру­доспособных обычно составлял треть эшелона. Подсудимые утвержда­ют, что они пытались отказаться от участия в селекциях, но высшее начальство объясняло им, что «лагерь — это тот же фронт и всякое уклонение от службы будет караться как дезертирство». 8-й свидетель утверждает, что с апреля 1942 по декабрь 1943 г. у заключенных было изъято ценностей на 132 миллиона марок. Эти ценности посту­пали в рейхсбанк и имперскому министерству промышленности.
Свидетели из бывших узников рассказывают о тех условиях, в ко­торых они жили: в бараках, рассчитанных на пятьсот человек, зачас­тую размещалось вдвое больше; на каждых нарах лежало шесть человек, и поворачиваться на другой бок приходилось всем сразу, а одеяло было одно; топили в бараках редко; каждому узнику выдавали одну миску: для умывания, еды и в качестве ночной посудины; в дневном рационе содержалось не более 1300 калорий, тогда как при тяжелой работе человеку необходимо не менее 4800 калорий. В ре­зультате люди так ослабевали, что тупели и не помнили даже своей фамилии. Выжить мог только тот, кто сразу же мог устроиться на какую-нибудь внутрилагерную должность: специалистом или во вспо­могательную рабочую команду.
Свидетельница, бывшая узница, которая работала в политическом отделе лагеря под началом Богера, рассказывает о зверских пытках и убийствах, которые совершались у нее на глазах. Она составляла спис­ки умерших и знала, что из каждой сотни новоприбывших узников спустя неделю оставалось в живых не более сорока. Богер, сидящий на скамье подсудимых, отрицает, что применял пытки при допросах, но когда его уличают во лжи, ссылается на приказ и на невозмож­ность иным способом добиться признания от преступников и врагов государства. Подсудимый убежден, что телесные наказания следовало бы ввести и теперь, чтобы предотвратить огрубение нравов, а также для воспитания несовершеннолетних.
Бывшая узница, которая провела несколько месяцев в десятом
210


блоке, где проводились медицинские эксперименты, рассказывает о том, как молодым девушкам облучали яичники рентгеновским аппа­ратом, после чего удаляли половые железы и испытуемые умирали. Кроме того, проводились опыты по искусственному оплодотворению: на седьмом месяце беременности женщинам делали аборт, а ребенка, если он оставался живым, умерщвляли и вскрывали.
Бывшие заключенные рассказывают суду о подсудимом Штарке. В те годы унтершарфюреру Штарку было двадцать лет и он готовился к экзаменам на аттестат зрелости. Свидетели показывают, что Штарк принимал участие в массовых расстрелах и собственноручно убивал жещин и детей. Однако защитник обращает внимание суда на юный возраст Штарка, на его высокие духовные запросы (он вел с заклю­ченными дискуссии о гуманизме Гёте), а также на то, что после войны, попав в нормальные условия, Штарк изучал сельское хозяйст­во, был референтом экономической консультации и вплоть до своего ареста преподавал в сельскохозяйственном училище. Подсудимый Штарк объясняет суду, что с раннего детства привык верить в непо­грешимость закона и действовать согласно приказу: «Нас отучили ду­мать, это за нас делали другие».
Свидетель расстрелов, бывший студент-медик, который работал в команде, убиравшей трупы, рассказывает о том, как во дворе один­надцатого блока, у «черной стенки», встретили свою смерть тысячи людей. При массовых казнях обычно присутствовали комендант лаге­ря, его адъютант и начальник политического отдела с сотрудниками. Все подсудимые отрицают свое участие в расстрелах.
Один из свидетелей обвиняет фельдшера Клера в умерщвлении уз­ников при помощи инъекций фенола в сердце. Подсудимый сначала отрицает, что собственноручно убивал людей, однако под давлением улик во всем признается. Выясняется, что жертвами феноловых инъ­екций стало около тридцати тысяч человек. Один из подсудимых, бывший лагерный врач, признается суду, что для своих исследований пользовался человеческим мясом, поскольку солдаты охраны съедали говядину и конину, которую поставляли для бактериологических опы­тов.
Свидетель, который был врачом из заключенных и работал в зондеркоманде, обслуживавшей крематории, рассказывает суду о том, как для массового умерщвления узников применяли препарат си­нильной кислоты, газ «Циклон-Б». В зондеркоманде, подчинявшейся доктору Менгеле, работало восемьсот шестьдесят узников, которых
211


через определенное время уничтожали и набирали новый состав. Но­воприбывших, отобранных для уничтожения, заводили в раздевалку, в которой помещалось около двух тысяч человек, объясняя им, что их ждет баня и дезинфекция. Потом их загоняли в соседнее помещение, которое даже не было замаскировано под душевую, и сверху, в спе­циальные отверстия в потолке выбрасывали газ, который в связанном состоянии имел вид зернистой массы. Газ быстро испарялся, и через пять минут все умирали от удушья. Потом включали вентиляцию, газ выкачивали из помещения, трупы перетаскивали к грузовым лифтам и поднимали наверх, к печам. Свидетель утверждает, что в лагере было убито более трех миллионов человек и каждому из шести тысяч сотрудников лагерной администрации было известно о массовом уничтожении людей.
Подсудимый Мулька, адъютант коменданта лагеря, заявляет суду, что только к концу своей службы в лагере он узнал об акциях унич­тожения. От лица всех подсудимых он заявляет: они были убеждены, что все это делается ради достижения «какой-то тайной военной цели», и лишь подчинялись приказам. Обращаясь к суду, он говорит о том, что во время войны они исполняли свой долг, несмотря на то что им приходилось трудно и они были близки к отчаянию. А теперь, когда германская нация «своим трудом снова заняла ведущее поло­жение», разумнее заняться «другими делами, а не упреками, которые за давностью лет давно пора забыть».
В. В. Рынкевич


Генрих Белль (Heinrich Boll) 1917-1985
Бильярд в половине десятого (Billard um halb zehn)
Роман (1959)
6 сентября 1958 г. В этот день одному из главных героев романа, ар­хитектору Генриху Фемелю, исполняется восемьдесят лет. Юбилей — хороший повод для того, чтобы оценить прожитую жизнь. Более пя­тидесяти лет назад он появился в этом городе, едва ли не в послед­ний момент подал на конкурс свой проект возведения аббатства Святого Антония и — безвестный чужак — победил остальных пре­тендентов. С первых же шагов в незнакомом городе Генрих Фемель хорошо представляет себе будущую жизнь: женитьба на девушке из какого-нибудь знатного семейства, много детей — пять, шесть, семь, — множество внуков, «пятью семь, шестью семь, семью семь»;
он видит себя во главе рода, видит дни рождения, свадьбы, серебря­ные свадьбы, крестины, младенцев-правнуков... Жизнь обманывает ожидания Генриха Фемеля. Тех, кто собирается на его восьмидесяти­летие, можно пересчитать буквально по пальцам одной руки. Это сам старик, его сын Роберт Фемель, внуки — Иозеф и Рут, и приглашен­ная Генрихом секретарша Роберта Леонора,
213


Второй сын, Отто, еще в юности сделался чужд своей семье, при­мкнув к тем, кто принял «причастие буйвола» (так в романе обозна­чена принадлежность к кругам немецкого общества, зараженным идеями агрессии, насилия, шовинизма, готовым утопить мир в крови), ушел воевать и погиб.
Жена Генриха Фемеля содержится в «санатории», привилегиро­ванной лечебнице для душевнобольных. Не принимая существующей действительности, Иоганна позволяет себе весьма смелые высказыва­ния по адресу сильных мира сего, и, чтобы уберечь, ее приходится держать взаперти. (Хотя Генрих Фемель, перестав лукавить перед собой, сознается, что согласен и всегда был согласен с мыслями и вы­сказываниями жены, но не имел мужества открыто заявить об этом.)
Роберт Фемель еще гимназистом дает клятву не принимать «при­частие буйвола» и не изменяет ей. В юности он вместе с группой сверстников вступает в борьбу с фашизмом (олицетворением фашиз­ма для них служит учитель физкультуры Бен уэкс, за покушение на которого один из подростков, Ферди Прогульски, расплачивается жизнью) и вынужден, жестоко избитый бичами из колючей проволо­ки, бежать из страны. Через несколько лет амнистированный Роберт возвращается в Германию к родителям, жене Эдит и родившемуся без него Иозефу. Он служит в армии, но его служба оборачивается местью за погибших друзей. Роберт подрывник, он «обеспечивает сектор обстрела» и без сожаления уничтожает архитектурные памят­ники, в числе которых построенное отцом аббатство Святого Анто­ния, взорванное им без особой надобности за три дня до конца войны. («Я отдал бы двести аббатств за то, чтобы вернуть Эдит, Отто или незнакомого мальчика...» — вторит ему и Генрих Фемель.) Жена Роберта, Эдит, погибает при бомбежке. После войны Роберт возглав­ляет «контору по статическим расчетам», на него работают всего три архитектора, которым Леонора рассылает немногочисленные заказы. Он обрекает себя на добровольное затворничество: на красной кар­точке, которую Роберт когда-то давно дал Леоноре, значится: «Я всег­да рад видеть мать, отца, дочь, сына и господина Шреллу, но больше я никого не принимаю». По утрам, с половины десятого до одиннад­цати, Роберт играет в бильярд в отеле «Принц Генрих» в обществе отельного боя, Гуго. Гуго чист душою и бескорыстен, не подвластен соблазнам. Он принадлежит к «агнцам», как погибшая Эдит, как ее брат Шрелла.
Шрелла — друг юности Роберта Фемеля. Как и Роберт, он был вынужден под страхом смертной казни покинуть Германию и возвра-
214


щается только теперь, чтобы повидаться с Робертом и своими пле­мянниками.
Шестое сентября 1958 г. становится поворотным днем и для Ген­риха Фемеля, и для его сына, В этот день, осознав ложность следова­ния логике собственного надуманного образа, он порывает с давно тяготившей его привычкой ежедневно посещать кафе «Кронер», от­казывается принять подарок от фашиствующего Греца, владельца мясной лавки, и символически заносит нож над присланным из кафе юбилейным тортом в виде аббатства Святого Антония.
Роберт Фемель в этот день демонстрирует своему бывшему одно­кашнику, Нетглингеру, приверженцу «буйволов», что прошлое не за­быто и не прощено. В этот же день он усыновляет «агнца» Гуго, берет на себя ответственность за него.
И для Иозефа Фемеля, внука Генриха и сына Роберта, молодого архитектора, этот день становится решающим. Увидев пометки отца на обломках стен аббатства Святого Антония, четкий почерк, знако­мый ему с детства, неумолимо свидетельствующий о том, что аббат­ство взорвал отец, Иозеф переживает кризис и в конце концов отказывается от почетного и выгодного заказа, от руководства восста­новительными работами в аббатстве.
Иоганна Фемель, которую по случаю семейного празднества от­пускают из лечебницы, тоже совершает решительный шаг — она стреляет из давно заготовленного пистолета в министра, господина М. (у которого «морда, как у буйвола»), стреляет как в будущего убийцу своего внука.
Подведены итоги прошедшей жизни. И для собравшихся в мас­терской старого архитектора (здесь, кроме хозяина, Роберт с новооб­ретенным сыном Гуго, Шрелла, Иозеф с невестой, Рут и Леонора) начинается новый день, 7 сентября.
В. С. Кулагина-Ярцева
Глазами клоуна (Ansichten eines clowns)
Роман. (1963)
Место действия — Бонн, время действия примерно совпадает с датой создания романа. Само же повествование представляет собой долгий монолог Ганса Шнира, комического актера или, попросту, клоуна.
215


Гансу двадцать семь лет, и он недавно пережил самый тяжелый удар судьбы — от него ушла, чтобы выйти замуж за Цюпфнера, «этого ка­толика», Мари, его первая и единственная любовь. Плачевное поло­жение Ганса усугубляется тем, что после ухода Мари он начал пить, отчего стал работать небрежно, и это моментально сказалось на его заработке. К тому же накануне, в Бохуме, изображая Чарли Чаплина, он поскользнулся и повредил колено. Денег, полученных за это вы­ступление, ему едва хватило на то, чтобы добраться домой.
Квартира к приезду Ганса готова, об этом позаботилась его знако­мая, Моника Сильвc, предупрежденная телеграммой. Ганс с трудом одолевает расстояние до дома. Его квартира, подарок деда (Шниры — угольные магнаты), на пятом этаже, где все окрашено в ржаво-красные тона: двери, обои, стенные шкафы. Моника убрала квартиру, набила холодильник продуктами, поставила в столовой цветы и зажженную свечу, а на стол в кухне — бутылку коньяку, си­гареты, молотый кофе. Ганс выпивает полстакана коньяку, а другую половину выливает на распухшее колено. Одна из насущных забот Ганса — добыть денег, у него осталась всего одна марка. Усевшись и поудобнее уложив больную ногу, Ганс собирается звонить знакомым и родным, предварительно выписав из записной книжки все нужные номера. Он распределяет имена по двум столбцам: те, у кого можно занять денег, и те, к кому он обратится за деньгами лишь в крайнем случае. Между ними, в красивой рамочке, имя Моники Сильве — единственной девушки, которая, как иногда кажется Гансу, могла бы заменить ему Мари. Но сейчас, страдая без Мари, он не может по­зволить себе утолить «вожделение» (как это называется в религиоз­ных книжках Мари) к одной женщине с другой, Ганс набирает номер родительского дома и просит к телефону госпожу Шнир. Прежде чем мать берет трубку, Ганс успевает вспомнить свое не очень счастливое детство в богатом доме, постоянное лицемерие и ханжество матери. В свое время госпожа Шнир вполне разделяла взгляды национал-социалистов и, «чтобы выгнать жидовствующих янки с нашей священной немецкой земли», отправила шестнадцати­летнюю дочь Генриетту служить в противовоздушных войсках, где та и погибла. Теперь же мать Ганса в соответствии с духом времени воз­главляет «Объединенный комитет по примирению расовых противо­речий». Разговор с матерью явно не удается. К тому же ей уже известно о неудачном выступлении Ганса в Бохуме, о чем она не без злорадства ему сообщает.
216


Чуть дальше Ганс в одном из телефонных разговоров скажет: «Я клоун и собираю мгновения». Действительно, все повествование со­стоит из воспоминаний, зачастую именно мгновенных. Но самые по­дробные, самые дорогие Гансу воспоминания связаны с Мари. Ему был двадцать один год, а ей девятнадцать, когда он как-то вечером «просто пришел к ней в комнату, чтобы делать с ней то, что делают муж с женой». Мари не прогнала его, но после этой ночи уехала в Кельн. Ганс последовал за ней. Началась их совместная жизнь, нелег­кая, потому что Ганс только начинал свою профессиональную карье­ру. Для Мари, истовой католички, ее союз с Гансом, не освященный церковью (Ганс, сын родителей-протестантов, отдавших его в католи­ческую школу, следуя послевоенной моде примирения всех вероиспо­веданий, неверующий), всегда был греховным, и в конце концов члены католического кружка, который она посещала с ведома Ганса и зачастую в его сопровождении, убедили ее оставить своего клоуна и выйти замуж за образец католических добродетелей Гериберта Цюпфнера. Ганса приводит в отчаяние мысль, что Цюпфнер «может или смеет смотреть, как Мари одевается, как она завинчивает крыш­ку на тюбике пасты». Она должна будет водить своих (и Цюпфнера) детей по улицам голыми, думает он, потому что они не один раз долго и подробно обсуждали,- как будут одевать своих будущих детей.
Теперь Ганс звонит своему брату Лео, который избрал для себя духовное поприще. Ему не удается поговорить с братом, так как в этот момент студенты-богословы обедают. Ганс пробует узнать что-нибудь о Мари, названивая членам ее католического кружка, но они только советуют ему мужественно перенести удар судьбы, неизменно заканчивая разговор тем, что Мари не была его женой по закону. Звонит агент Ганса, Цонерер. Он грубоват и хамоват, но искренне жалеет Ганса и обещает вновь заняться им, если тот бросит пить и проведет три месяца в тренировках. Положив трубку, Ганс понимает, что это первый человек за вечер, с которым он охотно поговорил бы еще.
Раздается звонок в дверь. К Гансу приходит его отец, Альфонс Шнир, генеральный директор угольного концерна Шниров. Отец и сын смущены, у них небольшой опыт общения. Отец хочет помочь Гансу, но на свой лад. Он советовался с Генненхольмом (конечно, всегда все самое лучшее, думает Ганс, Генненхольм — лучший теат­ральный критик Федеративной республики), и тот советует Гансу пойти заниматься пантомимой к одному из лучших педагогов, совер-
217


шенно оставив прежнюю манеру выступлений. Отец готов финанси­ровать эти занятия. Ганс отказывается, объясняя, что ему уже поздно учиться, нужно только работать. «Значит, деньги тебе не нужны?» — с некоторым облегчением в голосе спрашивает отец. Но выясняется, что нужны. У Ганса всего одна марка, завалявшаяся в кармане брюк. Узнав, что на тренировки сына требуется около тысячи марок о месяц, отец шокирован. По его представлениям, сын мог бы обой­тись двумястами марками, он даже готов давать по триста в месяц. В конце концов разговор переходит в другую плоскость, и Гансу не уда­ется снова заговорить о деньгах. Провожая отца, Ганс, чтобы напо­мнить ему о деньгах, начинает жонглировать единственной своей монеткой, но это не приносит результата. После ухода отца Ганс зво­нит Беле Брозен, его любовнице-актрисе, и просит, если получится, внушить отцу мысль, что он, Ганс, страшно нуждается в деньгах. Трубку он кладет с ощущением, «что из этого источника никогда ни­чего не капнет», и в порыве гнева выбрасывает марку из окна. В ту же секунду он жалеет об этом и готов спуститься поискать ее на мостовой, но боится пропустить звонок или приход Лео. На Ганса снова наваливаются воспоминания, то подлинные, то вымышленные. Неожиданно для себя он звонит Монике Сильве. Просит ее прийти и в то же время боится, что она согласится, но Моника ждет гостей. Кроме того, она уезжает на две недели на занятия семинара. А потом обещает прийти. Ганс слышит в трубке ее дыхание. («О Господи, хоть дыхание женщины...») Ганс снова вспоминает свою кочевую жизнь с Мари и представляет ее теперешнюю, не веря, что она может совершенно не думать о нем и не помнить его. Затем идет в спальню, чтобы загримироваться. Со времени приезда он не заходил туда, боясь увидеть что-нибудь из вещей Мари. Но она не оставила ничего — даже оторванной пуговки, и Ганс не может решить, плохо это или хорошо.
Он решает выйти петь на улицу: усесться на ступеньки боннского вокзала таким, как есть, без грима, только с набеленным лицом, «и петь акафисты, подыгрывая себе на гитаре». Положить рядом шляпу, хорошо бы бросить туда несколько пфеннигов или, быть может, сига­рету. Отец мог бы достать ему лицензию уличного певца, продолжает мечтать Ганс, и тогда можно спокойно сидеть на ступеньках и дожи­даться прихода римского поезда (Мари и Цюпфнер сейчас в Риме). И если Мари сможет пройти мимо и не обнять его, остается еще
218


самоубийство. Колено болит меньше, и Ганс берет гитару и начинает готовиться к новой роли. Звонит Лео: он не может прийти, так как ему нужно возвращаться к определенному сроку, а уже поздно.
Ганс натягивает ярко-зеленые брюки и голубую рубашку, смот­рится в зеркало — блестяще! Белила наложены слишком густо и по­трескались, темные волосы кажутся париком. Ганс представляет, как родные и знакомые станут бросать в его шляпу монеты. По пути на вокзал Ганс понимает, что сейчас карнавал. Что ж, для него это даже лучше, профессионалу легче всего скрыться среди любителей. Он кла­дет подушку на ступеньку, усаживается на нее, пристраивает в шляпе сигарету — сбоку, будто бы ее кто-то бросил, и начинает петь. Не­ожиданно в шляпу падает первая монетка — десять пфеннигов. Ганс поправляет едва не выпавшую сигарету и продолжает петь.
В. С. Кулагина-Ярцева
Групповой портрет с дамой (Gruppenbild mit dame)
Роман (1971)
Лени Пфайфер, урожденная Груйтен, немка. Ей сорок восемь лет, она все еще красива — а в молодости была истинной красавицей:
блондинка, с прекрасной статной фигурой. Не работает, живет почти что в нищете; ее, возможно, выселят из квартиры, вернее, из дома, который некогда принадлежал ей и который она по легкомыслию по­теряла в годы инфляции (сейчас на дворе 1970 г., Германия уже сыта и богата). Лени — странная женщина; автору, от лица которого идет повествование, доподлинно известно, что она «непризнанный гений чувственности», но в то же время он вызнал, что Лени за всю жизнь была близка с мужчиной раз двадцать пять, не более, хотя многие мужчины и сейчас ее вожделеют. Любит танцевать, часто танцует полуголая или совсем нагая (в ванной); играет на фортепьяно и «до­стигла некоторого мастерства» — во всяком случае, два этюда Шу­берта играет великолепно. Из еды больше всего любит свежайшие булочки, выкуривает не больше восьми сигарет в день. И вот что еще удалось узнать автору: соседи считают Лени шлюхой, потому, очевид­но, что она им непонятна. И еще: она чуть ли не ежедневно видит на
219


экране телевизора Деву Марию, «всякий раз удивляясь, что Дева Мария тоже блондинка и тоже не такая уж юная». Они смотрят друг на друга и улыбаются... Лени — вдова, муж погиб на фронте. У нее есть сын двадцати пяти лет, он сейчас в тюрьме.
По-видимому, выяснив все это, автор и задался целью понять Лени, узнать о ней как можно больше, причем не от нее — она слишком молчалива и замкнута, — а от ее знакомых, друзей и даже врагов. Так он и начал писать этот портрет десятков людей, в том числе тех, кто вовсе не знает Лени, но может рассказать о людях, не­когда для нее важных.
Одна из двух близких подруг героини, Маргарет, сейчас лежит в больнице, умирая от какой-то страшной венерической болезни. (Автор утверждает, что она куда менее чувственна, чем Лени, но просто не могла отказать в близости ни одному мужчине.) От нее мы узнаем, например, что Лени лечила слюной и наложением рук и своего сына, и его отца — единственного мужчину, которого она по-настоящему любила. Маргарет же дает первые сведения о человеке, оказавшем сильнейшее влияние на Лени, когда она, еще подростком, жила и училась при монастыре. Это монахиня, сестра Рахиль Гинцбург, существо совершенно феерическое. Она проходила курс в трех лучших университетах Германии, была доктором биологии и эндо­кринологии; ее много раз арестовывали еще во время первой миро­вой войны — за пацифизм; христианство приняла тридцати лет (в 1922 г.)... И представьте себе, эта высокоученая женщина не имела права преподавать, она служила уборщицей при туалетах в монастыр­ском интернате и, против всех правил приличия, учила девиц судить об их здоровье по калу и моче. Она видела их насквозь и воистину учила их жизни. Лени навещала ее и годы спустя, когда сестру Рахиль изолировали от мира, заперли в монастырском подвале.
Почему, за что? Да потому, что общий фон группового портре­та — флаг со свастикой. Ведь Лени было всего одиннадцать лет, когда наци пришли к власти, и все развитие героини прошло под знаком свастики, как и все события вокруг нее. Так вот, с самого начала своего владычества наци объявили католическую церковь вторым вра­гом Германии после евреев, а сестра Рахиль была и католичкой, и ев­рейкой. Потому начальство ордена отстранило ее от преподавания и спрятало под фартуком уборщицы, а затем — за дверью подвала: ее спасали от гибели. Но после смерти сестры Рахили, как бы опровер­гая «коричневую» реальность Германии, реальность войны, арестов,
220


расстрелов, Доносов, на могиле монахини сами собой вырастают розы. И цветут вопреки всему. Тело хоронят на другом месте — розы цветут и там. Ее кремируют — розы вырастают там, где нет земли, где один камень, и цветут...
Да, странные чудеса сопутствуют Лени Пфайфер... Маленькое чудо происходит и с самим автором, когда он приезжает в Рим, чтобы уз­нать побольше о сестре Рахили. В главной резиденции ордена он зна­комится с очаровательной и высокоученой монахиней, она расска­зывает ему историю с розами — и вскоре покидает монастырь, чтобы стать подругой автора. Так-то вот. Но увы, для самой Лени чу­деса, даже светлые, всегда имеют скверный конец — но об этом чуть позже, сначала зададимся вопросом: кто, кроме Рахили, взращивал эту странную женщину? Отец, Губерт Груйтен — есть и его портрет. Простой рабочий «выбился в люди», основал строительную фирму и стал стремительно богатеть, строя укрепления для гитлеровцев. Не очень понятно, ради чего он наживал деньги — все равно «бросал их кипами, пачками», как говорит другой свидетель. В 1943 г. учинил совсем непонятное: основал фиктивную фирму, с фиктивными оборо­тами и служащими. Когда дело раскрылось, его едва не казнили — приговорили к пожизненному заключению с конфискацией имущест­ва. (Интереснейшая подробность: разоблачили его потому, что в списках русских рабочих-военнопленных оказались имена Раскольникова, Чичикова, Пушкина, Гоголя, Толстого...) Правда, Груйтен пус­тился в эту эскаладу после гибели сына Генриха, служившего в оккупационной армии в Дании. Генриха расстреляли вместе с его двоюродным братом Эрхардом: юноши пытались продать какому-то датчанину пушку; это был протест — продавали за пять марок.
А Лени... Она потеряла брата, перед которым преклонялась, и же­ниха — она любила Эрхарда. Может быть, из-за этой двойной поте­ри и пошла кувырком ее жизнь. Может быть, потому она и вышла внезапно замуж за человека совершенно ничтожного (он погиб через три дня после свадьбы; автор тем не менее дает очень подробный его портрет).
Сверх всех несчастий после осуждения отца Лени перестала быть богатой наследницей, и ее послали отбывать трудовую повинность.
Снова маленькое чудо: благодаря какому-то высокому покрови­тельству она попала не на военное предприятие, а в садоводство — плести венки; венков в те годы требовалось много. Лени оказалась та­лантливой плетельщицей, и владелец садоводства Пельцер не мог на
221


нее нарадоваться. А кроме тоги, влюбился в нее — как большинство ее знакомых мужчин.
И туда же, в садоводство, приводили на работу военнопленного лейтенанта Красной Армии Бориса Львовича Колтовского. Лени полюбила его с первого взгляда, и он конечно же не устоял перед юной белокурой красавицей. Узнай власти об этом романе, обоих бы каз­нили, но благодаря очередному чуду на влюбленных никто не донес.
Автор приложил огромные усилия, чтобы выяснить, каким это об­разом русский офицер избежал концлагеря «со смертностью 1:1» и был переведен в лагерь «с чрезвычайно низкой смертностью 1:5,8»? И сверх того, из этого лагеря его не посылали, как всех, тушить горя­щие дома или разбирать завалы после бомбежек, а отправляли плести венки... Оказалось, что отец Бориса, дипломат и разведчик, служа до войны в Германии, завел знакомство с неким «высокопоставленным лицом», обладавшим огромным влиянием и до, и после, и во время войны. Когда Борис попал в плен, его отец ухитрился сообщить об этом знакомцу, и тот сложнейшим путем нашел Бориса среди сотен тысяч пленных, перевел его — не сразу, шаг за шагом, — в «хоро­ший» лагерь и пристроил на легкую работу.
Возможно, из-за контакта с «лицом» Колтовского-старшего ото­звали из его резидентуры в Германии и расстреляли. Да, таков уж рефрен этого повествования: расстрелян, погиб, посажен, расстре­лян...
...Они могли любить друг друга только днем — на ночь Бориса уводили в лагерь, — и только во время воздушных налетов, когда по­лагалось укрываться в бомбоубежище. Тогда Лени и Борис уходили на соседнее кладбище, в большой склеп, и там, под грохот бомб и свист осколков, они и зачали сына. (По ночам, дома, — рассказывает Мар­гарет, — Лени ворчала: «Почему они не летают днем? Когда же опять прилетят среди дня?»)
Опасная эта связь продолжалась до конца войны, причем Лени проявила несвойственную ей хитрость и изворотливость: сначала нашла фиктивного отца будущему ребенку, потом все же сумела за­регистрировать дитя как Колтовского; самому Борису заготовила не­мецкую солдатскую книжку — на тот момент, когда уйдут наци и появятся американцы. Они пришли в марте, и четыре месяца Лени с Борисом прожили в нормальном доме, вместе, и вместе лелеяли ре­бенка и пели ему песни.
222


Борис не захотел сознаться, что он русский, и оказался прав: скоро русских «погрузили в вагоны и отправили на родину, к отцу всех народов Сталину». Но уже в июне его арестовал американский патруль, и Бориса послали — как немецкого солдата — на шахты в Лотарингию. Лени исколесила на велосипеде весь север Германии и в ноябре нашла его наконец — на кладбище: в шахте произошла ката­строфа, и Борис погиб.
В сущности, здесь конец истории Лени Пфайфер; как мы знаем, жизнь ее продолжается, но жизнь эта словно определяется теми, дав­ними, месяцами, проведенными рядом с Борисом. Даже то, что ее пытаются выселить из квартиры, в какой-то мере с этим связано. И то, что ее сын, родившийся в день чудовищной многочасовой бом­бежки, угодил в тюрьму за мошенничество, тоже соотносится с лю­бовью Лени к Борису, хотя и не вполне ясным образом. Да, жизнь продолжается. Однажды Мехмед, турок-мусорщик, стал на коленях просить Лени о любви, и она сдалась — по-видимому, из-за того, что не может вынести, когда человек стоит на коленях. Теперь она снова ждет ребенка, и ее не волнует то, что у Мехмеда в Турции остались жена и дети.
«Нужно и впредь стараться ехать в земной карете, запряженной небесными конями» — вот последние слова, услышанные от нее ав­тором.
В. С. Кулагина-Ярцева


Гюнтер де Бройн (Gunter de Bruyn) р. 1926
Буриданов осел (Buridans Esel)
Роман (1968)
Карл Эрп, заведующий районной библиотекой в Берлине — столице ГДР, сорокалетний семейный мужчина с намечающимся брюшком, просыпается в своей комнате с улыбкой на лице. Читая книгу за за­втраком, он думает о фрейлейн Бродер. После окончания библиотеч­ного училища она, вместе с другим студентом, проходит полугодовую практику в его библиотеке.
Накануне в коллективе на собрании решался вопрос о том, кого из двух практикантов оставить в библиотеке после сдачи выпускных экзаменов. Директор училища рекомендовал Бродер, она берлинка, из числа тех, кто без Берлина зачахнет. Вопрос был решен в пользу девушки, все признавали, что ее познания огромны и моральный облик безукоризнен. Зато после собрания коллега Хаслер неофициаль­но выразил мнение многих сотрудников, что фрейлейн, возможно, не хватает сердечности, она слишком прямолинейна, он сам боится, как бы в ее присутствии «не застудить душу».
Размышляя над внешностью своей подчиненной, Эрп вспоминает ее осанку, приятную сдержанность, а в чертах лица находит что-то
224


«отстраняющее». Затем он видит улыбающиеся губы девушки, слышит ее мягкие интонации, которые иной раз приводят в смятение собеседника. Она становится неотразимой, когда «естественность пробивается сквозь искусственную холодность».
Пока Эрп думает о практикантке, поглощая вкусный и полезный завтрак, приготовленный женой, Элизабет занимается детьми. Элиза­бет спрашивает у мужа, вовремя ли он вернется домой, и удовлетво­ряется отрицательным ответом. Она хорошо изучила мужа и не сомневается, что потом узнает обо всем в подробностях. Она не бо­ится историй с женщинами, он сам всегда обо всем рассказывает. Элизабет уверена, что муж не обманывал ее, не нарушал супружес­кой верности. Возникающую же иногда тревогу или ревность она ста­рается подавить.
Семья живет в благоустроенном доме с садом, полученном Элиза­бет от своих родителей, переселившихся в Западный Берлин. Эрп по­любил этот дом, гордится газоном, которым занимается сам.
Рабочий день тянется для Эрпа невыносимо долго. Ему приходит­ся сообщить практиканту Крачу о решении в пользу фрейлейн Бродер. Эрп пытается утешить недовольного Крача, раскрывая ему перспективы библиотечной деятельности в деревне и ругая Берлин. Разговор заканчивается злобным замечанием обойденного практикан­та — сам Эрп почему-то не уезжает работать в деревню. Эрп сму­щен, для него мучительно иметь врагов, он привык к популярности как у женщин, так и у мужчин.
Вечером Эрп едет навестить свою заболевшую практикантку и под благовидным предлогом сообщить ей хорошее известие, фрей­лейн Бродер живет в старом, запущенном доме со множеством шум­ных и многолюдных жильцов. Здесь она родилась и жила с ро­дителями, теперь уже покойными.
Эрп поднимается по грязной лестнице и долго стоит перед две­рью фрейлейн, чтобы унять волнение. С самого утра он предвкушал это мгновение, а теперь испугался, что один ее взгляд «убьет всякую надежду». Этого не происходит, и, поскольку оба были неутомимыми говорунами, их встреча длилась шесть часов.
Домой Эрп возвращается в половине третьего ночи. Элизабет молча принимает его извинения, а затем выслушивает подробности. У Карла нет тайн от жены, он испытывает потребность «в честнос­ти». Муж описывает дом и крохотную комнату Бродер: кухня — на площадке, уборная — на другом этаже, одна на всех жильцов. Он
225


уже с трудом вспоминает, о чем они говорили: о проблемах библио­течного дела, литературе, психологии читателей, режиме сна, мятном чае, бундесвере... Эрп обстоятельно описывает своеобразную привычку девушки: она постоянно поглаживает брови, когда слушает. ;
Далее следует вывод о вреде бессонных ночей и о преимуществах домашних уютных вечеров с женой и детьми. Элизабет должна по­нять, что эта Бродер — самая интеллектуальная и самая утомительная из всех девушек.
Элизабет на редкость молчаливая женщина, ее жизнь и интересы целиком принадлежат семье. Карл всегда чувствовал, что не может разгадать душу своей жены, да он и не стремится к этому, лишь позволяет себе блаженствовать под «теплыми лучами ее любви». В эту ночь Элизабет понимает, что муж влюбился, о чем и говорит ему в лицо. Она сразу замечает в нем некоторые перемены, заметные толь­ко ей, и смутно чувствует готовность к нарушению супружеской верности.
Карл разочаровывает фрейлейн Бродер как мужчина и начальник, не соответствуя ее представлениям о нем. Она всегда ожидает от людей больше, чем они могут дать. Бродер прочла все библиотечные статьи Эрпа, опубликованные в прессе, и давно уважает его как про­фессионала. А он приходит к ней с бутылкой, такой же, как все мужчины, самонадеянный и, видимо, с одним желанием — пере­спать с ней.
Под утро Эрп пишет девушке письмо № 1 — злое, «агитаторское» письмо партийца (Эрп член СЕПГ) к беспартийной, которой пора бы знать, что социалистическая мораль не требует обета цело­мудрия. Бродер находит письмо без марки и штемпеля в своем поч­товом ящике и понимает, что с ним происходит.
В один из вечеров, когда Эрп сидит у Бродер, к нему домой при­ходит коллега Хаслер и остается, беседуя с Элизабет, почти до его возвращения под утро. Коллегу беспокоит вопрос о нормах морали, так как Крач уже пустил сплетню по библиотеке. Хаслер узнает от Элизабет о многом и чувствует, что ее приспособление и покор­ность — это та основа, на которой держатся многие семьи.
В этот раз между супругами происходит решающий разговор. Карл пытается переложить свою вину на плечи жены: он женился на ней, не любя, потому что этого хотела она. После такого фальшивого утверждения Элизабет решается на развод, хотя Карл вовсе не наста­ивает на этом. Поведение жены для него снова загадка.
226


Сотрудники библиотеки обсуждают между собой роман директо­ра с подчиненной. Крач намерен жаловаться «по инстанциям». Один сотрудник, большой эрудит, называет Эрпа «Буридановым ослом», описанным еще в средневековье. Тот осел сдох после долгих размыш­лений о том, какой из двух одинаковых душистых стогов сена он дол­жен предпочесть.
Рождественскую ночь Карл проводит у фрейлейн, это первая на­стоящая ночь их любви. На следующий день он переезжает к ней с двумя чемоданами.
Первый совместный день наполнен открытиями для обоих. Бродер обнаруживает, что «гигантская любовь» превращается в «карли­ковый» страх за свою репутацию. Карл узнает, что соседи называют его любимую «воробышком», а также что она привыкла все решать самостоятельно.
Хаслер ждет от Эрпа решительного заявления о создании новой семьи. Но тот молчит, и тогда Хаслер сам формулирует условия — немедленный развод с переводом одного из двух в другую библио­теку.
В убогой обстановке дома Бродер Эрп по-настоящему страдает. Всю ночь слышны шумы соседей, на чердаке возятся мыши и крысы, с четырех часов утра стены сотрясаются от грохота типографии, спать на надувном матраце непривычно. Бессонница терзает его, он изне­могает от жалости к себе самому. «Воробышек» долго занимает руко­мойник на ледяной кухне, потом готовит непроцеженный кофе и ест на завтрак дурно пахнущую колбасу вместо мармелада. уходя на ра­боту, она оставляет постель неубранной до вечера — для «проветри­вания», — как он может возвращаться в такую комнату?
Карл постоянно нападает на любимую, в то время как она только обороняется, защищается от остатков (как ей кажется) мужского властолюбия. Но она не раздражается, ведь она страдает только от него, а он — и от нее, и от окружения. Она предлагает ему уехать вместе на работу в деревню, но он же знает, как «она» привязана к Берлину.
Постепенно Бродер охватывает страх, что для любви Карла труд­ности не под силу.
Эрп навещает в деревне смертельно больного отца, бывшего учи­теля в тех краях. Он делится с ним переменой в личной жизни и видит, что отец на стороне Элизабет. Старик замечает сыну, что тот
227


не любит слова «долг» и настойчиво твердит о счастье, а счастьем об­ладает только тот, кто в силах отказаться от него.
Проходит время, а Эрп так и не подал заявления о разводе. Между тем дела с его карьерой отлично улаживаются. На очередном собрании в библиотеке он признает, что «живет с коллегой Бродер» и намерен развестись с женой. Директор считает несправедливым, если Бродер должна будет покинуть библиотеку, поскольку ей обеща­ли должность. Он берет вину на себя и говорит, что уйдет сам. Его решение принимается — это потрясение для Эрпа, втайне он наде­ялся, что его жертву не примут. К «воробышку» он приходит с тра­гическим лицом и ожиданием благодарности за принесенную жертву.
В это время друг Эрпа из министерства сообщает, что ему офици­ально предлагают занять пост в том же министерстве в Берлине. Таким образом, все конфликты окончательно разрешены социалисти­ческим государством. Но особенной радости Эрп не испытывает, по­скольку теперь все его решения лишены героического ореола. Он сдержанно принимает предложение.
Бродер ни о чем не знает, она сдает выпускные экзамены в учили­ще, после чего просит направить ее на работу в деревню. Когда она возвращается домой и говорит Эрпу о своем решении, он не ужаса­ется, не просит ее взять решение обратно и не заверяет, что готов ехать с ней куда угодно, тем более в свою любимую провинцию. Он тут же обвиняет «воробышка» в самоуправстве и принимает вид ос­корбленного любовника, которого хочет бросить женщина. Эрп не сообщает Бродер о своем новом назначении в Берлине и позволяет ей уехать в добровольное изгнание. Он остается с «кровоточащим серд­цем» — с которого свалился камень ответственности.
Эрп возвращается в семью. Как и прежде, он рассказывает Элиза­бет обо всем сам, «честно», «без уверток» и «пощады» к себе, «Золо­тая цепь любви» превратилась в «кандалы» и «ловушки», ему пришлось пойти на насильственный разрыв.
Элизабет принимает его обратно, в семью, где прошло четырнад­цать лет их совместной жизни. Элизабет говорит себе, что делает это для детей. За эти месяцы без мужа она уже завоевывает свое место в общественной жизни, освоив новую для себя профессию.
Элизабет ложится спать с запертой дверью. О чем думает эта так изменившаяся женщина? Этого никто не может знать.
А. В. Дьяконова


Зигфрид Ленц (Siegfried Lenz) р. 1926
Урок немецкого (Deutschstunde)
Роман (1968)
Зигги Йепсен, заключенный гамбургской колонии для несовершенно­летних, получает штрафной урок немецкого за несданное сочинение на тему «Радости исполненного долга». Сам Йозвиг, любимый надзи­ратель, провожает юношу в карцер, где ему предстоит «отомкнуть несгораемый шкаф воспоминаний и растолкать дремлющее про­шлое». Ему видится отец, Йене Оле Йепсен, ругбюльский полицей­ский постовой с пустым, сухим лицом. Зигги возвращается к тому апрельскому утру 1943 г., когда отец в неизменной накидке выезжает на велосипеде в Блеекенварф, где живет его давний знакомый, худож­ник Макс Людвиг Нансен, чтобы вручить полученный из Берлина приказ, запрещающий ему писать картины. Макс на восемь лет стар­ше, ниже ростом и подвижнее Йенса. В дождь и вёдро он одет в серо-синий плащ и шляпу. Узнав, что полицейскому поручено сле­дить за выполнением предписания, художник замечает: «Эти недоум­ки не понимают, что нельзя запретить рисовать... Они не знают, что существуют невидимые картины!» Зигги вспоминает, как десятилет­ним мальчишкой стал свидетелем подвохов и пакостей, «простых и
229


замысловатых интриг и происков, какие рождала подозрительность полицейского» в адрес художника, и решает описать это в штрафных тетрадях, присоединив, по желанию учителя, радости, что достаются при исполнении долга.
Вот Зигги вместе с сестрой Хильке и ее женихом Адди собирает яйца чаек на берегу Северного моря и, застигнутый грозой, оказыва­ется в деревянной кабинке художника, откуда тот наблюдает за крас­ками воды и неба, за «движением фантастических флотилий». На листе бумаги он видит чаек, и у каждой — «длинная сонная физио­номия ругбюльского полицейского». Дома мальчика ждет наказание:
отец с молчаливого согласия болезненной матери бьет его палкой за то, что задержался у художника. Приходит новый ^приказ об изъятии картин, написанных художником за последние два года, и полицей­ский постовой доставляет письмо в дом Нансена, когда отмечается шестидесятилетие доктора Бусбека, Маленький, хрупкий, Тео Бусбек первым заметил и многие годы поддерживал художника-экспрессио­ниста. Теперь на его глазах Йенс составляет список изымаемых поло­тен, предупреждая: «Берегись, Макс!» Нансена с души воротит от рассуждений полицейского о долге, и он обещает по-прежнему пи­сать картины, полные света «невидимые картины»...
На этом месте воспоминания прерывает стук надзирателя, и в ка­мере появляется молодой психолог Вольфганг Макенрот. Он собира­ется писать дипломную работу «Искусство и преступление, их взаимосвязь, представленная на опыте Зигги И.». Надеясь на помощь осужденного, Макенрот обещает выступить в его защиту, добиться освобождения и назвать то крайне редко встречающееся чувство страха, которое явилось, по его мнению, причиной прошлых деяний, «фобией Йепсена». Зигги чувствует, что среди ста двадцати психоло­гов, превративших колонию в научный манеж, это единственный, кому можно было бы довериться. Сидя за своим щербатым столом, Зигги погружается в ощущения далекого летнего утра, когда его раз­будил старший брат Клаас, тайно пробравшийся к дому после того, как его, дезертира, дважды прострелившего руку, поместили по доно­су отца в гамбургскую тюремную больницу. Его знобит от боли и страха. Зигги прячет брата на старой мельнице, где в тайнике хранит свою коллекцию картинок со всадниками, ключей и замков. Братья понимают, что родители исполнят свой долг и выдадут Клааса людям в черных кожаных пальто, которые ищут беглеца. В последней на­дежде на спасение Клаас просит отвести его к художнику, который
230


любил талантливого юношу, изображал на своих Полотнах, демонстрируя его «наивную умиленность».
Продолжая наблюдать за художником, полицейский постовой от­бирает у него папку с листами чистой бумаги, подозревая, что это и есть «невидимые картины».
Проходит три с половиной месяца с тех пор, как Зигги Йепсен начал трудиться над сочинением о радостях исполненного долга. Психологи пытаются определить его состояние, а директор, листая испи­санные тетради. Признает, что такая добросовестная работа заслу­живает удовлетворительной оценки и Зигги может вернуться в Общий строй. Но Зигги не считает свою исповедь оконченной и до­бивается разрешения остаться в карцере, чтобы подробнее показать не только радости, но и жертвы долга. От Макенрота он успевает по­дучить вместе с сигаретами очерк о Максе Нансене, который, по убеждению психолога, оказал на Зигги наиболее сильное влияние. Зигги вспоминает, как однажды вечером сквозь Неплотную светомас­кировку на окне мастерской отец разглядывает художника, который короткими, резкими ударами кисти касается изображения человека в алой мантии и еще кого-то, исполненного страхом. Мальчик догады­вается, что у страха лицо его брата Клааса. Застигнутый за работой художник решает сделать нечто несовместимое с ненавистным ему долгом, рвет на сверкающие лоскутья свою картину, это воплощение страха, и отдает полицейскому как вещественное доказательство ду­ховной независимости. Йене признает исключительность его поступ­ка, ибо «есть и другие — большинство, — они подчиняются общему Порядку».
Полицейский подозревает, что его сын прячется у художника, и это заставляет Клааса вновь менять укрытие. На другой день во время налета английской авиации Зигги обнаруживает тяжело раненного Клааса в торфяном карьере и вынужден сопровождать его домой, где отец немедленно извещает о случившемся в гамбургскую тюрьму. «Его вылечат, чтобы произнести приговор», — говорит художник, глядя на безучастных родителей. Но настает и его час... Зигги оказы­вается свидетелем ареста художника, того, как тот пытался сохранить хотя бы последнюю полную страха работу «Наводчик туч». Нансен не знает, как надежнее спрятать холст, и тут, в темноте мастерской, ему на помощь приходит мальчик. Он поднимает свой пуловер, ху­дожник обертывает картину вокруг него, опускает пуловер и залрав-
231


блеск огня, пожирающего картины, и он укрывает их в новом тайни­ке. Туда же он прячет «Танцующую на волнах», которую отец требу­ет уничтожить, потому что там изображена полуобнаженная Хильке. Художник понимает состояние Зигги, но вынужден запретить ему бывать в мастерской. Отец, от которого мальчик защищает картины, грозит упрятать сына в тюрьму и пускает по его следу полицейских. Зигги удается обмануть преследователей, но ненадолго, и его, сонного, беспомощного, арестовывают в квартире Клааса.
Теперь, встречая 25 сентября 1954 г. свой двадцать первый день рождения, свое совершеннолетие в колонии для трудновоспитуемых, Зигги Йепсен приходит к выводу, что он, как и многие подростки, расплачивается за содеянное отцами. «Ни у кого из вас, — обращает­ся он к психологам, — рука не поднимется прописать ругбюльскому полицейскому необходимый курс лечения, ему дозволено быть манья­ком и маниакально выполнять свой треклятый долг».
Так завершается урок немецкого, отложены тетради, но Зигги не спешит покинуть колонию, хотя директор объявляет ему об освобож­дении. Что ждет его, навсегда связанного с ругбюльскими равнинами, осаждаемого воспоминаниями и знакомыми лицами? Потерпит он крушение или одержит победу — кто знает...
В. Н. Терехина


Гюнтер Грасс (Giinter Grass) р. 1927
Жестяной барабан (Die Blechtrommel)
Роман (1959)
Действие происходит в XX в. в районе Данцига. Повествование ведет­ся от лица Оскара Мацерата, пациента специального лечебного заве­дения, человека, чей рост прекратился в возрасте трех лет и который никогда не расстается с жестяным барабаном, поверяя ему все тайны, описывая с его помощью все, что видит вокруг. Санитар по имени Бруно Мюнстерберг приносит ему пачку чистой бумаги, и он начинает жизнеописание — свое и своей семьи.
Прежде всего герой описывает бабушку по материнской линии, Анну Бронски, крестьянку, которая однажды в октябре 1899 г. спас­ла от жандармов деда героя, Йозефа Коляйчека, спрятав его под сво­ими многочисленными широкими юбками. Под этими юбками в тот памятный день, говорит герой, была зачата его мать Агнес. В ту же ночь Анна и Йозеф обвенчались, и брат бабки Винцент отвез ново­брачных в центральный город провинции: Коляйчек скрывался от властей как поджигатель. Там он устроился плотогоном под именем Йозефа Вранка, утонувшего некоторое время назад, и жил так до
234


1913 г., пока полиция не напала на его след. В тот год он должен был перегонять плот из Киева, куда плыл на буксире «Радауна».
На том же буксире оказался новый хозяин Дюкерхоф, в прошлом мастер на лесопильне, где работал Коляйчек, который его узнал и выдал полиции. Но Коляйчек не захотел сдаваться полиции и по при­бытии в родной порт прыгнул в воду в надежде добраться до соседне­го причала, где как раз спускали на воду корабль под названием «Колумб». Однако по пути к «Колумбу» ему пришлось нырнуть под слишком длинный плот, где он и нашел свою смерть. Поскольку тело его не было обнаружено, ходили слухи, будто ему все же удалось спастись и он уплыл в Америку, где стал миллионером, разбогатев на торговле лесом, акциях спичечных фабрик и страховании от огня.
Через год бабушка вышла замуж за старшего брата покойного мужа, Грегора Коляйчека. Поскольку он пропивал все, что зарабатывал на пороховой мельнице, бабушке пришлось открыть бакалейную лавку. В 1917 г. Грегор умер от гриппа, и в его комнате поселился двадцатилетний Ян Бронски, сын бабушкиного брата Винцента, кото­рый собирался служить на главном почтамте Данцига. Они с кузиной Агнее очень симпатизировали друг Другу, но так и не поженились, а в 1923 г. Агнес вышла замуж за Альфреда Мацерата, с которым позна­комилась в госпитале для раненых, где работала медсестрой. Однако нежные отношения между Яном и Агнес не прекратились — Оскар неоднократно подчеркивает, что склонен скорее считать своим отцом Яна, нежели Мацерата, Сам Ян в скором времени женился на кашуб­ской девушке Хедвиг, с которой прижил сына Стефана и дочь Маргу. После заключения мирного договора, когда область вокруг устья Вислы была провозглашена Вольным городом Данцигом, в черте ко­торого Польша получила свободный порт, Ян перешел служить на польскую почту и получил польское гражданство. Чета же Мацератов после свадьбы откупила разоренную должниками лавку колониальных товаров и занялась торговлей.
Вскоре на свет появился Оскар. Наделенный не по-детски острым восприятием, он навсегда запомнил слова отца: «Когда-нибудь к нему отойдет лавка» и слова матушки: «Когда маленькому Оскару испол­нится три года, он у нас получит жестяной барабан». Первым его впечатлением стал мотылек, бьющийся о горящие лампочки. Он слов­но барабанил, и герой нарек его «наставник Оскара».
Идея получить лавку вызвала у героя чувство протеста, а предло­жение матушки понравилось; сразу осознав, что ему суждено будет
235


всю жизнь оставаться непонятым собственными родителями, он на­всегда расхотел жить, и лишь обещание барабана примирило его с действительностью. Прежде всего герой не пожелал расти и, восполь­зовавшись оплошностью Мацерата, забывшего закрыть крышку по­греба, в свой третий день рождения свалился с лестницы, ведущей вниз. В дальнейшем это избавило его от хождения по врачам. В тот же день выяснилось, что голосом он способен резать и бить стекло. Это была для Оскара единственная возможность сохранить барабан. Когда Мацерат попытался отнять у него пробитый до дыр барабан, он криком разбил стекло напольных часов. Когда в начале сентября 1928 г., в его четвертый день рождения, барабан попытались заме­нить другими игрушками, он сокрушил все лампы в люстре.
Оскару исполнилось шесть лет, и матушка попыталась определить его в школу имени Песталоцци, хотя с точки зрения окружающих он еще толком не умел говорить и был весьма неразвит. Сначала маль­чик понравился учительнице по имени фрейлейн Шполленхауэр, по­тому что удачно пробарабанил песенку, которую она попросила спеть, но затем она решила убрать барабан в шкаф. На первую по­пытку вырвать барабан Оскар только поцарапал голосом ее очки, на вторую — голосом же разбил все оконные стекла, а когда она попы­талась ударить его палкой по рукам, разбил ей очки, до крови оцара­пав лицо. Так окончилась для Оскара учеба в школе, но он во что бы то ни стало хотел выучиться читать. Однако никому из взрослых не было дела до недоразвитого уродца, и лишь подруга матушки бездет­ная Гретхен Шефлер согласилась учить его грамоте. Выбор книг в ее доме был весьма ограничен, поэтому они читали «Избирательное сродство» Гете и увесистый том «Распутин и женщины». Учение да­валось мальчику легко, но он вынужден был скрывать свои успехи от взрослых, что было очень трудно и оскорбительно для него. Из трех-четырех лет, пока продолжалось учение, он вынес, что «в этом мире каждому Распутину противостоит свой Гете». Но особенно его радо­вало возбуждение, которое матушка и Гретхен испытывали от чтения книги о Распутине.
Сначала мир Оскара исчерпывался чердаком, с которого были видны все близлежащие дворы, но однажды детвора накормила его «супом» из толченого кирпича, живых лягушек и мочи, после чего он стал предпочитать дальние прогулки, чаще всего за руку с матушкой. По четвергам матушка брала Оскара с собой в город, где они неиз­менно посещали магазин игрушек Сигизмунда Маркуса, чтобы ку-
236


пить очередной барабан. Затем матушка оставляла Оскара у Маркуса, а сама шла в дешевые меблированные комнаты, которые Ян Бронски специально снимал для встреч с нею. Однажды мальчик сбежал из магазина, чтобы испробовать голос на Городском театре, а когда вер­нулся, застал Маркуса на коленях перед матушкой: он уговаривал ее бежать с ним в Лондон, но она отказалась — из-за Бронски. Наме­кая на приход к власти фашистов, Маркус, помимо прочего, сказал, что крестился. Однако это ему не помогло — во время одного из по­громов, чтобы не попасть в руки погромщиков, ему пришлось покон­чить с собой.
В 1934 г. мальчика повели в цирк, где он встретил лилипута по имени Бебра. Предвидя факельные шествия и парады перед трибуна­ми, тот произнес пророческие слова: «Постарайтесь всегда сидеть среди тех, кто на трибунах, и никогда не стоять перед ними. ...Ма­ленькие люди вроде нас с вами отыщут местечко даже на самой переполненной сцене. А если не на ней, то уж верно под ней, но ни за что — перед ней». Оскар навсегда запомнил завет старшего друга, и когда однажды в августе 1935 г. Мацерат, вступивший в нацист­скую партию, пошел на какую-то манифестацию, Оскар, спрятав­шись под трибунами, испортил все шествие, барабаном сбивая оркестр штурмовиков на вальсы и другие танцевальные ритмы.
Зимой 1936/37 г. Оскар разыгрывал из себя искусителя: спрятав­шись напротив какого-нибудь дорогого магазина, он голосом вырезал в витрине небольшое отверстие, чтобы разглядывающий ее покупа­тель мог взять понравившуюся вещь. Так Ян Бронски стал обладате­лем дорогого рубинового колье, которое преподнес своей возлюбленной Агнес.
Барабаном поверял Оскар истинность религии: дав барабан в руки гипсовому младенцу Христу в храме, он долго ждал, когда тот начнет играть, но чуда не произошло. Когда же его застал на месте преступ­ления викарий Рашцейя, он так и не сумел разбить церковные окна,
Вскоре после посещения церкви, в Страстную пятницу, Мацераты всей семьей вместе с Яном отправились гулять по берегу моря, где стали свидетелями того, как какой-то мужчина ловил угрей на лоша­диную голову. На матушку Оскара это произвело такое впечатление, что она сначала долго пребывала в шоке, а затем начала в огромных количествах пожирать рыбу. Кончилось все тем, что матушка сконча­лась в городской больнице от «желтухи и рыбной интоксикации». На кладбище Александр Шефлер и музыкант Мейн грубо выпроводили
237


еврея Маркуса, пришедшего проститься с покойной. Важная деталь: у кладбищенских ворот местный сумасшедший Лео Дурачок в знак со­болезнования пожал Маркусу руку. Позже, уже на других похоронах, он откажется пожать руку музыканту Мейну, вступившему в отряд штурмовиков; от огорчения тот убьет четырех своих кошек, за что будет приговорен к штрафу и за бесчеловечное отношение к живот­ным изгнан из рядов СА, хотя ради искупления вины станет особен­но усердствовать во время «хрустальной ночи», когда подожгли синагогу и разгромили лавки евреев. В результате из мира уйдет тор­говец игрушками, унося с собой все игрушки, а останется только му­зыкант по имени Мейн, который «дивно играет на трубе».
В тот день, когда Лео Дурачок отказался пожать руку штурмови­ку, хоронили друга Оскара Герберта Тручински. Он долгое время ра­ботал кельнером в портовом кабаке, но уволился оттуда и устроился смотрителем в музей — охранять галионную фигуру с флорентийско­го галеаса, которая, по поверьям, приносила несчастье. Оскар служил Герберту своего рода талисманом, но однажды, когда Оскара не пус­тили в музей, Герберт погиб страшной смертью. Взволнованный этим воспоминанием, Оскар особенно сильно бьет в барабан, и санитар Бруно просит его барабанить тише.
Е. Б. Туева


Криста Вольф (Christa Wolf) р. 1929
Расколотое небо (Der geteilte Himmel)
Роман (1963)
Действие происходит в 1960—1961 гг. в ГДР. Главная героиня, Рита Зейдель, студентка, работавшая во время каникул на вагоностроитель­ном заводе, лежит в больнице после того, как чуть не попала под ма­неврирующие на путях вагоны. Впоследствии выясняется, что это была попытка самоубийства. В больничной палате, а затем в санато­рии она вспоминает свою жизнь и то, что привело ее к подобному решению.
Детство Риты прошло в небольшой деревушке, оказавшейся после войны на территории ГДР. Чтобы помочь матери, она рано пошла работать в местную страховую контору и, привыкнув к серой жизни маленького села, уже отчаялась увидеть в жизни что-либо новое, не­обычное. Но вот в их село приезжает ученый-химик Манфред Герфурт — отдохнуть перед зашитой диссертации. Между молодыми людьми завязывается роман. Манфред живет в небольшом промыш­ленном городе и работает на химическом заводе. Он пишет девушке письма, а по воскресеньям навещает ее. Они собираются пожениться,
239


Неожиданно в село приезжает Эрвин Шварценбах, доцент педаго­гического института, вербующий студентов. Он уговаривает Риту тоже заполнить документы, и она переезжает в город, где живет Манфред. Поселяется она у него в доме.
Манфреду не нравится, что у Риты намечается какая-то самостоя­тельная жизнь — он ревнует ее к институту, но еще более к вагоно­строительному заводу, на котором она решает поработать перед поступлением, чтобы набраться жизненного опыта.
Тем временем Рита осваивается на заводе; ее увлекает процесс со­циалистического соревнования, которое предлагает один из рабочих, Рольф Метернагель. Вскоре она узнает, что когда-то он работал масте­ром на том же заводе, но бригадир давал ему подписывать «липовые» наряды, и в результате проверки, вскрывшей серьезные финансовые нарушения, Метернагедь был отстранен от должности. Но он свято верит в социалистические идеалы ив то, что только благодаря упор­ному и бескорыстному труду можно догнать и перегнать ФРГ. Рита очень симпатизирует этому человеку.
Постепенно из разговоров с Манфредом она выясняет, что ее воз­любленному, напротив, чужды социалистические идеалы. Как-то, раз­драженный разговором с родителями, которых не уважает и даже ненавидит, Манфред рассказывает Рите о своем детстве, пришедшем­ся на военные годы. После войны мальчишки их поколения «собст­венными глазами видели, что за короткий срок наворочали взрослые». Их призывали жить по-новому, но Манфреда неизменно мучил вопрос: «С кем? С теми же людьми?» После этого разговора у Риты впервые появляется чувство, что их отношениям угрожает опас­ность.
Все это происходит на фоне экономических трудностей и усилива­ющейся конфронтации с ФРГ. Становится известно, что директор за­вода, где работает Рита, не вернулся из командировки в Западный Берлин. Он заявил, что «давным-давно знал, что дело у них безнадеж­но». Директором становится молодой, энергичный инженер Эрнст Вендланд. В семье Герфуртов царит беспокойство: отец Манфреда слу­жит на вагоностроительном коммерческим директором и боится, что в результате проверки вскроются какие-то недостатки. Мать Манфре­да с чисто женской интуицией чувствует, что перемены на заводе оз­начают укрепление позиций социализма, и, всегда ненавидевшая новый строй, она списывается с сестрой, живущей в Западном Берли­не.
240


Вендланд устраивает собрание, на котором призывает рабочих ра­ботать на совесть. Рита взволнована: она верит, что призыв директора и социалистическая идея могут привести к выполнению плана, но Манфред скептически встречает ее рассказ: «Ты в самом деле дума­ешь, что после собрания дело пойдет лучше? Вдруг появится сырье? <...> Неспособные руководители окажутся способными? <...> Рабо­чие станут думать о великих преобразованиях, а не о собственном кармане?» Он боится, что увлеченность невесты общественной жиз­нью может их разлучить.
Лежа на койке санатория, Рита вновь и вновь переживает счас­тливые минуты с Манфредом: вот они обкатывают новую машину, вот участвуют в карнавале в городке с «видом на Западную Герма­нию»...
Во время карнавала они встречают Вендланда и Руди Швабе, акти­виста Союза немецкой молодежи. Выясняется, что у Манфреда с ними давние счеты-^На идейные разногласия между Манфредом и Вендландом накладывается ревность: последний недвусмысленно уха­живает за Ритой. К тому же Вендланда и Риту связывают общие ин­тересы.
На заводе Метернагедь берет на себя обязательство повысить норму выработки — вставлять в вагоны не восемь, а десять окон за смену. Члены бригады скептически относятся к его идеям. Многие считают, что он просто хочет снова стать мастером или «подлизаться к зятю-директору». Рита узнает, что Вендланд был женат на старшей дочери Метернагеля, но та изменила ему, они развелись, и теперь Вендланд один воспитывает сына.
На вечере в честь пятнадцатилетия завода Вендланд открыто уха­живает за Ритой. Ревность вспыхивает в Манфреде с новой силой. Он вступает в перепалку с Вендландом. Из их ничего не значащих на первый взгляд фраз становится понятно, что Манфред не верит в бес­корыстный, социалистический труд. Воспитанный в семье приспособ­ленца, он «уверен, что надо принять защитную окраску, чтобы тебя не нашли и не уничтожили». К тому же Манфреда мучает вопрос, почему на Западе наука быстрее внедряется в жизнь, чем в ГДР. Но Вендланд, которого он открыто спрашивает об этом, отделывается общими фразами...
Рита поступает в институт. И хотя учеба дается ей легко, она трудно переживает новую обстановку, знакомство с новыми людьми. Особенно ее возмущают демагоги вроде Мангольда, который то и
241


дело норовит обвинить всех в политической близорукости и измене социалистическим идеалам, добиваясь тем самым своекорыстных целей. Чтобы как-то развеять ее мрачное состояние, Манфред знако­мит ее со своим другом Мартином Юнгом, которому помогает делать машину под смешным названием «Дженни-пряха» для завода синте­тического волокна. Но на Рождество, оказавшись в гостях у профес­сора, своего научного руководителя, Манфред узнает, что их «Дженни-пряху с усовершенствованным прибором для отсоса газов» откло­нили в пользу менее зрелого проекта, подготовленного на самом заво­де. Впоследствии выясняется, что во всем виноват некто Браун, перебежавший на Запад (намекается, что он сознательно занимался вредительством и саботажем), но дела уже не поправишь: Манфред уверен, что «в нем не нуждаются». В этот момент он принимает окончательное решение, и Рита понимает это. Но в ее взгляде он чи­тает ответ: «Никогда в жизни (Гатим не соглашусь».
А перебежчиков становится все больше (до 1961 г. граница с За­падным Берлином была открыта). уходят на Запад родители одной из однокурсниц Риты, Зигрид. Она долго скрывает это, но в конце концов вынуждена все рассказать. Выясняется, что Рита знала обо всем, но молчала. Намечается персональное дело. Мангольд ведет к исключению из института, но Риту угнетает не это, а страх того, что демагогия может погубить социалистические идеалы, и тогда «Герфурты (читай: мещане) захлестнут мир». Рите хочется общаться с Венддандом, Метернагелем, Шварценбахом — с людьми, чьи жизнен­ные принципы ей близки. К счастью для нее, на собрании группы Шварценбах все ставит на свои места. «Позаботились бы лучше, —-говорит он, — чтобы такой человека, как Зигрид, чувствовала, что партия существует для нее, какая бы беда с ней ни случилась». Впос­ледствии Рита узнает от Манфреда, что в свое время он тоже верил в идеалы, однако демагогия мангольдов развеяла их, превратив его в скептика...
Но социалистические идеалы торжествуют вопреки скептикам. Как-то в апреле Вендланд приглашает Риту с Манфредом принять участие в испытании нового, облегченного вагона, и во время поездки на составленном из таких вагонов поезде они узнают, что Советский Союз запустил человека в космос. Рита искренне радуется сообще­нию, но Манфред не разделяет ее радости. В этот же день Манфред узнает, что отец понижен в должности и теперь работает бухгалте­ром. Новость больно ранит его.
242


Манфред уходит в свои обиды, а в их доме с легкой руки фрау Герфурт все звучит и звучит «свободный голос свободного мира». Последней каплей, переполнившей чашу терпения Манфреда, стано­вится поездка Риты с Вендландом за город, случайным свидетелем ко­торой он становится. И как-то вечером фрау Герфурт, страшно чем-то довольная, протягивает Рите письмо от Манфреда: «Наконец-то он образумился и остался там...» Манфред пишет: «Я живу ожида­нием того дня, когда ты снова будешь со мной», — но Рита воспринимает его уход как разрыв. Ей было бы легче, если бы он ушел к другой женщине.
В попытке уговорить мужа последовать примеру сына умирает от сердечного приступа фрау Герфурт, но Манфред даже не приезжает попрощаться с нею.
Наконец Манфред приглашает ее к себе: он нашел работу и те­перь может обеспечить жизнь семьи. Они встречаются в Западном Берлине, но ничто не привлекает Риту в этом чужом городе. «В конце концов все у них сводится к еде, питью, нарядам и сну, — скажет она позже Шварценбаху. — Я задавала себе вопрос: зачем они едят? Что делают в своих сказочно роскошных квартирах? Куда ездят в таких широченных автомобилях? И о чем в этом городе ду­мают перед сном?» Девушка не может предать свои идеалы и рабо­тать только ради денег. И в поступке Манфреда она видит не силу, а слабость, не протест, а желание бежать от временных, как ей кажет­ся, трудностей. Ее больно ранит фраза: «Небо они, слава Богу, раско­лоть не могут!» Ужаснувшись его меркантильности, она возвра­щается в ГДР, где бригада Метернагеля резко повысила производи­тельность труда, вставляя теперь по четырнадцать окон за смену вместо прежних восьми. Сам же Метернагель окончательно подорвал Здоровье на работе. Когда Рита приходит его навестить, жена, изму­ченная полунищенским существованием, рассказывает, что он копит деньги, желая вернуть три тысячи марок, составившие допущенную по его вине недостачу.
Е. Б. Туева


Ульрих Пденцдорф (Ulrich Plenzdorf) р. 1934
Новые страдания молодого В. (Die neuen Leiden des jungen W.)
Повесть (1972)
Начинается повесть с нескольких извещений-некрологов о смерти от разряда тока семнадцатилетнего Эдгара Вибо. Затем следует диалог матери и отца погибшего юноши. Эти двое расстались, когда их сыну было всего пять лет. С тех пор отец ни разу его не видел, за исключе­нием одного случая, когда сын приходил инкогнито. Из диалога выяс­няется, что до поры до времени Эдгар очень хорошо успевал в училище профессионально-технического образования, а потом вдруг, не поладив с мастером-воспитателем, все бросил и убежал из дома. Уехал из маленького провинциального городка Миттенберга в Берлин и там, поболтавшись некоторое время без дела, наконец устроился в ремонтно-строительную бригаду маляром. Поселился он в полуразру­шенном домишке, предназначенном на снос. Матери он вестей о себе не давал, а лишь посылал записанные на магнитофонной ленте монологи своему дружку Вилли.
Отец Эдгара, желающий побольше о нем узнать, поскольку объяс­нения матери не удовлетворяют его, расспрашивает тех, кто когда-
244


либо дружил с его сыном, или вместе работал, или просто случайно когда-нибудь встречался. Так он находит магнитофонную ленту. И уз­нает о жизни и проблемах сына уже после его смерти. Например, о том, что Эдгар гордится, и не раз подчеркивает это, что ведет свое происхождение от французских гугенотов, что он левша, которого долго, но безуспешно пытались сделать правшой, что он любит совре­менную музыку, особенно джаз, что из всех брюк предпочитает джинсы, а в области литературы выше всего ставит романы «Робин­зон Крузо», «Страдания молодого Бергера» и «Над пропастью во ржи».
Эдгар Вибо, так же как и Холден Колфилд из романа Сэлинджера «Над пропастью во ржи», очень раним, ему трудно найти общий язык с окружающими его людьми, он ненавидит фальшь. Случай сближает его с детьми из детского сада, который расположен поблизости от его разваливающегося дома. Подружившись с этими детьми, Эдгар обнаруживает в себе способности воспитателя. Вручая каждому ребенку по кисти, он учит их живописи, и все вместе они создают на стенах детсада своеобразное художественное полотно. Эдгар считает себя художником, но, к сожалению, этого никто не понимает, людям все его картины кажутся мазней. Ну а что касается «страданий» мо­лодого Эдгара Вибо, то они начинаются, когда он знакомится с вос­питательницей этих детей. Независимо от того, как зовут ее на самом деле, он окрестил ее Шарлоттой (сокращенно Шерли), по имени героини романа Гете, который дорог ему до такой степени, что он буквально не расстается с ним ни на минуту. Причем на маг­нитофонной ленте, которую он посылает Другу Вилли, Эдгар нередко цитирует Гете, описывая свои чувства к Шерли, не называя источни­ка, и мысленно представляет себе, как у приятеля от такого высоко­парного слога и от удивления лезут на лоб глаза. Цитирует он строки из романа и в разговоре с Шерли.
В повести повторяется ситуация, описанная в романе Гете. Шерли, которая на четыре года старше Эдгара, ждет вот-вот возвра­щающегося из армии жениха, которого зовут Дитер. Наконец тот де­мобилизуется, поступает в университет, дабы изучать там гер­манистику, и женится на Шерли. Однако, судя по некоторым мель­ком оброненным Эдгаром замечаниям, того интересует не столько филология, сколько возможность сделать себе карьеру благодаря об­щественной работе. Он скучноват, он уже слишком взрослый, и, по­хоже, любовь Шерли к нему начинает ослабевать. Эдгар дважды
245


побывал у них в гостях. Один раз он вытащил молодую супружескую пару на природу пострелять из духового ружья. Дитеру, однако, эта прогулка доставила не очень много удовольствия. Он, судя по всему, начал ревновать Шерли к Эдгару. Однако, повинуясь порыву гнева, в следующий раз он отпустил их одних кататься на моторной лодке. Погода была пасмурная, потом полил дождь, Шерли и Эдгар вымок­ли, замерзли, и в какой-то момент, прижавшись друг к другу, чтобы согреться, не устояли перед соблазном. Эта их встреча оказалась пос­ледней.
Именно к этому периоду жизни главного героя относится начало его работы в ремонтно-строительной бригаде. Поскольку юноша он не ординарный и порой бывает колючим, притирка к трудовому кол­лективу у него идет со скрипом. Особенно сложно ему ладить с жест­коватым бригадиром. Возникает конфликт. Положение спасает по­жилой мастер Заремба, более чуткий, более мудрый, чем порывис­тый бригадир. Заремба понимает, что Эдгар не какой-то там вер­топрах, который желает получить денежки, ничего не делая, а серьезный юноша, с характером. И пожилой рабочий убеждает о этом своих коллег. Однако как раз в это время у Эдгара возникла еще одна проблема. Заброшенный дом, в котором он жил, наконец решили снести. Значит, нужно было куда-нибудь уезжать. Но куда? Не в Миттенберг же. Этого он боялся больше всего. Провинциальные городки особенно тяжело действуют на психику юношей вроде Эдга­ра. А время между тем поджимало. Приятель Вилли выдал адрес Эд­гара его матери, и та должна была вот-вот явиться к нему с визитом. Разрешение проблемы произошло неожиданно. Работая в бригаде, Эдгар обратил внимание на несовершенство существующих пульвери­заторов для разбрызгивания краски и захотел осчастливить своих кол­лег изобретением более совершенного аппарата. Но только ап­паратом соединил что-то не так. Испытывая прибор, он замкнул ток на себе...
Я. В. Никитин


НОРВЕЖСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Сигрид Унсет (Sigrid Undset) 1882-1949
Кристин, дочь Лавранса (Kristin Lavransdatter)
Исторический роман (1920—1922)
Действие трилогии охватывает период с 1310 по 1349 г., когда до Норвегии добралась опустошавшая Европу чума.
Отец Кристин происходил из шведского рода, известного под именем Сыновья лагмана. Уже три поколения этой семьи жили в Норвегии, но порой им напоминали, что они здесь чужаки. В восем­надцать лет Лавранс, сын Бьергюльфа, женился на Рагнфрид, дочери Ивара. Рагнфрид была на три года старше мужа и отличалась угрю­мым нравом. Трое их сыновей умерли в младенчестве, и, когда они поселились в имении Йорюнгорд, в живых оставалась только Крис­тин — семилетняя девочка с золотыми волосами и светло-серььли глазами. Затем родились еще две дочери — Ульвхильд и Рамборг. Лавранс с Рагнфрид неохотно общались с соседями и даже с родней своей виделись не чаще, чем требовало приличие. Однако Лавранса в округе любили: он был человеком мужественным и в то же время миролюбивым, никогда не обижал своих арендаторов и хорошо отно­сился к слугам. Супруги отличались большой набожностью и воспи-
249


тывали детей в духе благочестия. Кристин очень привязалась к монаху Эдвину — подлинно святому человеку. Лавранс не чаял в Кристин души, и девочка также отдавала явное предпочтение отцу, не заме­чая, что причиняет горе матери. Утешением Рагнфрид стала ульвхильд, которую все считали самой красивой из сестер. К Рамборг родители относились довольно равнодушно. Когда ульвхильд пошел четвертый год, случилось несчастье — малышку искалечило упавшим бревном. Ухаживать за ней пригласили фру Осхильд. Это была жен­щина из королевского рода, но люди ее сторонились — она имела репутацию колдуньи и разлучницы. Рагнфрид это не остановило: мать была согласна на все, лишь бы спасти ульвхильд, и отвары фру Ос­хильд действительно облегчили страдания ребенка. Однажды фру Ос­хильд сказала, что по красоте Кристин мог бы составить прекрасную пару ее племянник Эрленд, сын Никулауса из Хюсабю. Но браку между ними не бывать, потому что Кристин Эрленду не ровня.
ульвхильд осталась калекой на всю жизнь, а Кристин все хороше­ла и хорошела. Кода она вошла в возраст, родители обручили ее с Си­моном Дарре — молодым Человеком из почтенной, зажиточной семьи. Симон быстро завоевал расположение всех домочадцев, и Кристин также привыкла к нему. Дело шло к счастливой свадьбе, но тут произошло непредвиденное. Кристин с детства дружила со своим молочным братом Арне — сыном арендатора Гюрда. Она сознавала, что Арне любит ее, однако по молодости не придавала этому значе­ния. Выбиться и люди Арне мог только в городе: Перед отъездом он попросил Кристин выйти вечером в лес попрощаться, и девушка не смогла ему отказать. Когда она возвращалась домой, ее подстерег Бентейн-попович, который решил, что можно не церемониться с девицей, убегающей из отцовского дома на свидание. Кристин удалось отбиться от мерзавца, и уязвленный Бентейн стал рассказывать про нее гадости в присутствии Арне. Когда началась драка, Бентейн Пер­вым выхватил нож. Мертвого Арне привезли домой, и его мать ю всеуслышание обвинила Кристин в смерти Сына. Никто из родных не, усомнился в том, что девушка сохранила свою честь, но Кристин была так потрясена, что на семейном совете постановили отложит» бракосочетание на год.
Лавранс отправил дочь в монастырь в Осло. Там Кристин встретила Эрленда, сына Никулауса. Ему было уже двадцать восемь лет, но выглядел он необыкновенно молодо — Кристин никогда не доводи-
250


лось видеть таких красивых мужчин. В свою очередь Эрленд был оча­рован прелестной девушкой. Они страстно полюбили друг друга. Кристин не сразу узнала о прошлом своего избранника: в восемнад­цать лет Эрленд сошелся с замужней женщиной и прижил с нею двоих детей. Его объявили вне закона, многие родичи от него отвер­нулись, и ему пришлось долго отмаливать грех. Воспользовавшись не­опытностью Кристин, Эрленд овладел ею, а затем они много раз встречались в доме блудницы Брюнхильд. В этом мерзком месте и подстерег их Симон Дарре. Девушка гневно отказалась от обручения, а Эрленд дал клятву жениться на ней. Пожалев Кристин, Симон скрыл подробности разрыва, но Аавранс все равно пришел в негодо­вание. Он не желал и слышать об Эрленде, однако Рагнфрид удалось постепенно смягчить мужа. Мать догадалась, что Кристин утратила девственность — Лавранс, сам того не зная, обрекал дочь на позор. Эрленд же решил увезти Кристин, но его любовница Элина выследи­ла их, Совершив неудачную попытку отравить Кристин, она ранила Эрленда, а потом закололась сама. Фру Осхильд и слуга Эрленда ульв помогли скрыть участие Кристин в этом деле, однако девушка была твердо убеждена, что Господь покарает ее.

<<

стр. 7
(всего 11)

СОДЕРЖАНИЕ

>>